Сказка о киселе.

Глава 1

Сказка о киселе.

В некотором измерении, расположенном аккурат между здравым смыслом и справочником по административному делению, существовали два сопредельных царства. В одном жили храмяки, и в другом — тоже храмяки. Разница заключалась исключительно в том, что в первом государстве граждане гордо именовали себя Великими Храмяками под скипетром царя Храмячища, а во втором — скромными Храмячками под управлением царя Храмячка.

Царь Храмячище, государь монументальных пропорций, обладавший затылком шириной в хорошую обеденную тарелку и басом, от которого в радиусе пяти верст скисало молоко, страдал одной благородной, но исключительно въедливой идеей. Он искренне искренне считал, что храмяк и храмячок — это абсолютно одно и то же биологическое и духовное существо, искусственно разделенное супостатами посредством плетня и межевого столба.

— Ну взгляни ты на этого храмячка через бинокль, — говаривал Храмячище своему главному канцеляристу, обмакивая сухарь в липовый мёд. — Лик round, усы топорщатся, за щеками брюква. Наш человек! Наша кость! Почему же он, глупый, сидит за речкой и не желает слиться со мной в едином государственном экстазе?

— Недопонимание-с, Ваше Величество, — вздыхал канцелярист, перекладывая бумажки с место на место. — Дефицит политпросвета на местах. Они там, за речкой, вообразили, будто у них суверенитет и индивидуальный подход к квашению капусты.

И царь Храмячище решил действовать. Не то чтобы он сразу двинул полки — нет, до полков дело еще не дошло. Он решил применить метод глубокого историко-теоретического убеждения, щедро разбавленный дипломатической назойливостью.

На сопредельной стороне, в царстве Храмячков, жизнь текла со сдержанным достоинством. Царь Храмячок, правитель сухощавый, в пенсне на шнурке и в ситцевом халате, сидел на веранде и пил липовый чай. Рядом с ним преданно суетился министр внутренних дел — гражданин с физиономией заправского трактирщика, но с амбициями международного масштаба.

— Вы слыхали, Ваше Величество? — тревожно шептал министр, подливая в чашку кипяточку. — Сосед-то наш, Храмячище, опять исторический трактат сочинил. На сорока страницах доказал, что наши храмячки — это просто ихние храмяки, только слегка обмельчавшие от сырого климата.

Царь Храмячок поправил пенсне и брезгливо поморщился:

— Вздор и волюнтаризм. Мы совершенно отдельная цивилизация. У нас даже фасон брюк другой — с завышенной талией, а у них — на подтяжках. Какое же тут единство? Это же пропасть! Это культурный водораздел, граждане!

В этот момент на границе, аккурат у контрольно-пропускного плетня, заиграл оркестр из трех туб и одного дырявого барабана. На сопредельную территорию ступила делегация Великих Храмяков во главе с царским послом — полковником в отставке, гражданином Дормидонтовым.

Дормидонтов тащил под мышкой огроменный фолиант в сафьяновом переплете, а в руке держал корзину с пряниками.

— Эй, на том берегу! — загремел посол, упираясь сапогом в межевой камень. — Выходи принимать историческую справедливость и братские гостинцы!

К плетню неторопливо подошел местный уполномоченный — храмячок по фамилии Пузырев. Он был в армяке, но с кокардой на фуражке, что придавало ему вид чрезвычайно важного государственного мужа.

— Чего шумите, гражданин? — строго спросил Пузырев, доставая из кармана сушеную грушу. — У нас тихий час и суверенное измерение. Пряники ваши не положены по санитарному протоколу, а фолиант вообще не пройдут по габаритам таможни.

— Ты не умничай, Пузырев! — ласково, но настойчиво басил посол Дормидонтов. — Я вам привез доктрину окончательного слияния. Наш царь Храмячище повелеть соизволил: с завтрашнего дня считать вас нами, а нас — вами. Речку переименовать в Общую Поилку, а межевой плетень пустить на дрова для общего же блага.

— Это на каком же основании? — изумился Пузырев, едва не подавившись грушей.

— На основании кровного родства! — Дормидонтов торжественно хлопнул ладонью по сафьяну. — Вот тут четко прописано: в тыща семьсот восьмидесятом году ваш прадедушка у нашего прадедушки одолжил хомут. Стало быть, хозяйство у нас общее, экономическая база единая, и делиться нам решительно нечем.

— Хомут-то прадед вернул! — взвился Пузырев. — И с процентами! Двумя мешками мякины отдал! Так что мы абсолютно независимый организм и к вашему хомуту никакого отношения не имеем. Проходите, гражданин, проходите, не задерживайте движение на границе!

Сообщения о провале дипломатической миссии дошли до царя Храмячища в самый разгар обеда. Государь расстроился до такой степени, что съел всего два фаршированных поросенка вместо трех и велел призвать к себе Главного Наглядного Агитатора.

— Они не хотят объединяться, — печально гудел Храмячище, прохаживаясь по ковру, отчего в серванте подзванивал хрусталь. — Они утверждают, будто они другие. Чем они другие? У них что, уши на затылке? Или они вместо репы гвозди едят?

— Упертость элементов, Ваше Величество, — кланялся Наглядный Агитатор. — Предлагаю применить мягкую силу. Построим на границе огромный гигантский экран и будем транслировать им наше общее счастье. Пусть смотрят и завидуют.

На следующий день прямо у межевого плетня Великие Храмяки воздвигли деревянный помост. На помост вывели хор из тридцати упитанных храмяков в вышитых рубахах. Хор запел песню о том, как хорошо жить в одном большом, нераздельном царстве, где брюквы много, а царь один и очень добрый.

За плетнем собралась толпа Храмячков. Они стояли в своих узких поддевах, слушали с каменными лицами, а потом вперед вышел их местный философ и аптекарь, гражданин Сидоркин.

— Вы чего нам тут соловьями поете? — громко спросил Сидоркин, протирая платочком очки.

— Пропагандируем единство судеб! — гордо ответил солист хора.

— Единение судеб — это, конечно, концепция интересная, — замыкался Сидоркин. — Только вот у вас налоговый сбор с каждого уса по три копейки в месяц, а у нас — всего по две. Если мы с вами объединимся, наша копейка куда денется? А? Она же в вашем масштабе растворится!

— Какая копейка, гражданин! — возмутился посол Дормидонтов, дежуривший у помоста. — Мы вам про великое духовное наследие, а вы про медяк!

— Духовное наследие — штука хорошая, когда усы сыты, — отрезала стоящая в толпе баба с коромыслом. — У вас в магазинах мыло без перебоев бывает? Не бывает! А у нас вчера купорос завезли! Мы теперь суверенно чистые. Не пойдем мы к вам!

Видя, что культурная агитация не приносит желаемого административного эффекта, царь Храмячище решился на крайний шаг. Он вызвал к себе академика по вопросам народонаселения.

— Докажи мне научным путем, — потребовал правитель, — что если Храмячка скрестить с Храмяком, то получится не гибрид, а самый настоящий первозданный Храмяк.

Академик, человек в потертом сюртуке, долго кашлял в кулак, а потом выставил на стол две одинаковые глиняные крынки.

— Ваше Величество! В левой крынке сметана из нашего царства. В правой — сметана из ихнего. На вид — совершенно одинаковые белые массы. Но если мы их сливаем в один горшок… — Академик с пафосом перелил сметану. — Что мы получаем?

— Что? — с замиранием сердца спросил Храмячище.

— Мы получаем две литра отличной сметаны! Без всяких признаков сепаратизма! Физика, Ваше Величество! Против законов природы не попрешь.

Вооруженный этим неопровержимым научным открытием, царь Храмячище повелел собрать Великое Вече. На границу пригнали три бочки кваса, два воза с пирогами и натянули транспарант: «Добро пожаловать в родную гавань, дорогие заблудшие братья!».

Царь Храмячок, узнав о готовящемся грандиозном мероприятии, собрал свой министериум на экстренное заседание.

— Ситуация критическая, — заявил Храмячок, поправляя пенсне. — Они нас пирогами заманивают. А наш народ до пирогов, как известно, весьма слабохарактерен. Если мы сейчас не предъявим миру нашу абсолютную самобытность, нас завтра же запишут в общий реестр и заставят платить налог на усы по три копейки.

— Надо срочно изобрести свой собственный, ни на что не похожий обычай! — закричал министр внутренних дел. — Чтобы они сразу увидели: мы — не они!

— Какой обычай? — растерялся царь.

— Ну, например… давайте перед обедом кукарекать и прыгать на одной ноге! У них такого точно нет!

— Глупо, — вздохнул Храмячок. — Но для сохранения независимости — сгодится. Пишите указ.

На следующий день на границе состоялся исторический диалог двух правителей.

Царь Храмячище восседал на золоченом табурете прямо на краю межи. Рядом стопочкой лежали проекты договора о полном и окончательном слиянии, включая общую инвентаризацию курятников.

Напротив, на раскладном стуле, сидел царь Храмячок. Вокруг него толпились подданные-храмячки, причем каждый второй удерживал равновесие на левой ноге и периодически издавал неуверенное «ку-ка-ре-ку».

— Ты чего это, сосед, с людьми сделал? — изумился Храмячище, наводя подзорную трубу. — Они у тебя что, коллективный психоз подхватили?

— Это наша национальная забава! — гордо ответил Храмячок. — Проявление самобытного духа! У вас прыгают? Нет! А у нас прыгают! Значит, мы — два абсолютно разных народа с несовместимыми ментальными матрицами.

— Да брось ты дурака валять, Храмячок! — растрогался Храмячище, вставая с табурета и разводя руки для объятий. — Посмотри на себя! У тебя же нос такой же пуговкой, как у моего троюродного дяди! И брюкву ты любишь с маслом, я же знаю! Переходи через плетень, подпишем бумагу — и сделаем одно большое, великое, непобедимое царство от этого куста и до того оврага!

Храмячки в толпе переглянулись. Запах свежих пирогов с кашей, доносившийся с той стороны границы, действовал на них деморализующе.

— А налог на усы какой будет? — выкрикнул из заднего ряда аптекарь Сидоркин.

— Две с половиной копейки! — великодушно объявлял Храмячище. — Скидка для воссоединенного братства!

— А купорос в лавках будет? — спросила баба с коромыслом.

— Купорос завалим! Бесплатно давать будем за верность идее!

Царь Храмячок почувствовал, как суверенитет утекает у него из-под ног, словно вода из дырявого ведра.

— Граждане! — закричал он, подпрыгивая на своей единственной ноге. — Не поддавайтесь на провокацию! Вспомните про наш особый путь! Вспомните про завышенную талию на брюках!

Но граждане-храмячки уже смотрели не на своего царя, а на возы с пирогами. В их глазах боролись две великие силы: философское стремление к абсолютной независимости и вполне практическое желание пообедать за чужой счет.

— Знаете что, Ваше Величество, — сказал наконец уполномоченный Пузырев, обращаясь к Храмячку. — Попрыгали мы, конечно, красиво. Кукарекать тоже научились. Но пироги у них, кажись, с вишней.

— И с салом! — радостно добавил посол Дормидонтов с той стороны плетня.

— Вот видите! — возопил царь Храмячище. — Голос крови! Народ не обманешь! Он нутром чувствует, где единое историческое пространство!

Пузырев шагнуть через межу, подошел к возу, взял пирог, откусил половину и долго со вкусом жевал. Все царство Храмячков замерло в ожидании вердикта.

— Ну как? — шепотом спросил Сидоркин. — Сливаемся?

— Пирог-то… наш, — задумчиво произнес Пузырев, вытирая усы рукавом. — Точно так же пекут, только сахара чуть больше кладут.

— Так я ж про что и толкую! — загремел Храмячище, утирая слезу умиления. — Единый народ! Единая кухня! Единый общепит!

И тут произошло событие, которое окончательно запутало всю международную панораму.

Царь Храмячок, понимая, что остался без государства, тихонько спустился со своего раскладного стула, бочком-бочком подошел к возу, с цапнул самый большой пирог и встал рядом с царем Храмячищем.

— Ладно, — сказал Храмячок, вытирая пенсне. — Объединяемся. Но с условием: я буду вице-царем по культуре и кукареканью.

— Договорились! — рявкнул Храмячище, обнимая бывшего соседа так, что у того хрустнули ребра. — Смяли границы! Нет больше Храмяков и Храмячков! Есть одно сплошное, непобедимое, великое пространство!

Народ зашумел, устремился к бочкам с квасом, плетень мгновенно разобрали на сувениры и дрова. Казалось, восторжествовала высшая историческая справедливость, и два братских древа сплелись ветвями в вечном экстазе.

Прошел ровно месяц.

В бывшем царстве Храмячков, а ныне в Южном Районе Единого Державия, стояла тишина. На главной площади у аптеки сидел гражданин Пузырев и пил чай.

К нему подошел бывший посол, а ныне старший инспектор по сбору налогов Дормидонтов.

— Ну что, брат-храмяк? — весело спросил Дормидонтов. — Как оно, в единой-то семье? Чувствуешь масштаб? Чувствуешь величие?

Пузырев медленно положил сухарик на блюдце, посмотрел на инспектора сквозь прищуренные глаза и вздохнул:

— Величие-то я чувствую, гражданин инспектор. А только вот квитанция за усы пришла — три копейки с половиной.

— Так масштаб же увеличился! — пояснил Дормидонтов. — Аппарат управления вырос, канцелярия расширилась. За величие надо платить.

— Оно конечно, — согласился Пузырев. — Только мы вот вчера с ребятами посоветовались… Вы-то, Великие Храмяки, какие-то слишком громкие. И пироги у вас сластят чересчур. А мы, которые из здешних, мы — Храмячки Северно-Западного толка. Нам ваша громкость без надобности.

— Вы чего это? — опешил инспектор. — Опять сепаратизм? Вы же сами пироги ели! Вы же сами подписали!

— Э-э, гражданин, — степенно ответил Пузырев, доставая из кармана новенькую деревянную бляху. — То мы ели как гости. А теперь мы осознали свою глубокую внутреннюю аутентичность. Мы теперь не просто Храмячки. Мы — Особые Объединенные Храмячки с автономным правом на неплачение полкопейки.

В этот момент из окна бывшего дворца высунулся бывший царь Храмячок, а ныне вице-царь по культуре, и громко прокукарекал на весь переулок, сигнализируя о начале обеденного перерыва.

А царь Храмячище сидел в своем столичном кабинете перед новой огромной картой единого государства, слушал донесения инспекторов и в затылке у него нарастала глубокая, разрушительная кручина.

— Слушай, канцелярист, — тихо спросил он, глядя на ровное зеленое пятно на бумаге. — А почему они опять кукарекают? Мы же их объединили? Мы же их спасли?

— Объединить-то мы их объединили, Ваше Величество, — вздохнул канцелярист. — Да только народ — штука такая... Его если в один горшок сливаешь, он оттуда всё равно стремится отдельной каплей выпрыгнуть. Потому как капле казаться хочется, будто она — целый океан, только маленький и с завышенной талией.

Царь Храмячище вздохнул, достал новый лист бумаги и начал писать очередной исторический трактат о необходимости полного, окончательного и на этот раз уже абсолютно неизбежного уплотнения единого пространства.

А за речкой, на бывшей границе, гражданин Пузырев уже вбивал в землю новый колышек. Не то чтобы для границы — так, просто чтобы было обо что чистить сапоги от общего, единого и совершенно нераздельного киселя.