Сказка о беглой царице

Глава 1

Тихо жужжит прялка. Бежит из-под пальцев пряхи нить – плотная, чуть шершавая. Девушка смотрит в окно – пальцы ее скручивают нить, но мысли где-то далеко, не здесь.

- Когда-то мы могли... – сказала пряха словно сама себе. Замолкла на мгновение, поправилась: - Говорят, когда-то служительницы Матери могли многое. Очень многое. Могли упросить землю. Могли призвать дождь или остановить его. Пригласить солнце. Земля родила зерно, скот давал приплод... на полмира хватало сказанного слова.

- Да, - кивнула вторая, помоложе. Нить ее скользила меж пальцев, тонкая, светлая. – Когда-то. Говорят, самые искусные и полотно ткали не на одно село, а на целое царство. – Она взглянула в угол, где стоял ткацкий станок: разноцветные нити переплетаются на полотне, бегут, перетекают, словно меняются сами по себе. – Хотела бы и я... да не получится. Сила уходит.

- Сила уходит, - повторила пожилая женщина в темном платке с вышитыми солнечными кругами. Встала, подошла к станку, огладила рукой полотно. – Что поделаешь. Люди всё меньше ходят в священные рощи, всё чаще – в храмы нового бога. Его служители уверяют, что он сильнее всех. Может, и так, если наша сила отступает. Что ж, мы делаем, что можем.

Третья пряха, совсем юная, в разговор не вступала. Молчала, улыбалась чему-то своему. Вилась ее нить, плотная, прочная; она казалась теплой и даже будто чуть светилась.

Женщина посмотрела на девушку внимательно.

- Что за радость у тебя?

Младшая опустила взгляд, покраснела.

- Опять встречалась с ним? Ох, смотри...

- Встречалась, матушка. И еще буду. Что – смотри? Смотрю, наглядеться не могу. Как выходит он из волн, и сам будто волна... серебром отливает, кудри бирюзовые... Вот сына ему рожу!

- Неужто? – ахнула средняя.

Младшая рассмеялась. Подошла к окну, повторила звонко, во весь голос:

- Сына рожу! Красавца, витязя! Истинно царского сына!

- Ты что кричишь? – испуганно зашептала старшая. – Кони за окном идут – не слышишь? Говорили же: царь со свитой владения объезжает, в наше село должен наведаться. Не приведи Великая Мать, услышат тебя.

- И что с того?

- Не знаю. Но чует сердце: лучше бы не услышали.

Топот за окном – громче, ближе.

- Похоже, к нам и едут, - вздохнула та, которую назвали матушкой. – Видно, сказали им про нас.

- И что же теперь? – еле слышно спросила младшая. Радость словно стерли с ее лица.

Женщина пожала плечами.

- Говорят, владыка Салтан не жесток. Не жалует старых богов, но и не воюет с ними. Поговорим. Может, договоримся.

Топот стих. Голоса под окнами. Шаги на крыльце. С треском распахнулась дверь. Мужчина на пороге – высокий, широкоплечий. Долгополый парчовый кафтан, кинжал на поясе в позолоченных ножнах, шапка с меховой опушкой. Царь.

Женщины встали, низко поклонились.

- Мир тебе, владыка, - сказала матушка. – Что привело тебя к нам?

Царь молча обвел взглядом комнату: застланные узорными тканями скамьи, сундуки, прялки. Связки сушеных трав подвешены к резным балкам потолка. И солнечные обереги по стенам. Ни одной иконы. Салтан нахмурился, хмыкнул. Глянул с прищуром.

- Нехристи, значит. Верно сказали люди. То-то я гляжу – дуб на околице весь лентами увешан. Колдовством занимаетесь?

- Не колдуньи мы, владыка Салтан, - женщина вновь поклонилась. С достоинством. – Зла никакого не чиним. Все уменья наши – чтобы поля зеленели, скот плодился, дети здоровые родились. Мы Матери служим. Солнечной Матери Барбале.

- Барбале? – усмехнулся царь. – Бабаре, Бабарика?

Женщина промолчала. Детское прозвище – для богини? Это такая шутка? У властителей шутки особого сорта...

- Барбале – Великая Мать всего живого, - тихо сказала она. – Вы ведь тоже поклоняетесь Матери – Матери вашего бога. Матери не враждуют. Это у мужчин войны на уме.

Царь посмотрел женщине в глаза, но та выдержала его взгляд. Он хмыкнул снова:

- Мать, говоришь... – и, словно вспомнив, зачем зашел: - А кто тут из вас обещал царского сына родить? Ну-ка, признавайтесь?

Женщины переглянулись, и младшая побледнела, шагнула назад. Салтан заметил ее движение.

- Ты, что ли? Да не бойся, не обижу, - он оценивающе оглядел ее. – Что ж, хороша. Ах, хороша! Сколько уж невесту ищу, и все не по сердцу, а тут, глянь-ка... Как звать-то тебя? – и, не дожидаясь ответа: - Что ж... Быть по сему, царицей будешь.

Младшая растерянно оглянулась на сестер.

- Я не... Владыка, но я...

- Некрещенная? Что ж, то дело поправимое. – Салтан взял ее за плечи, повернул туда-сюда, как куклу, любуясь. - А родишь витязя, как обещала, то любую прихоть исполню. Слово царское. – Повернулся к старшей женщине: - Что так смотрите на меня? Не рады?

- Рады, владыка, - ответила та глухо, с поклоном. – Великая честь для нас. Дозволь только нам остаться с невестой твоей, вместе быть, помогать ей.

Царь поморщился. Задумался. Тащить во дворец толпу нехристей? Отец Маркел, дворцовый пресвитер, будет зол. Да он вечно на что-то зол. С другой стороны, родственницы ее, пожалуй, и не помешают. Или они не родственницы? Да неважно. Но – пряхи? Ткачиха? «Чтобы поля зеленели и скот плодился»? Если это такие пряхи, о каких легенды ходят, то и польза царству может быть. А если и нет – то вреда тоже не будет. Византийская вера пришла на эти земли много веков назад, и Салтан считал себя хорошим христианином. Но знал, что старые боги всё еще живут – в горах, в лесах, в таких вот дальних деревнях. А благосклонность других богов лишней не будет, что бы там ни говорил отец Маркел. Как там она сказала? Матери не враждуют?

- Дозволяю, - обронил он. – Собирайтесь, живо. И – вот вам царский подарок: велю я рощи ваши не трогать и людей оттуда не гнать. Так и быть. Ты же и об этом хотела просить, а, Бабарика?

- Благодарю за доброту, владыка, - старшая женщина снова поклонилась. Салтан кивнул и вышел.

- Повозку приготовьте! – донесся его голос снаружи. – Что непонятно? Переложите там добро куда-нибудь – повозка нужна для невесты моей и сестер ее! Коврами застелите, подушки... чтобы честь по чести! Да поторопитесь!

Женщины переглянулись.

- Матушка, но как же? – прошептала младшая.

- Придется ехать. Царю нельзя отказать, будет хуже. Не бойся, мы будем с тобой. Всё сладится.

- Он решил, что я говорю о его будущем ребенке. А что будет, когда он поймет?

Средняя сестра наклонилась к своей прялке, повертела в пальцах нить. Кивнула:

- Всё сладится, милая. Веришь?

- Верю, - вздохнула младшая. - Кому и верить, как не тебе?

- Что-нибудь придумаем, - добавила матушка. - Мать милостива.

- А... нить-то моя... Если он крестить меня вздумал, не смогу ведь...

- Вот об этом не беспокойся, - улыбнулась женщина. – Возьму прялку в руки, вспомню молодость. Не всегда же я старшей жрицею была. А дальше видно будет.

Ткачиха подошла к станку. В последний раз провела уток, завязала узел. Долго возилась, вывязывая что-то особенное. Повернулась к матушке. Старшей служительнице. Та огладила полотно рукой, положила ладони на узел, закрыла глаза, сосредоточенно шепча что-то. Кивнула сама себе и велела девушкам:

- Собирайтесь.

Полотно сняли со станка, аккуратно сложили. Оно останется оберегом приютившему их селу.

Станок разобрать несложно: два длинных бруса, две короткие перекладины, мешок с грузилами да моток основы, вот и всё. Прялки – и того проще. Остальные сборы тоже недолги.

Женщины вышли на крыльцо, под взгляды царской свиты. Придворные переглядывались, перешептывались. Смотрели с любопытством, но, кажется, без злобы. У крыльца ждала крытая повозка с кучей подушек. Салтан взмахом руки послал слуг грузить сундуки, взглянул на станок и прялки:

- А это еще зачем?

- Без этого нам никак нельзя, владыка, - ответила матушка. – Нити не должны заканчиваться.

Царь, кажется, понял, о чем речь. Покачал головой, но промолчал.

- Дозволь еще просить о малости, владыка. Надо нам проехать мимо того дуба, что на околице. Попрощаться.

- Добро, проедем, - и Салтан повернулся к свите: - Ну, что встали? Едем. Мимо дуба. И – возвращаемся домой. Негоже будущей царице по дорогам туда-сюда трястись.

Возле священного дуба толпились люди. Расступились с поклонами, давая дорогу вельможам и царю. С беспокойством смотрели на женщин в повозке: куда их везут, зачем?

Матушка слезла с повозки, за нею и пряхи.

- Владыка Салтан великую честь нам оказал, - сказала она, обращаясь к толпе. – Выбрал в жены младшую сестру. Вам же оставляем, - развернула полотно и подняла над головой, - то, что для вас соткано и вас хранить будет.

Она повесила полотно на ветку дуба, бережно расправила его и поклонилась. Сняла тяжелые бусы из янтаря и повесила рядом. Старшая сестра добавила узорный головной платок, средняя – ленту, младшая – браслеты. Все три еще раз поклонились дубу и людям, а люди – им.

Свита косилась на царя: что-то он скажет? Язычество ведь во всей красе. Салтан оглядел вельмож, потом сельчан... усмехнулся, снял перстень и, наклонясь с коня, протянул матушке:

- На вот, передай твоей – как ее – Солнечной Матери от меня.

Перстню нашлось место на ветке, и Салтан тронул коня.

- Всё, поехали!

Пока деревня не скрылась из виду, женщины всё смотрели в ту сторону. Младшая потихоньку вытирала слезы.

***

В дворцовой церкви полутьма. Узкие окна почти не пропускают света. Дым от лампад. В дыму теряется высокий купол. Запах каких-то курений. В полукруглой нише напротив входа изображена женщина с младенцем. На золотом фоне – отблески лампадных огоньков.

Душно. Не от лампад, не от дыма – от взглядов собравшихся людей. Они не одобряют ее – чужачку, чужой веры, неизвестно откуда взявшуюся царскую невесту. Обряд крещения ничего не изменит. Конечно, побоятся возразить царю, но кто им запретит думать?

Правда, поначалу, когда только приехали, было намного хуже. Вельможи, встречавшие владыку, смотрели на пришелиц кто с недоумением, кто с презрением, кто с опаской. Невысокий человек в черном долгополом одеянии – священнослужитель, как им потом объяснили, - не скрывал раздражения. Долго говорил что-то царю – вполголоса, но по лицу видно было, что злился. Потом Салтан оборвал его, он резко повернулся и ушел, даже не поклонившись.

В женских покоях оказалось довольно уютно. Низкие широкие ложа, застланные тканями, сундуки с резьбой. Почти как дома, хотя, конечно, намного богаче. Ковры на полу. Узорные тканые занавеси вместо дверей. Бронзовые светильники. По стенам – изображения нового бога, иконы, и лампады под ними. Приставленные к гостьям служанки («Зачем нам служанки, мы сами...» - «Как это сами? Негоже царской невесте без слуг») заходили с опаской и спешили уйти. Впрочем, на развешанные рядом с иконами солнечные знаки смотрели скорее с любопытством.

Священнослужитель, которого звали отцом Маркелом, в самый первый день, как шептались даже слуги, приходил к царю с визитом – и вышел из царских покоев, с трудом сдерживая ярость. Ясно, о чем и о ком был спор. В тот же вечер он явился к приезжим. Желал поговорить со старшей наедине, остальным же сделал знак выйти. Матушка кивнула, и сестры вышли. Ждали на скамье неподалеку. Гулять по дворцу не хотелось: неуютно было под косыми взглядами, под шепотками в спину. Отец Маркел беседовал с матушкой долго. О чем – она так и не рассказала. Однако вышел он в глубокой задумчивости. А назавтра заявился с толстой книгой в руках: надлежало подготовить царскую невесту к таинству крещения, а для того объяснить ей всё, что следует знать об истинной вере. Так он сказал. Глядел по-прежнему неодобрительно, но без прежней злости. С тех пор он приходил каждый день. Рассказывал, требовал учить молитвы, задавал какие-то вопросы... Младшая прилежно слушала, старалась запоминать. Никуда не денешься. Истории, что рассказывал священник, казались страшноватыми, и милосердия, о котором он вещал, там было маловато. Но этот Иисус, кем бы он ни был, исцелял и кормил, так что сила его – сила добра. Может быть, она с ним уживется.

Сестры и матушка тоже слушали эти беседы. Отец Маркел не возражал. Должно быть, надеялся, что позже и они примут эту его «истинную веру».

Салтан навещал часто. Был ласков. Приносил подарки – браслеты, серьги, подвески. Медовые сладости. Спрашивал, всё ли ладно, не нужно ли чего. Рассказывал о разных пустяках, пытался развеселить. Она делала вид, что ему удается. Царь, кажется, неплохой человек, незлой. Она привыкнет. Наверное. Матушка говорит: сладится. И сестры говорят. Они знают... вот только как и когда сладится?

Через несколько дней одна из служанок задержалась в дверях. Переминалась с ноги на ногу, явно желая, но не решаясь спросить о чем-то.

- Что не так, девонька? – подбодрила ее матушка.

- Я... я спросить хотела, госпожа...

- Да какая я госпожа? Зови матушкой.

- Матушка... Я вот... Сестра у меня... дочка малая у нее болеет, лекаря руками разводят. А ходят слухи, будто вы... Отец Маркел говорит – нехристи, грех... а какой же грех, если ребенка спасти? И владыка Салтан, он ведь...

- Ребенка спасти – дело благое. Это каждая мать скажет, хоть божеская, хоть человеческая. Тебе оберег нужен, так ведь?

Служанка закивала:

- Я заплачу, не думайте, у меня...

- Зачем нам плата, если мы в царских покоях на всём готовом живем? Поможем живой душе, ты спасибо скажешь, мать ее спасибо скажет, вот и плата. Но только надо бы на девочку глянуть, с матерью ее поговорить... мать-то согласится ли?

- Да она же меня и просила! Слухи-то ходят, что вы... – девушка замялась, - одним словом... что вы можете... разное. Ну вот она меня и просила. А живет-то недалеко совсем.

- Вот и славно. Сегодня вечером и отведешь меня к ней. А завтра будет тебе оберег.

- Спасибо, матушка! – служанка поклонилась чуть ли не до земли и выбежала из комнаты.

- Ну вот и первая ласточка, - усмехнулась матушка.

Назавтра она объясняла служанке: - Вот гляди: это, - и протянула перевязанный нитью пучок льна, - даст силы. Это положи под подушку девочке. Это, - нить с хитрыми узлами, - повесь над кроватью, он жизнь удержит. А это, - маленький, с ладонь, кусок полотна, - судьбу выправит. Его под матрас. И вот еще тебе нитка, ее мать пусть на запястье повяжет, все три оберега вместе держать.

- И поможет?

- Должно помочь. Мы все вместе делали, Солнечную Мать просили.

Через три дня девушка явилась сияющая, с огромной корзиной винограда.

- Не побрезгуйте угощением! Софийка-то, малышка – кушать начала! Улыбается, садится в кроватке даже! Воистину чудо, спасибо Иисусу... – помялась и добавила тихо: - и Солнечной Матери тоже.

- Матери не враждуют, девонька. Спасибо за угощение.

Матушка оказалась права: после «первой ласточки» потихоньку потянулись и другие слуги. У кого-то болел ребенок, у кого-то старый отец; кому-то нужна была удача в пути или в делах... Кухарка, толстушка средних лет, отчаянно краснея, спросила, нельзя ли сделать «такой оберег, чтобы муж не разлюбил».

- Лучший оберег, чтобы муж не разлюбил, - это ты сама, - ответила ей матушка.

- Это как? – удивилась женщина.

- А вот и подумай.

Впрочем, оберег – нить с узлами – ей все-таки сделали.

К концу месяца стали приходить и придворные дамы. Эти являлись осторожно, с оглядкой. Но с теми же просьбами. Люди есть люди, и беды у всех одни и те же.

Царская невеста улыбается своим воспоминаниям. Тем временем идет обряд: отец Маркел, на этот раз в золотом одеянии, читает молитвы, чертит в воздухе знаки креста, мажет ей лоб маслом, кропит водой из каменной лохани у входа... Она даже что-то отвечает, когда он требует. Наверное, должна бы сосредоточиться, «ощутить важность сего момента», как говорил священник всё время, пока ее готовил. Салтан его торопил, но тот отвечал, что спешить в таком деле никак не возможно, что девице нужно осознать, проникнуться... Проникнуться и осознать так и не получилось. Вот и стоит, вспоминает.

На «вольности» служанок священник особо внимания не обращал. Но когда дело дошло до знати – тут уж явился, мрачный, как туча. Смущают, мол, поганые нехристи души христианские, отвращают от пути истинного... и еще много чего говорил. Матушка выслушала, не перебивая, а после сказала тихо:

- Помощь в беде – не может быть неугодна богу.

- О помощи в беде должно Иисуса молить, - возразил отец Маркел.

- Кто ж мешает молить? Но Иисус-то один, а молящих вон как много. Небось трудно ему одному. Вот мы и помогаем, чем можем. Ты говоришь: Иисус добр. Коли так, простит он того, кто ищет помощи. Не сочтет за вину.

Священник помолчал. Пожевал губами.

- Что ты понимаешь в этом, женщина? Речи еретические тут ведешь... И о своих-то душах вы не думаете, губите во тьме неверия.

Матушка выпрямилась.

- Отказывающий в помощи – не вернее ли губит душу? – твердо сказала она.

Священник уставился на нее, как на привидение. Пробормотал непонятно: «И кто же ближний ему?..» - и вышел. В дверях обернулся – и неожиданно поклонился.

Божья Матерь на иконе в алтаре глядит равнодушно. Есть ли ей дело до людей? Людей, которые когда-то убили ее сына? Разве можно забыть эту боль и за тысячу лет, будь ты хоть тысячу раз святая?

Обряд, кажется, скоро закончится. Душно. Что с ней будет, когда знак чужого бога свяжет ее силу? Как ей быть? Да, простые люди так и живут, но... И главное: что будет с ребенком? Его ведь тоже захотят крестить, а как иначе. А ему нельзя, она чувствует, знает, что нельзя, в нем иная кровь. Что же делать? Смогут ли сестры помочь? Вряд ли их силы хватит...

«Послушай меня, Дева Мария. Я теперь, наверное, под твоим покровительством, да? Ты же мать. Ты же знаешь, что значит терять ребенка. Что мне делать, подскажи? Помоги, ради своего сына...»

Блики от лампад играют на золотом фоне иконы. И кажется, что в глазах Девы мелькает... сочувствие?

«Я слышу тебя. Всё сладится, милая. Всё сладится».

Голос, что чудится ей, почему-то очень похож на матушкин.

***

После обряда она вернулась в свои покои совершенно обессилевшая. Кажется, вельможи кланялись, поздравляли, говорили какие-то красивые слова... она не слышала. Сестры захлопотали вокруг нее, усадили, старшая подала миску с горячим душистым варевом:

- Вот тебе супчик, милая, сразу полегчает. Давай, кушай. Ты же знаешь...

Девушка улыбнулась через силу. Как не знать. Старшая сестра была знатной зелейницей, но лечила всегда не отварами и не настойками – а «супчиками», как она говорила. Иной раз в ход шли и каши, и соусы, и даже пирожки, но супчики – чаще всего. Здесь, во дворце, она быстро стала своей на кухне. Как и с оберегами, поначалу ее стряпню пробовали слуги, а потом дело дошло и до вельмож. От этих супчиков отступал кашель, стихали колики, переставали болеть суставы... «Травки, просто травки. Почему не зелье? Зелий люди опасаются, а страхами хвори питаются. Другое дело, когда на мясном бульоне, да с морковкой, да с лучком... Человек ест и радуется, что вкусно, а от радости здоровье прибавляется». Придворные лекари поджимали губы, люди шептались – но от порции умопомрачительно вкусного «волшебного супчика» не отказывались и скоро прозвали старшую «поварихой». Она посмеивалась, но не возражала.

После супчика и правда стало легче дышать. Но пелена перед глазами не исчезла.

Несколько дней спустя служанки принесли парчовое платье и целую охапку украшений. Долго наряжали ее, не дав одеться самой. Потом явились придворные дамы и повели в парадные покои – представлять всем как уже «полноправную» царскую избранницу. Запомнился просторный светлый зал, высокие арки свода. Она думала, что будет много золота, но нет. Мозаика на полу, росписи на стенах. Ковры повсюду. Толпа вельмож. Поклоны. Салтан встал с трона навстречу ей, взял за руку. Что-то говорил ей и толпе. Она почти не слушала. Последовавшее вскоре венчание и шумный свадебный пир тоже словно прошли мимо. Только в церкви всё смотрела на женщину на золотой иконе. И мигнули огоньки лампад: «Я помню. Жди».

Легко сказать – жди...

Дни царица чаще проводила, как и прежде, с сестрами. Постепенно становилось легче. Супчики ли помогли, матушкины ли уговоры, или просто привыкла.

Средняя сестра часами сидела за маленьким, с локоть, станком, ткала какую-то ленту. Оберег, наверное. Дело явно не ладилось: она распускала начатое, начинала снова, качала головой. Кому лента – не говорила. Матушка вздыхала: «А море-то штормит. Который день уже. Вот ведь...»

- Он злится. Похоже, он теперь не видит меня. Из-за... – царица дотронулась до крестика на груди. – Я пойду к морю, поговорю с ним.

- Куда ты пойдешь? – встрепенулась старшая. – С пузом, к морю в шторм? Кто знает, чего от морского владыки ожидать? Не приведи Мать...

- Он не на меня злится. Я так думаю. Он... беспокоится.

- Скажи уж прямо: ревнует.

- Да хоть бы и так. Надо пойти. Если он злится на Салтана – тоже не дело. Нехорошо это.

- Вместе пойдем, - заявила матушка. – Вдвоем легче уговаривать будет. Да и не пустят тебя одну, служанки набегут – оберегать. А если я с тобой буду, авось отстанут. Захотелось царице воздухом подышать, обычное дело.

Отбиться от заботливых служанок и от придворной свиты действительно оказалось нелегко. Но, похоже, матушкино слово имело вес. «Владычица желает одна побыть,» - и всё.

Море не просто штормило – ярилось, буйствовало, волны били о берег с такой силой, словно пытались снести, уничтожить сушу, что мешала им добраться до цели. Горизонт разрывали молнии. И кружила, кричала среди туч какая-то большая птица – не разобрать.

Царица долго смотрела на птицу. Потом подошла к морю так близко, как могла. Встала, не боясь летящей в лицо воды. Матушка стояла рядом, держала за руку.

- Не гневайся, владыка, - тихо сказала царица. – Здесь я. Не забыла тебя – как тебя забыть? Но не могу сейчас уйти, прости. Я приду, я найду способ. Верь мне, владыка. Непременно приду.

- Мы найдем способ, тебе недолго ждать, - добавила матушка. – Не гневайся, владыка, уйми свою ярость. Люди не виноваты. Да и твоим подданным в бурю несладко.

Они долго еще стояли на берегу, смотрели на горизонт. Царица шептала что-то, не слышное за ревом волн; матушка молчала. Стояли, пока не стих гром, не стали ниже и спокойнее волны. Птица сделала над ними круг и исчезла.

Во дворец вернулись мокрые с головы до ног, и тут уж от служанок было не отделаться. Только «сейчас сделаю супчик, и всё будет хорошо» их несколько успокоило.

А ночью, когда весь дворец спал, матушка пошла к дворцовой церкви, встала в дверях. Взглянула в глаза женщине на иконе.

«Слышишь меня? Знаю, что слышишь. Если ее судьба теперь в твоих руках – помоги, как обещала. Ты была человеком когда-то. Вспомни: для людей время течет быстро. Мало его осталось».

И снова мигнули лампады. Матушка поклонилась и ушла.

Назавтра ткачиха, в очередной раз взяв в руки малый станок, присмотрелась и ахнула:

- Матушка, иди сюда! Сестры, смотрите!

Женщины склонились над лентой на станке.

- Эту ленту я тебе ткала, - ткачиха повернулась к младшей. – Твою судьбу пыталась править. Но только всё никак не выходило, как хотела. Я уж и так, и этак... А теперь – смотри! Вот сюда смотри – не было этой нити вчера!

- Это... – царица тронула вьющийся по ленте голубой узор, - это же... волны?

- Волны! Значит, будет тебе дорога к суженому твоему. Но только после того, как родишь, не раньше.

- И правильно, - кивнула матушка. – Рожать здесь надо. Мы рядом будем, роды примем. А мужчины – что они в этом понимают, хоть цари, хоть владыки морские?

- Там же небось и слуг у него полно...

- Да много ли они там, в глубине морской, знают о человеческих делах? Нет уж, подождет он еще немного.

- А это что? Вот эта нить, темная?

Ткачиха вздохнула:

- Война... Вон она там, на большом полотне. Это уж не я решала. Постараюсь только, чтоб недолгой и не тяжелой была.

- Может, и к лучшему, - протянула матушка. – Салтан на войну пойдет, тебе проще убраться отсюда будет. Опять же: к роженице можно несколько дней никого не пускать: слаба, мол. А отцу надо сразу ребенка показать. И что-то кажется мне, что этого ребенка Салтану видеть не надо.

- И что же вы людям скажете? Салтану, когда вернется?

- Правду, - твердо ответила матушка. – Правду и скажем: унес царицу морской царь.

Под вечер явился Салтан.

- Скажи-ка, матушка Бабарика, чем ты моего советника околдовала? – спросил с порога. – Хочет, чтобы ты на царских советах сидела, слово свое говорила.

- Я? Что делать простой женщине на царском совете?

- Вот и я то же самое спросил. А он мне: «При дворе только и слышишь – матушка сказала то, матушка сказала это... И добро бы о делах житейских, но ведь и о государственных. А я на то и советник, мне о таком мудреце знать положено. Стал присматриваться, прислушиваться. И правда: сидит матушка, слушает чей-то спор, а потом и скажет несколько слов, будто бы сама себе. Спорящие на нее глянут, затылки почешут... глядишь, и договорились. Подошел я как-то к ней, поговорил о том, о сем. И что думаешь, владыка? Что ни скажет, всё ведь в точку. Самое ей место на совете говорить, а не в коридорах обрывки речей ловить». Так мне и сказал. А ты что скажешь?

- Что мне сказать, владыка? Мудрости особой не знаю за собой. Говорю, что думаю. Но если велишь, то приду на совет. Рада полезной тебе быть.

- Тогда – велю. Послушаю твою мудрость, госпожа советница... – Салтан усмехнулся, но тут же посерьезнел. – Вот еще что. На востоке опять неспокойно, соседям в который уж раз неймется. Боюсь, придется их уму-разуму поучить. Вы уж, если что, наколдуйте мне победу.

- Непременно, владыка, - ткачиха поклонилась. – И чтобы ты живой-здоровый вернулся.

- Это само собой. А ты, милая, - он перевел взгляд на царицу, - и встретишь меня с сыном.

Царица опустила глаза.

- Конечно... супруг мой.

***

Сегодня море было спокойным. Волны ластились к берегу, словно извинялись за недавнюю ярость: что уж там, так получилось. Плясали лунные блики на воде. Качалась у берега лодка с высоким носом. И стояли у полосы прибоя четыре женщины. Одна из них – со спящим младенцем на руках.

- Всё будет хорошо, - сказала одна из женщин, обращаясь к матери. – Видишь, море какое ласковое. Ждет он тебя.

- Знаю, - и поправила одеяльце, в которое был укутан ребенок. Всё не могла привыкнуть к этому чуду: чуть отливающая серебром, как у отца, кожа, а ручки и ножки словно вовсе из серебра. И яркие, нечеловечески яркие синие глаза. И правда: что бы сказал Салтан, увидев такого? Зато она налюбоваться не могла.

Старшая сестра обняла ее, бережно погладила золотые кудри младенца.

- Погоди, - царица потянула из-за ворота крестик на шелковом шнурке. – Помоги снять. Владыка морской лучше видеть будет меня. Да и мне это больше без надобности.

Освободившись от крестика, царица вздохнула с облегчением. Сестра вертела в руках шнурок, не зная, что с ним делать.

- Пожалуй, пусть будет у тебя, - велела царице матушка. – Просто чтобы его, - и кивнула на крестик, - мать не обижать. Помогла же все-таки.

Та пожала плечами и осторожно, чтобы не разбудить дитя, завязала крестик в угол платка. Матушке видней.

Женщины обнялись напоследок, и царица забралась в лодку.

- Увидимся ли?

- Увидимся, - ответила ткачиха.

- Непременно увидимся, - подтвердила матушка. – Доброго пути тебе, милая.

И отвязала канат, державший лодку.

Волна лизнула берег, и лодка заскользила по лунной дорожке, всё дальше и дальше. Женщины смотрели ей вслед, пока она не превратилась в еле заметную точку.

Незаметно для себя царица задремала в лодке. Думала, глаз не сомкнет от волнения, но тихий плеск воды и легкое покачивание убаюкали ее. Проснулась от того, что кто-то звал ее: «Мама! Мама, просыпайся, утро уже!»

Она открыла глаза и с недоумением уставилась на сидящего в лодке мальчишку лет пяти. Откуда он здесь взялся?

- Мама, это я! Не узнаешь? – засмеялся мальчик. Серебристая кожа, золотые кудри...

- Гидеон? Гидо? Но как же...

- Морские быстро меняются. Так отец говорит.

- Отец? Он здесь?

Она оглянулась. Рядом с лодкой плыл огромный белоснежный лебедь.

- Ты! Наконец-то! – и протянула к нему руки.

Лебедь захлопал крыльями – и, как всегда, она не успела заметить тот миг, когда вместо птицы перед нею появился владыка моря в человеческом обличье. Он легко стоял на волнах.

- Я тебя заждался. Тебя и нашего сына, - морской царь шагнул в лодку, сел рядом, обнял за плечи. – Смотри, вот твой новый дом.

Они подплывали к острову. Золотой прибрежный песок, береговые утесы поодаль, кромка леса вдалеке. И дворец, сверкающий белизной мраморных стен.

- Нравится? Если что-то не так, только скажи. У тебя не будет недостатка ни в слугах, ни в стражах. Ни один корабль не подойдет к этому острову без твоего позволения. Тебе принесут жемчуг со дна морского, золото и самоцветы из подводных кладов – всё, что захочешь.

- Да ничего мне не надо. Только чтобы ты приходил почаще... – и женщина покрепче прижалась к нему.

***

Наутро в царском дворце был переполох: царица с наследником исчезла.

Матушка, вздыхая и причитая, в подробностях рассказывала, как пала мгла, мелькнули черные крылья – и не стало ни царицы, ни ребеночка. Только прозвучало из тьмы грозно: «Она моя! Я владыка морской, и никто мне не смеет перечить!»

- Он давно уж на нее глаз положил, - говорили сестры. – Вон как море после свадьбы злилось. Тогда-то удалось его упросить, улестить, а теперь вот... Куда ж нам против него?

Дворец гудел. К вечеру ходили слухи, что не царь морской то был вовсе, а бес. Что, в сущности, почти одно и то же. Иные говорили даже, что царица родила чудовище, получеловека, полузверя. И что будто бы и сама она была ведьма, а чудовище – того беса отродье. Им возражали, что будь она ведьмой – крестить бы ее не смогли, сгорела бы прямо там, в церкви, от святого креста. Но разве слухи остановишь? Назавтра шептались, что на самом-то деле царицу с младенцем заколотили в бочку и бросили в море. Но кто был тот злодей (или, если верить рассказам о ведьме и чудовище, спаситель) – совсем уж не понять. Чего только не говорили. Советник пригрозил, что за поклеп на владычицу будет головы рубить, и двор несколько утих. Да еще дворцовый пресвитер отслужил молебен во здравие царицы и наследника ея. Шептаться по углам, конечно, не перестали, но куда осторожнее.

Советник чувствовал, что женщины знали больше, чем говорили. Увы, попытки добиться от них чего-нибудь еще не удались, и он отступился. Пусть перед царем ответ держат. Но как быть, если царицу вернуть не удастся? Владыка тогда может решить, что пряхам больше нечего делать во дворце: они были при царице, а царицы-то нет. Да еще и нехристи. Вон, молодой дубок в царском саду весь лентами и бусами изукрашен, и явно не только царицыны сестры старались, слишком много там подарков. Но, что удивительно, отец Маркел помалкивал и не грозил карами небесными за такое безобразие. Он вообще сильно изменился за последние месяцы. Раньше, бывало, всё черным вороном глядел, грехи выискивал, а тут стал благостен и задумчив. Толковал о том, что Матерь Божия милостива ко всем матерям, в том числе и божественным (ох, помнил советник, от кого слышал похожие слова!). Что он, пресвитер, печется о духовном, однако же тело человеческое слабо, и кому-то надобно заботиться и о телесном, а всякая помощь ближнему есть дело богоугодное. «Сказано в Писании, - говорил он, - богу богово, а кесарю кесарево. Я же добавлю: человеку человеково. Небрежение плотью, Богом дарованной, не есть ли великий грех?» Советник только улыбался про себя, слушая такие речи. Он не был силен в богословии, но подозревал, что далеко не все духовные лица согласились бы с отцом Маркелом. Однако сам считал, что этим самым духовным лицам больше пристало миролюбие. Что же до прях... Урожаи в этом году по всему царству были невиданные. Болотной лихорадки почти не случалось, а то, бывало, летом полгорода маялось. Случайность? Советнику думалось, что нет. А чутью своему он доверял, иначе не был бы советником. И, как бы ни сложилось с царицей, намеревался уговаривать царя оставить «нехристей» при дворе. Или хотя бы в столице. Особенно... хм... госпожу советницу.

***

Салтан возвращался домой в превосходном настроении. Война, грозившая стать трудной и затяжной, закончилась неожиданно быстро: престарелый князь скоропостижно скончался, а его наследник предпочел закончить дело миром, уступив часть спорных территорий. Даже предлагал свою дочь в жены ради укрепления союза – и был искренне огорчен, узнав, что Салтан уже женат.

Скоро, совсем скоро царь увидит свою жену – и наследника. Красавца, витязя, истинно царского сына.

Хорошего настроения хватило ровно до прибытия во дворец. Радостная суета и приветствия не могли скрыть общей растерянности и страха. Что случилось? И где... где царица? Всё ли с нею хорошо? Роды – такое дело... хотя должны были дворцовые лекари проследить, чтобы все прошло благополучно. И сестры ее, с этой их Солнечной Матерью... Но мало ли?

Салтан нашел взглядом советника – и с беспокойством отметил, что тот отводит взгляд. Царь шагнул ближе:

- Где?

Выслушал ответ и неверяще нахмурился. Сказал бы, что дурная шутка, да не похоже. Оглянулся – где там эта матушка со своими? Вон, поодаль стоят. Махнул рукой, подзывая.

- Рассказывай. Всё рассказывай, как есть.

- Значит, не знаете, где она, и узнать не можете?

Салтан сидел на троне, мрачнее тучи. Пальцы его сжимали подлокотники так, что, казалось, дерево вот-вот затрещит и расколется. Матушка и сестры склонились перед ним.

- Я не могу дотянуться до ее нити, владыка, - развела руками ткачиха.

- Кто может спорить с морским царем? – задумчиво сказала матушка. – Кто может отнять у него то, что он почитает своим?

- Это мы еще посмотрим, кто и что считает своим, - проворчал царь. – Звездочета ко мне! Астролога этого...

Придворный звездочет, тихий и вечно погруженный в свои изыскания, не лезущий в дворцовые интриги, казался Салтану человеком сведущим и достойным доверия. Была у него только одна маленькая слабость: он предпочитал, чтобы его именовали не «звездочетом», а «астрологом», с ударением на последнем слоге, ибо он не считает звезды, что вовсе бессмысленно, а изучает воздействие их на дела и судьбы людские.

Выслушав царский приказ, звездочет глубоко поклонился и тяжело вздохнул:

- Я всегда рад служить тебе, владыка, но...

- Что – но?! Разве твои звезды не говорят тебе всё, что ты спросишь?

- Звезды не указывают дороги, владыка. Я могу попытаться только понять суть, смысл...

- А я говорю: ищи! Делай, что хочешь, но я должен ее найти! Постой. Я желаю видеть, что ты будешь делать. Веди в свои покои.

Раньше Салтан в комнате звездочета не бывал. Зачем? Он приказывал и ждал ответов на свои вопросы. Но сейчас просто ждать не было никаких сил. А так, даже если только смотреть на чью-то работу, появлялась иллюзия какого-то действия.

Полутьма. Свитки, книги, тетради, куски пергамента – на столе, на полках, на подоконнике, на полу. Звездочет поспешно сбросил стопку книг с единственного стула, чтобы царь мог сесть. Зажег свечи, начал шарить по полкам, выложил на стол один свиток, другой, притащил какой-то толстенный фолиант... Салтан настороженно оглядывался, ожидая увидеть что-то этакое, магическое. Но ничего особенного не было, кроме фантастического беспорядка. И как он находит тут нужное? Помимо книг и разбросанных по столу писчих перьев, валялся повсюду всякий мусор: камушки, ракушки, ветки – это-то зачем? Да еще на стене был углем нарисован круг, а в нем какие-то знаки, буквы, линии... Видно, что-то «астрологическое».

Звездочет склонился над столом. Листал страницы, водил пальцем по строчкам. Бормотал что-то невнятное. Писал на обрывках пеграмента, перечеркивал, писал снова, в сердцах отбрасывал исписанные листы. Подбежал к кругу, начал что-то чертить на нем, махнул рукой, стер. Провел перепачканной в угле рукой по лицу, сделавшись немного похожим на беса – если бывают лысые бесы с брюшком. Оперся руками о стол, глубоко задумался. Опять начал что-то писать, чертить какие-то таблицы. Казалось, это длится уже вечность. Салтан ждал.

Наконец звездочет выпрямился, потер покрасневшие глаза и тяжело вздохнул.

- Ну?! – Салтан подался вперед.

- Прости меня, владыка, но я ничего не могу сказать. Путь ее скрыт. Вижу только, что похитил ее не человек. Пути его неведомы звездам. И еще... не гневайся...

- Говори уже!

- Царица согласилась уйти с ним по доброй воле.

- Согласилась? То есть как?

- Так говорят звезды. Остальное мне неведомо.

***

- Да, владыка. Мы знали, что царь морской... приходил к твоей жене.

Матушка смотрела прямо и взгляд не отвела.

- И не помешали этому?

- Как мы могли помешать? Перечить царю – уж прости, владыка – себе дороже. А царю морскому – вдвойне. И все равно толку не выйдет.

- Не выйдет?! – Салтан ударил кулаком по подлокотнику трона. – Может, у вас и не выйдет. Но я – тоже царь, пусть и не морской. Я найду его и потребую у него ответа! Это моя жена и мой сын!

Царь чувствовал себя скверно. «Жена изменяла мне... с богом»? Звучало глупо. Как-то и изменой не назовешь. Но...

Матушка молчала. Молчала так долго, что он заподозрил неладное.

- Что еще?

- Владыка... Это не твой сын, а его.

Салтан медленно поднялся. За спиной тихо ахнул советник. Перекрестился стоящий у стены пресвитер. Свита затихла, не смея даже перешептываться.

- Ты хочешь сказать, что вы мне подсунули... женщину с чужим ребенком? Чтобы потом посадить на трон – кого?! Что задумали?! Молчи, ни слова больше, не то... – отмахнулся от пытавшегося что-то сказать советника, нашел взглядом начальника стражи: - В темницу! Ее и остальных! А все эти их... прялки...

- Позволь сказать, владыка, - отец Маркел торопливо шагнул вперед, поклонился.

- Ну?

- Владыка, тут дело серьезное. Речь-то не об измене государственной либо... – священник запнулся на мгновение. - Тут ведь колдовство замешано. Прялки их – не простые дощечки, обычным людям трогать их опасно. Тут церкви надо разбираться. Я их добро пока в церкви спрячу, от греха. Так безопаснее будет. И дозволь, владыка, мне самому дознание провести, я бесовские козни, буде таковые есть, сразу замечу и провести себя не дам.

Царь нахмурился, в упор глядя на пресвитера. Тот вертел в пальцах серебряный крест, что носил на груди. Точно тем же жестом матушка гладила свой солнечный оберег. И точно так же поблескивал металл. Отец Маркел опустил взгляд – теперь он смотрел на крест. Шевелил губами, будто бы беседовал с кем-то.

Салтан покосился на советника: что теперь скажешь, умник? Тот царский взгляд выдержал.

- Отец Маркел прав, владыка. Простому человеку тут не справиться.

- Пусть так, - и царь повернулся к пресвитеру: - Что ж, разбирайся, раз взялся. Да побыстрее.

Вечером отец Маркел спустился в подвал, где заперли женщин.

- Прялки ваши я припрятал, - сказал он с порога, - никто их не тронет. А только зря ты, матушка, призналась. Так-то Салтан не зол, но если вспылит, то и казнить прикажет, не разбираясь.

Матушка взглянула пресвитеру в глаза:

- А ты, выходит, нас защитить решил?

- Еще не знаю. Но зла в ваших душах я не видел, а тут не понимаю. Понять хочу.

Матушка помолчала.

- Зря призналась, говоришь? Может, и зря. Только если бы царь пожелал добиваться, чтобы ему вернули сына, то правда все равно бы открылась. Было бы хуже.

- Зачем вы вообще согласились, с самого начала?

- Да побоялись перечить: кто мы такие, простые женщины, еще и веры иной. Я думала, так будет лучше.

- Лучше? Чем лучше-то?

Матушка вздохнула.

- Моя вина, отец Маркел. Моя ошибка. Зла мы никому не желали и ничего не умышляли, - помолчала и продолжила: - Старые боги, бывало, сходились с человеческими женщинами, и те рожали от них детей. Но обычно боги недолго интересовались своими смертными подругами и еще меньше – смертными детьми. И те дети рождались людьми. Они становились великими героями, царями. И они почитали своих земных отцов. У эллинов в древности, говорят, все цари были божественной крови. Отец – не тот, кто с женщиной ночь провел, а тот, кто вырастил. Кто воспитал, посадил на коня и дал меч в руки. И этот ребенок был бы достойным наследником. Так я думала. Но...

- Но что? – спросил пресвитер, несколько сбитый с толку. Чего-чего, но такого объяснения он не ожидал.

- Иногда, очень редко, случается иначе. Когда море начало яриться – помнишь, после свадьбы? – я поняла, что царь морской не отступится. И боги, бывает, влюбляются надолго. В тот раз мы упросили его отступиться хотя бы на время. А уж когда родился ребенок...

Отец Маркел дернул уголком рта:

- Чудовище? Полузверь? Те сплетни...

- Нет, что ты. Прекрасное дитя. Серебряный...

- Что значит – серебряный? Как рыбья чешуя, что ли?

- Как серебро... живое серебро. Но среди людей ему было не место. Еще раз скажу: ошиблась я. Кто мог предвидеть такое? Потому-то, когда пришел царь морской за царицей, не пыталась отговорить ни его, ни ее. Вот и... – и развела руками.

Отец Маркел задумался. Час от часу не легче. Влюбленных богов не хватало. Матушке он поверил, как ни невероятно звучал ее рассказ. А может, именно поэтому. Но что же делать теперь?

- Вот что, - сказал он наконец. – Салтана я постараюсь убедить, что вы не желали зла и что наказание должно быть мягким. В монастыре побудете.

- В монастыре? - ахнула старшая сестра. – Но мы же там не сможем...

- Не сможете. Это и к лучшему.

- Но как же...

- Год назад вы в глухом селе сидели, и стояло царство. И еще постоит. Что так смотришь, матушка?

- Год назад... тогда нашей силы только на село и хватало. А теперь – вон, советник радуется, что по всему царству урожаи богатые. Выходит, сила выросла. Почему – сама не знаю. Может, велел царь рощи наши не трогать, люди стали чаще туда ходить. Может, еще что.

- Матерь Божья милостива, - вставил пресвитер. – Но разве плохо, если сила ваша выросла?

- Милостива ко всем матерям, как ты любишь говорить? – усмехнулась матушка. – И это может быть. А плохо ли? Было хорошо... пока наши прялки были при нас. Но если прясть не сможем – тогда уж не знаю, как оно будет. Не случилось бы беды.

Отец Маркел задумался. Такого он не предполагал. Но и отступаться было поздно.

- Даст бог, ничего страшного не случится, - решительно сказал он. – Зато, что бы ни произошло, никто не сумеет обвинить в этом вас. А там посмотрим. Я велю монахиням, чтобы отнеслись к вам по-доброму.

Назавтра пресвитер явился к царю с докладом. Тот выслушал его молча, не перебивая.

- Значит, говоришь, зла не желали, - процедил он, когда священник замолчал. – А желали осчастливить меня достойным наследником. Так, что ли? Я должен был за честь это почитать?

Отец Маркел поклонился.

- Зла я не вижу, владыка. Я, может, и не «астролог», но в душах людских читаю неплохо. Не было злого умысла. А errare humanus est, как говорят мерзкие латиняне. Что означает – человеку свойственно ошибаться. И в этом они как раз правы. Что же до богов... верно, легенды говорят, что древние цари и почитали за честь их визиты, и гордились божественными детьми. Да даже Иисус... хотя, может, грешно так говорить, - и коснулся креста, - и уж точно никак нельзя сравнивать, но... святой Иосиф принял ребенка Марии как сына и не ревновал жену свою.

- Вот как? – прищурился Салтан. – И мне, значит, не ревновать?

- Кто ж ревнует к богу, владыка...

- Так что, предлагаешь простить?

- Господь велит быть милосердными. Милостивый царь – благо для царства.

Салтан поморщился.

- А ты, советник? Что присоветуешь?

Советник тяжело вздохнул.

- В злой умысел я тоже не верю. К тому же, если пожелаешь искать царицу, сестры ее, думаю, могли бы помочь. Хоть и говорят они, что «не видят нити», но уж точно знают о царице и ее судьбе больше других.

Салтан неохотно кивнул. Может, и знают... но можно ли им теперь верить?

- И более того, владыка, - добавил советник. - Я уж тебе докладывал: кроме пользы, я от этих женщин ничего весь год не видел. Царство благоденствует, и...

- И ты считаешь, что их стараниями?

Советник помялся, но ответил твердо:

- Почти уверен, владыка. Как бы ни сложилось – нужны они тебе. Виновны? Что ж, работой во благо царства твоего вину искупят.

Царь покачал головой.

- Работу эту они и раньше делали. Будь по-вашему, убедили, казнить не стану... пока. Но в темнице им самое место.

- Осмелюсь предложить, владыка, - подал голос отец Маркел. – Лучше бы их в монастыре запереть, а не в темнице. Святые стены помешают колдовству, если...

- Ты же говорил, что нет в них зла?

- Говорил, владыка. И думаю, что прав. Но поскольку errare humanus est... пусть бы побыли в монастыре. Для пущей безопасности.

- Монастырь так монастырь... Ладно. Но что с пропажей-то делать? Сидеть и ждать, авось само решится?

- Отправь людей на поиски, владыка, - предложил советник. - Морской царь далеко от моря не уйдет. В своем подводном дворце он царицу не спрячет – она человек, под водой жить не может. Значит, на побережье либо на островах. Купцы, что плавают туда-сюда, а на берегу расспрашивают о разных чудесах в этой местности, - дело обычное.

- О чудесах?

- О чудесах, странностях, невероятных событиях. Не знаю, что может быть, но уверен: какая-то зацепка найдется.

- Умно. Быть по сему. Вот и займись.

Через пару дней зарядил дождь. Он то еле моросил, то срывался на ливень, но почти не прекращался. На вторую неделю стали поступать тревожные вести: пшеница в полях вымокла и полегла, еще немного, и урожай погибнет. Отец Маркел распорядился проводить молебны о погоде, но толку от них явно не было. Кое-где подтапливало дома. Лягушки прыгали по улицам чуть ли не стадами.

На юге случился ураган. Ветром сносило крыши домов, выкорчевывало деревья. Кони и коровы, как рассказывали, летали по воздуху. Может, и врали.

Прискакал гонец с севера: кипчаки перешли границу. Угнали скот, пожгли приграничные села. Вот еще напасть, никогда они особых хлопот не доставляли.

Не говоря уж о лихорадке, что решила взять свое, раз уж целый год ждала.

И сырость во дворце... простыни липкие, плесень по стенам.

- Ты действительно считаешь, что это из-за них? – в очередной раз спросил Салтан пресвитера.

Тот развел руками:

- Вернее сказать – из-за того, что они не могут прясть. Увы, других объяснений у меня нет, владыка.

- Но жили же как-то раньше!

- Жили... Но, возможно, эта их Солнечная Мать обиделась за своих слуг? – о матушкиных предположениях священник решил не упоминать.

- Обиделась она... А то, что эти ее слуги мне... Погоди, что ж получается: если твои молебны не помогают, то – она сильнее Господа?! Быть же не может!

- Нет, что ты, владыка. Однако кто уразумеет пути Господни? Они, как сказано, неисповедимы. Может быть даже... – отец Маркел помолчал и осторожно добавил: - может быть, Иисус решил, что она права?

Салтан закашлялся.

- Отец Маркел, ты...

- Я не могу этого утверждать, конечно. Но кто знает?

- Вот не хватало еще, чтобы боги из-за меня ссорились... И ты вон скоро в ересь впадешь. Я ведь знаю, чего ты от меня ждешь... – Салтан подумал и махнул рукой: - Добро, будь по-твоему. Пусть советник подыщет им домик где-нибудь на окраине. Верни им их добро, и пускай... гм... трудятся во благо царства. Поглядим на их умение. Не поможет – верну в монастырь. И советнику передай: если желает с этой своей Бабарикой советоваться – пусть зовет ее к себе, пусть сам к ней ходит, хоть женится на ней! Но во дворце я ее видеть не желаю. Всё.

Назавтра Салтан смотрел в окно, на голубое небо и солнечные блики на листьях, со смесью облегчения и раздражения. Похоже, дела пошли на лад, и это хорошо. Но, получается, советник с пресвитером были правы? Вот ведь... Хоть ты беги ленточку на дубе привязывать. Этак и правда в ересь впадешь, прости меня, Господи...

И царь с тяжелым вздохом перекрестился.

***

Салтан стоял на палубе, ловил лицом соленые брызги. Наконец-то! После трех с лишним лет ожидания – наконец-то он может действовать. Три с лишним года посланные советником люди бороздили море, искали хоть какие-то следы – и ничего. Но вот вернулся корабль с вестями: рыбаки на отдаленном побережье рассказывали об удивительном острове, на котором вдруг появился беломраморный дворец, словно из ниоткуда: не слышно было, чтобы возили туда грузы или нанимали рабочих. Где тот остров? Да кто ж его знает. Вроде не очень далеко, только попасть туда удавалось единицам. Покажется на горизонте, а плывешь-плывешь – он всё там, а после и вовсе исчезает. Кому везло, те рассказывали, что народ там мирный, но странный, а правит женщина, которую они зовут царицей. Покупали у гостей фрукты, мед, а платили отборным жемчугом. И нашли царевы люди тот остров! Пришлось поплавать, но упорства им было не занимать. Непросто оказалось: поначалу заволновалось море, и встали вместо волн стражи в сияющих доспехах. Преградили дорогу кораблю: кто вы такие, куда плывете? Ответили им, что из царства Салтана, по купеческим делам. Тут побежали волны к острову на горизонте, будто бы с докладом. А стражи остались стеречь. Вскоре опять заплескалось море, и сказали стражи, что царица Салтановых людей видеть желает. После того исчезли они, как не бывало, а остров совсем рядом оказался. И всё там было, как слухи рассказывали: и молодая царица, что долго расспрашивала про Салтаново царство, и дворец... А еще удалось подглядеть тайком, как вышел на берег юноша, лицом прекрасный, а кожа будто серебром отливает. И подплыла к нему лебедь белая – превратилась в девицу, и он той девице обрадовался, как старой знакомой. А потом показался из воды зверь морской тюлень, вынес в ластах ларец, водорослями обросший - небось, с разбитого корабля. В ларце же оказались изумруды да рубины. И тот тюлень тоже превратился в девицу. И они трое беседовали, смеялись, а изумрудами друг в друга шутя кидали, как камушками.

Серебром отливает... тут уж последние сомнения отпали.

- Еду! – Салтан встал с трона. – Сегодня! Сейчас же!

Само собой, «сегодня» и «сейчас» не получилось, но собрался царь так быстро, как только мог. Советник отговаривал: опасно, мол. Опасно, спору нет. Но как иначе? Он должен встать с этим морским царем лицом к лицу, речь о царской чести. Скрепя сердце согласился взять эту «Бабарику», хотя видеть ее очень не хотелось. Упросила: «Повидать царицу хочу, она ведь мне как дочь, с детства при мне, сирота...» Ладно уж. Но двух сестер брать отказался наотрез. Пусть дома сидят... пользу приносят.

Корабль вышел из гавани. Салтан поднял лицо к небу, где кружила какая-то большая птица. Прикрыл глаза ладонью: нет, не понять. На чайку не похожа...

Палуба чуть не ушла из-под ног. Он с трудом удержал равновесие, оглянулся: невесть откуда взявшаяся огромная, невероятная волна подняла их чуть ли не к облакам. Откуда? Море же было спокойным?

Падать в пучину, однако, корабль не спешил: качался на вершине волны, словно... словно на ладони, пришло непонятное сравнение. Вторая водяная гора, выше первой, выросла напротив – и перетекла в человеческую фигуру. Синий плащ волной по плечам, бирюзовые кудри до пояса... и кожа серебром отливает.

Вот и явился тот, кого Салтан искал. И плыть далеко не пришлось.

- Что тебе нужно, царь людей? – прогремело прибоем. – Я знаю, ты ищешь меня. Зачем?

Салтан выпрямился. Его не так просто напугать!

- Если знаешь, что я ищу тебя, царь моря, то знаешь и причину. Отдай мне мою жену, и я не стану больше...

Корабль плюхнулся вниз с высоты, но, на удивление, не опрокинулся. Только палубу окатило водой с водорослями и медузами, оставив всех мокрыми насквозь. Как оплеуху отвесили.

- Ты не станешь – что? Ты и вправду так глуп, что собрался что-то у меня требовать? Или, может, воевать со мной хочешь? Что мешает мне утопить твою скорлупку прямо сейчас?

Салтан сжал кулаки.

- Она жена моя по праву, - сказал он глухо. – Жена перед богом.

- Что мне до твоего бога? Он мне не указ. Она жена моя перед морем и небом. Она мать моего сына. Если на то пошло, это ты увел у меня жену, а не я у тебя.

- Да что ж вы торгуетесь за нее, как за кобылу на рынке: кто первый подошел, кто больше цену назвал... - прозвучало вдруг, и оба царя обернулись к женщине, осмелившейся прервать их разговор. Матушка смотрела на обоих без страха. – Она живой человек, не худо бы ее саму спросить, кто ей люб.

Морской царь уставился на нее, как Салтан глядел бы на рыбу, вздумавшую ему советовать. Долго молчал. Наконец усмехнулся:

- Ее спросить? Что ж, спросим. Заодно скажете ей спасибо, что до сих пор живы. Ну, держись крепче, царь людей.

Корабль закрутило в водовороте. Салтан ухватился обеими руками за подвернувшийся канат. Поднялся туман, скрыв всё вокруг, только казалось, что они то ли падают, то ли несутся куда-то с бешеной скоростью. Сколько это продолжалось – миг, год? Туман исчез так же внезапно, как и появился, и стал виден берег. Золотой песок и белый дворец.

Корабль мягко ткнулся в дно, и Салтан еле дождался, пока спустят сходни. Чуть не спрыгнул в воду прямо так, всё равно весь мокрый. Но как-то несолидно. Хотелось выглядеть царем хоть немного.

На берегу стояла женщина. Его жена. Или... не его? Салтан не сразу узнал ее – как-то она выглядела иначе. Неуловимо иначе, но в чем дело, не понять. Ярче, что ли? А рядом с нею – подросток. Полуголый. Серебристая кожа, текучие, нечеловеческие движения... Можно и не сомневаться, чей сын. И то правда: разве место такому в Салтановом царстве?

Женщина подошла ближе, поклонилась.

- Рада видеть тебя в добром здравии, владыка Салтан.

И улыбнулась. А потом повернулась к морскому царю и улыбнулась уже ему. И при виде этой улыбки Салтан понял, что проиграл. Безнадежно и бесповоротно. Он смотрел, как морской царь обнимает ее, как треплет золотые кудри сына; как подходит к ним Бабарика и тоже обнимает царицу и мальчишку. Смотрел, не в силах ни пошевелиться, ни сказать что-то.

Царица подошла к нему, опустила глаза.

- Прости меня, владыка. Прости, если можешь. Получилось, что я... обманула тебя.

Он только рукой махнул.

- Что ж ты сразу не сказала?

Она вздохнула, посмотрела на него.

- Да ты ж мне тогда слова сказать не дал. «Будешь царицей» - и вышел. А я... растерялась я. Испугалась. Глупо получилось.

Вот же... женщины, одно слово. Получилось у нее. Даже разозлиться толком не выходит.

Но всё-таки...

- Послушай, царь морской. Вижу, по сердцу ты ей, да и она тебе. Твоя правда. Но ведь она человек, а жизнь людская коротка. Пройдет десять лет, двадцать, постареет она – и что тогда? Бросишь? Зачем тебе старуха?

Морской царь прищурился.

- Ты прав, она человек. Но силы моей хватит, чтобы жизнь ее и молодость была долгой. Очень долгой. Что же до остального... я кое-что знаю о людях. Разве не бросают они постаревших и надоевших жен, не ищут себе молодых? Много ли стоят ваши клятвы перед вашим богом? Была бы она твоей женой – можешь ли ты поручиться, что через десять лет не нашел бы себе смазливую девицу?

Женский смех раскатился над водой. Взметнулись брызги – и встала на берегу женщина ослепительной красоты. Шагнула на песок. Не шагнула – перетекла, вся будто из воды.

- Кто бы говорил о верности! Ты, который мчался стрелой за каждым рыбьим хвостом! Ты кое-что знаешь о людях – а я кое-что знаю о тебе.

- От твоего норова, дорогая, за любой каракатицей поплывешь, - морской царь выглядел спокойным, только в голосе слышались раскаты грома.

- Только помни, что это я оставила тебя! Я, когда мне окончательно надоели твои выходки! – Морская царица – а кто же еще? – приблизилась к стоявшей на берегу женщине. – Ты, маленькая глупая человеческая девица! Думаешь, что сумеешь удержать его? Если не сумела я? Неужели считаешь, что ты мне ровня?

- Не ровня, конечно, владычица. Ни красотой мне с тобою не тягаться, ни силы твоей у меня нет. Я простой человек, ты права. Только ведь не в красоте тут дело и не в силе.

- Неужели? А в чем же тогда, научи меня?

- Матушка как-то сказала: лучший оберег, чтобы муж не разлюбил, - это ты сама.

- Какая мудрость... и чем же «я сама» не гожусь для оберега?

- Ты не поймешь, - вмешался морской царь. – Никогда не понимала и понять не сможешь.

- И чего это я, такая глупая, не смогу понять?

- Что значит любить кого-то. Любить по-настоящему. Это выше твоего понимания. Я и сам-то только теперь как следует понял.

- Ах, любо-овь... вот ты о чем, - и снова рассмеялась. – Что ж. Посмотрю, что станет с твоей «любовью» через пару лет. Повеселюсь. А... а это что за красавчик? На тебя похож... Почему я раньше его не замечала? Ты что, прятал его от меня? – подплыла к юноше и потрепала по щеке: - Как тебя зовут, малыш? А?

Тот нахмурился и брезгливо отстранился: - Не надо так делать... тетя.

- Что?!

Мальчишка усмехнулся:

- Надо было сказать – бабушка?

Глаза женщины опасно сверкнули. Зеленые пряди волос взметнулись то ли крыльями, то ли струями воды.

- Да как ты смеешь, мерзкий малек?!

Морской царь шагнул вперед, заслонив сына собой.

- Ты! Если ты только...

Стемнело резко, внезапно. Молния ударила в море. Другая. Фигура царя потекла, меняясь...

- Не надо, - тихо сказала царица. Подошла и взяла его за руку. – Не надо, милый. Она ничего нам не сделает. Я знаю.

Морской царь ошарашенно оглянулся на нее. Помолчал.

В разрывах туч блеснуло солнце.

- Ты знаешь, что моей силы хватит, чтобы защитить мою жену и моего сына, - сказал он женщине уже спокойнее. - И если только попытаешься – даже не сделать, просто задумать что-то – поверь, я узнаю об этом в тот же миг, и ты пожалеешь, что вообще умеешь думать.

Пришелица отступила на шаг.

- Да какое мне дело до вас всех? Мне не нужен ни ты, ни, тем более, твои... человечки. Можешь не бояться за них. Развлекайтесь, - и растаяла в хлопьях пены.

- Что-то многовато сегодня незваных гостей, - пробормотал морской царь, словно ни к кому не обращаясь. Но Салтан и так уже понял, что он здесь лишний и пора и честь знать. Как там говорил пресвитер? Кто ж ревнует к богу... Только все не мог оторвать взгляд от своей – теперь уже бывшей – жены и мальчишки рядом с нею. Похож... на нее он похож, не на отца. Те же синие глаза – только у него гораздо ярче, как у людей не бывает. Зато у матери – теплее.

Царица заметила его взгляд.

- Это мой сын, владыка, - улыбнулась она. – Гидеон.

- Приветствую тебя, владыка Салтан, - мальчик склонил голову и снова выпрямился. Но за этот миг неуловимо изменился, стал словно старше и выше ростом. Подросток? Нет, юный воин.

Истинно царский сын.

- Гидеон... хорошее имя. Сильное, - медленно произнес Салтан. – Что ж, рад знакомству. Думаю, у морского царя будет достойный наследник.

Царица поклонилась ему и обернулась к сыну с улыбкой – так смотрит мать на любимого ребенка.

Да, пора уже.

- Что ж, пора нам в обратный путь, владыка морской, - Салтан очень надеялся, что голос его звучит так, как подобает царю. – Не держи обиды, если что не так.

Морской царь усмехнулся, но во взгляде его было, пожалуй, что-то похожее на уважение.

- И ты, владыка человеческий, не держи обиды, если что не так, - то ли передразнивая, то ли всерьез. - Если желаешь, могу донести твой корабль до дома так, как сюда доставил. Или, может, невесту себе найдешь среди моей свиты? Девы морские – одна другой краше, одна другой ласковее...

- Благодарю, владыка. Но помощь твоя мне не требуется, у меня гребцы опытные. Если на то твоя добрая воля, доберемся сами. Да и девы морские... пожалуй, слишком хороши для человека.

Хватит с него колдовских штучек. А «ласковую морскую деву» он только что видел. Конечно, они могут быть разные, как и девы человеческие, но с теми хоть чуть понятнее. И водой в синее море не утекут.

Всего этого Салтан, конечно, не сказал, но морской царь, похоже, понял. Усмехнулся шире:

- Ну, нет так нет. Тогда вот тебе мой подарок: отныне все твои корабли в моих водах в безопасности. Ничто им не будет угрожать. Можешь считать это откупом, если хочешь. А ты, - повернулся к Бабарике, - и сёстры жены моей, если пожелаете наведаться...

- Щедрости твоей нет границ, владыка, - Салтан поклонился, махнул своей свите и направился к кораблю, не дожидаясь, пока царица закончит прощаться со своею матушкой, а та закончит благодарить морского царя за приглашение. Слава богу, его не приглашали.

- Погоди, владыка, - царица догнала его и протянула в ладонях горсть крупных, с перепелиное яйцо, жемчужин. – Вот, передай от меня... Матери, которая в дворцовой церкви. Поблагодари от меня за помощь.

- Пресвятой Деве? За помощь?

Царица покраснела и пожала плечами. Салтан не нашелся, что сказать, и молча спрятал жемчужины. Помощь, значит... в чем же это? Чудны дела твои, Господи.

И снова он стоял на палубе, снова соленые брызги летели в лицо. Капли морской воды, просто капли, ничего более.

Как там морской царь сказал? Только недавно понял, что значит любить? Вот и он, Салтан, только теперь понял. С той разницей, что тот понял, когда нашел, а Салтан – когда потерял. Дурак был. Кто сказал, что царь не может быть дураком? Хуманум эст, как говорит пресвитер. Если бы раньше относился к ней иначе... Вроде бы и ласков был, да, видно, недостаточно. Может, если бы любил сильнее, так, чтобы она это поняла, - не ушла бы? Да что теперь гадать без толку.

Бабарика подошла, встала рядом. Говорила что-то ободряющее. Почему-то прогонять ее не хотелось, звук ее голоса странным образом успокаивал. Рассказывала, что всё будет хорошо, найдут Салтану славную жену, уж они с сестрами постараются (постарались уже однажды, как же; хотя теперь-то, небось, захотят загладить вину). У картлийских князей дочерей много, на любой вкус. Или вот у хазарского кагана... Или из тех, что с севера по Борисфену приплывают: говорят, женщины тамошние ох как красивы – косы золотые, очи синие...

Салтан тряхнул головой. Нет уж, никаких синих очей. И вообще о новой жене он подумает потом. Позже. Когда-нибудь. Может быть, тогда можно согласиться на предложение картлийского князя, заключить с ним союз и взять одну из дочерей в жены. Хотя бы... гм... польза царству будет.