Сказка о хитром жреце и глупом короле

Часть 1. Дорога к Храму

Восток, Петруха, — дело тонкое.

Красноармеец Сухов

Если бы у рыб и впрямь была своя наука и свои мудрецы,

раздел о крючках занимал бы в этой науке весьма скромное место.

Дж.Р.Р.Толкин,

«Атрабэт Финрод ах Андрэт»

2179 год Второй эпохи

Часть 1. Дорога к Храму

Они прибыли на место встречи в сумерках — как и рассчитывал Арундэль. Он остановил коня в долинке между заросшими лесом холмами.

— И где же вестник? — спросил он у провожатого.

Паренек нервничал всю дорогу, хотя Арундэль знал, что тот не лжет.

— Не знаю, господин, пора ему уже...

В это мгновение Арундэль увидел поверх головы собеседника, как из-под деревьев по склону холма съезжают люди, одетые в черное с красным. Он тут же повернулся, успев краем глаза ухватить движение на другой стороне долины, и хлестнул лошадь мальчика:

— Это засада, скачи прочь быстрее, я прикрою!

Рыжий конек стрелой вылетел из долины. Арундэль развернул своего жеребца к нападавшим. Слева на него скакали дружинники Хамула, а справа мялись и не спешили в бой воины в незнакомых красно-золотых одеяниях.

— Элэнна! — с боевым кличем Арундэль напал на первого из Черных стражей — здоровенного, но неповоротливого быка в вороненой кирасе.

Через несколько мгновений крепкая лошадь волокла по траве две половинки трупа, каждая из которых с недоумением взирала в вечернее небо единственным глазом. Остальные были ни разу не соперники нумэнорцу, и, откатившись прочь, они недосчитались трети.

Арундэль повернулся к красно-золотым, рядом с которыми вдруг обнаружился странный человек в одной набедренной повязке. Человек поднял посох. «Что он тут делает?» — подумал Арундэль, как вдруг с посоха сорвались две искры. В последнее мгновение он попытался спрятать лицо в гриве коня, но не успел: в глаза ему вонзились огненные стрелы.

От дикой боли — в первое мгновение ему показалось, что глазные яблоки лопнули от жара — Арундэль закричал. Перед глазами плясали головокружительные ослепительные вспышки, в висках звенело, как от удара.

Его жеребец с ржанием вздыбился и ударил копытами. Арундэль взмахнул мечом и почувствовал, что попал. Он яростно рубил наугад, пытаясь одновременно вернуть зрение, но слепота не отпускала. Насколько он слышал сквозь неумолчный гул в ушах, вокруг него толклись все бывшие на поляне, и властный голос повторял: «Живьем! Живьем его!».

Удар в правую руку выбросил его из седла. Тотчас на него навалилась страшная тяжесть, вырывая из рук оружие. Он бил локтями и ногами, но его перевернули лицом вниз, крепко и умело скрутили и вбили кляп в рот.

— Что же вы ждете, скорее оглушите чародея! — блеял кто-то в испуге.

Арундэль из последних сил неслышно крикнул — «Альв!» — и на него обрушилась тьма.

Альвион был в трапезной, когда раздался зов. Следопыт вскочил посреди разговора, и соседи — юная дама и господин Эгнор — воззрились на него с изумлением. Альвион застыл, но голос Арундэля умолк.

— Что с вами, дорогой друг? — спросил начальник разведки Умбара.

Альвиону было не до соблюдения тайны:

— С Арундэлем беда! Так я и знал: нельзя было вам отпускать его туда одного! Мне надо за ним.

Лицо Эгнора посуровело:

— Вот об этом не может быть речи. Пойдемте к наместнику.

Пока он извинялся перед дамой, Альвион пытался дотянуться до Арундэля, но это ему снова не удалось. Когда они шли по освещенной факелами галерее, Эгнор сказал:

— Помните: от вас зависит судьба Кузнеца. Вы не можете уехать, не дождавшись прибытия посольства.

Следопыт ничего не ответил. После тяжелого молчания Эгнор спросил у него:

— Вы знаете, что с вашим другом?

— Скорее всего, он сейчас без сознания, — и, помолчав, Альвион добавил: — Я бы почувствовал его смерть.

Когда Арундэль разлепил веки, вокруг царила непроглядная тьма. Впору усомниться, открыл ли он глаза и не слеп ли — при этой мысли его охватил мгновенный ужас. Но вихрь огненных пятен исчез, и звон в голове поутих. «Наверное, маг не до конца меня ослепил. Глупец, мальчишка! Даже не вспомнил про колдовство!»

Он шевельнулся, и правую руку пронзила боль. Он попытался коснуться ее и обнаружил, что левое запястье схвачено тяжелым наручником, от которого отходит в сторону и вверх, видимо, — к стене — толстая грубая цепь.

Арундэль, морщась, привстал и, извернувшись, нащупал левой рукой правую. Повязка заскорузла от запекшейся крови и ссохшегося целебного бальзама — значит, он пролежал без сознания гораздо дольше, чем должен был. Ответом на эту загадку был незнакомый болотно-приторный привкус во рту — его чем-то опоили.

Арундэль покрутил головой, пытаясь уловить хоть какие-нибудь проблески света, но безрезультатно. Оставалось ощупывать пол и стену полубесчувственной от боли правой рукой.

Выяснилось, что он прикован к стене, сложенной из гладкого, как стекло, камня. В стене оставлена какая-то странная ниша, а звон в ушах оказался на самом деле перебором водяных капель, стекавших в углу по стенам в углубление, вытесанное в каменной плите пола.

Арундэль напился оттуда, прогоняя головокружение и дурманящий привкус: вода, хотя и отдавала ржавчиной и камнем, была довольно чистой.

Внезапно рядом с ним что-то зашуршало и стукнуло. Арундэль осторожно протянул руку и нащупал в нише, оказавшейся дном колодца, нечто вроде деревянного корыта на веревке, в котором лежала черствая горбушка и стояла миска с похлебкой. Пока он ел, надежда встретиться с тюремщиком и узнать, куда он попал и не ослеп ли он окончательно, медленно угасала.

Вдоль растянувшегося посольского поезда, вздымая облако пыли, скакал человек в черном с серебром. Жрец, прикрыв глаза рукой от низкого солнца и пыли, внимательно смотрел на него. Нумэнорец, добравшись до конца колонны, развернул своего вороного и подъехал прямо к нему.

— Приветствую! Господин Рингор, наместник Умбара, поручил мне заботиться о нуждах посольства Полуденного царства. Если что-то случится или вам что-то понадобиться — обращайтесь ко мне. Меня зовут Нимрихиль, я из свиты наместника.

Гнедой харадский мерин жреца был ниже могучего вороного жеребца, а харадец, тщедушный и узкогрудый, сильно уступал в росте смотревшему на него сверху вниз рыжеволосому Нимрихилю.

Жрец стряхнул песок со складок своего парадного красного облачения и склонил голову:

— Велика же забота владыки Умбара, что простерта вплоть до наинижайшего. Ничтожный Амети готов служить ему и высокородному Нимрихилю.

— Подобает ли называть себя ничтожным носящему знак храма Скарабея, о котором слышали далеко за пределами южных стран? — вежливо осведомился нумэнорец.

Жрец дотронулся висящего у него на груди амулета:

— Поистине, лишь Золотой Скарабей, что движет солнце и светила, освещает жизнь младшего из жрецов его.

Нимрихиль живо отвечал:

— Что касается меня, то я много слышал о вашем храме, и мне любопытно, что из сказанного правда, а что — выдумка. Я надеюсь, вы отчасти удовлетворите мое любопытство?

Амети мельком глянул на собеседника, и маленькие глазки, похожие на пересохший изюм с черной косточкой внутри, встретились с жестким голубым взором. Жрец скромно потупился:

— Я раб высокородного, но об иных тайнах молчание должно пребыть нерушимым.

— Несомненно, — нетерпеливо кивнул Нимрихиль, — но я лишь хотел узнать, правда ли, что высота вашего храма превышает восемьдесят локтей и что он крыт золотом?

— Сие правда, к тому можно присовокупить, что стены храма сложены из полированных каменных блоков и покрыты серебром.

— В самом деле? Я и не знал, что такое возможно, — задумчиво промолвил Нимрихиль. — Велико искусство строителей храма... И велика сила самого храма: говорят, сам Сын Зари прислушивается к Слугам Скарабея и по их слову отправил на север посольство? Я вижу здесь помимо уважаемого Амети много осененных Золотым Скарабеем из числа облаченных в красное...

Амети моргнул.

— Что до вашего раба, о ведающий словоплетение Юга, то я всего лишь отправляю службы при посланнике Хамула Дхарина. Ведь негоже благородному обходиться без божественной молитвы даже в чужом краю...

Нумэнорец поскучнел лицом:

— Ничего не могу сказать по этому поводу: наш народ не имеет нужды в обрядах.

Жрец счел нужным удивиться:

— Неужели вы не верите в богов и не поклоняетесь им?

— Верим, но не поклоняемся. Лишь изредка возносим благодарность Тому, кто сотворил богов и нас самих. А потому ни жрецов, ни магов у нас нет.

Амети неловко выпрямился в седле:

— Не приличествует смешивать жрецов, что служат богам, с нечестивыми колдунами, что служат лишь себе и нарушают установления божеские и человеческие. Трижды будь благословен Дхарин, что назвал подлых чернокнижников нелюдями и объявил их вне закона!

Нимрихиль смотрел прямо перед собой, лицо его было непроницаемо. Потом он произнес:

— «Всяк, обвиненный в колдовстве по доносу или следствию, подлежит посажению на кол... Десница же Сына Зари строга, но справедлива пребудь».

— Это точно. Дхарин строг, но милосерд, — согласился Амети, — Те, кто покаялся в грехе колдовства, были прощены. Вот у нас в храме живет один такой на поруках. А чернокнижники, между прочим, злоумышляли на жизнь Дхарина! У четвероюродного братучада первого визиря родного брата-колдуна обезглавили — хотя могли и на кол посадить. Так он собрал десяток заговорщиков, и они спрятались в молельне Дхарина, чтобы заколоть его во время молитвы. Так боги помогли королю: он лично всех их и убил.

Нимрихиль прищурился:

— Что, всех десятерых одним кинжалом? А сам без единой царапины?

— Да, — растерянно сказал Амети. — Только откуда об этом известно высокорожденному с севера?

— Немало я наслышан о су... о Сыне Зари... — процедил нумэнорец сквозь зубы, — сила его и удача, поистине, превышают отпущенное на долю смертному.

— Нет преувеличения в словах ничтожного, — щепетильно произнес Амети, — сие слышал я из уст черного стража Дхарина, который был при этом...

Тут Амети осекся, наткнувшись на взгляд Нимрихиля:

— Наверное, у старшего визиря тоже были неприятности? — спокойно спросил нумэнорец, — И не у него одного?

— Да... — промямлил Амети. — Он до выяснения посажен под замок, а кое-кто...

Тут он, что-то вспомнив, остановился и искоса взглянул на своего собеседника:

— А кое-кому повезло гораздо меньше...

Нимрихиль пристально смотрел на жреца и слушал его очень-очень внимательно.

— И его голова украшает пику перед Золотым дворцом...

— Чья?

— Что — чья? — недоуменно спросил Амети.

— Чья голова, я спрашиваю?

— Какая голова? — удивился жрец.

— Которая украшает пику... Чья она?

Амети спрятал торжествующую улыбку:

— А, это... Их там несколько...

Нимрихиль перевел дыхание и вытер влажный лоб, убрав прядь волос. На правом виске у него было несколько шрамов, похожих на следы когтей.

— Прошу меня простить, но я вынужден покинуть вас: меня призывают обязанности. Приглашаю вас воспользоваться моим гостеприимством и... вам ведь не запрещено вино?

Амети невольно облизал губы:

— Нет, разрешено. Ничтожный раб благодарит высокорожденного за оказанную честь и приглашение. Только завтра я не могу — суббота...

— Ну тогда свидимся в воскресенье.

Нимрихиль коротко кивнул на прощание и пришпорил вороного.

Амети смотрел ему вслед, а в голове у него звучал голос старшего жреца: «Не забудь, Амети, выведать про ихних доносителей при дворе Дхарина. А если получится — поговори-ка о лазутчиках вот с этим из морского народа, только будь осторожен, как змеелов».

Тогда старший жрец дал ему прочесть свиток, чьи буквы отпечатались в памяти Амети, как некая Ладонь в неком Камне, — навеки: «На вид ему лет не больше тридцати, росту высокого, но не чрезмерно, глаза голубые, волосы красно-песочного цвета. Из особых примет — справа на лбу следы когтей. Ежели объявится сей злокозненный чародей из врагов Полуденного царства, то немедля взять его живым или мертвым и препроводить в Золотой дворец Хамула Дхарина. Наградой да будут полтораста золотых монет новой чеканки или же сотня рабов».

Шли дни. К Арундэлю в темницу никто не приходил, только спускали еду — вероятно, два раза в день. По крайней мере, его не бросили умирать от голода и жажды в каменный мешок.

Арундэль уже устал гадать, что означает одиночное заточение: по его представлению, он должен был очнуться в застенке королевского дворца. Потом он вспомнил, что красный и золотой — цвета храма Скарабея. Но причем тогда маг и Черная стража? Да и зачем жрецам следопыт — жертва, заложник, пленник ради выкупа, выигрышный камешек в игре с королем или Умбаром? Глупо. Может, они и сами этого не знают. Куда храму против... Арундэль невесело усмехнулся.

Арундэля сильно беспокоила раненая рука: она не желала заживать, а когда он попытался залечить ее, то словно натолкнулся на стену. Казалось, прикована не только рука — сама душа его распята незримыми цепями и оттого не может собраться и сосредоточиться. Он снова и снова звал Альвиона, но у него появилось ощущение, что его зов рождает лишь неуловимое эхо в странно гладких стенах темницы и ничего более.

Потом ему пришло в голову, что он очень похож на приманку в ловушке: «Неужели они хотят добраться и до полукровки?» И он перестал призывать следопыта.

Когда же он попытался почувствовать Альвиона внутренним зрением, тьма свинцовыми пальцами надавила на веки, пытаясь смять его и подчинить себе. Скользя в спасительное забытье, он понял, что вся его сила здесь бесполезна, ибо эта тьма не была простым отсутствием света.

Повернув из-за угла галереи, Альвион узрел своего нового знакомца — младшего жреца Золотого Скарабея — согнувшимся над замочной скважиной одной из комнат, в которых разместили посла и свитских.

Следопыт бесшумно подошел поближе и хлопнул жреца по плечу. Тот подскочил, как ужаленный, и в ужасе обернулся.

— Приветствую вас, уважаемый Амети, — обратился к нему Альвион. — У меня появилось свободное время, и я решил отыскать вас, дабы исполнить свое обещание относительно кувшина холодного вина.

К концу этой речи жрец оправился от испуга и смущения и принял свой обычный благочестивый вид:

— Поистине, прохладное вино в такую жару — как родник на пути каравана, а беседа с высокорожденным Нимрихилем — как тень смоковницы.

— Гм... — отозвался следопыт, — будем же надеяться, что смоковница нашего разговора не останется бесплодной.

И широким жестом он пригласил Амети, оробевшего от такого вступления, следовать за собой.

Запотевший серебряный кувшин уже дожидался их посреди небольшого круглого стола, накрытого расшитой скатертью. Тут же стояли серебряные кубки и драгоценные вазы со сладостями и плодами, неизвестными харадцу.

Амети обреченно уставился на всю эту роскошь: он почуял, что нумэнорец решил взяться за него всерьез, и не знал, как ему выпутаться из эдакого змеиного клубка.

Они уселись друг напротив друга, и хозяин разлил вино. По небольшой комнате разошлось дивное благоухание. Амети внимательно наблюдал за действиями нумэнорца и, хотя не заметил ничего подозрительного, отпил из кубка только после того, как Нимрихиль пригубил свой. «Может, обойдется, хоть он и чародей», — подумал Амети.

Напиток оказался чудесным.

— Это красное с юга Хьярнустара, — сказал Альвион, заметив смущение жреца, — одно из самых лучших тамошних вин.

Амети с видом знатока поцокал языком, хотя впервые в жизни слышал про Хьярнустар и пробовал подобный напиток.

Хозяин долил вина себе и гостю, и некоторое время они обсуждали и сравнивали свойства нумэнорской и местной виноградной лозы.

Нимрихиль поделился с Амети некоторыми предположениями относительно истории виноделия в Эндоре. По его словам получалось, что виноград жителей Средиземья научил возделывать морской народ.

Амети не спорил, но лишь снисходительно улыбался: он прекрасно знал, что виноградной лозой, как и многим другим, люди обязаны непосредственно Золотому Скарабею.

После этого оба собеседника почувствовали, что мосты наведены и можно переходить к делу:

— Значит, говорите, головы сохнут на пиках перед Золотым дворцом?

— Головы? Ах, да, конечно... жара ведь стоит. А если вы удивитесь, что их так много, так недавно же заговор раскрыли...

— Как, еще один? — спросил Нимрихиль, обрывая ягоды со спелой грозди. Так небрежно, что будь Амети помоложе, он бы непременно подумал, что ошибся в собеседнике.

— Д-да...

Амети собрался силами:

— Говорят, что в нем замешаны еще и чужеземные лазутчики, — произнес он доверительным полушепотом, наклонившись к хозяину и сделав страшные глаза.

Удар попал в цель. Нумэнорец выпрямился и на мгновение ушел в себя — как всегда, когда он слышал что-то важное.

— В самом деле? — вопросил он с видимым безразличием, но Амети понял, что наживка схвачена. — И как, интересно, об этом стало известно?

— А вот так дело было, — сказал Амети с важностью. — Как вам ведомо, шестой день недели, что вы зовете днем моря, Золотой Скарабей заповедовал нам проводить в праздности, дабы мы могли, забыв о делах житейских и насущных, поразмыслить о его величии и страхе, а также об иных возвышенных предметах и материях. И обычай этот у нас выполняется неукоснительно: ежели приходилось вам слышать, то даже воины наши откладывают оружие, как только солнце проходит через надир, возвещая начало нового дня. И за тем строго следят служители всех храмов...

Нимрихиль нетерпеливо кивнул.

— Так вот, — неторопливо продолжал Амети. — Стали в Золотом дворце примечать, что некий высокий придворный чин из покоев правой руки запирается у себя по субботам. Стали за ним следить и узнали, что вместо того, чтобы исполнять обычаи праздничного дня, он что-то пишет, а потом, переодевшись, куда-то уходит... Тут-то и открылось, что он чужеземный лазутчик — ибо какой прирожденный харадец станет делать что-то в субботу, будь он хоть трижды заговорщик и чернокнижник? Сразу его и того — взяли в железо...

Тут, к удивлению жреца, Нимрихиль довольно откровенно перевел дух и успокоился.

— Ну что же, уважаемый Амети, могу сказать только одно: туда ему и дорога, — сказал с усмешкой нумэнорец и отпил из своего кубка, — Уж если он оказался неспособен соблюсти обычай народа, с которым свела его судьба...

И он выразительно пожал плечами.

Амети тоже отпил вина, чтобы спрятать растерянность и смущение: он был уверен, что придумал совершенно замечательную историю, чтобы вывести нумэнорца на чистую воду, и не мог понять, где допустил ошибку. «Неужели я счел его таким глупцом, что выставил дураком самого себя?»

Но тут же он, забыв еще раз отхлебнуть из кубка, чтобы скрыть вспыхнувший румянец, уставился на Нимрихиля: жреца вдруг осенило.

— А вот если лазутчик еще и чародей бывает... — сказал он обиженным голосом. — Злокозненный и из врагов Полуденного царства...

Рука Нимрихиля застыла в воздухе, и вино из кубка плеснуло на драгоценную скатерть.

— ...тогда сразу и в заплечную... — неуверенно закончил Амети, глядя на враз побледневшее лицо нумэнорца. Жрецу вдруг подумалось, что не стоило пугать злокозненного чародея. Себе дороже.

— Вот оно, значит, как, — тихо сказал Альвион. — Заплечная... А может быть, сначала все-таки храм? Что скажешь, осененный Золотым Скарабеем?

Амети онемел.

— Я ведь тоже что-то знаю, — твердо добавил нумэнорец. — И про Черную стражу, и про золотую с красным...

— А я... ничего... эта...

Они посмотрели друг на друга.

Нумэнорец наконец поставил свой кубок на стол. Кубок упал: Нимрихиль успел сильно помять чеканное серебро.

— Собственно, я... Это не имеет значения, но раз так получилось... Теперь будет проще говорить... Мне нужна помощь.

Амети воззрился на нумэнорца, приоткрыв рот. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Нимрихиль решительно закончил:

— Вытащи из вашего храма моего бра... Моего друга. Я заплачу.

В этот момент Амети захлопнул рот: к нему вернулось соображение, а вместе с ним и память:

— Злокозненный чародей... из врагов... ничего не... Черная стража... И храмовая... Ах да, и чернокнижник тоже...

— Что?! — рявкнул Нимрихиль, вскочив на ноги, и тут Амети окончательно пришел в себя, больно прикусив язык.

— Я понял, понял… — залепетал он. — Это было недель пару назад, они брали с собой чернокнижника, на поруках который, королевская стража и наша...

— И что, что дальше? — вопрошал Нимрихиль, нависая над харадцем. — Ты его видел?

— Кого, чернокни...

— Да нет же!

— А, друга вашего... Видел, то есть, нет, не видел...

Нимрихиль стукнул по столу кулаком так, что искалеченный кубок, подпрыгнув, упал на пол:

— Он жив?

Амети с трудом успевал переводить дыхание:

— Я не видел, потому что... Кажется, жив он был, но связанный и без сознания. Я из-за занавеси...

Остановившись, он прибавил:

— Темноволосый и одет был как вы, в черное, так?

Нимрихиль кивнул. Амети посмотрел на него снизу вверх и робко спросил:

— Вы что-то про заплатить говорили?

— Сколько ты хочешь?

Жрец зажмурился и быстро сказал:

— Триста золотых.

Следопыт напряженно задумался. Амети затаил дыхание, приоткрыв один глаз: сумма была огромна. Он уже было приготовился торговаться, когда Нимрихиль кивнул:

— Хорошо. Столько я смогу достать.

«Неужели продешевил?» — поразился Амети и приоткрыл второй глаз:

— Треть вперед, и все золотыми новой чеканки?

— Да, но только я тоже поеду с тобой в Полуденное царство, — уточнил Альвион.

Амети широко распахнул оба глаза и измерил Нимрихиля взором:

— Не получится, однако... Ты, высокорожденный... — тут Амети поперхнулся и мысленно зажмурился от собственной наглости, но нумэнорец, кажется, и не заметил, что жрец обратился к нему на «ты». — Прости, но на народ юга ты нисколько не похож.

— Это мое дело, буду ли я через пару дней, когда соберусь и деньги достану, похож на харадрим, или нет, — проворчал Нимрихиль. — Язык я знаю и в субботу ничего делать не стану, — добавил он, невесело усмехнувшись.

Жрец подскочил:

— Как — через пару дней? Да кто же меня отпустит из посольства домой?

— Скажешь, что узнал нечто важное. От меня. И что тебе надо ехать домой. Тебе, скорее всего, поверят. А я... будь возможность, я бы сегодня уже уехал. Или неделю назад.

Амети внимательно посмотрел на нумэнорца:

— А что именно ничтожный узнал от высокородного? — вкрадчиво поинтересовался он. — Если бы что-то о чужеземных лазутчиках в Золотом дворце... тогда бы меня непременно отпустили домой... с такими-то важными вестями...

Нимрихиль закусил губу.

— Даже если бы тебе поверили, что ты узнал что-то в этом роде... Нет.

Жрец вздохнул. Нумэнорец добавил:

— Придумай что-нибудь... За триста золотых можно и постараться.

Амети покорно кивнул.

— Значит так: через два дня на закате встречаемся на перекрестке к югу от города — там, где я к тебе позавчера подъехал. Я привезу деньги.

Амети снова кивнул. Нимрихиль наклонился к самому его лицу:

— А если что, то знай: за меня мертвого ты получишь от короля гораздо меньше золота, чем от меня живого.

— Я знаю, — пискнул Амети.

Нумэнорец усмехнулся:

— Ну, тогда ты видишь, что мне можно верить. Если ты все-таки решишь удовольствоваться меньшим и предашь меня, я успею тебя убить. Даю тебе в том слово.

Он отошел от Амети и сел в свое кресло. Амети перевел дух и жалобно сказал:

— Что вы все пугаете... Я же честный человек — как пообещал, так и сделаю... Только сделку надо заключить — что и вы меня не обидите... Как положено.

— А как положено? — с любопытством спросил Нимрихиль.

Вместо ответа Амети протянул ему через стол узкую смуглую, словно грязноватую, ладонь. Поколебавшись какое-то мгновение, следопыт подал ему руку.

На закате оговоренного дня Амети ожидал нумэнорца, укрывшись в негустой миртовой рощице возле перекрестка: торчать на виду он счел неблагоразумным.

Солнечный диск уже коснулся моря, а уводившая на север, к гавани Умбара дорога оставалась пустынной.

Амети изо всех сил тянул шею, пытаясь разглядеть облачко пыли, предвещавшее появление сотни золотых, когда за спиной у него затрещали сучья и зазвенела упряжь. Амети быстро обернулся и чуть не упал с седла, увидев верхового из охраны посла. Прежде чем он успел придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение своему присутствию здесь, облаченный в темно-синюю джуббу всадник приветственно взмахнул рукой и произнес голосом Нимрихиля:

— Что, уважаемый, не узнал старого знакомого?

Амети протер глаза: в черноволосом смуглом харадце — с белым щегольским тюрбаном на голове, изогнутым клинком за широким алым шелковым кушаком, верхом на тонкокостной гнедой лошадке — совершенно невозможно было узнать давешнего нумэнорца, от которого остались лишь высокий рост и широкие плечи. Двухдневная черная щетина довольно удачно маскировала нетипичные черты лица. Даже голубые глаза под черными ресницами казались темными.

Пораженный Амети чуть было не протянул руку, чтобы проверить, не линяет ли краска, но вовремя спохватился.

— Откуда взялась одежда посольской охраны? — спросил он невпопад.

Нимрихиль с незнакомым лицом улыбнулся, сверкнув зубами:

— Выиграл в кости у свитских. Два дня кидал кости, пока не собрал сто золотых. На, держи, можешь пересчитать.

И он вынул из ковровой переметной сумы увесистый мешочек из вощеной кожи и подал его жрецу. Амети торопливо схватил его и, открыв, увидел завернутые в пергамент столбики. Он развернул пергамент, достал монету и попробовал ее на зуб: золото было настоящим.

— Если ты так будешь все проверять, мы тут заночуем, — сказал непохожий на нумэнорца Нимрихиль.

— Золотишко у тебя с иголочки, как и одежда, — нагло, как своему, ответил Амети. — Не сам ли чеканил? Или казну какую успел расхитить?

— Нет, — совершенно серьезно ответил Нимрихиль, — это не краденое.

— Неужели это все твои деньги? — снова изумился Амети. — Тебе такое жалование платят?

— Нет, не мои. Я взял их в долг.

Амети недоверчиво хмыкнул.

— Если ты сомневаешься насчет остального золота, то зря, — сказал Нимрихиль. — Я спрятал его в тайнике, про который знаем я и мой друг. Так что если меня убьют или у тебя будет выбор, кого спасать, — спасай его. Деньги он тебе отдаст. А теперь поторопимся: скакать будем всю ночь, чтобы нас видело как можно меньше народу.

Нимрихиль тронул коня, и они выбрались на дорогу и поехали на юг.

— Прости, высокородный, — спросил через некоторое время Амети, подъехав к нумэнорцу, — но как мне теперь называть тебя при людях?

Альвион придержал коня и оглянулся назад, на север. Потом неприятно улыбнулся и, повернувшись к Амети, спросил:

— Моран — подходящее имя?

Амети кивнул, и нумэнорец, коротко рассмеявшись, пришпорил гнедка.

Они ехали всю ночь почти без остановок и перед самым рассветом беспрепятственно миновали нумэнорскую заставу: и маскировка Нимрихиля, и посольские подорожные показали себя блестяще.

На ночлег в лесу они остановились, когда уже взошло солнце. Несмотря на страшную усталость, Амети долго ворчал и жаловался, что не может уснуть на земле и корнях, потому что привык к человеческой постели, а не к звериному логову, пока нумэнорец не объяснил ему, что не собирается ехать дальше в форменной одежде, чтобы не нарваться. А синюю джуббу, белый тюрбан и алый шелковый пояс нельзя переодеть и спрятать в гостинице или постоялом дворе, а надо зарыть в лесу. После этого Амети, в очередной раз убедившись в предусмотрительности Нимрихиля, заснул, как мертвец.

Будучи поднят от беспробудного сна уже после полудня, он снова не узнал своего спутника. В сером халате и дешевом синем поясе Моран-Нимрихиль походил на охранника небогатого купеческого каравана, который на обратном пути подрядился сопровождать служителя Золотого Скарабея.

Так они и ехали дальше все пять дней: впереди Амети, с гордым видом кивавший на поклоны встречных простолюдинов и приветствия благородных, а за ним нумэнорец.

Когда дорога, обезлюдев, уходила от очередного селения, Нимрихиль подъезжал к жрецу и въедливо его расспрашивал. Амети трижды или четырежды пришлось рассказать ему, как он узнал о пленении следопытова друга.

— А как ты там вообще оказался — тебе вроде не положено?

— Я уже говорил высокородному: меня отрядили сделать опись всего храмового имущества. У нас много имущества: и год, и два можно описывать... Подвалы еще. А там ваза стояла за занавесью. Я решил проверить, нет ли в ней чего ценного. Потом услышал голоса и... и решил их не беспокоить.

— Кого «их»? Кто там был?

— Там? Сейчас вспомню... Старший жрец, которому я подчиняюсь... Потому я и решил, что не буду тревожить его своим появлением. Еще был наш чернокнижник — тот самый, что на поруках.

— Это я уже слышал. Так, говоришь, он настоящий колдун?

— Еще бы! Если бы не он, ни за что бы вашего друга бы не поймали.

— Так-так, а вот отсюда поподробнее... Как такое могло получиться?

— Да просто. Двоих или троих наших воинов привезли покойниками, да еще раненых, а уж сколько ваш друг Черных стражей искрошил — страшное дело! Это как они передавали. Там еще наш начальник охраны был с ними в той комнате, он и сказал, что если бы не чернокнижник, то эта нумэнорская со... хм... ну, то бишь ваш приятель... Он бы там, дескать, всех их порубил.

— А что чернокнижник-то делал, ты можешь мне объяснить? Огнем дышал или фокусы показывал?

Амети оскорбился:

— Он не гаер балаганный, а самый настоящий колдун: по воздуху летать умеет и порчу наводить, сквозь стены видит. И все такое. А вашего друга он ослепил.

— К-как...?

— О-сле-пил. При помощи колдовства. Чародейства черного. Потому его только и смогли в плен захватить, что он не видел ничего, а мог только мечом махать. И то, сколько наших положил... Верно, супротив белого мага только черный поможет... Нет, не место колдунам на свете...

Амети еще долго разглагольствовал о пользе королевских указов и вреде чародейства, пока потрясенный Нимрихиль приходил в себя.

— Но это невозможно! — воскликнул нумэнорец. — Это же... Он не может быть...

Тут он резко замолчал. Амети решил обидеться:

— Уж если вы мне не верите, то как хочите. А я говорю, что видел и слышал сам. А чтоб наш начальник стражи кому должное отдал — это чудо еще почище всякой магии, и черной, и белой...

— Ладно, а что после этого разговора было?

— Старший жрец велел вашего друга, который все время без сознания лежал связанный, нести в каменные темницы.

— Это что такое?

— Тюрьма такая особенная... Для осквернителей, чернокнижников и прочих ужасных преступников. Для всякой шелупони у нас в храме отдельное поместилище есть.

— Что потом было?

— Ничего... разошлись они. Я тоже ушел, потому что в вазе только дохлую мышь нашел летучую.

Увидев впереди по дороге повозку, Амети пришпорил каблуками своего мерина, чтобы заодно отделаться от назойливого собеседника.

Но когда повозка, проехав мимо, скрылась за поворотом, Нимрихиль снова нагнал жреца:

— Ваши каменные темницы, наверное, хорошо охраняются, и в них трудно пробраться, верно?

Амети терпеливо кивнул.

— Как же ты сможешь вывести оттуда пленника?

— Это, конечно, непросто, но можно...

— Расскажи, пожалуйста.

Амети долго мялся и отпирался, но наконец поведал, что однажды, как обычно, «занимаясь описью храмового имущества», он набрел в одном из дальних переходов на келью отшельника. Как он объяснил, жрецы иногда запирали себя в кельях, чтобы умереть от голода и жажды: это считалось особенной доблестью. Нимрихиль морщился, но слушал внимательно.

— ...А дверь в келью рассохлась и приоткрылась. Я решил посмотреть, нет ли там чего ценного. Нашел там голый скелет внутри и... больше ничего. Потом вдруг задел стену и увидел, что камни как будто качаются. Я присмотрелся: они не скреплены раствором, а просто положены один на другой. Я их аккуратно разобрал и полез за стену. Прошел по проходу и увидел, что там начинаются каменные темницы.

— У вас стражи нет в этой темнице, что ты так спокойно там гулял?

— Каменным темницам стража не нужна, потому что из камер узники сбежать не могут никак.

— Это каменные мешки? — обеспокоено спросил нумэнорец, уже наслышанный о харадских тюрьмах.

— Нет... Это просто узилище такое особенное... — сказал Амети, вильнув взглядом.

— Чем же они особенные? Говори, уважаемый, до конца, немного осталось.

Амети решился:

— Они открываются словом, и иного замка у них нету.

Нимрихиль присвистнул:

— Как я посмотрю, у вас там в храме Скарабея сплошное чародейство... Ладно, Амети, не обижайся, а лучше скажи, откуда ты узнаешь нужное слово. Ведь его, наверное, знают только тюремщики и хранят в тайне?

— Там даже тюремщиков нет, потому что еду узникам через колодцы спускают. А слово я узнаю от моего старшего жреца.

— Так он тебе и скажет...

— Так и скажет! — запальчиво воскликнул Амети. — Как я ему налью нумэнорского вина, так он мне все тайны семи небес и двенадцати глубин откроет, не то что слово, отпирающее каменную темницу! А вина я еще в Умбаре запас специально для него!

И Амети похлопал по оплетенной лозой пузатой стеклянной бутыли, торчавшей из седельной сумы.

— Ладно, не бей так сильно, а то разобьешь. Я понял. Значит, ты узнаешь тайное слово, откроешь камеру, выведешь узника через келью отшельника... А дальше?

— А дальше я его поведу через подземный лабиринт, что под храмом. Из этого лабиринта есть несколько выходов, спрятанных в разных местах у подножья горы, на которой высится храм. Там ты и будешь меня ждать, — распорядился разгоряченный Амети.

К его удивлению, следопыт спокойно кивнул, соглашаясь, и больше не спорил.

Поздно вечером в пятницу они остановились на ночлег в приличной харчевне лиги за три до столицы, Золотого города.

Альвион скрежетал зубами: хотя он в последние два дня чуть не загнал до смерти Амети и коней, пытаясь поспеть в храм до заповедного дня, ничего не вышло. И теперь им предстояло потерять целые сутки в двух шагах от цели!

Амети, вымотанный двухдневной гонкой, с утра в субботу утешал следопыта, в душе проклиная нечеловеческое упорство и выносливость морского народа и радуясь возможности отдохнуть и выспаться перед тяжелыми испытаниями:

— Ничего с твоим другом за этот день не случится. Опять же, с людьми поговорим, чего новенького, разведаем. А в субботу даже палачи отдыхают, ты не волнуйся...

В ответ на эти утешения Нимрихиль только фыркал и продолжал мерить своими длинными ногами устланный пестрыми циновками пол комнатушки, отведенной им на праздничный день, пока Амети не намекнул, что на такое неблаголепное поведение могут обратить внимание постояльцы снизу. Тогда Нимрихиль, усевшись на свое ложе, посоветовал Амети сойти вниз и побеседовать с обитателями постоялого двора, а не маячить у него перед носом. Амети не имел ничего против и повиновался.

Жрец вернулся, когда комнатушку уже освещали лучи закатного солнца. Шагнув в комнату, он почувствовал что-то странное и тут же увидел нумэнорца, неподвижно и с закрытыми глазами сидевшего на своей постели в той же позе, в какой Амети, уходя, его оставил.

Амети вдруг испугался, что тот умер. Он быстро подошел к Нимрихилю и потряс того за плечо.

Нумэнорец открыл глаза. Его лицо его осунулось, глаза запали, а на лбу, словно от тяжелой работы, выступили капли пота. Некоторое время он смотрел на Амети, словно не узнавая, потом глухо произнес:

— Он жив...

— Кто жив? — испуганно спросил Амети.

Он вдруг почувствовал, что воздух комнаты пронизан незримыми трепещущими нитями.

Нимрихиль тряхнул головой, приходя в себя, и неслышные струны перестали звенеть в голове жреца:

— Мой друг. Его нет среди мертвых.

Амети поспешно убрал дрогнувшую руку с плеча нумэнорца и быстренько отодвинулся в сторонку. Но пристальный взгляд последовал за ним, словно Нимрихиль видел жреца насквозь:

— Не бойся, Амети, я не черный чародей и не умею вызывать мертвых. Я не причиню тебе вреда. Даю слово.

— Не одно, так другое, — проворчал Амети, несколько успокоившись.

В ответ на вопросительный взгляд он пояснил:

— У меня дурные новости... Моран. Столица в большом волнении. Сплетничают, что раскрыт очередной заговор, но отрубленных голов у Золотого дворца не прибавилось.

— А что, собственно, происходит? — обычным голосом спросил нуменорец.

— Да то, что на всех въездах в город стоят усиленные заставы. И не простые заставы, а из Черных стражей. То ли ищут, то ли охраняют — непонятно.

— Черная стража, значит... А что ваш су… ваш король?

Амети огляделся по сторонам, словно боясь увидеть за спиной соглядатая, потом подошел к Нимрихилю и, нагнувшись, прошептал ему на ухо:

— Я так понял, король поссорился с нашим храмом: люди шепчутся, что к храму с неделю назад приезжал зачем-то от Дхарина Черный отряд, что-то требовал от настоятеля, но их даже не пустили внутрь. И теперь может случиться всякое...

— Но прежде король благоволил Золотому Скарабею? — следопыт тоже перешел на шепот. — Если даже посольство отправил с вашими жрецами?

— В том-то и дело, что размолвка вроде как на пустом месте. Ведь и месяца не прошло, как королевская гвардия и наша стража вместе твоего приятеля ловили, а теперь гляди что...

Тут Нимрихиль порывисто вскочил на ноги, так что Амети отнесло в сторону:

— Как я сразу не догадался! — воскликнул он в полный голос.

Потом опустился обратно и тихо добавил:

— Это, наверное, из-за меня и моего друга, Амети... Король потребовал его у храма, но храм почему-то отказался исполнить просьбу. И тогда Дхарин решил дождаться меня.

Амети застыл, пораженный страхом:

— Это, значит, все из-за...? — спросил он слабым голосом, уставив дрожащий указательный палец на Нимрихиля.

Нумэнорец кивнул, и жрец со стоном опустился на свою кровать.

— Ничего не поделаешь, Амети, — твердо сказал Альвион, — Теперь тебе придется идти со мной до конца. Я видел твой храм и понял, что он гораздо опаснее и страшнее, чем даже ты думаешь. Потому мне надлежит отправиться туда вместе с тобой, ибо это единственный способ спасти узника, а ты единственный, кто может быть мне провожатым.

Время шло, и силы Арундэля медленно, но верно таяли.

Дело было не в кровоточащей ране, затхлой воде, скудной пище и отсутствии света: все это можно было вынести. Но его убивала тьма, неизменной тяжестью давившая на разум и чувства.

Он надолго терял сознание, блуждая в призрачных лабиринтах, а потом целыми часам лежал не в состоянии протянуть руку за едой или водой.

Теперь вся его внутренняя сила уходила на противостояние тьме. Он сдерживал ее напор уже не затем, чтобы выжить, а чтобы, сломив сопротивление и обрушившись на него, она отняла не разум, но разорвала истончившуюся нить, соединявшую тело и душу.

К утру воскресенья Амети настолько пришел в себя и смирился с неизбежным, что смог здраво отвечать на вопросы Нимрихиля, касавшиеся храмовых обычаев:

— В храм мирянина могут пустить, если у него какая-то надобность. Но коли сейчас они заперли врата Скарабея перед людьми короля, то я и гадать боюсь, что там сейчас происходит и разрешат ли тебе войти внутрь.

Альвион кивнул:

— Еще может статься, что Хамул, — в устах следопыта это имя прозвучало как последнее ругательство, — поставил стражу и у вашего храма — на случай моего появления. Поэтому надо измыслить какой-то другой способ.

Амети выпучил глаза:

— Где ж я тебе найду другой способ?! Хотя...

— Что ты придумал, уважаемый?

Амети крепко почесал затылок:

— Придумал, но это в крайнем случае, если совсем все плохо будет. Так что поторопимся, чтобы в дороге узнать новости...

Решено было объехать город, чтобы не рисковать, проезжая заставы у городских ворот. У какой-то чайханы возле очередных ворот Амети спешился и вошел внутрь. Когда он вышел обратно, пнув по пути шелудивую кошку, и неловко залез на коня, лицо его было мрачнее тучи:

— Сбылись твои пророчества, прах меня побери. Храм запер ворота, а перед ними — застава Черной стражи. Такого уже и припомнить трудно сколько времени не было... Всех, кто едет в храм, они заворачивают, показывая королевскую грамоту с печатью: никого в храм не впускать и никого не выпускать...

— Тогда рассказывай про свой способ, — твердо сказал Нимрихиль.

Амети искоса взглянул на него: чем больше препятствий возникало перед неугомонным нумэнорцем, тем сильнее становилась его решимость. Жрец вздохнул:

— Я могу провести тебя внутрь как храмового раба.

Нимрихиль отпрянул как от удара хлыстом:

— Что? — с отвращением воскликнул он. — Как раба?

— Да, — сказал Амети с тайной надеждой. — Они у нас все с отрезанными языками, так что по говору тебя никто не признает. Но у них есть свой язык жестов, который мне неизвестен.

Однако, если жрец рассчитывал отпугнуть этим Нимрихиля, то ничего не добился. Следопыт овладел собой и, нахмурившись, серьезно сказал:

— Немого я смогу сыграть. Это несложно. С языком жестов... Новичок может его и не знать, так?

Амети нехотя склонил голову.

— Что еще надо храмовому рабу? — продолжал допрашивать нумэнорец.

— Еще клеймо должно быть на плече и голову надо обрить. И добыть лохмотья попаршивее, — злорадно сказал Амети. — А клеймо у нас глубокое, до кости прожигают, его не подделаешь и не нарисуешь. Ах, да: оружия храмовым рабам, естественно, тоже не полагается.

— Так… — сосредоточено произнес Нимрихиль. — Кроме клейма все сделать можно. А вот клеймо... Рисунок, говоришь, беде не поможет?

— Нет, уж больно у нас клеймо основательное. Но у меня есть одна знакомая хрычовка... Она ставит любые клейма. Хотя нет, оно все равно будет выглядеть свежим, — покачал головой Амети с лицемерным сочувствием. — Так что не пойдет...

Но следопыт неожиданно ухватился за эту мысль:

— Это проще всего. А что это за, как ты выразился, м-м, женщина?

— Хрычовка-то? Да это старуха, которая ничем не брезгует: ни ростовщичеством — лихву берет просто страх, — при этом лицо Амети болезненно скривилось. — Сводничеством тоже... В общем, промышляет всем, чем можно. Она сама из горцев, и потому чадры не носит, а жаль, потому что страшна, как железная преисподняя.

— Ты ей должен? — прямо спросил Нимрихиль.

Амети угрюмо потупился.

— Это плохо. Тогда она тебя выдаст, если что.

— Э нет, кто ж ей тогда долг заплатит? — удивился Амети наивности своего собеседника.

— А вообще да, выдаст, — вдруг оживился он, подумав. — Но ее можно сразу того...

— Чего «того»?

— Ну... того... Зарезать ее, чтобы не разболтала. Как? — блестя глазами, обратился Амети к нумэнорцу.

Лицо Нимрихиля исказилось яростью. Он вдруг вытянул руку, ухватил жреца за перед жреческого одеяния и приподнял его над седлом:

— Если ты думаешь, что я буду твоих заимодавцев резать..!

Болтаясь в его руке, как тряпка, Амети сипло выкрикнул:

— Да ты что! Я же пошутить хотел!

Нумэнорец тотчас отпустил его. Похоже, ему было неловко за эту вспышку:

— Извини меня: мне показалось, что ты говорил серьезно. Мне не следовало вести себя подобным образом. Но и ты больше так не шути, Амети, хорошо?

Амети кивнул, чуть не сломав себе шею, и дрожащими руками принялся поправлять на себе облачение. Говорил-то он, конечно, на полном серьезе, потому что старухе был должен никак не меньше двадцати золотых и лихву — пять. Расставаться с этими деньгами ему не хотелось до крайности.

— А насчет старухи не беспокойся: я сделаю так, что она забудет обо всем, — продолжал нумэнорец.

Амети, приоткрыв рот, уставился на собеседника:

— Заколдуешь ее?

— Нет, — поморщился Нимрихиль. — Просто сделаю так, чтоб она помнила только то, что ни тебе, ни мне не повредит.

— А может... — начал было Амети, но вовремя остановился.

Нумэнорец пристально на него поглядел:

— А заставить ее забыть о твоем долге и не уговаривай: я даже при желании этого сделать не смогу, сил не хватит. Ну что, поехали к ней?

Амети кивнул, потирая горло, и повернул коня к небольшой слободе.

Они спешились у жалкой халупы на окраине предместья, оставили коней у покалеченной коновязи, и Амети, не стучась, пинком отворил дверь в дом и вошел внутрь. Альвион последовал за ним.

Навстречу им с замызганного топчана с негодующим воплем поднялась старуха, лицо которой полностью соответствовало описанию Амети.

Узрев жреца, она, однако, расплылась в улыбке, которая обезобразила ее еще сильнее, и угодливо к нему подсеменила. Амети сказал ей по-свойски «Привет, старая карга» и отвел в сторонку, чтобы пошептаться. Поговорив с Амети, старуха подошла к Нимрихилю и без обиняков спросила, обшаривая его лицо бесцеремонным взглядом:

— Сколько дашь за работу, чужак?

Альвион вынул из пояса три золотых кругляша и показал старухе.

За ее спиной Амети вдруг закашлялся и принялся делать нумэнорцу знаки, суть которых сводилась к тому, что Нимрихиль пообещал слишком много. Следопыт не обратил на ужимки жреца ни малейшего внимания.

Старуха в знак согласия тряхнула копной грязно-серых волос и, постелив на пол для дорогих гостей два сильно траченных молью коврика, удалилась в соседнее помещение. Она быстро прикрыла за собой дверь, но до жреца и нумэнорца успели донестись звуки человеческих голосов.

Незаметным молниеносным движением Нимрихиль оказался у двери и приник к щели. В его руке тускло блеснул непонятно когда вынутый из-за пояса ятаган. Амети на цыпочках подошел к двери и пристроился рядом.

— Нет, это не чужие, это ее девки. Спрашивают, не к ним ли гости.

— Надо было велеть старухе помалкивать — у меня не хватит сил еще и с ее... девками воевать, — прошептал Альвион.

— А может, все-таки... — и Амети провел ладонью по горлу, вопросительно взглянув на спутника.

— Даже не думай, уважаемый, — нехорошо посмотрел на него нумэнорец. — И не надейся.

Амети увял.

За дверью зашаркали туфли, и они оба поспешно вернулись на свои места. Старуха втащила в каморку жаровню с дымящимися углями и бросила на пол звякнувший сверток. Нимрихиль поднял его и развернул: это были какие-то грязные лохмотья и покрытое гарью клеймо Скарабея. Он поморщился и начал раздеваться.

Старуха тем временем принесла воду в треснутом кувшине и бритву, ржавую и даже на вид совершенно тупую. Нимрихиль молча подал ей собственный кинжал, наточенный до зеркального блеска, и уселся на свой коврик.

Раздув угли, Амети положил на жаровню клеймо, украдкой глядя на покрытые шрамами предплечья и грудь следопыта. Это уже были не следы когтей, а следы оружия.

Старуха, что-то бормоча под нос, вылила на голову Нимрихилю воду, прибавила горсть пепла из очага и взяла кинжал.

Скоро пряди жестких черных волос усыпали коврик и пол вокруг. Нимрихиль скосил глаза на жреца:

— А ты чего ждешь? Вечера?

— Жду, пока как следует раскалится, — отвечал Амети простодушно.

Старуха закончила брить и вылила на голову Нимрихилю остатки воды, чтобы смыть пепел. Нумэнорец повернул к Амети странное незнакомое лицо с обнажившимися шрамами на виске и сказал:

— Оно уж красное. Давай скорее.

— Ты уверен, что тебя не надо связывать? — озабочено спросил Амети.

— Уверен, — твердо ответил Нимрихиль. — Поторопись, уважаемый.

Амети взял клеймо за обугленную деревянную ручку, повернул его правильной стороной и с силой вдавил зашипевшее клеймо в правое предплечье Нимрихиля.

Тот даже не дрогнул, только закрыл глаза. Амети держал клеймо, пока по каморке не начал расползаться отвратительный смрад горелого мяса. Старуха надсадно закашлялась:

— Кончайте, досточтимый, хватит ужо.

Амети послушался. Старуха откуда-то извлекла ворох сомнительной белизны тряпок для перевязки.

— Принесите чистой воды, — спокойно сказал Нимрихиль, открывая глаза. — Больше ничего не надо.

Старуха недоверчиво отвесила губу, но послушно вышла за дверь с пустым кувшином.

Нимрихиль протянул левую руку к жаровне, словно согревая ее над углями. Потом положил руку на отвратительный ожог в ошметках обгорелой кожи и спекшейся крови. И застыл — сосредоточенный, прикрыв веки. Амети показалось, что время остановилось, уподобив их насекомому в янтаре.

Потом дверь заскрипела — это вернулась с водой старуха. Нимрихиль открыл глаза и медленно убрал левую руку с ожога.

Изумленная старуха молча подала ему кувшин и не спускала с него глаз, пока следопыт смывал с правого предплечья копоть и кровь. Потом она охнула. Амети приподнялся и тоже взглянул: ожог казался почти полностью зажившим, остались лишь припухлость и краснота. Внутри у Амети что-то екнуло, но, стараясь казаться равнодушным, он зачерпнул в очаге пепла и присыпал клеймо, чтобы оно выглядело старым. Старуха жалась в углу, перебирала охранные талисманы у себя на груди и шептала заговоры.

— Ну, теперь поехали, — сказал Нимрихиль, подымаясь и как ни в чем ни бывало надевая принесенный старухой дырявый халат и свой пояс. Потом вынул из пояса три монеты и вложил их в руку трясущейся от испуга старухи. Амети издал какой-то полузадушенный звук.

— Иди к лошадям, а я тебя сейчас догоню, — повернулся к нему следопыт.

Амети проглотил все слова, какие вертелись у него на языке, и послушно поднялся. Нимрихиль тем временем собрал раскиданные вокруг черные пряди и кинул их в жаровню. Спасаясь от вони, Амети выскочил за дверь.

Нимрихиль вышел через несколько минут:

— Все в порядке. Теперь старуха будет помнить только, что продала тебе раба, которого ей вчера привезли.

Тут Амети не выдержал:

— Зачем, ну зачем ты ей заплатил? Она бы ничего не помнила!

— Я обещал. Потом, уважаемый, считай деньги в своем кармане, а не в чужом.

Но Амети не унимался:

— Лучше бы ты их мне отдал, клянусь Скарабеем!

Взгляд нумэнорца ожег его как плеть.

— Амети, ты и в правду возомнил меня своим рабом?

Жрец выпустил набранный в грудь воздух. Несмотря на бритую голову в свежих царапинах и драный засаленный халат, Нимрихиль ухитрялся походить не на раба, а, скорее, на пустынного разбойника, хотя безоружных разбойников не бывает. В отсутствие признаков свободного этот человек продолжал излучать какую-то власть и непонятную силу. Только теперь Амети заметил, что глаза Нимрихиля даже на солнце сверкают ярче, чем у обычных людей. Пререкаться с ним хотелось еще меньше, чем раньше.

— По поводу рабов, — произнес Амети примирительно, — вид у тебя, однако, совсем не рабский: шрамов и синяков маловато, зубы, опять-таки, все целы. Может, выбить парочку?

Нимрихиль отрицательно помотал головой, затягивая подпругу.

— Ну тогда хотя бы держись как-то по-другому — в глаза не смотри, сутулься почаще и пониже, — продолжал Амети поддерживать беседу, — и главное, не забудь, что ты немой.

— Не забуду, — коротко отозвался следопыт. — А ты кончай разговоры разговаривать, или мы засветло не доберемся.

— Доберемся-доберемся, — подхватил Амети, забираясь в седло, — недалеко осталось.

День близился к закату, когда, оставив за спиной столицу, по белой от пыли дороге путники подъехали к высившемуся на безлесой горе огромному зданию, чья крыша в вечернем свете сверкала огненным блеском, а стены отливали зеркальной белизной.

В двух сотнях шагов от высоких, в три человеческих роста, Врат Скарабея, украшенных позолоченным изображением солнечного диска, их остановили черно-красные солдаты. На возмущенные крики Амети из поставленной на обочине палатки вышел их командир в вороненой кольчуге и красном плаще. В сильных и недвусмысленных выражениях он сообщил жрецу, кто тот такой и куда должен отсюда идти.

Идти надо было далеко, и Амети услышал, как Нимрихиль за его спиной издал звук, больше всего похожий на сдавленный смех. Жрец обозлился и пригрозил проклятием, но командир махнул рукой, и один из солдат стукнул лошадь Амети по морде плоской стороной копейного железка, так что смирный мерин от неожиданности взбрыкнул и чуть не сбросил жреца в пыль. Справившись с конем, Амети потрусил прочь под дружный гогот солдат.

Когда они спустились за поворот, где их уже не было видно от ворот, Амети повернулся к Нимрихилю и зло бросил, сплюнув в пыль:

— По милости этих отродий прокаженной суки нам придется теперь добираться в храм через подземный лабиринт, бросив коней возле входа. И молись кому хочешь, чтобы там не оказалось королевских солдат!

Амети слез с коня и, ведя его в поводу, свернул с дороги на еле заметную тропку, извивавшуюся по голому каменистому склону за отрог горы. Следопыт последовал за ним.

Они шли около часа, прежде чем добрались до нужного места. Амети внимательно смотрел по сторонам и ворчал, что, когда начнет темнеть, он просто не увидит хода в подземелье.

Наконец, с помощью следопыта, углядевшего в пыли следы чьих-то ног, ведшие за большой серый камень, жрец нашел вход: узкую и низкую расщелину, сквозь которую надо было ползти на четвереньках.

Снимая с лошади суму с драгоценной флягой, Амети посмотрел на алеющий закат, соображая время:

— Бегом придется бежать по лабиринту, а то не успею ни с кем поговорить до жертвоприношения...

— Какое жертвоприношение? — вдруг стремительно обернулся к нему Альвион, собиравший свои вещи в старую торбу, из которой обычно кормился овсом его гнедой.

Амети в очередной раз мысленно проклял свой длинный язык.

— Еженедельное, какое же еще? — сказал он как можно более простодушно.

Но это не помогло: следопыт что-то почуял. Он пристально поглядел в глаза Амети:

— Облаченный в красное, ответь: какую жертву приносят в воскресный день в храме Золотого Скарабея? — очень серьезно спросил Альвион.

Его рука непроизвольно стиснула рукоять изогнутого клинка.

— Эй, ты это... зачем за оружие взялся... Мы ведь с тобой сделку заключили, ты мне поклялся... — залопотал Амети, холодея. — Ты поклялся, что не причинишь мне вреда! — закричал он, в ужасе пятясь от следопыта и закрывая лицо словно от удара.

Альв застыл неподвижно. Лицо его сильно побледнело, несмотря на краску.

— Жрец, это человеческая жертва...

Амети, не имя сил отпираться, кивнул.

Некоторое время следопыт смотрел на жреца, и на его лице читались гнев и ненависть. Потом он сказал:

— Тебе бояться нечего: я не трону тебя, если ты не предашь меня. Но твой храм... Если я смогу, я уничтожу его. Так и знай.

У подножия горы, на которой высился величественный храм, чьи посеребрёные стены возносили золотую крышу на восемьдесят локтей, эти слова, сказанные человеком с рабским клеймом, мелькавшим в прорехе грязного рукава, не показались жрецу шуткой.

Альвион снова склонился к своим вещам, словно пытаясь скрыть чувства, но Амети слышал его тяжелое дыхание.

— Поторопись, если хочешь успеть, — сухо бросил нумэнорец, засовывая в седельную суму, остававшуюся на гнедом, свой ятаган.

Амети, чувствуя, как колотится сердце, собрал вещи, и Нимрихиль отвел лошадей вниз по склону, туда, где виднелась какая-то скудная зелень. Там следопыт их и оставил пастись. После этого он, вслед за Амети, пробрался сквозь расщелину.

В подземелье Амети высек огонь и зажег захваченную у старухи свечу, при неровном свете которой они отправились дальше между грубо обтесанных стен. Вскоре потолок сделался выше, но недостаточно, чтобы нумэнорец мог выпрямиться.

Это был настоящий лабиринт, сквозь путаницу ходов и поворотов которого даже памятливый Амети не всегда помнил верный путь. Время от времени он подносил свечу к непонятным знакам, высеченным на поворотах. Пару раз им пришлось перепрыгивать через пересекавшие тропу провалы, откуда тоскливо тянуло сыростью и гнилью. Но проход все время вел их вверх.

Наконец Амети остановился перед небольшой железной дверью. Собравшись духом, он обратился к Нимрихилю:

— Если хочешь остаться в живых, то молю тебя: не выказывай никакого недовольства или удивления, а паче того — отвращения к тому, что увидишь. Помни, что ты должен выглядеть как раб, вести себя как раб, молчать как раб и терпеть все как раб: иначе ты погубишь не только себя или меня, — тут его голос предательски дрогнул, — но и своего друга не спасешь. Ты понял меня?

Нимрихиль молча кивнул. Лицо его, обезображенное шрамами и покрытое пылью, было в неверном свете лицом раба. Амети тяжело вздохнул и, задув свечу, отворил громко заскрипевшую дверь.

Они вошли в храм.

Часть 2. Свет в темноте.

За ржавой железной дверью начинался высокий и широкий переход, уже не просто высеченный в скале, а облицованный гладко обтесанным камнем. Освещали его масляные лампы, стоящие в нишах через каждые полтора десятка шагов. Разнотонные каменные плитки пола образовывали прихотливый узор, трудноуловимый в тусклом свете.

Амети шел торопливой походкой занятого человека. Нимрихиль неслышно скользил за ним, как тень, словно и правда сделавшись меньше ростом и незаметнее.

Оглядываясь и прислушиваясь, нумэнорец понял, что застойный воздух, стены и пол как будто поглощают ненужные звуки мелочной житейской суеты.

Амети повернул налево, туда, где в полумраке обнаружилась неширокая пологая лестница, по кругу ведущая наверх. Они долго подымались, и, когда, наконец, вышли в переход, Альвион почувствовал, что они выбрались из скального тела горы в само здание: воздух сделался суше и одновременно свежее. Здесь ниши для ламп были чаще, а переходы — выше и просторнее.

Впереди зазвучали человеческие голоса, и навстречу Амети и Нимрихилю из поперечного прохода вынырнула процессия жрецов — все в парадных красных облачениях, сверкая золотом посохов, широких запястий и многочисленных изображений Скарабея. Амети низко склонился, а нумэнорец скорчился за его спиной, припав к полу.

Когда процессия миновала их — путники успели уловить лишь отдельные слова в гуле голосов и встревоженную интонацию, — последний из жрецов, благообразный седовласый старец, вдруг обернулся и, близоруко прищурившись, воскликнул:

— Амети, ты ли это, ничтожный? Что ты здесь делаешь, во имя Влекущего? И как ты попал в храм?

Амети, было распрямившись, снова согнулся и меленькими почтительными шажками подсеменил к жрецу.

— Приветствую, начальствующий, рад видеть вас в добром здравии, осени вас благость Златого! Позвольте вашему рабу осведомиться о здоровье верховного и состоянии дел храма. Все ли благополучно в обители?

— Все очень и очень скверно, — проворчал старший жрец. — Начиная здоровьем верховного и кончая благополучием храма. Но скажи мне, ради всего святого, почему ты здесь, а не в цитадели язычников, куда послала тебя обитель в моем лице? Или ты узнал нечто такое, вести о чем не терпят отлагательств?

Амети угодливо захихикал:

— Поистине, проницательность начальствующего не ведает границ, ведь я и в самом деле привез важные новости, и, надеюсь, не опоздал. Но что же с верховным святителем?

Старший жрец огляделся по сторонам и негромко произнес:

— Он не выходит уже больше недели. Пребывает в святилище за запертыми дверьми. А в таком возрасте, да продлятся его дни, это очень опасно. Ведь и жертвоприношение придется проводить без него... Приезжала Черная стража с королевским письмом, требовали встречи с верховным, но мы даже не смогли, чтобы взять письмо, открыть им ворота, которые верховный велел запечатать перед тем, как удалился к себе. Поэтому теперь государь велел взять нас в осаду, а мы и знать не ведаем, в чем перед ним провинились. Постой, повтори: а как же ты попал в обитель?

— Через подземный ход. К сожалению, мне пришлось бросить лошадей и сбрую...

— Когда будешь писать отчет о путешествии, упомяни об этом, чтобы я не забыл наложить на тебя наказание за разбазаривание имущества обители, а то мне некогда с тобой сейчас разбираться, — заметил старший.

— Как прикажете ничтожному рабу, — покорно отвечал Амети. — Я могу пойти к себе, дабы изготовиться к служению?

— Нет, некогда, пойдешь как есть. А сейчас ступай в четвертую келью на пятом ярусе, где книгохранилище, и передай чародею... Что же ему надо передать? Или нет, это он должен тебе что-то сказать. В общем, поди разыщи чародея, а потом бегом на служение.

Старший жрец повернулся и поспешил своей дорогой. Амети не удержался и прошипел ему вслед:

— Фиговую косточку ты на меня наложишь, старый сморчок! Все равно все забудешь к утру...

Повернувшись к следопыту, Амети шепотом добавил:

— Это мой начальствующий, который беспамятный и знает нужное слово. Пошли искать чародея.

— Того самого? — одними губами спросил Нимрихиль.

— Да, его. Но будь осторожнее, — точно так же ответил жрец.

Они поднялись еще выше, а когда вышли в переход, то им навстречу то и дело попадались жрецы, коротко приветствуя на бегу Амети.

Здесь Альвион впервые увидел храмовых рабов: это были такие же, как он, молчаливые призраки, кравшиеся у самых стен, одетые в убогое тряпье, с лицами и телами, обезображенными побоями и пытками. Ему даже пару раз сделали какие-то знаки, которых он не понял и в ответ на которые просто пожал плечами.

Дойдя до четвертой от лестницы кельи, Амети отворил дверь и вошел. Альвион последовал за жрецом и осторожно прикрыл за собой низкую дверь.

Они оказались в тесной клетушке, заваленную манускриптами и свитками разной степени ветхости.

Здесь так сильно пахло пылью и старьем, что Амети громко чихнул, заставив вздрогнуть и оторваться от чтения толстой книги в деревянном переплете обитателя кельи, одетого лишь во что-то вроде некогда белой юбки длиной до колена.

Человек этот был худ как, рыбий скелет, и сед, как лунь, а его белая борода доходила до пояса. Однако взгляд из-под морщинистых век вдруг с нестарческой силой ожег Альвиона мгновенным прозрением и пониманием его истинной сути.

Следопыт инстинктивно отпрянул, но в этот момент ничего не заметивший Амети вместо приветствия обратился к чернокнижнику со следующими словами:

— Да не осветит тебя Освещающий, о Камид-нечестивец! Почему ты не собираешься в зал, а читаешь свои богомерзкие писания?

Подойдя к столу, жрец нагло захлопнул открытую книгу, на обложке которой Альвион успел углядеть начало названия — «О природе...», столкнул ее на пол и уселся на стол:

— Давай говори скорее, чего ты там должен передать моему начальству, а то некогда мне с тобой, сквернавцем, рассиживать.

— Приветствую тебя, о благороднорожденный Амети, но не припомню ничего такого, что я обещал бы твоему старшему, — скрипучим старческим голосом отвечал чародей, которого жрец назвал Камидом. — Вот он мне кое-что обещал...

— Но-но, обещали ему, — нахально передразнил собеседника Амети. — Ишь ты, птица какая важная, ему обещали... Значит, опять мой беспамятный все на свете перепутал... Чего у тебя свеженького, интересненького?

— Да ничего, — отвечал колдун. — Разве что расположение звезд подвижных и неподвижных предвещает нам всякие беды и напасти, но это и без звезд видно.

— Кому это — нам? — насторожился Амети.

— Всем: тебе, Храму... И мне, ничтожному: чем-то я не угожу вышним, — вздохнул колдун.

— А что со мной такое случится? — испуганно спросил Амети.

— С тобой? Гнев высокопоставленных особ — должно быть, старший наконец вспомнит про твои оплошности, а также смертельная опасность, проистекающая от животных: может быть, тебя укусит бешеная собака или скинет лошадь? Еще какая-то мелочь, точно не помню... Ах да: у тебя в гороскопе велико влияние Звезды Морей, и непонятно, к чему это обернется — к добру или к худу.

Амети закашлялся и торопливо слез со стола:

— Ну тебя к рухам в преисподнюю с такими предсказаниями, о Камид-сквернавец... Пойду я лучше на служение, а то опоздаю еще, в самом деле...

Маг кивнул ему на прощанье и, подняв с неметеного пола свою книгу, вновь погрузился в чтение.

— Ничего себе... — сказал вполголоса Амети. Он уже привык обращаться к нумэнорцу как к собственной тени:

— Будь время, отвел бы тебя к себе в келью, но уже некогда, и я боюсь опоздать, — Амети передернул плечами, вспомнив, видимо, слова чернокнижника. — Да и вдруг действительно скажут после службы что-то важное? Так что пойдем, но только что бы ни случилось, не выдай себя.

Альвион кивнул, закусив губу, все еще обеспокоенный странной проницательностью мага и чувствуя тупую боль в груди от того, чему он должен был стать немым и безучастным свидетелем.

В высокие золотые двери огромного зала для церемоний они проскользнули с последними ударами гулкого гонга. Амети указал следопыту на шеренгу коленопреклоненных рабов у самой двери, а сам устремился вперед, чтобы занять свое место среди младших жрецов.

Пока утихали все разговоры и шарканье ног, а из дальних дверей медленно появлялась торжественная процессия высших жрецов, Альвион успел украдкой оглядеть зал, в котором прежде не приходилось бывать никому из дунэдайн — кроме как, вероятно, в качестве жертвы: слухи об этом ходили еще со времен первой войны между Полуденным царством и Умбаром.

Огромное помещение длиной в полсотни с лишним шагов, шириной и высотой шагов в двадцать пять было утоплено в гору на большую часть своей высоты. Окон здесь не оказалось, весь зал освещали многочисленные масляные светильники, свисавшие с потолка на длинных золоченых цепях, и свечи на огромных ветвистых, тоже золоченых, подсвечниках, стоящих возле стен. Сами стены, выложенные гладко отполированными плитами вулканического стекла, казались зеркалом, в котором явственно отражалось все помещение храма, только намного темнее и сумрачней: обсидиан словно гасил сияние светильников, затоплявшее зал, и поглощал блеск золота, в изобилии украшавшего помещение.

Тем временем торжественное шествие целиком миновало золотые двери и остановилось возле дальней стены, на которой красовалось огромное золотое изображение священного скарабея, окруженное сиянием, набранным из драгоценных камней. В этот момент раздался голос кого-то из высших жрецов, и следопыт вздрогнул от неожиданности:

— Ныне настала пора поклониться Тебе, о дарующий благодать жизни!

При этих словах рабы простерлись на полу, а жрецы дружно опустились на колени. Началась служба, но Альвион ничего не видел, кроме истертых плит пола, на которых лежал. Пол был довольно прохладный. Песнопения и молитвы к движителю светил продолжались довольно долго, и следопыта потянуло бы в сон, не чувствуй он нарастающего напряжения, сжимавшего горло.

По невидимому знаку жрецы поднялись с колен, а рабы — с пола. Со своего места Альвион хорошо видел всю сцену: верховных жрецов, окруживших золотой куб непонятного назначения высотой им по пояс.

— Теперь же воздадим Тебе, чем можем, за благодеяния Твои! — раздался громкий торжественный голос, дальние двери снова отворились, и оттуда вышла еще одна процессия: воины в красных одеждах, расшитых золотыми изображениями скарабея окружали невысокую фигуру, укрытую глухим черным покрывалом. Подойдя к жрецам, воины расступились, и человек под покрывалом приблизился к кубу.

— Пусть ныне да узрит всякая тварь ту драгоценность, что ныне приносим Тебе в жертву! — и с этими словами жрец сорвал покрывало, и с замиранием сердца Альвион увидел, что это девушка-харадримка не старше лет двадцати, одетая в платье из негнущейся золотой парчи, усыпанной драгоценными камнями. Ее длинные черные волосы были заплетены во множество косичек. На какое-то мгновение она обратила лицо к залу, и Альву показалось, что сейчас она позовет на помощь: столько смертного страха было во взгляде огромных агатовых глаз. Но жрец прикоснулся к ее плечу, и она медленно поднялась по ступенькам и сама легла на золотой алтарь, подставив под удар тонкую смуглую шею. Альвион вздрогнул: все его тело напряглось, словно пытаясь разорвать незримую цепь. Ударили в гонг, и следопыту показалось, что зал, золото и светильники закачались вокруг него, превращаясь в ночной лес и кровавые отблески костра.

— Да свершится! — и в накрывшей его тьме Альвион увидел словно при вспышке молнии мертвенный блеск широкого лезвия.

Тут от переполнявших его ужаса и безысходной тоски жертвы он словно ослеп и оглох. Амети, стоявший где-то впереди, содрогнулся: немая ярость нумэнорца ледяной иглой пронзила его затылок.

...Когда Альвион пришел в себя, тело девушки уже унесли. На золотом алтаре, запятнанном ярко-красными потеками, осталось лежать кровавым комом еще живое и трепещущее сердце. Жрец с обагренными по локоть руками поднял сердце по направлению к золотому скарабею:

— Прими же!

Потом он положил сердце на поданное ему золотое блюдо, которое унесли в дальнюю дверь.

Жертвоприношение закончилось, но служба еще продолжалась. Альвион стоял будто в бреду, чувствуя, как по всему телу пробегает крупная дрожь. Он никак не мог справиться с собой: ему чудились дикие гортанные звуки чужой песни, стук древков по обтянутым кожей щитам, треск горящих сосновых веток и топот босых ног по утоптанной земле.

Гонг ударил снова. По шеренгам жрецов и рабов пробежало оживление: это был конец службы. Но тут вперед от алтаря шагнул один из высших жрецов, воздев руки:

— Внемлите! Ныне Хамул Дхарин послал своих воинов, дабы преградить вход в обитель. Хотя чтим мы нашего правителя, но сей поступок — недостоин правды короля и свершен против права Сына Зари. Посему в обители объявляется осадное положение — покуда Верховный Святитель, что ныне внимает Совершенному, не явится нам, и не отменит либо не подтвердит сие. Нет нужды облаченным в красное склонять голову перед владыкой юга, ибо запасов наших и воды хватит на год с лишним, а самая долгая осада, которой когда-либо подвергался храм, длилась девять лун. И единственное, чего не достает храму — это достаточного количества жертв. Посему помыслите: нет ли в сердцах ваших благочестивого рвения взойти на алтарь Скарабея? Жребий будет определять счастливца среди младших жрецов через две луны, когда кончатся прочие жертвы.

После этих слов на некоторое время воцарилось мертвое молчание. И лишь после того, как старшие жрецы вышли в дальнюю дверь, начали расходится младшие жрецы. Альвион последовал за бледным Амети.

Они поднялись в келью жреца — небольшую комнату без окна, освещенную масляным светильником. На белой штукатурке стен красовались изображения скарабея. Амети со стоном повалился на скрипучее деревянное ложе, обхватив голову руками:

— О Всевидящий, за что мне все это?! Эти чада моря — чтоб оно высохло! Пророчества старого нечестивца и ужасный жребий — за что?!

Альвион тем временем закрыл на засов дверь.

— Прекрати нытье, облаченный в красное, если уж ты не способен думать ни о чем, кроме себя. Не время. Чем скорее ты сделаешь то, что обещал, тем скорее ты получишь остальное золото и тем скорее кончится осада — раз пленника уже не будет в храме. Может, подпоим сегодня твоего старшего? Тогда ночью мы могли бы отправиться в каменные темницы.

Услышав это, Амети перестал стенать и сел.

— Нет, сегодня не получится: в воскресенье после... полагается пребывать в благочестивых размышлениях. Я бы и сам рад поторопиться: кто знает, что будет, когда верховный выйдет из святилища? Но никак раньше завтрашнего вечера не получится.

Следопыт сел на пол, прислонившись к стене.

— Что ж, если и в самом деле сейчас ничего нельзя сделать...

Он скрипнул зубами.

— Лучше лечь спать. Завтра трудный день, — сказал Амети и зевнул.

Светильник мигнул и погас, словно услышав его слова. В кромешной темноте раздался голос следопыта:

— Спокойной тебе ночи... Если ты можешь уснуть.

Альвион проснулся от далекого удара гонга в том же мраке, в котором уснул. Полночи он маялся, терзаемый воспоминаниями и дурными предчувствиями, а потом воспоминания незаметно превратились в кошмары: ему снилось, что на золотом алтаре приносят в жертву Арундэля, а он, двигаясь словно в густом клею, не успевает остановить руку с клинком. Или он снова видел перед собой освещенную костром поляну, заполненную людьми с раскрашенными лицами, чувствовал лопатками грубую кору дубового столба и понимал, что спасение было лишь отсрочкой. Над ним заносил меч ухмыляющийся даэрадан со шрамом, который одновременно был и Хамулом, которого следопыт никогда не видел, и еще кем-то неуловимо знакомым, и во сне все это наполняло Альвиона невыразимым ужасом.

Придя в себя, на ощупь он нашел в сумке огниво и разжег лампу. Потом не без труда растолкал храпящего жреца.

— К-куда в такую рань? — недовольно зевал во весь рот сонный Амети.

— Иди ищи своего беспамятного, тебе надо позвать его на пирушку сегодня ближе к вечеру, — терпеливо повторял Альвион, пока жрец, ворча и ругаясь себе под нос, не встал и не отправился к своему старшему.

Через час Амети вернулся из трапезной сытый и довольный: его начальствующий весьма обрадовался нежданной возможности отдохнуть сердцем от всех нынешних треволнений. На радостях жрец отпустил следопыта походить до вечера по Храму, строго наказав вести себя осторожно.

Целый день дунадан бродил по Обители Золотого Скарабея. Он поднялся наверх и из-под самой крыши глядел сквозь крохотное окошко на залитый светом город и белые облака в небе. Потом долго обследовал заброшенные покои на верхних ярусах Храма, где солнечные лучи сквозь узкие щели падали на лазурные и золотые плитки стен. На полу валялся хлам: изъеденные древоточцем остатки сундуков, некогда украшенных перламутровой инкрустацией, свитки с выцветшими письменами, полуистлевшие одеяния, расшитые позеленевшей от времени бирюзой. Все это покрывал толстый слой нетронутой пыли.

Потом он спустился ниже, туда, куда уже не проникал солнечный свет и где суетливо сновали послушники, неторопливо шествовали младшие жрецы и важно выступали старшие.

Вдруг в переходе мелькнула белая набедренная повязка мага, и, подстегнутый желанием разузнать о судьбе Арундэля, следопыт устремился вслед за чернокнижником в боковой коридор.

Повернув за угол, он чуть было не наткнулся на колдуна, занятого беседой со старшим над Амети. Он вжался в стену, но маг обернулся к нему, и его острый, пристальный взгляд снова проник, как показалось нумэнорцу, сквозь рубище и краску в самую его душу. Альвион с трудом сделал шаг назад: взгляд мага словно держал его. На его счастье, чернокнижник вернулся к разговору, и следопыт поспешно рванул обратно по переходу.

Вернувшись к Амети, нумэнорец до самого вечера сидел в келье, не рискуя выходить.

После вечернего гонга жрец начал приготовления к приему высокого гостя, выставив на стол вино и закуску, пока Альвион нетерпеливо караулил за дверью появление старшего.

Наконец в переходе возник знакомый дородный силуэт. Нимрихиль скользнул обратно в келью, кивнул Амети и опустился на колени за предназначенное старшему кресло — чтобы не мозолить глаза почтенному старцу.

Вечеринка удалась: Амети все подливал собеседнику вина, поддерживая разговор на разнообразные темы, застывший, как статуя, Альвион изо всех сил сдерживал свое нетерпение, старший жрец опрокидывал чашу за чашей, становясь все общительнее и добродушнее.

Когда он, расчувствовавшись, спел веселую застольную песенку, Амети почувствовал, что можно переходить к делу, и попросил собеседника поделиться с ним мудростью и поведать, откуда взялось Тайное Наречие. Последовал рассказ — слегка заплетающимся языком — о том, как Совершенный создал Тайное Наречие, дабы тайное оставалось тайным и дабы не пятнать рассуждения о священном наречием простого люда либо мерзостным языком живущих на севере белых рухов, коим пишет свои книги морской народ.

Амети вопросил о примерах — «вот если взять слова, которыми темницы каменные запираются... а?». На это старший жрец хитро погрозил ему пальцем и, качнувшись, что-то проговорил на ухо Амети. Как ни напрягал следопыт слуха, ему ничего не удалось расслышать. Благодарный Амети щедро вылил в чашу собеседника остатки вина, допив которые, тот немедленно уронил голову на стол и уснул.

Нимрихиль порывисто вскочил на ноги:

— Наконец-то! Пошли скорее!

— Сначала надо отнести его к себе, чтобы он нам позже не помешал, — рассудительно возразил Амети.

Пока следопыт бегом тащил старшего в келью, перекинув его через плечо, тот, проснувшись, все порывался снова запеть, но, когда Нимрихиль и Амети уложили его на широкую кровать, на пурпурное покрывало, он сразу громко и с присвистом захрапел.

— Вот теперь пошли, — сказал Амети.

— Не пошли, а побежали. Мне почему-то кажется, что надо торопиться, — озабоченно ответил Нимрихиль.

Они долго спускались по лестницам, потом сворачивали в какие-то пустынные пыльные закоулки, пока Амети не остановился в тупике возле низенькой покосившейся дверцы, чтобы зажечь от светильника припасенный факел.

Альвион тем временем с некоторым усилием открыл рассохшуюся дверцу. Из нее все еще торчали ржавые гвозди, которыми дверь когда-то прибили к косяку. В падавшем из коридора свете Альвион увидел на полу за дверью пыльный белеющий череп. Амети наконец разжег свой факел и протиснулся в келейку. Следопыт пролез за ним, прикрыв дверь.

В одной из стен низкой и крохотной комнаты обнаружился пролом. Небрежно отпихнув череп в угол, к остальным костям, Амети посветил факелом за стену, и Альвион увидел уходящую вниз лестницу, высеченную, видимо, в естественной расщелине. Они перелезли через остатки стены и начали осторожно спускаться.

Лестница оказалась довольно длинной: когда ее начало уже сокрылось в густом затхлом мраке, конца еще не было видно. На какое-то мгновение Альвиона кольнул страх, что эта уводящая во тьму лестница никогда не кончится, но в этот момент свет факела достиг узкой площадки — такой же, как наверху, с точно такой же стеной, сложенной из нескрепленных между собой каменных блоков. Следопыт принялся разбирать стену, чтобы можно было протиснуться. Он старался работать быстро и осторожно, но даже случайно упавший камень не пробудил в этой пещере никакого эха. Наконец, он просунул голову за стену и прислушался: там царили тот же непроницаемый сумрак и мертвая тишина, что и на лестнице, но воздух был чуть легче.

— Давай лезь, — довольно громко произнес Амети, — никто сюда месяцами, бывает, не спускается.

Он оказался прав. Когда факел осветил коридор, в который они вышли из крохотного закутка, где разобрали стену, Альвион увидел, что на покрытом пылью полу следов немного, а какие есть — довольно старые. Он осмотрелся по сторонам и удивился, догадавшись, что каменные прямоугольники в его рост и шириной в пару шагов — двери: без ручек, замков, глазков и петель.

— Так вот почему эти темницы называются каменными... — тихо проговорил следопыт.

Они прошли еще немного вперед и остановились перед дверью, неотличимой от всех остальных: такой же черный полированный камень как часть стены. Альвион толкнул его, но камень не шелохнулся.

— Ну что же, носящий Золотого Скарабея, — повернулся Нимрихиль к Амети. — Настала пора произнести слова, которые достались столь дорогой ценой.

Амети, одернув облачение, решительно подошел к двери. Постоял и повернулся к нумэнорцу:

— Возьми у меня огонь и отойди чуть-чуть. Вдруг из-за тебя слово не подействует?

Альвион повиновался и отошел на несколько шагов. Лицо его было лишено всякого выражения в неверном свете факела.

Амети наклонился и что-то прошептал в то место, где у обычных дверей находится замочная скважина. Раздался скрип и скрежет, и с тяжелым гулом потревоженного камня черный прямоугольник начал отступать внутрь, открывая за собой провал в бездонную кромешную ночь. Амети невольно отшатнулся, но следопыт уже проскользнул мимо него, держа впереди себя факел подобно мечу.

Темница неожиданно встретила его отражениями огонька на стеклянной глади стен и тихим шорохом струящейся воды. В углу Альвион углядел очертания человеческой фигуры, и его сердце дрогнуло. Он бросился к Арундэлю и встал на колени, глядя на друга.

Тот был без сознания. В первое мгновение Альв мучительно испугался, что опоздал. Но когда он положил руку на бледный лоб, то ощутил теплоту и биение жизни — отчетливое, но слабое и как бы отдаленное. Он обернулся на шум шагов, и Амети в ужасе застыл, узрев искаженное болью и гневом лицо Нимрихиля.

— Я не виноват, господин, не виноват, я ничего не знаю, — испуганно залепетал жрец.

Гнев Нимрихиля мгновенно угас.

— Подойди сюда и возьми у меня факел, — и Амети послушался. Рука у него дрожала.

Альвион наклонился и тихо позвал Арундэля. Тот был далеко, но откликнулся на зов: веки приоткрылись, и отражение огонька в огромных черных зрачках начало медленно уменьшаться.

— Hlaralyen? Vane i lome, Tinwendil, i cal'entulie! — услышал Амети слова странного языка, чьи тихие звуки, казалось, заполнили глухую обсидиановую келью. Факел в его руке вспыхнул ярче и ровнее, разгоняя тьму.

— Aire...narо, — шевельнулись спекшиеся губы, и Амети увидел, как засияли собственным светом глаза пленника.

— Я же говорил, бывают чародеи и просто так... без рыболовных крючков... — с трудом произнес он.

«Бредит или с ума сошел. Неужто все зря и денег не заплатят?», — с тоской подумал жрец. Но Нимрихиль спокойно кивнул и ответил:

— Я знаю. Мне рассказали, — с этими словами он покосился на Амети. — Как ты?

— Плохо... — Арундэль бледно улыбнулся. — У меня рана не заживает и, судя по всему, начинается заражение крови.

— Тьма и... — начал было Альвион, но в это момент раздался глухой отдаленный вибрирующий звук.

— Что это опять? — испуганно воскликнул следопыт.

— Это гонг, которым созывают в зал, — встрял Амети. — Наверное, что-то случилось. Пойдемте скорее отсюда.

Пока Альвион припасенными инструментами расклепывал браслет цепи, которой его друг был прикован к стене, Амети, светивший следопыту факелом, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Наконец, цепь с лязгом упала на каменный пол, и Альвион поднял Арундэля на ноги:

— Ты идти можешь?

— Кажется, я даже стоять не могу, голова кружится... — и он снова потерял сознание. Альвион еле успел подхватить его.

— Rabi... — явственно выругался следопыт. Он поднял пленника на руки и вынес из темницы. В коридоре по-прежнему стояла тишина, но, когда Амети, что-то шепнув, закрыл дверь, снова ударил гонг. На этот раз его было слышно куда лучше. Амети подскочил:

— Через пятьсот ударов сердца мне надо быть в зале!

Они бегом припустили по коридору, Нимрихиль, неся пленника на руках, с трудом пролез в дыру:

— Эх, надо бы обратно стену заложить, — сказал он, осторожно подымаясь по лестнице. — Не убегай вперед, Амети, мне плохо видно ступеньки.

Наверху, в келье, Нимрихиль осторожно положил пленника на заранее принесенное одеяло и обратился к жрецу:

— Иди в зал, Амети, я останусь здесь.

Втыкая между костями в углу догорающий факел, Амети краем глаза усмотрел, как следопыт достает из пояса блеснувший при свете драгоценный камень. Нимрихиль сверкнул на жреца глазами не хуже этого камушка, и на сей раз одного этого взгляда хватило, чтобы Амети очень быстро покинул келейку.

В зале царила суматоха, которая не до конца прекратилась и с третьим ударом гонга. Амети поспешно скользнул на свое место, в шеренгу младших жрецов, еще не совсем проснувшихся, но уже живо обсуждающих возможные причины случившегося.

Наконец дальние двери зала распахнулись, и в зал хлынула толпа высших жрецов. К добру или к худу, своего старшего Амети среди них не увидел: тот, скорее всего, дрых без задних ног и ничего не слышал.

Четверо старших жрецов несли золоченые носилки, в которых полулежал-полусидел верховный жрец, похожий не то на собственное надгробие, не то на мумию заморившего себя голодом подвижника. Насколько видел Амети, верховный даже не моргал, глядя прямо перед собой неподвижными глазами: должно быть, длившаяся неделю медитация вкупе с молитвой и постом не лучшим образом сказалась на его здоровье.

При виде верховного святителя шум в зале усилился, но тут вперед выступил один из высших жрецов, трижды стукнул об пол своим посохом, водворяя тишину, и громко произнес:

— Ныне внемлите все, и не говорите, что не слышали! Ибо Уста Скарабея, Посох Влекущего, Верховный Святитель Храма сего донес до нас слова Совершенного!

С этими словами жрец поклонился верховному, который продолжал безучастно смотреть перед собой, и продолжил:

— Внемлите, облеченные в красное, носящие Златого Скарабея! Слово государя — закон для земли его, но не властен он над подвластными сильнейшему. Нет на служителях Ослепительной Колесницы вины перед Владетелем Юга, а потому не склонится чело наше под руку его, ибо склоняемся мы лишь перед Совершенным. И вот слово Могучего: надлежит нам остаться стойкими в грядущих испытаниях, чтобы ни послала нам судьба и Сверкающий. И Государь Золотого Города не принудит нас поступиться достоинством и отдать то, что не желает ему отдавать Влекущий.

Амети чуть было не подпрыгнул: либо он понял абсолютно неверно, либо слова эти могли относиться только к пленнику, которого он сам только что освободил из каменной темницы. Стоявшие рядом с Амети младшие жрецы недоуменно переглядывались: они, похоже, и понятия не имели, на что намекает старший жрец.

— Но возможно — таковы слова Златого — что попытается проникнуть в Храм злой чародей, лазутчик с севера.

Амети мысленно проклял морской народ в целом и Нимрихиля — в частности.

— Посему надлежит нам быть во всеоружии и бодрствовать. Вот слова Совершенного, что молвил Уста Скарабея и Посох Влекущего! Внимали вы, и не говорите, что не слышали!

Договорив, старший жрец снова поклонился верховному и отступил обратно, к остальным высшим жрецам. Вперед вышел другой — тот, что совершал жертвоприношение. Он поднял руку и заговорил:

— Ныне, согласно изреченному, подтверждаем то, что было сказано вчера: Обитель не откроется владетелю Юга, пока не уйдут от Врат Скарабея воины его. До тех пор будем же считать себя осажденными. Напомню вам и о том, что через две луны настанет срок бросать жребий, дабы узнать, кто из младших жрецов взойдет на золотой алтарь.

В зале наступила мертвая тишина.

— А дабы недостойные не помыслили избежать высокой судьбы, да встанет стража у всех выходов из Храма.

По рядам младших жрецов пронесся полный ужаса тихий стон.

— Посему пусть ныне младшие жрецы отправятся в свои кельи и не покинут их до удара гонга, что призывает всех к утренней службе.

Пока притихшие, с вытянутыми лицами, младшие жрецы расходились из зала, Амети протиснулся вперед, поближе к алтарю, и, низко поклонившись, поймал за рукав старшего жреца, который все еще стоял впереди всех остальных:

— О Внимающей Величию, снизойди до своего раба! Я ничтожный Амети, переписчик имущества. По воле старшего надо мной, да продлятся его дни, я получил ключи почти от всех помещений Храма и знаю все переходы, входы, выходы и помещения, кроме священного лабиринта. Что прикажешь, то будет исполнено, если даруешь ты ничтожному право беспрепятственно выполнять обязанности и ходить по Храму...

Старший жрец уже собирался что-то ответить Амети, как в боковую дверь, сквозь которую входили высшие жрецы, вбежал человек в красных одеждах, расшитых золотыми скарабеями. На боку у него висел в изукрашенных камнями ножнах изогнутый меч.

Амети обеспокоено моргнул: раньше он никогда не видел начальника храмовой стражи таким перепуганным и бледным, даже после достопамятной переделки.

— Пленника нет в темнице! — выдохнул тот, приблизившись к высшему, рядом с которым стоял Амети, стараясь сделаться как можно более незаметным. — Он исчез!

Начальника стражи тотчас обступили высшие жрецы:

— Но как? Неужели этот кудесник открыл волшебную дверь?

— Невозможно! Это же каменные темницы!

— Это лазутчик, лазутчик, говорю вам!

— Когда это произошло?

Начальник стражи отдышался и начал отвечать:

— Я не знаю ни когда это произошло, ни каким образом. В камеры последний раз заглядывали тогда, когда его запирали. А было это больше двух недель назад... Когда я спустился туда, дверь была закрыта. Никаких следов.

Амети облизнул пересохшие губы: если бы этот толстый боров не поленился заглянуть за угол, он непременно увидел бы разобранную стену. Нельзя было оставлять нумэнорцев в этой келье, но уйти, не разузнав, сейчас тоже было невозможно.

— Что же нам теперь делать? — испуганно спросил один из высших.

— Так. Если дверь была закрыта, это значит, ее открывали и закрывали словом. Значит, лазутчик здесь не при чем... — стоявший рядом с Амети высший обвел тяжелым взором стоявших вокруг него собратьев. — В храме измена.

От этого слова все охнули.

— Дверь мог открыть либо кто-то из старших жрецов, либо тот, кто каким-то образом узнал отпирающее слово. Скорее всего, это совершил один из младших жрецов в надежде обрести королевскую милость. Возможно, это был человек короля, которого подослали в храм. Возможно, мы не совсем верно истолковали слова верховного, и это именно тот лазутчик, которого надо опасаться. А вовсе не северянина из морского народа.

Высший жрец повернулся к Амети, который с трудом поборол дрожь при упоминании морского народа:

— Ты, ничтожный, отправишься переписывать всех, кто есть в храме, не делая исключений ни для кого из свободных. Ты, — обратился он к начальнику стражи, — немедленно расставишь караулы по всему храму, и большую стражу — у всех входов в лабиринт: если это был младший жрец, то раньше вчерашнего вечера он не стал бы пытаться бежать, и, может быть — хотя и маловероятно — что он еще здесь.

— Но если это все-таки был колдун и лазутчик с севера? — раздался за спинами высших жрецов знакомый Амети блеющий голос.

Высший раздраженно повернулся, остальные расступились, и Амети увидел старого чернокнижника, совершенно спокойного, как будто целая толпа Посвященных не мерила его злобными взглядами. Чародей поклонился, словно нечаянно вспомнив, перед кем стоит:

— Прости, о Внимающий Величию, что ничтожный прервал тебя, но думается мне, что я могу помочь приютившей меня — хм —обители. Ибо долг благодарности не может быть выплачен до конца, а гостеприимство...

— Довольно, — прервал его высший. — Что ты можешь сделать, кроме как повторять слова, уже однажды изреченные мудрецами?

Чародей снова поклонился:

— В Храм не дозволено водить собак, но я могу заменить собой самую чуткую ищейку: знай, о Слово Скарабея, что мне нетрудно пройти по следу, который оставила за собой душа пленника. Ибо кто как не я своим заклятием ослепил его и тем решил исход битвы, каковой оставался гадателен? Мягко говоря...

Начальник стражи презрительно фыркнул, но смолчал. Высший пристально посмотрел на чародея:

— А как насчет колдуна и лазутчика с севера?

Амети передернуло. Чародей же, погладив свою белую бороду, неторопливо отвечал:

— Поистине, и сны мои, и звезды предвещали это. Душа же моя неспокойна, ибо храм уподобился оазису, в котором поселился лев. Или курятнику, куда проползла змея.

Жрецы возмутились, но Слово Скарабея — таков был титул этого жреца — поднял руку, и они умолкли:

— Хорошо. Ты пойдешь туда с нами. И если ты не сделаешь того, чем похвалялся, то займешь освободившееся место в каменных темницах. Ты понял?

Чародей низко поклонился, не выказывая, впрочем, испуга:

— Я следую за тобой, о Внимающий Величию. Но есть еще одно дело, о котором бы я хотел говорить с тобой, если позволишь...

Амети не стал ждать дальше. Он тихонько выскользнул из круга высших жрецов, чуть не споткнувшись о носилки, в которых лежал по-прежнему безучастный и всеми позабытый верховный жрец, осторожно, по стеночке, добрался до выхода из зала и, несмотря на слабость в коленях, изо всех сил припустил по переходу.

В келейку, где он оставил чужаков, Амети ворвался, подобно вихрю:

— Чернокнижник... чародей... Он сказал, что может идти по следу! Мы погибли! Внизу у лабиринта уже стоит стража!

И жрец, трепеща, сполз по стенке прямо на кучу костей, белеющих при свете лампы,

Нимрихиль спокойно повернулся к нему и легонько и незло встряхнул Амети за плечо:

— Пришел в себя? Теперь рассказывай по порядку.

Справившись с собой, Амети кивнул и начал торопливо рассказывать.

Оба нумэнорца ловили каждое его слово. Нимрихиль был спокоен как никогда со времен их с Амети знакомства и всего лишь нахмурился, дослушав жреца.

— Интересно... Как ты думаешь, это колдун и правда сможет выследить тебя? — обратился он к своему товарищу.

Бывший пленник оправился настолько, что Амети с трудом верил собственным глазам.

— Боюсь, что сможет... — отвечал тот.

— Мы погибли... — застонал Амети, раскачиваясь из стороны в сторону. — Даже если мы сейчас уйдем отсюда, он все равно выследит нас...

Нимрихиль снова нахмурился, глядя на них обоих:

— Уж не хотите ли вы сказать, что нам остается сидеть на месте и ждать их прихода?

Его товарищ медленно сел: лицо его уже не было таким бледным, а глаза светились по-прежнему.

— Если я правильно помню то, что однажды читал... Я никогда не думал, что это когда-нибудь может пригодиться, — добавил бывший пленник извиняющимся тоном.

— Что? Что такое? — набросился на него Нимрихиль.

— Видишь ли, этот самый след души... Я, кажется, догадываюсь, что это такое. Если я прав, то мне достаточно иметь при себе какую-то вещь... какой-то амулет, созданный с помощью черной магии — и тогда он не сможет выследить меня.

Нимрихиль и Амети смотрели на него с равным изумлением.

— Я понимаю, что такую вещь негде взять, но это все, что пришло мне в голову, — добавил пленник.

Амети кашлянул, прикрыв рот. Потом засунул руку в мешочек на поясе, с которым никогда не расставался, и достал оттуда кожаный шнурок с железной подвеской, изображавшей оскаленную волчью морду.

— Вот, это не подойдет?

Пленник протянул руку к подвеске, и его пальцы застыли на расстоянии ладони от волчьей морды, словно он пытался ощутить нечто — тепло? холод? — исходящее от подвески. Он нахмурился:

— Подойдет.

Но его рука отпрянула, словно от раскаленного металла. Нимрихиль с отвращением смотрел на крутящуюся в воздухе подвеску. Увидев, как заходили желваки на его щеке, жрец счел необходимым объясниться:

— Я снял эту вещь с этого самого скелета, — и в подтверждение своих слов Амети похлопал рукой по черепу, подняв небольшое облачко пыли.

— Как бы то ни было, ничего лучше у нас нет. И быть не может, — сказал пленник Нимрихилю.

Тот нехотя кивнул, и пленник осторожно взял амулет, держа его за шнурок. Потом, закусив губу, надел шнурок на шею. Волчья голова скользнула за ворот изодранной черной туники.

— Теперь пойдемте отсюда, — обратился он к Амети и Альвиону.

Отведя нумэнорцев по узкой потайной лесенке, подымавшейся из одной пыльной кладовой в другую, тремя ярусами выше, — пленник снова побледнел и сам идти не смог, словно на шею ему повесили колесо, а не маленький кусочек металла, — Амети, вернувшись, успел присоединиться к Слову Скарабея, начальнику стражи, чернокнижнику и сопровождавшим их солдатам Храма у самого входа в каменные темницы. Главного, естественно. Амети не заметили, а потому и не гнали. Вся толпа прошла через охраняемые солдатами двери и направилась к темнице, откуда бежал пленник.

У двери высший наклонился и, прошептав нужное слово, все еще жегшее губы Амети, открыл дверь в темницу. При свете многочисленных факелов было хорошо видно расклепанный браслет цепи.

— По крайней мере, это сделали человеческие руки, — мрачно сказал Слово Скарабея. — Теперь твоя очередь, чернокнижник...

Чародей бестрепетно вошел в темницу и замер с закрытыми глазами, приподняв посох и повернувшись лицом ко всем остальным, столпившимся в дверях. По спине у Амети вдруг побежали мурашки.

— Трое... — неожиданно низким голосом произнес чародей. — Их трое... Второй — лазутчик-северянин, такой же колдун из морского народа, как и сбежавший пленник. Третий — жрец. Жрец Храма Скарабея. Это он открыл дверь словом. Я чувствую, здесь остался их след...

Сердце у Амети упало даже не в пятки, а куда-то еще ниже. Если чернокнижнику ничего не стоит выследить всех троих, а не только пленника...

Чародей сделал несколько шагов, все еще с закрытыми глазами, и вышел из темницы. Все отпрянули от него.

—Я поведу вас по следу пленника, идите за мной.

И чародей, по-прежнему не открывая глаз, медленной поступью отправился по коридору, пока не свернул за поворот и они не оказались перед дырой в стене.

Начальник стражи громко, но неуверенно выругался. Слово Скарабея ничего не сказал, но его тонкие губы сделались еще тоньше, а устремленный на начальника стражи взор не обещал тому ничего хорошего.

Чернокнижник протиснулся в дыру и начал подниматься по лестнице. За ним последовали все остальные. Амети пристроился за высшим и начальником стражи.

Наверху произошла заминка. Из-за спин Слова Скарабея и начальника стражи Амети увидел, как чернокнижник застыл в середине крохотной кельи, пытаясь уловить исчезающий след. Он простоял так довольно долго, пока высший не начал терять терпение:

— Ну что такое? Беглецы посыпали след перцем, и ищейка лишилась нюха?

Чернокнижник повернулся к ним. Глаза его испуганно бегали, язык облизывал пересохшие губы:

— Прости, о Внимающий Величию, но след и в самом деле пропал. Я не чувствую его больше... Эти колдуны, должно быть, нашли способ сбить меня с пути... Прости своего ничтожного раба!

— Пусть на всякий случай солдаты проверят этот проход и все кельи, — обратился к начальнику стражи высший. Тот с готовностью кивнул и, протиснувшись по лестнице мимо Амети, спустился вниз, отдавая на бегу распоряжения.

— А ты... — повернулся Слово Скарабея к чародею, который словно стал меньше ростом. — А ты отправишься со мной. Возможно, удача больше улыбнется тебе, когда ты будешь пытать память высших жрецов, дабы узнать, не передавал ли кто из них тайного слова кому-то из непосвященных...

Амети за его спиной тихонько спустился вниз по лестнице и юркнул в дыру вслед за солдатами. На сегодня он слышал достаточно.

Утро принесло Арундэлю и Альвиону хорошие новости.

Рана, промытая травяным отваром и забинтованная чистой льняной тряпицей, уже начала рубцеваться, воспаление сошло, и опасность заражения крови миновала. Арундэль, крепко проспавший весь остаток ночи, накормленный дорожными хлебцами и напоенный бальзамом из армейского неприкосновенного запаса, чувствовал себя вполне прилично, хотя Альвион считал, что тот еще слишком слаб для путешествия верхом. Подвеску с волчьей головой Альвион снял с Арундэля, как только они оказались в безопасности, и теперь амулет висел напротив них на гвозде, вбитом в голую оштукатуренную стену.

После бессонной ночи, проведенной за переписыванием наличных жрецов, явился Амети и сообщил, что пленника уже не ищут: считают, что он бежал с помощью лазутчика и одного из младших жрецов, которые отсутствовали в списке Амети.

По причине исчезновения из храма предмета спора с королем высшие жрецы решили написать обо всем случившемся Сыну Зари, дабы тот принял меры к поимке беглецов. Храму ничего не оставалось, кроме как признать, что в предательстве повинен кто-то из своих и просить короля о помощи:

— Вот полчаса назад открыли ворота и отправили гонца в столицу...

— Значит, мы можем спуститься в лабиринт хоть сейчас? — спросил Нимрихиль.

— Нет, там еще стоит стража, чтобы еще кто из младших жрецов не убег, — ответил Амети и тихонько захихикал. — Если б вы знали, сколько сегодня утром свитков с доносами лежало у двери Слова Скарабея... На меня тоже донос написали, а как же: я ведь не последняя спица в колеснице... Такая суматоха поднялась: все друг за другом следят, за спину оглядываются. Я сам слышал, кто-то сегодня утром клялся, будто бы видел того самого лазутчика — здоровенного воина в серебряной кольчуге и черном плаще с серебряными звездами, с огромным мечом.

Арундэль и Альвион посмотрели друг на друга и дружно засмеялись.

— Может статься, нам даже безопаснее будет остаться здесь на несколько дней, пока Дхарин не бросит нас искать, — сказал Нимрихиль, вытирая выступившие от смеха слезы.

Амети поперхнулся, представив, что этот кошмар продлиться еще несколько дней:

— Да как же...! Да вы что!

— Амети, не забывай: чтобы ты получил все свои денежки, нам еще надо благополучно добраться до границы с Умбаром... — заметил Нимрихиль.

— Но благоразумно ли пережидать время в Храме? — спросил у него Арундэль.

К жрецу вернулся дар речи:

— Да какое там — благоразумно! Совершенно неблагоразумно и даже оченно опасно! Один чародей чего стоит! Он всю ночь в память к старшим жрецам заглядывал, ничего не нашел, правда. Даже у моего беспамятного, — уточнид Амети для Нимрихиля. — А потом сказал на ухо Внимающему, что, дескать, пойдет к себе и попробует еще раз поискать пленника. По-своему, сказал, поискать.

В этот момент гвоздь, на котором висела подвеска, выскочил из стены, и волчья голова, глухо ударившись об пол, подкатилась к ногам Арундэля. Альвион ухватил подвеску за шнурок.

— Это что еще за фокусы? — спросил он, держа шнурок, на котором, не переставая, качалась волчья голова.

Арундэль нахмурился, глядя подвеску:

— Будем надеяться, что это всего лишь гвоздь не выдержал...

Альвион протянул руку и аккуратно опустил амулет в один из стоявших на покосившейся полке треснутых горшков:

— Оттуда не убежит... — добавил он с полной серьезностью.

Амети переводил взгляд с нумэнорцев на горшок.

— Похоже, ты прав, Амети, — обратился к нему Нимрихиль, — не стоит нам здесь задерживаться. К вечеру Арундэль совсем придет в себя, и тогда мы отправимся в лабиринт. О страже не беспокойся.

Амети нерешительно кивнул: эти безумцы не боялись Хамула Дхарина, но испугались вывалившегося из стены гвоздя...

— Ну ладно, я пойду наверх, узнаю, что и как, да и доложиться надо насчет переписи, — сказал он, мысленно пожав плечами, и бочком протиснулся в дверь.

В покоях Слова Скарабея было по-прежнему шумно. Свитков с доносами пока не прибавилось: обычай велел оставлять их под покровом ночи, хотя светильники в Храме горели круглые сутки.

Амети доложился насчет пропавших жрецов, потом сбегал за их старшими, чтобы те в присутствии Внимающего продиктовали ему приметы беглых. Слово Скарабея самолично запечатал список, и Амети отнес его начальнику вестников, чтобы тот отправил его вслед за адресованным королю письмом. Потом последовали еще какие-то мелкие поручения, которые Амети с готовностью исполнял, радуясь, что может не спускать с Внимающего глаз.

Неприятности снова начались в четвертом часу после рассвета, когда в покои Внимающего явился чародей, взволнованно потрясая своей длинной белой бородой. На пороге он низко поклонился и, подбежав к высшему жрецу, торопливо зашептал тому на ухо. Амети уронил на пол гору свитков и начал их собирать, подползая все ближе и ближе к чародею и высшему жрецу:

— ...насчет жреца ничего сказать не могу, уж больно у них всех следы грязненькие да одинаковые. Но с пленником и лазутчиком ошибки быть не может: они оба здесь, в храме, это совершенно точно... Я искал их не по оборванному следу, а иначе: они как два светильника в темноте, серебряный и золотой, ни с чем не спутаешь...

Внимающий помолчал, потом пнул ползавшего у него в ногах Амети и приказал:

— Ничтожный, как тебя там — Амети? Живо беги за начальником стражи.

Потирая ушибленное место, Амети с поклоном выбежал за дверь. К своему удивлению, он почувствовал, что почему-то не особенно испуган. «Треклятый морской народ! Клянусь Мышью, им ничего не стоит внушить человеку бессмысленную храбрость!» — думал он, пока вел к старшему поднятого с постели, а потому злого и щедрого на оплеухи начальника стражи.

— Удвой караулы у всех дверей и начинай обыскивать храм: беглецы еще здесь, — обратился Внимающий Величию к начальнику стражи, не успел тот войти в комнату.

Начальник стражи задумчиво почесал в затылке:

— Так я и думал, о Слово Скарабея: погасший факел в той келейке был еще теплый, когда мы пришли туда...

— Почему же ты молчал? — требовательно вопросил высший жрец.

Начальник стражи замялся:

— Ну... стража у меня все равно везде стояла, так что никуда беглецы бы не делись. Но если я удвою караулы, то оставшиеся люди будут обыскивать храм седмицы, если не луны. Дом Скарабея велик, а если в храме завелся предатель, то задача становится еще труднее.

Слово Скарабея выпрямился и требовательно посмотрел на чародея:

— Ты сможешь указать место, где они находятся?

Тот дернул себя за бороду, вырвав несколько белых волосков:

— О Внимающий Величию, прости меня, но я уже говорил, что это не в силах человеческих! Клянусь Его Тенью, я сделал все, что мог!

Высший жрец грозно посмотрел на них:

— Неужто вы ни на что неспособны? Или мы беспомощны как овцы перед волком в овчарне? Что же теперь прикажете делать?

В это мгновение дверь в келью Слова Скарабея отворилась, и на пороге появился маленький и сморщенный верховный жрец.

После короткого остолбенения Внимающий Величию низко склонился, а все остальные рухнули на колени. Неожиданно глубоким и звучным голосом Верховный Святитель обратился к Слову Скарабея:

— Что делает пастух, когда волк нападает на стадо, сын мой? Он зовет пса... Призовем же на помощь чутье Пса — Хамула Дхарина: он сумеет найти и волков, и паршивую овцу.

— И что было дальше? — продолжал Нимрихиль расспрашивать паршивую овцу. Амети глубоко вздохнул и, прижимая руку к сильно бьющемуся сердцу, продолжил:

— И вот он и говорит: призовем, дескать, Дхарина искать овцу. И волков тоже.

— Это мы уже слышали. Что они потом сделали?

— Слово Скарабея просто... можно сказать, обалдел: наверняка, говорит он верховному, король захочет кой-чего к рукам прибрать. Да и с какой стати его вообще звать? Что, храм сам не справится с какими-то двумя бродягами? А верховный ему: сам же видишь, что не взять чужаков самим: близок подбородок, да не укусишь. Ну, и настоял на своем. Позвали меня, и давай письмо диктовать королю, чтобы ехал срочно. Со всеми титулами и чем полагается. Вот этой самой рукой писал! — Амети приподнял дрожащую лапку.

Нимрихиль посмотрел на своего товарища:

— Ты как? Драться ты не...?

— Если честно, то надолго меня сейчас не хватит.

— Амети, начальник уже послал приказ удвоить стражу? — обратился Нимрихиль к жрецу.

— Да. Чтоб там не меньше двух десятков стояло.

Нимрихиль скрипнул зубами:

— Не пробиться нам в лабиринт... Не уйти...

Амети испуганно посмотрел на следопытов: на лице у Нимрихиля читалось отчаяние, у Арундэля — мрачная покорность судьбе.

— А что такое? Подумаешь, король... — забормотал жрец, не успевая ужасаться собственным словам. — Он же не настоящая собака, чтобы по запаху искать, верно? Чего вы... — Амети хотел сказать «струсили», но не посмел.

— Кажется, мы втравили тебя в скверную историю, — грустно сказал ему бывший пленник. — Применительно к нашему случаю, ваш король действительно та ищейка, которая найдет и волков, и овцу, и все, что пастух хочет от нее спрятать...

— Это крайний случай. Я его убью, — сквозь зубы пробормотал Альвион. — Если смогу, конечно. Боюсь, правда, Амети, что ни тебе, ни нам это уже не поможет. Извини, если можешь, что так получилось.

— Вы что, серьезно? — тихо спросил Амети.

— Серьезнее некуда... — проворчал следопыт.

Амети вздохнул:

— Так я не договорил. Написал я письмо, а они мне и говорят: «Иди, ничтожный сын грязи, составь список чего у нас самого ценного есть в сокровищнице и в святилище, а потом спустись вниз и прикажи, чтоб подводы готовили». В общем, они хотят до приезда короля отправить все самое ценное в храм Змеи. Это за противоположным концом города. А письмо к королю отправят одновременно с обозом...

Нимрихиль нервно потер руки:

— Ты едешь с обозом?

— Получается, так.

— Я сойду за раба-грузчика, остается придумать, куда девать Арундэля.

Амети покорно достал из сумки толстый свиток:

— Вот, я в него впишу еще два ковра из святилища. В них и закатаем.

Арундэль моргнул, а Нимрихиль энергично кивнул:

— Отлично. Пошли за коврами.

Поход за коврами закончился благополучно. В особенности потому, что пока Альвион ждал Амети у входа в святилище — высокой и широкой двери с золотыми петлями, ручкой и замком — мимо торопливо прошли чернокнижник и жрец. Как догадался следопыт, не иначе как Слово Скарабея.

На бегу чародей возбужденно размахивал бородой и посохом:

— А всем, кто поедет с обозом, устроим проверку, чтобы они не выскользнули... Я буду смотреть в душу — от меня никто не улизнет!

Они миновали Альвиона, не обратив никакого внимания на распростертого на полу раба.

Когда Нимрихиль с Амети волокли в кладовую ковры, следопыт вполголоса пересказал этот разговор жрецу:

— Что ж, видно моя очередь теперь носить волка, — добавил Альвион и усмехнулся: — Если, конечно, ковры эти тоже сотканы с помощью черной магии и смогут укрыть Арундэля от чернокнижника...

Альвион полагал, что шутит, но так оно и оказалось. Когда следопыты и Амети с трудом расстелили ковры на полу в кладовке, на одном обнаружилось изображение летучей мыши — черной на сером фоне, а на втором, побольше, скалил зубы волк. По краю этого ковра шла какая-то надпись. Нимрихиль прищурился и начал читать про себя, шевеля губами.

На лице его постепенно проступало отвращение:

— Черное наречие, не иначе. Не надо никакого чутья, чтобы понять: в этих словах полным-полно злого чародейства. Послушай, Амети, откуда у вас в храме столько всякой гадости? — обратился он к жрецу.

Амети промолчал. Альвион пристально посмотрел на жреца и поменял ковры местами, положив мышь поверх волка. Арундэль пожал плечами, улегся на изображение мыши, и Альвион с Амети завернули его в ковры. Потом Нимрихиль, вздохнув, достал из горшка талисман с волчьей мордой и надел его на шею. Амети внимательно посмотрел на него, но тот вроде бы не собирался падать в обморок. Они подняли сверток и понесли его вниз.

В маленьком крытом дворике перед высокими Вратами Скарабея рабы уже догружали последнюю из предназначенных для сокровищ повозок. Амети и Нимрихиль осторожно положили свернутые ковры с краю. Тут из-за одной из дверей какой-то жрец крикнул:

— Амети! Иди сюда и веди всех рабов, которых возьмешь с собой! Внимающий зовет!

Нимрихиль и Амети переглянулись: следопыт поправил амулет и незаметно кивнул жрецу. Амети щелкнул пальцами, и к нему подбежали еще четверо рабов, грузивших повозки. Они и Альвион последовали за Амети в двери.

В маленькой комнате напротив входа в кресле восседал Верховный Святитель, рядом с ним стоял Внимающий Величию, в нескольких шагах от которого притулился чернокнижник. Увидев высших жрецов, рабы мгновенно пали ниц, Амети также быстро опустился на колени. Верховный шевельнул кистью, и Амети, не вставая с колен, приблизился к его креслу и там застыл, прижавшись лбом к полу.

— О ничтожный, — обратился к нему Слово Скарабея, — тебе доверена великая честь: ты отвезешь сокровища Дома Скарабея в Храм Змеи. Покажи себя достойным, и обретешь награду. Встань.

Амети робко поднял голову, но Внимающий Величию сделал нетерпеливый жест, и Амети поспешно поднялся на ноги и, по знаку, приблизился к чернокнижнику, все еще робко сутулясь. Тот посмотрел ему глаза, словно ища что-то, потом взмахнул посохом. Амети отступил, и чародей двинулся к распростертым на полу рабам. Жрец незаметно вздохнул, переводя дух. Чернокнижник подошел к первому из рабов и притронулся к его лбу концом своего посоха. Постоял так, потом покачал головой и перешел к следующему.

Так чародей добрался до последнего из рабов. До Нимрихиля. Тот ничем не отличался от остальных: такая же рваная одежонка, обритая голова, глубокие шрамы на виске. Скорчившись на пыльном глинобитном полу, он казался таким же тщедушным и безропотным, как остальные: куда-то исчезли и широкие плечи, и высокий рост. Все пятеро, подумал вдруг Амети, похожи на животных: паршивых, жилистых, забитых, могущих только немо стонать в ответ на удары и боль.

Чернокнижник ткнул Нимрихиля в лоб своим посохом, и Амети увидел, как под драной дерюжкой передернулись лопатки. Чернокнижник помедлил, глядя на лежащего у его ног раба, и Амети почувствовал, что у него на лбу выступает пот.

— С ними все в порядке, — сказал чародей, наконец отвернувшись от Нимрихиля и кланяясь высшим жрецам.

— Ступай, Амети, и поторопись: Дхарин должен получить письмо как можно скорее, а гонец выезжает одновременно с тобой, — сказал Слово Скарабея.

Амети низко поклонился высшим жрецам и без слова (горло у него пересохло) вышел за дверь, украдкой вытирая потный лоб. Рабы последовали за ним.

Пока они занимали место возничих, а Амети садился верхом на подведенного меринка (жрец, давеча окликнувший его, почтительно придержал стремя), вышедший во дворик Слово Скарабея громко велел открыть ворота. Высокие створки медленно разошлись, пропустив во двор сноп солнечных лучей. Защелкали хлысты, и сквозь Врата Скарабея повозки медленно выехали из храмового полумрака в ослепительно ясный полдень.