Сказка на вырост
Глава 1 Маргарита Павловна
В тот день городок, разомлевший от прощального тепла бабьего лета, стоял нарядный и радостный в пурпурно-золотом осеннем одеянии. Жители высыпали на улицу, ловя каждое мгновение самого красивого времени года.
В средней школе N10 имени Павлика Морозова прозвенел звонок с последнего урока второй смены, и на крыльцо с восторженными криками, толкаясь и шаля, выкатилась стая юных мучеников науки. За ними, уворачиваясь от летящих не разбирая дороги детей, торопились по домам усталые педагоги. Даже уборщицы, лихо швырнув мокрые тряпки в ведра, вышли на улицу ловить последние теплые деньки календарной осени.
Лишь кабинет литературы на втором этаже всё светился, ибо для его хозяйка все никак не могла закончить любимую работу. За столом, под завалом из тетрадок, сидела именно она — Маргарита Павловна, которая в свои пятьдесят с хвостиком имела двадцать пять детей школьного возраста. Нет, своих собственных у нее не было, зато был 7 «Б», который она с гордостью именовала «мои».
«Ну, как МОИ сегодня в волейбол сыграли? — допрашивала она физрука. — Неужто 7 «А» обошли? Красавчики!» «Не давайте им спуску! МОИМ только волю дай — на шею сядут!» — наставляла она практикантку-историчку, которая годилась ее оболтусам в старшие сестры.
Со стороны можно было подумать, что Маргарита Павловна — мать-героиня, вырастившая как минимум взвод. Но нет — личная жизнь как-то не сложилась.
Сложно найти принца, когда все твои кавалеры на свидании путают Достоевского с Толстым. А один наглец, кстати, очень похожий на юного Байрона, и вовсе поставил жирный крест на маячащем вдали романе, спросив: «Ты мне позвОнишь?». Она была готова простить ему кривоватый галстук и даже разговор о погоде, но это ударение… Молодая Риточка мысленно вывела в воздухе жирную «два» с минусом, развернулась и ушла в закат, то есть в свое общежитие пединститута.
Со временем она убедила себя, что счастье измеряется не в мужьях, а в количестве отличных сочинений. И уже подумывала завести вместо мужа кота, но вовремя сообразила: бедное животное сойдет с ума от одиночества в пустой квартире, потому что его потенциальная хозяйка в квартире не жила, а ночевала, проводя всю жизнь в школе — своем настоящем доме.
И вот теперь скорбные портреты классиков с тоской взирали на нее со стены кабинета и словно спрашивали: «Что ты делаешь здесь, несчастная? Ради чего маешься? Или тебе пойти некуда? Или проклял кто?» Но Маргарита Павловна не слышала их – она проверяла сочинения 7 «Б» на тему «Как я провел лето».
«Ну что это такое? – мысленно вопила она, с нажимом черкая красной ручкой по тексту. – «Летним утром я проснулся и пошел кушать. Потом я пошел гулять. Потом я пришел кушать. Потом я пошел купаться. Потом я пришел кушать…» Господи, да это же не сочинение, это распорядок дня людоеда!»
Она сняла очки, устало потерла переносицу и решила зачитать пару «шедевров» вслух, обращаясь к портрету Достоевского, висевшему ближе других к ее столу.
– Послушайте-ка вот это, Федор Михайлович! – голос ее дрожал от возмущения. – «Лето – это маленькая жизнь, которая проходит очень быстроно». «Быстроно»! Что это значит? Помесь быстроты и насморка? Или вот: «Мы ходили в лес за грЕбами и набрали полную кАрзину Апят и один подосинАвик, который был как одинокий сАлдат в строю». Сравнение интересное, не спорю! Но тут же ошибок, как этих самых Апят!
Достоевский молчал и сурово смотрел с портрета, явно разделяя ее боль. Он уже давно беспокойно ворочался в гробу, слушая, как ученики Маргариты Павловны из десятого "В" "проходят" его роман о Раскольникове, писанный потом и кровью.
– Ну, пора на ночлег! – взглянув на сгущающиеся за окном сумерки, изрекла учительница, складывая проверенные тетради аккуратной стопочкой на столе, а непроверенные запихивая в пластиковую папку. – Увидимся завтра!
Она помахала рукой портретам великих и, прижав к груди папку с тетрадями, чтобы проверить оставшиеся непрочитанными дома, вышла в коридор. Мысли путались: «Нужно будет разобрать правило написания наречий… Повторить безударные гласные в корне… Апят! ГрЕбы! Это ж надо так слова исковеркать! Не дети, а чертята… Хоть экзорциста вызывай!»
Спускаясь по лестнице, она наткнулась на мокрое пятно – видно, уборщица очень торопилась домой. Нога учительницы соскользнула со ступеньки, каблук предательски хрустнул. Мир опрокинулся, завертелся и скомкался, как страница из дневника хулигана Лукова, вырванная им, дабы скрыть очередной «неуд»...
Глава 2 Заповедная
Очнулась Маргарита Павловна от резкого запаха полыни и ржаных сухарей. Голова гудела, как улей. Открыв глаза, она увидела не потолок школьного медпункта, а низкое, почерневшее от времени бревенчатое перекрытие. Она лежала на жесткой лавке, укрытая домотканым половиком с кривыми петухами.
– Очнулась наша голубушка, – просипел у самого уха мужской голос.
Маргарита Павловна повернула голову, ахнула и села. На табуретке у печи стояло нечто. Маленькое, морщинистое, в засаленной рубахе, с бородой, в которой застряли крошки. Рядом – девочка со светлыми волосами и большими глазами, в которых отражалась луна.
– Никакая я вам не голубушка! – передернула плечами Маргарита Павловна, машинально поправляя помявшуюся после падения укладку. – Где я? Что это за место?
– А место-то обычное, – просипело существо. – Деревня Заповедная. Я – домовой, звать Кузьма. А это – полуденница, Аленка. Не пужайся, девушка, мы с добром.
Маргарита Павловна замерла. Не потому, что ее, даму 50+, назвали девушкой – просто мозг, привыкший к морфемному разбору, тут же проанализировал услышанное: «Домовой» – корень «-дом-», суффикс «-ов-», окончание «-ой». Существительное, мужской род, одушевленное.
Логическая ошибка. Бред. Галлюцинация от удара.
Она судорожно нащупала на носу очки, сняла их, снова надела и внимательно посмотрела на Кузьму. Ее профессиональный взгляд сразу выхватил деталь, перевесившую весь ужас сверхъестественного.
– Гражданин домовой, – ледяным тоном произнесла она. – Это что за безобразие на вашей бороде? И что это за произношение – «не пужайся»? Здесь нет чередования «г-ж»! Это же базовое правило русской орфоэпии!
Услышав столько незнакомых слов, Кузьма и Аленка побледнели и переглянулись. «Чужеземка!» - подумала Аленка. "Ведьма!" - решил домовой.
Они, не сговариваясь, сделали шаг назад, и Маргарите Павловне послышалось: "Чур меня, чур меня". Она постаралась успокоиться и собраться с мыслями. Ох, как ей сейчас не хватало Достоевского, к портрету которого она привыкла обращаться в самые напряженные минуты жизни!
Она на всякий случай осмотрелась, но в избушке домового вместо портретов на стенах белела паутина да висели усохшие останки лекарственных растений, вызывающие смутные догадки...
"Так это что же получается – я умерла?" – похолодела Маргарита Павловна и запаниковала, чего с ней не случалась со времен студенчества, когда она завалила экзамен по устному народному творчеству.
– Минуточку! - громко, как на родительском собрании, сказала она, чтобы успокоиться. – Если я сейчас нахожусь в состоянии клинической смерти, то где же все эти темные туннели, свист ветра в ушах, родственники, машущие мне из тумана? Где, наконец, эта светящаяся сущность, которая должна встретить меня у врат рая и отправить назад?
Она строго посмотрела на домового и полуденницу, но те лишь виновато переглянулись. Стало понятно, что слово иноязычного происхождения "туннель" им незнакомо.
Маргарита Павловна глубоко вдохнула, выдохнула и попыталась мыслить здраво. Рай, наверно, должен был пахнуть ладаном и кагором. Здесь же пахло дымом, сушеным чабрецом и мышами. Ад, с другой стороны, должен был быть организованнее и жарче.
– Нет, – твердо заявила она. – Это определенно не то и не другое. Это больше похоже на бред, который нес Луков, оправдываясь, почему не написал сочинение про то, как провел лето.
– Что нёс? – дрожащим голосом уточнила Алёнка.
– Сказал, что ездил к бабке в Якутию, а там лета нет... Да что вы мне зубы заговариваете? Я требую немедленно вернуть меня обратно! У меня завтра первый урок у 6 «Е», а они, как стадо. Если их на день оставить без присмотра, на вторые сутки забудут, как слово «мама» пишется!
Кузьма сокрушенно развел руками:
– Мы бы, девушка, отправили, да сил нет! Раньше-то как было? Про нас сказки сказывали, каждый, ребенок ли, взрослый ли, – знал нас и побаивался. Поминали часто! От каждого упоминания у нас сил прибавлялось! А нынче? Кто про овинника слыхал? А про полуденницу? А уж про банника так и вовсе все думают, что это сантехник какой-то! Силы-то и иссякли. Вот и ступенька та волшебная еле-еле работает...
– Подождите-ка! – Маргарита Павловна нахмурилась. – Вы что, хотите сказать, что мое появление здесь подстроено?! Без разрешения, без согласования с руководством...
– Минуточку! – Кузьма тоже возвысил голос. – Разрешение имеется! Вот!
Он проворно полез на полати и громко засопел, копаясь в столетнем хламе, сложенном там кое-как.
– Вот она, нашлась расписочка! – гордо протянул он Маргарите Павловне вырванный из тетради листок в клеточку.
– "Я, Вова Рукомойников, – прочитала та, – обИщаю домАвому Кузме помочь... когда (перед "когда" запятая пропущена, понятно) он попросит меня... " Ну и что? Двоечник какой-то написал, я-то здесь причем?
– А притом, что тот, кто это написал, сейчас зовется Владимир Петрович Рукомойников. Он в вашем мире, почитай, как в нашем Кощей Бессмертный – в большом почете!
– Постойте, вы хотите сказать, что директор нашей школы В. П. Рукомойников это вам написал?...
Маргарита Павловна вскочила и схватилась за сердце.
– Аленка, пустырник неси! – скомандовал домовой, помогая побледневшей учительнице снова присесть на лавку.
–Да ему в ту пору семь годков было! Он к бабушке на лето приезжал. Ну шалил, бывает. А я у шалунов завсегда расписочки беру, чтоб понимали, значит, что должок за ними... Вовка-то уж и забыл про расписочку эту, а я возьми, да и напомни!
– Нет такого слова "завсегда", – слабым голосом поправила его Маргарита Павловна, одним глотком опорожнив рюмку с настоем пустырника, поданную Алёнкой.– Нужно говорить "всегда"...
Кузьма довольно захихикал.
– Вот и я Вовке говорю: дай мне самого умного, который сможет историю нашу возродить и силу нам вернуть! Он сначала вот тоже, как ты, помирать вздумал, а как я ему расписочку показал, сразу вспомнил. Ладно, говорит, пришлю вам историка нашего, Михаила Ивановича...
Маргарита Павловна икнула:
– Так вы думаете, что я... это М-михаил Иванович?...
Домовой снова замахал руками:
– Да нет же! Чай мы не настолько темные, чтобы бабу от мужика не отличить! Это я ему сказал, что мы сами себе историки – что хочешь про себя расскажем. А нужен тот, кто все это запишет красиво! Чтобы снова, значит, слава о нас пошла по Руси! А то куда ни глянь – драконы заморские, будто у нас своего Горыныча нет! Вот он тебя, девушка, и прислал... Правда, мы сначала тебя не признали. Алёнка вон думала, что ты странница, а я так вообще за ведьму принял - изъясняешься уж больно мудрёно...
Маргарита Павловна села поудобнее. Лавка под ней жалобно пискнула. Она почувствовала, что стала воспринимать происходящее намного спокойнее: то ли пустырник подействовал, то ли цель ее пребывания в сказочной деревне обрела понятные очертания -– что-то типа служебной командировки.
– Ладно, – вздохнула она, смиряясь с неизбежным. – Раз уж я здесь оказалась… в качестве вашего… летописца, мне потребуется полное досье. Я не могу писать о том, чего не знаю. Мне нужны персонажи, сеттинг, конфликт! Так что начинайте описывать свой бестиарий. Мне нужны яркие, запоминающиеся образы, а не блеклые шаблоны из сборника для внеклассного чтения!
Кузьма и Аленка переглянулись.
– Нууу… – протянул домовой, почесывая бороду. – Кикимора у нас есть, Марья Игнатьевна. Характер… ммм… сложный. Болото свое благоустраивает, влюблена в Лешего... (на этом месте Маргарита Павловна стыдливо покраснела и поправила очки, – она втайне обожала любовные конфликты). Водяной – Семен Семеныч. Хандрит от сырости. Леший… С тех пор как богатыри по лесам перестали шастать, совсем с катушек съехал. То медведей учит пчел воровать, то с совой в шахматы играет, да все проигрывает. А еще у нас Банник…
– Стоп, стоп, стоп! – Маргарита Павловна достала из кармана авторучку и на обратной стороне квитанции за коммунальные услуги стала делать пометки. – Кикимора – эксцентричная натуралистка. Водяной – вечно ноющий аристократ. Леший – анархист с замашками криминального авторитета... Продолжайте, – она посмотрела на них поверх очков. – Это начинает напоминать собрание педсовета. Только куда как более… архаичное.
Глава 3 В гостях у Кикиморы
Первой решили навестить кикимору Марью Игнатьевну, живущую, по словам Кузьмы, "аккурат на болоте". Маргарита Павловна поморщилась, как от зубной боли, услышав это "аккурат", но промолчала. Сказочная страна – это тебе не кабинет литературы: тут за критику можно козлёночком стать...
Дорога к болоту напоминала оживший учебник природоведения, который кто-то хорошенько встряхнул и перемешал страницы. Воздух звенел от басовитого стрёкота кузнечиков размером с котенка, а под ногами то и дело шевелились говорящие травы, ворчавшие: «Аккуратней, на корни не наступай!»
Маргарита Павловна, стараясь идти осторожно, невольно ахала.
– Кузьма, это что за цветок? Он только что чихнул и обсыпал меня фиолетовой пыльцой!
– А, это просыпуха, – махнул рукой домовой. – Цветет, когда ночные заморозки начинаются. Расцветает и сразу простужается. Ничего, к вечеру отчихается.
В небе, распугивая стаи сияющих жар - птиц, лениво плыл ковер-самолет. На нем, развалясь, дремал какой-то богатырь, а рядом аист нес в клюве узелок с младенцем, время от времени покрикивая:
«Вправо объезжай, там облако с градом! Левее!»
– Транспортный коллапс, – сухо прокомментировала Маргарита Павловна, чувствуя легкое головокружение от происходящего.
Домовой икнул и украдкой перекрестился – незнакомые слова его все еще пугали, а Аленка воскликнула:
– Ой, да это еще что! Вон, смотрите!
По тропинке, вздымая пыль, промчался мужик в заплатанном зипуне и огромных, похожих на лодки, сапогах-скороходах. Он лихо обогнал их, крикнув на ходу: «Доброго здоровьица! На почту опаздываю, письма от Царевны-лягушки несу!»
Не успела учительница прийти в себя, как над верхушками деревьев с гулом пронеслась ступа. В ней, энергично работая пестом, как веслом, летела Баба-Яга. Увидев их, она притормозила.
– Кузьма! Алёнка! – крикнула она хриплым голосом. – Не видели тут Кота Учителя? Опять с уроков сбежал, бестия! Там домовята на "два" диктант написали, вот он и психанул. Я как услышала, что он на весь лес Пушкина в свидетели призывает: "Нет, вы только послушайте, Александр Сергеевич! Диктант из восьмидесяти слов и двадцать пять ошибок!" – сразу поняла, что беда стряслась. Прилетела, а его и след простыл.
Маргарита Павловна отчего-то покраснела, а Кузьма крикнул:
– Нет, не видели!
– Эх, пропадать тут с ним! – взмахнула рукой Баба-Яга и рванула дальше, чуть не столкнувшись с мечтательным летящим на малой высоте Алконостом, отчего птица-дева завизжала, а Баба Яга смачно матюгнулась, заставив Маргариту Павловну покраснеть во второй раз.
– Позвольте… Кот Ученый? Тот самый, что «ходит по цепи кругом»? И он… педагог? – уточнила она у своих спутников.
– Ага! Мы его Котом Учителем зовем, – подтвердила Аленка. – У нас тут своя лесная школа для молодняка. Он словесность ведет. Очень строгий, вечно недоволен. Говорит, что домовята путают ударения, лешие постоянно отвлекаются, а кикиморята в сочинениях только про тину да про лягушек и могут написать. Один раз так разозлился, что всех на дубе повывешивал вниз головой и заставил песни заводить и сказки говорить!
В груди Маргариты Павловны шевельнулось странное чувство – нечто среднее между профессиональной солидарностью и жалостью к бедным ученикам.
– На дубе?.. Вниз головой?.. Это, знаете ли, несколько непедагогично.
– Зато запоминается надолго! – философски заметил Кузьма. – Вот мой внучок, домовенок, после этого назубок все падежи выучил. Боится, что опять на суку повиснет.
Тропа стала влажной и зыбкой. Впереди замаячило болото, окутанное легким, словно кружевная фата, туманом. Запахло мхом и сладковатым ароматом кувшинок.
– Прибыли, кажись! – объявил Кузьма. – Только осторожней, Марья Игнатьевна нынче… ммм… в любовном настроении.
Маргарита Павловна снова покраснела и нервно поправила очки. Любовь она изучала по школьному курсу русской и зарубежной литературы, поэтому знала о ней все. Правда, теоретически. Как пригодятся эти знания в разговоре с романтически настроенной кикиморой, предстояло проверить прямо сейчас.
«Любовное настроение» чувствовалось сразу: прибрежные кусты были украшены завядшими венками из кубышек, лягушки в камышах выквакивали нестройными голосами "Зачем вы, девушки, красивых любите...", а на кочке посреди трясины сидела сама хозяйка и, улыбаясь своим мыслям, что-то увлеченно шила из болотных лилий. Увидев гостей, она взвизгнула и попыталась нырнуть в воду, но Кузьма ее вовремя окликнул.
– Марья Игнатьевна! Не пужайся! Гостья к нам пожаловала!
Кикимора – а это была несомненно она – замерла. Маргарита Павловна смогла ее разглядеть. Сухонькая, темноволосая, скорее моложавая, чем молодая, в платье из тины, расшитом ягодами клюквы. Лицо нервное, глаза большие, печальные и очень живые.
– Гостья? – переполошилась Кикимора. – Ах, Кузьма, я даже не прибралась! И внешний вид… да я же просто в лохмотьях! – она в панике посмотрела на свой изящный наряд из водорослей.
– Марья Игнатьевна, позвольте представиться, Маргарита Павловна, учитель русского языка и литературы, – вежливо начала учительница, привыкшая брать инициативу в свои руки. – Мы проводим… ммм… этнографическое исследование. Хотелось бы узнать побольше о вас, о вашей жизни, о ваших увлечениях.
Глаза Кикиморы загорелись надеждой, но она зарделась от смущения:
– Ой, да что обо мне узнавать! Болото мое чищу, лягушат петь учу, травки сушу… Скукота. Вы лучше про Лешего нашего напишите! Он у нас такой… особенный! Сильный! Независимый! Вчера, представляете, медведя заставил улей с дикими пчелами мне в подарок принести! Правда, улей оказался старый, пустой, но какая мысль! Какая щедрость!
– Да погоди ты, Игнатьевна, со своим Лешим! – поняв, что разговор сворачивает не туда, вмешался Кузьма. – До него тоже очередь дойдет. Ты про себя нам что-нибудь интересное расскажи. Вот, скажем, как годков семьдесят назад ты грибничков к себе заманивала...
Алёнка энергично закивала головой: мол, да, это очень интересно. Маргарита Павловна предупредительно кашлянула:
– Кузьма, хочу напомнить, что с нами ребенок. – Хде? – непонимающе завертел головой домовой.
Маргарита Павловна выразительно кивнула на девочку.
– Ну, уморила ты меня, – рассмеялся тот. – Это у ней видимость такая, а возрастом-то она постарше тебя будет. Сколь тебе, Алёнка? Девяносто восемь?
– Девяносто семь, – поправила его полуденница. – Зимой будет девяносто восемь.
Маргарита Павловна округлила глаза и на мгновение замерла, растерянно глядя на Аленку. Воспользовавшись ее замешательством, Кузьма торжествующе продолжил:
– Ну вот! Никаких детей тут нет! Жги, Игнатьевна, про грибников!
– Минуточку! – голос Маргариты Павловны стал строже. – Кто тут летописец – я или вы?
Домовой пристыженно замолк, а учительница с победоносным видом достала из кармана ручку и еще одну квитанцию (хорошо, что у нее была привычка не выбрасывать счета, а носить их в карманах!).
– Продолжайте, Марья Игнатьевна.
–Ну так вот. Живу, значит, в болоте, люблю шить, вязать, готовить. Мы, кикиморы, народ обычный и ничем не примечательный. А вот Леший вчера, представляете, с Совой в шахматы играл и специально проиграл, чтобы ее не расстраивать! Ну разве это не рыцарский поступок? Правда, потом он три часа ругался, что она жульничала, и чуть не разнес дупло… Но это же от избытка чувств!
– Понимаю, – сухо сказала Маргарита Павловна, делая пометку: «Объект обожания – лицо нестабильное, со склонностью к деструктивному поведению». – А какие, например, у вас, Марья Игнатьевна, любимые книги?
Кикимора на мгновение задумалась.
– Книги? Не знаю, мы же грамоте не обучены! Мы же из этого самого, фол..фоль...фом...
– Фольклора! - подсказала учительница. – Устного народного творчества.
– Ага, оттуда! - согласилась та. – Устного. Народного. Только раньше народ про нас и без книжек знал, а теперь книжек этих полно, а кто мы для этого народа? Вот Кузьма про мужиков этих, грибников, вспомнил, будь они неладны! Был грех, заманила я их к себе клюквой-ягодой...
– ...клюквой-ягодой... – продиктовала себе вслух Маргарита Павловна, записывая. – Зачем заманили? Чтобы съесть?
Кикимора беспомощно посмотрела на Кузьму. Тот развел руками: мол, говори правду, чего уж... А Аленка хихикнула.
– Ну почему сразу съесть? – смущенно заговорила Марья Игнатьевна. – Мне хотелось общения, внимания... Ну и вообще: молодая интересная женщина, одна на болоте, карьера не сложилась... одним словом, не помню, зачем! Главное, подходят они ко мне, и один, тот, что постарше, другому говорит: "Смотри, Вась, Баба Яга!" А тот ему: "Не, Коль, это русалка!"
– Безобразие! – возмутилась учительница. – До такой степени не знать свою историю и культуру!
– Так и я про то! – обрадовалась Марья Игнатьевна. – Как приятно пообщаться с такой умной женщиной! А вы, простите, из какой сказки будете?
–Нет-нет, вы мне льстите! – засмущалась Маргарита Павловна. – Я не из сказки, я просто... человек.
– Надо же, – умилилась кикимора, – давно я с простыми людьми вот так не говорила...
– А с грибниками что в итоге? – приготовилась записывать Маргарита Павловна.
– Да что? Бесполезные оказались, отправить пришлось, – буднично сообщила кикимора и разгладила складочки на платье из тины.
– Восвояси? – уточнила Маргарита Павловна.
– В компост. Клюква там растет, скажу я вам, сказочная! Крупная, сладкая... Ой, побледнела-то как, голубушка!
Стараясь побороть внезапную тошноту, Маргарита Павловна жестами показала, что все в порядке.
– Ну и славно! – обрадовалась кикимора. – Что вам еще рассказать? А может, чайку пошвыркаем? С клюковкой?
Кузьма, к счастью, вовремя понял, что «летописица» вот-вот грохнется в обморок, поэтому взял учительницу под локоток с одной стороны, Аленка – с другой, и вся троица, вежливо раскланиваясь и благодаря кикимору за интервью, пообещала вернуться «вскоре». А пока, мол, нужно и с другими сказочными жителями повстречаться.
Глава 4 Волшебный магазин
Кто впервые бывал в Заповедной, первым делом отмечал, что вечера в ней чудо как хороши! Сумерки здесь не наступали, а струились — такие густые, бархатистые, пахнущие мёдом и далёкими грозами, что с улицы не хотелось уходить! А небо-то, небо! Из пурпурно-золотого оно становилось сапфирово-синим, а потом сине-чёрным. И зажигались на нем не звёзды, а, как объяснила Аленка, «окошки тех, кто на небесах живёт». В эти вечерние часы воздух становился прохладным и звенел от стрекотания гигантских кузнечиков и доносящихся из леса обрывков песен — то молодые лешие с русалками играли в набирающую популярность в сказочном мире диковинную забаву из-за черты — «Угадай мелодию».
И лишь Маргарите Павловне было совсем не до красот Заповедной. Она изводила себя угрызениями совести на лавочке возле избушки Кузьмы, зажав между коленями пластиковую папку с тетрадями, отхлёбывая из глиняной кружки настой пустырника, не замечая, какой он горький и противный. Она все прокручивала в памяти слова кикиморы: «В компост… Клюква там растёт сказочная!»
«Господи, —страдала учительница, горестно всхлипывая, — я сидела в двух шагах от… серийной убийцы и брала у нее интервью! И кто я теперь: свидетель или соучастник?» Маргарита Павловна удручённо качала головой, прихлебывала настой пустырника и придумывала, как незаметно выяснить, куда тут ходят с повинной...
— Ну что, девушка, очухалась? — участливо спросил Кузьма, подсаживаясь рядом. — Ничего, с первым разом всегда так. Я помню, как Марья Игнатьевна по молодости своего жениха… в общем, не будем о грустном. Так-то она женщина душевная, если ее не злить и не путать с Бабой-Ягой...
— «Душевная»… — всхлипнула Маргарита Павловна и, поморщившись, сделала еще глоток успокоительного. — У нас в Уголовном кодексе за такое пожизненное дают…
Кузьма понимающе кивнул, ничего не ответил, но про себя снисходительно подумал: "Подумаешь, пожизненное! Ваш-то век с нашим не сравнить... Вот если б Кощея на пожизненное..." — и тут же отогнал крамольную мыслишку.
Тут откуда ни возьмись из-за угла избушки появилась новая фигура. Кузьма расплылся в радушной улыбке, а Маргарита Павловна даже икнула от неожиданности — до того хороша была гостья. Дородная красавица в ярком, цветастом сарафане, с румяными щеками и пышной грудью, из-за которой её голова казалась маленькой, как маковка на церкви, плыла крупной лебедью среди ароматного моря ночных цветов. На голове — расшитый жемчугом кокошник, в руках — веник из дубовых веток.
— Здравствуйте, Кузенька! Аленушка! — низким бархатистым голосом возвестила она. — Слышала, у тебя гостья из-за черты, да не простая, а учёная! И вам здравствуйте, девица-красавица!
Она церемонно поклонилась в пояс Маргарите Павловне. Та неловко поклонилась в ответ, все так же зажав коленями пластиковую папку и обхватив обеими руками кружку с пустырником.
— Слышь, Маргаритушка, это наша баннушка, Глафира Семёновна, — представил Кузьма, внезапно становясь излишне фамильярным, что, однако, почему-то понравилось размякшей от пустырника «летописице». — Банник у нас, можно сказать, семейный, с супругой.
— Милости просим в баньку, голубушка! — радушно пригласила Глафира, окидывая Маргариту Павловну профессиональным взглядом. — Вечерок такой ладный, парок лёгкий, венички березовые, с пихтой да дубовенькие… Всю хворь выбьем, всю смуту из души выпарим! И с дороги отмыться — самое оно!
Маргарита Павловна, чья душа после встречи с кикиморой представляла собой сплошной ком смуты, на мгновение воспряла духом. Настоящая русская баня! В её мире это было роскошью, на которую вечно не хватало времени.
— Я бы с огромным удовольствием, Глафира Семёновна, — начала она смущенно, — но… вы уж извините… я в чём прибыла, в том и пребываю. Сменной одежды, как вы понимаете, при себе не имею.
Повисла напряжённая пауза. Кузьма с Глафирой переглянулись: Глаыира грозно, Кузьма виновато.
— Вот ведь старый пень! — первая нарушила молчание баннушка, сварливо ударив Кузьму веником по плечу и уперев руки в боки. — И Вовка-то твой, директоришка ихний, — то-то все мужики бестолковые! Всё у вас через одно место! Девушку в мир иной призвали, а про одёжу и не подумали! Без смены бельишка — ни в баньку, ни на пир, ни в гроб!
На слове "гроб" Маргариту Павловну одолела нервная икота, и она спрятала лицо в кружку с пустырником, делая вид, что допивает настойку.
Кузьма заёрзал, забормотал, оправдываясь:
— Да я как вспомнил… как расписочку-то нашел… так сразу… время, оно, понимаешь, поджимало… Да и где я, домовой, мужчина, можно сказать, одежку для барышни возьму?
— Как это где? — всплеснула руками Глафира. — В лавке у Лазаря Марковича возьмёшь! У него для таких случаев всё есть: и для странников, и для заблудших, и для тех, кого на тот свет по ошибке отправили. Помнишь, лет десять назад бабка одна заблудилась? Баила, что певица там, за чертой? Рыжая такая, лохматая? Мы ее еще сначала за ведьму приняли. И как же Лазарь её принарядил! Ты еще тогда: "Балахон, балахон, юбка короткая... Тьфу! Дурень!" А бабке зато как понравилось! Говорят, до сих пор молодится. Вот запамятовала только, как звать её, но помню, что про королей и розы она душевно пела... Ладно, идём, голубушка! Кузьма, кошелёк тащи! Поспешим, пока не закрылся!
Дорога к лавке пролегала через самую оживлённую часть Заповедной, которую Маргарита Павловна в уме окрестила «сказочным Арбатом». Тут и вправду было на что посмотреть. Мимо них, позванивая колокольцами, проехала повозка, запряжённая гигантским котом. «Кот Сомнамбула, сновидения развозит!» — пояснил Кузьма. Из окна избушки на курьих ножках высунулась Баба-Яга и, размахивая помелом, закричала: «Кот, я тебя, как человека, прошу! Неси тихие сны, и, это, без откровенных сцен и без ужасов! А то взял моду — полдеревни ночью не спит!» Кот в ответ только лениво мурлыкнул, причем из его пасти выпорхнуло облачко, похожее на сладкий пряник: «Директива от Царя-батюшки! Сказано, рождаемость повышать. Вот мы и повышаем…»
Маргарите Павловне от этих разговоров сделалось жарко, а тут еще Глафира подлила масла в огонь. Прикрывшись веником, она доверительно наклонилась к «летописице»:
— Ох, Маргарита Павловна, а мой-то на днях у этого кота такой цветастый сон выудил, полночи ворочался… Я ему: «Спи, окаянный!» А он так и ластится, так и ластится… Утром рассказал, что видел, так я сама…
— Почти пришли! — провозгласил Кузьма, и Маргарита Павловна облегченно вздохнула: ну не умела она поддерживать здешние задушевные беседы! Да еще на такие хитрые, прости господи, темы…
Лавка купца Лазаря Марковича Забытых-Диковинок оказалась нарядным теремом, резным и расписным, больше похожим на игрушку. Стены украшала забавная роспись: тут и леший, играющий на балалайке, сидя на пне, и водяной, сушащий на верёвке бобровые шляпы, и кикимора, примеряющая новое платье из тины. Над дверью красовалась вывеска: «Торговая Фирма „Без сучка — без задоринки“. И ниже: „ Все для сказочного быта“.
Войдя внутрь, Маргарита Павловна от изумления замерла. Ее сразу окутали ароматы воска, зелий и старого дерева. Лавка походила на кунсткамеру, размещенную в сказочном доме, который непрерывно рос не по дням, а по часам, обстраиваясь все новыми горенками и чуланчиками. Торговля у Лазаря Марковича, суд по всему, шла преотлично!Повсюду, от пола до почерневших от времени матиц под потолком, громоздились, висели и лежали разнообразные волшебные предметы, разобраться в которых было под силу только хозяину.
На ближней полке стройными рядами стояли склянки с надписями от руки: «Храп Змея Горыныча (собрано в спящую смену)», «Слёзы Русалки (качество гарантировано лично водяным, сбор прошлого полнолуния)», «Смех Шута Горохового (концентрат, применять по 1 капле для улучшения настроения)». Рядом висели одежды всех эпох и народностей: льняные и шелковые сарафаны; разномастные шубы; лапти из золотистой соломы.
За прилавком, больше похожим на алтарь, стоял сам хозяин — Лазарь Маркович Забытых-Диковинок, низенький круглый мужчина с живыми, блестящими глазами-изюминками и седой бородкой клинышком. На нём был старомодный, но безупречно чистый сюртук, а на носу — золотое пенсне на цепочке.
— А-а-а! Кузьма Осипыч! Алёнка! Глафира Семёновна! — радушно воскликнул он. — Какими судьбами? И… о-го-го, кто это?! Таки особа высочайшей иноземной делегации!
Пронзительный взгляд опытного торговца моментально уловил чужеродную сущность Маргариты Павловны. Он проворно выскочил из-за прилавка, несколько раз церемонно поклонился, неловко подпрыгивая на коротеньких ножках, и со словами «премного рад» облобызал ручку учительницы, которую она, пребывая в растрепанных чувствах, забыла положить в папку и все еще судорожно сжимала в кулаке.
— Здравствуй, Лазарь Маркович, — вздохнул Кузьма. — Знакомься. Это наша летописица, Маргарита Павловна. Прибыла к нам по расписочке от Вовки Рукомойникова. Нужно её приодеть, по-нашему, без лишних… затей: без балахонов там этих и прочих мини-юбок...
— Летописица? — глаза Лазаря Марковича загорелись неподдельным интересом. Он ловко обежал Маргариту Павловну два раза, отчего она почувствовала легкое головокружение. — Второй иноземный клиент за… — Лазарь Маркович поднял глаза к потолку и пошевелил губами. — За последние сто лет! Это же событие! И первая за всё время летописица!Мадам, вам нужен инструментарий хрониста!
— Чего? — ужаснулся домовой и беспомощно посмотрел на Глафиру и Алёнку.
— Лазарь, голубчик, — баннушка решила взять бразды правления в свои руки. — Одень девушку и всё, мы в баню собрались, а у нее на перемену одежды нет.
Но тот, не слушая возражений, уже схватил Маргариту Павловну за рукав пиджака и потащил вглубь своего царства.
— Сарафан, рубаха, пояс… это, конечно, само собой! Но как вы будете фиксировать быт? Вот, смотрите! — Он снял с полки странный предмет, похожий на кривое веретено с голубым огоньком в верхней части. — Самопрядка-самописка! Крутите веретено — оно само записывает услышанные сказки узором на невидимой нити! Потом можно прочесть под луной!
— Лазарь Маркович… — попыталась вставить слово Маргарита Павловна.
— Или вот! — он уже сунул ей в руки деревянную ложку с дырочкой посередине. — Ложка-подслушка! Кладёте в чашку с чаем — а она вам потом шепотом пересказывает все разговоры, что велись на кухне, пока чай заваривался! Незаменимо для сбора фольклора!
— Да ей это не надо! — взмолился Кузьма.
— Как же не надо, если именно это самое и надо! — возразил купец, возмущенно разводя руками. — А вот это? — Он показал на свиток, который сам разворачивался и показывал движущиеся картинки. — Карта Заповедной с обновлением посредством несложного заклятия! Можно сказать, усовершенствованная бумажная копия устройства "Серебряное блюдечко и наливное яблочко". Гораздо информативнее, компактнее и современнее! Смотрите, вот по опушке Леший бродит, красная метка… ага, опять к болоту Марьи Игнатьевны направляется… Романтика!
Маргарита Павловна покраснела и откашлялась.
— Лазарь Маркович, я, пожалуй, ограничусь одеждой.
— Ну, как знаете, — купец разочарованно вздохнул.
Но тут же его взгляд снова упал на ручку в ее руке.
— Ах, вы предпочитаете классику! Тогда вот! — Он извлёк из-под прилавка перо, похожее на павлинье, но с наконечником из какого-то светящегося металла. — Перо-полуправдопис! Пишет само, очень красиво, но каждое третье слово приукрашивает. Получается очень душевно!
— Лазарь! — уже строго сказала Глафира, подбоченясь. — Перестань дурить голову девушке! Она тебе не царь Кощей, чтобы ей диковинки впаривать. Давай нормальную одежду, по размеру, чтобы не кололась и не сползала!
— И, это самое, по длине нормально чтоб было, — торопливо добавил домовой.
Лазарь Маркович под таким давлением насупился, но послушно кивнул.
— Ну, хорошо, хорошо… Сейчас подберу.
Пока Глафира и Аленка помогали Маргарите Павловне переодеваться за ширмой, разукрашенной сценами из жизни заморских божеств, купец не унимался, просовывая им то мешочек с «сушёными метафорами для оживления текста», то карандаш, который «сам ставит запятые, но иногда через одну».
Наконец, облачённая в простой, но добротный сарафан и рубаху, на голове — кокетливо повязанный «под Солоху» шелковый платок, Маргарита Павловна вышла из-за ширмы. Она чувствовала себя неловко, но уже не так комично.
Кузьма, расплачиваясь, выложил на прилавок несколько медных и серебряных монет. Лазарь Маркович кивнул, но взгляд его был рассеянным. Он смотрел на Маргариту Павловну с видом творца, которому остался последний штрих до шедевра.
— Постойте, постойте… — прошептал он. — Вы первая летописица в моем магазине! Такой шанс упустить нельзя! Обязательно нужно что-то на память!
Он задумался, почесав переносицу, а потом с торжествующим видом юркнул в самый тёмный угол лавки. Послышался звук отодвигаемых сундуков и удары макушкой о деревянные полки, потом пару раз что-то упало и один раз разбилось. Наконец послышалось довольное бормотание: «Ага! Вот же оно!»
Через мгновение Лазарь Маркович вернулся, держа в руках небольшое овальное зеркальце в простой деревянной раме. Стекло было темноватым, словно затуманенным временем.
— Вот! — торжественно провозгласил он, вручая зеркальце ошеломлённой Маргарите Павловне. — Берите! Дарю! В качестве жеста доброй воли и в надежде на плодотворное сотрудничество!
— Что это? — осторожно спросила учительница, рассматривая подарок.
— Задушевное зеркальце! Редчайшая вещь! — с гордостью объяснил Лазарь Маркович. — Тут спрос на них маленький, все свои дурацкие вопросы к озеру Навьему носятся задавать. А вам как лицу, ведущему летопись, оно может быть полезно. Сомневаетесь в чём-то — спросите. Нужен совет — обратитесь. Скучно стало — поговорите. Оно, знаете, с характером. Иногда умничает, но в целом, собеседник неплохой.
Маргарита Павловна с недоверием посмотрела на своё отражение в потускневшем стекле.
— То есть, это аналог… голосового помощника? Типа «Свет мой, зеркальце, скажи…»
— Именно! — обрадовался купец, уловив суть. — Только не голосового, а задушевного! Ну, или как там у вас… Оно со своей хозяйкой находит общий язык. Ну, или теряет… бывало и такое, — он махнул рукой, спохватившись. — Не обращайте внимания! Пользуйтесь на здоровье!
Алёнка и Кузьма переглянулись. Подарок выглядел щедрым, но, зная Лазаря Марковича, они понимали: у него что ни подарок, то подвох — однако спорить было долго и бесполезно.
Выйдя на улицу, Маргарита Павловна снова почувствовала на себе взгляды. Но теперь, в новом наряде, с пластиковой папкой в одной руке и загадочным зеркальцем в другой, она выглядела не потерянной чужестранкой, а загадочной странницей с миссией.
Она украдкой взглянула в зеркальце. В его туманных глубинах ей почудилось движение. Словно кто-то по ту сторону стекла тоже с интересом разглядывал её.
«Что ж, — подумала она, легонько вздыхая. — Вот и появился у меня персональный консультант по сказочной стране…».
Проходя мимо пруда, Маргарита Павловна услышала детский голосок, раздавшийся из ветвей старой ивы:
— Ой, какая нарядная тётя! Ты, наверное, важная боярыня из новой сказки? Собираешься на пир?
Она подняла глаза и увидела маленькую русалочку, которая, сидя на толстом суку, расчесывала длинные светлые волосы и восторженно смотрела на неё.
Маргарита Павловна поправила очки, горделиво подняла голову в платке "под Солоху" и ответила:
— Нет, детка. Я учительница, из-за черты. Иду в баню.
Глава 5 Заповедная банька
Глафирина баня стояла аж на самом краю Заповедной, у тихой заводи. в которой вода такой темной и неподвижной, что напоминала обсидиановое зеркало. В ней отражались похожие на отшлифованный кусок янтаря с рассыпанной вокруг золотой пылью луна и звёзды.
Выглядела баня жутковато: курная, без трубы, с приземистой толстой печкой-каменкой, сложенной из дикого булыжника, она больше напоминала древнее языческое капище. Стены — из потемневших за века брёвен, отполированных водой и паром, из-под стрехи выглядывают любопытные воробьи. От постройки веяло умиротворением и сказочной силой.
– Ну, вот и пришли, голубушки мои! – радушно распахнула низкую дверь Глафира. – Прошу в мои хоромы!
Ах, как давно Маргарита Павловна не ощущала этот прекрасный аромат детства! Едва она вдохнула тонкий дух берёзового веника, распаренного дерева, дубовых листьев, хвои, как вспомнила себя девчушкой лет пяти, идущей по морозцу с бабушкой к жарко натопленной в деревенском огороде бане. Почему-то именно зимой парная с хорошо размоченным в кипятке веником была особенно желанна...
Внутри сказочная банька оказалась неожиданно просторной, полутемной и таинственной. В который раз Маргарита Павловна поразилась несоответствию внешних размеров и внутреннего пространства сказочных помещений.
В центре ее стояла могучая каменка, на которой лежала груда раскалённых до малинового цвета булыжников. В углу дремала величественная деревянная кадка с ледяной водой и парой задумчивых водяных лилий. Полки, широкие и гладкие, как ладони великана, уходили вверх, в сумрак под потолком, где висели вязанки сухих трав.
– Раздеваемся, милые, – скомандовала Глафира, и её голос, как показалось Маргарите Павловне, приобрёл особый обрядовый оттенок.
Учительница, зажимаясь и смущаясь, словно юная гимназистка, начала снимать новый сарафан. Алёнка, недолго думая, на мгновение стала прозрачной, как струйка пара, и её лёгкое платьице из солнечного света осталось висеть в воздухе, после чего она снова обрела форму, успевшую чудесным образом подрасти и стать намного более округлой. Маргарита Павловна, увидев это, от изумления чуть не выронила одежду.
– Привыкнешь, Маргаритушка! – только и сказала Глафира, заметив её взгляд. – Полуденницы они такие, непостоянные: то девочка, то девушка — смотря по времени суток и настроению. А теперь, гостюшка, присаживайся на нижнюю полку, размягчи косточки. Сначала прогреемся, попривыкнем, а потом уж и парку поддадим.
Они уселись на дубовые лавки, и Глафира, взмахнув своим веником, как дирижёрской палочкой, негромко пропела:
– Камушки, голубчики, проснитесь, паром обернитесь!
Каменка в ответ радостно вздохнула, и по бане разлилась первая лёгкая волна тепла. Воздух затрепетал, в нём заплясали золотистые блики, которые при ближайшем рассмотрении оказались маленькими, похожими на светлячков духами пара.
– Это баннички-недоросточки, – пояснила Алёнка, перехватив вопросительный взгляд учительницы. – Они воздух перемешивают, чтобы жар равномерно лёг.
Маргарита Павловна кивнула, чувствуя, как приятная истома разливается по уставшим за день ногам. Она прислонилась спиной к тёплому дереву и от блаженства закрыла глаза.
– Ну что ж, Глафира Семёновна, – начала она, стараясь говорить медленно, чтобы не разрушить чудесную атмосферу баньки. – Расскажите-ка о себе. Как вы пришли к… ммм… банному делу? Семейная традиция?
Глафира устроилась поудобнее, и её лицо, уже зарумянившееся, стало задумчивым.
– А как же! У нас в роду все банники были. И дед, и прадед, и прапра… Ещё при первых царях, самых что ни на есть сказочных, банями заправляли. Баня, милая моя, – это тебе не просто помывочная, а место силы! Здесь и душа очищается, и ум проясняется, и наветы снимаются. Бывало, придёт сюда человек, загруженный, с чёрными мыслями, а выйдет – словно заново родился. Это я его не просто от грязи отмыла, а от всей налипшей нечисти, от сглазу, от тоски...
– То есть, вы выполняете и психотерапевтическую функцию? – уточнила Маргарита Павловна, мысленно отмечая: «Банник – аналог духовного целителя и психолога в одном лице».
– В названиях ваших мудрёных я не разумею, – покачала головой Глафира, – но знаю, что после хорошего пара да с веничком у человека и душа расправляется. А уж про сказочный народ и говорить нечего! Вот Леший, к примеру. Прибежит, бывало, весь взъерошенный, с кашей в голове вместо мыслей – то медведей не в ту сторону завёл, то тропы перепутал. Супруг мой его как следует пропарит, веником пройдется, он и успокоится. Теперь, вон, к Игнатьевне на свидания ходит, она говорит, мол, характер-то поприятнее стал.
Вспомнив про кикимору, "летописица" напряглась. Заметив это, Алёнка вступила в разговор.
– Да уж, – вздохнула она, подбирая под себя красивые длинные ножки. – Раньше он только ругаться умел, а теперь даже стихи ей читает. Сочиняет, кривовато, конечно, но старается. Мне Марья Игнатьевна одно списала, я вам дома дам почитать!
– А ваш супруг? – осторожно поинтересовалась Маргарита Павловна. – Он тоже… банник?
– Ох, мой Лукьян! Банник, конечно...– Глафира закатила глаза к потолку, с которого на них с любопытством смотрели три маленьких лохматых банничка-недоросточка, свесившие мохнатые лапки. – Но он у нас больше по технической части. И по мужичкам.
Маргарита Павловна с Аленкой переглянулись и прыснули.
– Ой, да ну вас, хабалки! – махнула на них рукой Глафира. - Парит он их - не мне же этим заниматься! А еще каменку топит, воду носит, веники заготавливает. А душа у него, знаете, какая? Водяная! Потому что он водяному троюродным братом приходится. Вечно ноет, что сухо, жарко, что пару мало. Сидит бывало в предбаннике, в кадке с водой, и булькает от тоски. Говорит: «В реке и просторнее, и влажнее». А я ему: «Иди тогда к своему водяному, Семёну Семёнычу, в сырость вечную!»
— А он? — хором спросили Маргарита Павловна и Аленка.
— Ходит! — усмехнулась Глафира, натираясь ароматным мылом. — По средам бегает к нему жаловаться на тяготы семейной жизни. Водяной-то у нас убежденный трезвенник, из сочувствующих, так сказать...
Маргарита Павловна с трудом сдержала улыбку. Перед ней вырисовывалась картина весьма колоритного и абсолютно бытового «межвидового» брака.
– А у тебя, Алёнка, есть… кто-то? – спросила она у полуденницы, решив, что в бане все свои, и можно позволить себе немного отступить от протокола.
Девочка-девушка смущённо улыбнулась, и в её лунных глазах заискрился смешок.
– А как же! Лихоманка одна, Знобушка, за мной приударяла. Такая худущая, прозрачная, всё время трясётся. Говорит: "Согрей меня!" Но я её вежливо отшила. Не моя это стихия – болезни всякие выхаживать. Я лучше по полюшку пройдусь, по ржаному, по пшеничному, а то по лужку росистому, солнышко в стогах поймаю, добрым молодцам, которые в полдень гулять ходят, по темечкам постучу...
– Пора, голубушки, поддавать! – решительно поднялась Глафира. – Разговорились мы тут. Маргаритушка, ложись на живот, сейчас я по тебе берёзовым веничком пройдусь, всю усталость школьную выбью!
Учительница послушно легла на тёплую лавку. Глафира окунула огромный пушистый веник из берёзовых веток в кадку с ароматной настойкой трав и, ловко взмахнув им, поддала на каменку. Шипя, на раскалённые камни плеснула вода, и баня наполнилась густым, приятно-обжигающим паром, который пах мёдом, дубом и лесной свежестью.
– Держись, – шепнула Алёнка, и сама на мгновение стала прохладным ветерком, облегчая жару.
Глафира принялась за работу. Её движения были точными, легкими. Веник то нежно похлопывал по спине, то сметал невидимую пыль с плеч, то создавал вокруг тела упругий ароматный кокон из пара и тепла.
– Ох, и загружена же ты, девушка, – причитала баннушка, – вся в узлах, будто невидимыми верёвками перетянута. Это у тебя от этих тетрадок, от сочинений дурацких. Сейчас мы их, гадов бумажных, из души-то выгоним!
И Маргарита Павловне почудилось, что вместе с паром из её тела выходят не только усталость и стресс, но и призрачные чернильные кляксы, кривые буквы «апят» и навязчивый голос директора Рукомойникова, твердящий о планах и отчётах.
– А теперь, – таинственно прошептала Глафира, наклонясь, как заговорщица, к самому уху учительницы, – самый главный секрет наш банный расскажу. Ты только никому!
Маргарита Павловна, вся расслабленная и податливая, кивнула, потёршись щекой о гладкое тёплое дерево.
– Видишь вон те три камушка на каменке, что ярче других светятся? – Глафира указала веником на три малиновых булыжника в центре груды. – Это не простые камни. Это – Камни-Разговорушки. Один – Прошлое ведает, другой – Настоящее скажет, а третий – Будущее напарит.
– Как… гадание на кофейной гуще? – прошептала Маргарита Павловна, чувствуя, как у неё замирает сердце.
– Значительно вернее! – фыркнула Глафира. – Кофейная гуща – врунья. А парок честной никогда не врёт. Это, подруженька, наша, исконно русская банная магия! Хочешь, спросим у Настоящего, о чём Кот-Учитель сейчас думает?
Маргарита Павловна вспыхнула так, что могла бы составить конкуренцию каменке, и растерянно села.
– Я… я не знаю… Зачем?..
– Ой, да брось! – подзадорила её Алёнка, подсаживаясь ближе. – Мы же в бане! Здесь все равны. Давай!
Глафира, не дожидаясь согласия, плеснула на третий, самый яркий камень, который, как она сказала, отвечал за Настоящее. Пар поднялся густой, клубящейся колонной и вдруг сложился в знакомые, хоть и несколько искажённые жаром очертания. В облаке пара "летописица" увидела Кабинет Лесной Словесности. За столом, сделанным из пня, сидел Кот-Учитель. На нём были очки в черепаховой оправе, на цепочке, и он с яростью черкал красным пером по какой-то берестяной грамоте. Рядом на суку висела клетка, в которой сидел грустный филин.
– …и снова «мАлАдые» вместо «молодые»! — грозно шипел Кот. — И зачем я только подвешивал того лешачонка вниз головой? Он, кажется, от этого только глупее стал! Хотя… нет. Надо было повесить на сук покруче и подальше от муравейника… А вот эта… новая.... как там её... учительница из-за черты...мырр-мырр... говорят, строгая. Интересно, как бы она справилась с моим бес-с-стиарием безграмотности?.. Конечно, применила бы какое-нибудь своё педагогическое пр-р-роклятие… Интересная женщина… И взгляд у неё… цепкий, прямо как у меня..мыррр-мырр.
Пар растаял так же внезапно, как и появился. В бане стало тихо — лишь камешки потрескивали как ни в чём ни бывало.
Маргарита Павловна сидела с раскрытым от изумления ртом. Щёки её пылали, и дело было уже не только от банного жара.
– Ну что? – подмигнула ей Глафира. – "Цепкий взгляд", говорит? Ох, девоньки, котик-то наш заинтересовался, а? "Мырр-мырр..."…
И Глафира с Алёнкой весело расхохотались.
– Да я… да он… Да мы даже не знакомы!– пыталась найти слова учительница, но все подходящие слова разом вылетели у неё из головы.
– Ничего, ничего, – успокоила её баннушка. – У нас тут многие через это проходили. Вот Кикимора Марья Игнатьевна, бывало, заставит камень будущее показать, так потом неделю по болоту не ходит, а летает. Говорит, трясина мешает парить.
– А можно спросить у Прошлого? – не удержалась Маргарита Павловна, чувствуя, что банная магия её затягивает. – Ну, например… о женихе моем несостоявшемся? Хочу понять, правильно ли я тогда...
Глафира и Алёнка переглянулись с нескрываемым любопытством.
– Можно! – хором ответили они.
Глафира плеснула на первый камень, тот, что ведал Прошлым. Пар снова заклубился, и на сей раз в нём возник призрачный образ молодой Риточки в платье из советского горошкового ситца и юноши, удивительно похожего на Байрона, если бы тот родился где-нибудь под Калугой.
– Риточка, – говорил юноша, вертя в руках кривоватый галстук, – ты мне позвОнишь?
И тут же из пара загремел оглушительный мысленный вопль юной Маргариты Павловны: «ГРАММАТИЧЕСКИЙ НЕВРОЗ! УДАРЕНИЕ НА ВТОРОМ СЛОГЕ! КАКОЙ КОШМАР! НЕ ПОЗВОНЮ!»
Образ растаял. Крошки-баннички от страха попрятались в щели под потолком.
– Вот это да! – ошеломленно протянула Алёнка. – А я думала, у вас, у людей, из-за денег или из-за неверности расстаются. А вы, оказывается, из-за ударений... Ну дела-а-а! Может, будущее посмотрим?
— Не надо! —взвилась Маргарита Павловна и спрятала пылающее лицо в ладонях.
– Ну, хватит на сегодня судьбы ковырять, – милостиво решила Глафира. – Теперь, говоря твоим языком, Маргаритушка, кульминация! В прорубь!
– В какую прорубь?! – вздрогнула Маргарита Павловна. — Нет, нет, девочки! Мне в прорубь никак нельзя! У меня хронический фарингит!
Глафира и Алёнка испуганно переглянулись, и баннушка опасливо уточнила:
— Это чего такое — "фалингрип"? Хворь, что ли? Заразная?
— Да нет! — заулыбалась Маргарита Павловна. — От разговоров голос садится просто, горло надо беречь.
— Ааа! — обрадовались те. — Так прорубь как раз помогает! В нее болезный ныряет — здоровый выныривает!
— Да в какую прорубь-то? — удивилась Маргарита Павловна. — Если что, я в таком виде на улицу не пойду!
– Да вон в ту! – Глафира указала веником на ту самую кадку с ледяной водой и водяными лилиями. – Обливаться! Для закалки духа и ясности ума! Как следует пропарились – теперь надо резко охладиться. В природе все должно уравновешиваться: и жара, и холод.
Учительница, ещё минуту назад чувствовавшая себя абсолютно расслабленной, теперь с ужасом смотрела на кадку. Но Алёнка уже подбежала к ней, взяла за руку — её прикосновение было прохладным и ободряющим.
– Давай, не бойся! Я с тобой!
И Маргарита Павловна, Алёнка и Глафира,хохоча, как девчонки, дружно подбежали к кадке.
– Раз, два, три!
Ледяная вода обрушилась на них шквалом свежести. Мир на мгновение пропал, превратившись в яркую вспышку изумрудного света, звонкого холода и восторженного визга. Когда Маргарита Павловна вынырнула, отдышалась и протёрла глаза, она обнаружила, что стоит по колено в воде, смеётся как сумасшедшая, а её тело парит в прямом смысле слова – от него в тёплый воздух бани поднимается облако пара.
Она посмотрела на своих спутниц. Алёнка, вся мокрая, светилась. Глафира Семёновна, могучая и румяная, отряхивалась, как медведица после купания.
– Ну вот, – удовлетворённо сказала баннушка. – Теперь ты настоящая. Наша. Никакая напасть тебя не возьмёт. Навсегда забудешь про свой этот "фаргенит".
Маргарита Павловна, всё ещё смеясь и дрожа от холода и переизбытка чувств, выбралась из кадки и завернулась в чистую теплую холстину. Она почувствовала себя новорождённой. Все тревоги остались в прошлой несказочной жизни. Здесь же была только чистота, тепло и две удивительные женщины, ставшие ей за один вечер ближе, чем все коллеги за тридцать лет работы.
– Спасибо, – от души сказала она, – я и не думала, что баня может быть такой чудесной!
– Вся жизнь – баня, голубушка ты моя! – философски изрекла Глафира, наливая из медного чайника тёплый, пахнущий мёдом и мятой взвар. – То тебя паром бьёт, то веником хлещут, то в прорубь окунают. Главное – выходить после всего этого чище да светлее.
Они сидели в предбаннике, пили душистый чай и смотрели, как за маленьким окошком Заповедная погружается в волшебную ночь. Маргарита Павловна поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется возвращаться "за черту". Хотелось вот так сидеть, слушать тихие истории Глафиры и наблюдать, как Алёнка на глазах превращается из девочки в девушку, а потом снова в девочку, словно пробуя время на прочность.
Она незаметно достала своё задушевное зеркальце. В его глубине ей снова почудилось движение. Но на этот раз оно не испугало. Оттуда ей кто-то приветливо и одобрительно кивнул.
Глава 6. Нам нужен вернисаж!
Маргарита Павловна проснулась от того, что в маленькое окошко избушки Кузьмы пробрался шаловливый медовый луч света. Он пробежался по стенам, скользнул вдоль стола и ласково погладил по щеке чистую, аки горлица, летописицу. Та потянулась на жесткой лавке и с удивлением поняла, что не чувствует привычной утренней разбитости! Напротив, организм был наполнен странной легкой энергией, от которой хотелось вспорхнуть и сделать что-нибудь хорошее и доброе. Казалось, каждая клеточка напоминает чистотой и истомой о вчерашней волшебной бане, будто Маргариту Паввловну не вымыли, а заново собрали из более качественных материалов.
«Вот что значит настоящая русская баня! Это вам, голубушка, не пятиминутный душ между первой и второй сменой», – подумала она, с наслаждением наблюдая, как мысли текут ясно и плавно, без привычного панического фона «успетьбыуспеть».
Из-за занавески, отделяющей её часть комнаты, доносились соблазнительные запахи готовящегося завтрака: ухо ласкало уютное потрескивание дров в печи, звонкий свист закипающего самовара приглашал к чаю, а голос Кузьмы, насмешливо бурчащего себе под нос, смешил, а не раздражал:
– …а ещё не говорят «завсегда»… правильно «всегда»… Ишь, грамотейка нашлася…
Маргарита Павловна улыбнулась. Она была готова возразить даже сквозь дрему, но сегодня у нее было слишком благостное настроение. Она быстро накинула на плечи красивый цветастый платок с кистями и вышла в основную горницу.
– Доброе утро, Кузьма. Доброе утро, Алёнка.
Домовой, возившийся у печи с чугунком, обернулся и замер, уставившись на неё.
– О-о-о! Хороша-а-а! После Глафириной бани – хоть сейчас на портрет! С лица светишься!
Сказал и покраснел. А Маргарита Павловна – нисколечко, будто привыкла по утрам такие комплименты принимать! Даже кокетливо так плечиком повела – вот что с женщиной баня, сарафан и платки расписные творят!
Алёнка, сидевшая на лавке и плескавшая в тазике с утренней росой босые ноги, весело закивала:
– Правда-правда! Как фонарик!
Сейчас она снова была в образе девочки.
Маргарита Павловна улыбнулась и села за стол, на котором уже стояли глиняные миски с дымящейся пшённой кашей и горами лесных ягод. Она томно поправила упавшую на лоб прядь:
– Ну, что вы… Это всё пар…И спала я отлично!
– Не скромничай, – заулыбался Кузьма, ставя перед ней кружку с душистым иван-чаем. – Глафира знает своё дело. Она не только грязь смывает, она и душу протирает до блеска. Ну, как, готова к новому дню летописных трудов?
Завтрак проходил в уютной, почти семейной атмосфере. Маргарита Павловна, окрылённая своим новым состоянием, решила завести разговор на отвлечённую тему.
– Знаете, Кузьма, я тут подумала… У вас тут, в Заповедной, должна быть богатейшая культура. Я уже успела оценить архитектуру, – она кивнула на почерневшие от времени, но прочные брёвна избы, – кулинарные традиции, банный ритуал. А как обстоят дела с искусством? Вот, скажем, с живописью, музыкой, поэзией?
Кузьма, с шумом поглощая кашу, недоуменно поднял бровь.
– Искусство? Это что за зверь? У нас тут каждый своим мастерством промышляет: кто ковры ткёт, кто на гуслях или, скажем, балалайках, играет, кто сказки сказывает… Это оно?
– Именно оно! – обрадовалась Маргарита Павловна. – Народное творчество! Фольклор в его живом нетленном воплощении! А неужели у вас нет, скажем, картин?
– Картины! – фыркнул домовой. – А на кой ляд они, прости господи? Вот, скажем, выгляни в окошко – видишь? Лес, поле, небо. Это тебе не картина? Живая, дышит, пахнет. Или вот портрет. Ну, повешу я у себя на стене изображение Водяного. Так он же обидится! Скажет: «Ты что, Кузьма, на меня живого смотреть не хошь? Я вон, из пруда каждое утро выползаю, любуйся!» Нет, у нас с этим строго: мы натуралы — наслаждаемся естеством, так сказать...
Маргарита Павловна прыснула от смеха и чуть не подавилась кашей: понахватался Кузьма за чертой нездешних слов!
— Опять, что ль, чего не то сказал? — обиделся домовой. — Ну простите великодушно, мы вашим грамотам не обучены!
– Погоди, дядя Кузьма, а у Лазаря в лавке картин много! – вспомнила Алёнка.
Домовой досадливо махнул рукой:
– Так то в лавке — для престижу больше, чтоб мужики, пока бабы сарафаны меряют, глаз услаждали...
Аленка с Маргаритой Павловной переглянулись, вспомнив намалеванных на ширме лешего и водяного. Обе засомневались, что эти картинки могут "усладить" хоть чей-то глаз...
– Но ведь должны же быть какие-то формы самовыражения! – не сдавалась учительница. – Вот, Леший, я слышала, стихи пишет.
Алёнка засмеялась чуть не опрокинув тазик с росой.
– Ой, да! Про Марью Игнатьевну! Он ей в прошлое полнолуние берестяной свиток под сосну подбросил! Мы с русалочками потом читали! Сейчас принесу!
Она быстренько вытерла ножки холстиной и проворно юркнула в тёмный угол, к своему сундучку с девичьими секретами. Через мгновение вернулась с потёртым куском бересты, испещрённым кривыми, похожими на закорючки, буквами.
– Вот! Держи!
Маргарита Павловна с величайшим интересом рассматривала рукопись. Некоторые слова были явно выцарапаны с большим усилием, а в конце красовалась забавная рожица, вероятно, изображавшая автора. Маргарита Павловна откашлялась и с выражением начала читать:
– Ты не русалка, не царица, Моя болотная девица. Твой взгляд – как вспененна вода, Меня с ума сводит всегда.
Твои власы – что тины прядь, Их хочется рукой поднять. А голос – словно вешний гром, Что будит мой дремучий дом...
Она подняла глаза. Домовой слушал внимательно и шикал на Алёнку, которая хихикала, прикрывая рот платочком.
– «…Мы чаю с шишками попьём! И вечность вместе наша слаще, чем самый сочный червячок!» – вслух зачитала Маргарита Павловна финал стихотворения и не смогла сдержать улыбки. – Ну что ж… Искренне. Своеобразные рифмы, конечно… "Чащу-слаще"» еще ничего, а вот "попьём - червячок"… Но чувствуется порыв!
– Порыв? – проворчал Кузьма. – После этого «порыва» Сова три дня из дупла не вылетала – ржала, как конь. А кикимора, между прочим, плакала от умиления. Говорит, ради неё медведя за ульем послал. Женщины, они ведь не по рифмам судят, а по поступкам...
В этот момент дверь в избу с грохотом распахнулась, и на пороге возникла знакомая фигура в стоптанных лаптях, с помелом через плечо.
– Наше вам здрасьте-пожалуйста! – прохрипела Баба-Яга, окидывая присутствующих зорким взглядом. – А я, можно сказать, мимо летела по своим делам и почуяла – мятой пахнет! Чаи гоняете? Неравнодушна я к этому делу. И еще, Кузьма, сметаны налей-ка мне, а то давеча Водяной карасей прислал, я уху сварила, а забелить-то и нечем.
– Да уж заходи, Ягуся, только не ломай ничего, – гостеприимно кивнул Кузьма, хоть и покосился на её помело, с которого на чистый пол посыпались песок и хвоя.
Баба-Яга устроилась на лавке, громко шлёпнула по столу берестяным туесом с чем-то мутным и крепко пахнущим и налила себе чаю.
– О чём, говорите, беседа столь душевная ведётся?
– Да вот, про искусство рассуждаем, – пояснила Алёнка. – Маргарита Павловна интересуется.
– Искусство? – Баба-Яга прищурилась. – А я, между прочим, в этом деле собаку, не побоюсь этого слова, съела! Лучшая частушечница во всей Заповедной! Да! Хотите, спою?
Не дожидаясь ответа, она откашлялась, взяла в руки помело, как за гитару, и, отбивая лаптем такт, залихватски вывела:
Я лечу на помеле,
Тучи разгоняю.
Водяного я люблю,
За что - не знаю!
Ух! Эх!
Маргарита Павловна замерла с поднесённой ко рту ложкой, не зная, смеяться ей или аплодировать. Кузьма сокрушённо вздохнул, а Алёнка захохотала и захлопала в ладоши:
– Чего это Водяного? Ты же в прошлый раз, вроде, Кощея любила? А ну-ка, давай еще!
Баба Яга отхлебнула чая и пожала плечами:
– Ох, Алёнка! В моем возрасте что Водяной, что Кощей... Я же из любви к искусству, а они так, для рифмы! Ну вот, слушай еще!
Эх, избушечку свою
Обсажу я садом.
Чтоб Иван не зазнавался,
Встань-ка к нему задом!
И-эх!
И, закончив, сосредоточенно отхлебнула из туеска. Маргарита Павловна, наконец, пришла в себя.
– Баба Яга… это же великолепно! Это настоящий пласт народного творчества! Остро, злободневно, с элементами автобиографии!
– А то! – согласилась Яга.
– Браво! – воскликнула Маргарита Павловна. – А Кот Учитель, я слышала, сказки сказывает?
– Кот-то? – Баба-Яга махнула рукой в сторону, где примерно должен стоять дуб Кота Учителя. – Ну да, бубнит себе под нос что-то заумное, нетленное наше перевирает. Говорят, даже петь умеет, басом таким, под старину. Но редко это бывает — чаще ворчит. А вот гусли-самогуды – это да! У нас мастер один, Левша местный, в пещере за рекой живёт. Он их из пенька волшебного да из паутины гигантских пауков делает. Положишь такие гусли на лужок али на пол – они сами и заиграют. Только репертуар у них старомодный, всё про царевичей да про змеев...
– И ковры-самолёты ткут! – подхватила Алёнка. – Мастерицы-пряхи в Слободе, что на краю Заповедной. Какие полотна создают! Узор такой выводят – просто загляденье! И летает ковёр, и глаз радует.
– А еще дудочки есть волшебные, – добавил Кузьма, заметно оживившись. – Свистульку-плясульку, к примеру, возьмём. Дунь в неё – и всё кругом в пляс пускается. Однажды Леший нашу корову задел, когда учился в такую свистульку свистеть, она за ним так, приплясывая, до самого леса и бежала. Бедный, еле отбился... Хорошая дудочка была, пока он ее с досады однажды в болото не выкинул...
Маргарита Павловна сидела, ошеломлённая водопадом информации. Её мозг, привыкший к строгой систематизации, пытался всё это разложить по полочкам: музыка, декоративно-прикладное искусство, устное творчество, поэзия…
– Понимаете ли вы, друзья, что это тут у вас? – прошептала она, глядя на них сияющими глазами. – Это же целая цивилизация! Уникальная, самобытная! И она умирает, потому что о ней никто не знает! Вы говорите, силы иссякают от забвения. Так давайте вернём её! Не просто запишем, а покажем!
– Как это — покажем? – насторожился Кузьма.
– Музей! – с жаром воскликнула Маргарита Павловна. – Нужно создать Музей Сказочного Искусства Заповедной! Собрать в одном месте и гусли-самогуды, и ковры-самолёты, и частушки Бабы-Яги, записанные на… на чём-нибудь! И стихи Лешего на бересте! И приглашать… ну, я не знаю… может, тех же самых грибников, только к Марье Игнатьевне их не пускать! Пусть придут и увидят, какая красота тут на самом деле! И тогда они снова о вас узнают, начнут рассказывать, слагать легенды — вот силы и вернутся!
Все замолчали в раздумье. Баба-Яга перестала жевать и посмотрела на Маргариту Павловну с нескрываемым интересом. Алёнка замерла с открытым ртом. Даже Кузьма, казалось, был сражён этой идеей наповал.
– Музе-е-й… – протянул он наконец. – Это… а где его разместить-то? И как эти вещи-то у владельцев забрать, чтобы в музей поместить?
– Нужен авторитет! – решительно заявила Маргарита Павловна. – Нужен тот, кого здесь уважают. Кот Учитель! Вы сказали, он словесность ведёт, значит, ценит культуру. Если он нас поддержит, его мнение будут слушать. Мне нужно с ним встретиться. Сегодня же!
Баба-Яга вдруг громко рассмеялась, хрипло и заливисто.
– Ну что ж, летописица! Задала ты нам задачу! Музей… А почему бы и нет? Весело будет! А я, так и быть, частушек своих напишу, целый берестяной свиток! И спою на открытии! Только чтоб Кощей пришёл! Ну, и Водяной тоже...
– А я ковёр попрошу у мастериц! – включилась Алёнка. – Самый красивый!
– Ну, раз вы такие дела затеваете, – притворно вздохнул Кузьма, пряча шальные искорки в глазах, – мне тоже отсиживаться негоже. Пойду к Лазарю Марковичу, пусть старинную шкатулку для рукописей подыщет. А то ваши тетрадки в папке этой, как ее... пластиковой — во! – несерьёзно это.
Маргариту Павловну захлёстывали волны энтузиазма,каких не было со времён её молодости, когда она только начинала преподавать и верила, что может изменить мир, исправив в нём все ошибки. Мир Заповедной был другим – странным, порой абсурдным и даже опасным — но в нём было место настоящему чуду, и именно она, Маргарита Павловна, учительница русского языка и литературы, могла помочь этому чуду состояться.
– Тогда план таков, – сказала она хорошо поставленным командным голосом. – Алёнка, проводи меня к Коту Учителю. Кузьма, договаривайся с купцом. А вы, Баба-Яга… – она повернулась к старухе, – готовьте свой лучший репертуар. У нас с вами, друзья, будет самый необычный музей на свете!
Баба-Яга подмигнула ей (под действием волшебного напитка из туеска она заметно повеселела):
– Ладно, учёная барышня, быть по-твоему. Полетаю-ка, пошарю по сундукам, найду свой праздничный сарафан. А то в буднишнем, в заплатанном, на такое событие являться негоже! Кузьма, ты мне сметану обещал. Давай, пора мне!
И, отпив последний глоток чая, она прихватила баночку со сметаной и наполовину пустой туесок и, не прощаясь, вылетела из ворот.
Глава 7. Кот Учитель
Дорога к Кабинету Лесной Словесности была самой обычной, если не считать того, что она то и дело норовила убежать в сторону, а мох под ногами ворчал что-то невнятное о «топтании без спросу». Да и деревья ехидно перешёптывались, обсуждая незваную гостью, — наверно, думали, что она их не слышит. "Наивные! — усмехалась про себя "летописица". — Проработав тридцать лет в школе, научишься слышать, как шуршат шпаргалки в карманах — не только ли шёпот!"
Аленка бодренько шла впереди, легко скользя между соснами, её светлые волосы то и дело словно вспыхивали. Присмотревшись, Маргарита Павловна поняла, что по ним скакали зайчики: с лапками и ушками — как настоящие, только солнечные. Забавно: она всегда думала, что "солнечные зайчики" — это фразеологизм...
«Интересная женщина… И взгляд у неё цепкий», – вспомнились Маргарите Павловне слова, подслушанные в банном пару. Она нервно поправила платок и на всякий случай проверила, не разошёлся ли шов на новом сарафане. Глупо, конечно. Она шла на деловую встречу, а не на свидание с говорящим животным, о ужас! Хотя (она не хотела в этом признаваться даже себе) образ Кота Учителя необъяснимо притягивал и как-то странно волновал душу. Учительница с тревогой прислушивалась к себе: только романтики сейчас не хватало!
Кабинет Лесной Словесности располагался в дупле исполинского дуба. "А что, вполне вероятно, что Пушкин мог видеть нечто подобное!" — решила Маргарита Павловна, с любопытством озираясь по сторонам. Вход в резиденцию Кота был обрамлён резным наличником с замысловатыми узорами, изображавшими кошек, играющих с клубками-буквами. На двери висела аккуратная деревянная табличка с выжженной надписью: «Кот Учитель. Приёмные часы: когда проснусь. Вход с задранным хвостом воспрещён».
Алёнка робко постучала.
– Пр-р-роходите, мыр-р-р...– донёсся из-за двери до мурашек приятно-приглушённый низкий голос с ленивой и чуть раскатистой «р».
Они вошли. Маргарита Павловна замерла на пороге, поражённая. Внутри дупло было гораздо больше, чем можно было подумать, находясь снаружи. "Неужто в Заповедной и впрямь везде так? Какое оригинальное решение! Какая экономия пространства!" — думала она. Высокие полки, вырубленные прямо в древесине, были заставлены фолиантами в переплётах из пергамента и змеиной кожи. Уютно пахло старыми книгами и чернилами. У дальней стены стоял массивный стол, вырезанный из пня, заваленный стопками берестяных свитков и гусиными перьями. И на этом столе...
На бархатной подушечке, свернувшись калачиком, на столе дремал огромный полосатый кот в очках с круглыми стёклами. Очки съехали на самый кончик носа, одно ухо подрагивало. Рядом в клетке сидел филин, которого Маргарита Павловна видела в бане. Он взирал на вошедших укоризненно и глухо ухал:
– У-ху… Спит. У-ху…Нарушители распорядка…
Кот приоткрыл один глаз, полыхнувший из-за стекла изумрудом.
– Фил, не драматизируй, – лениво произнёс он. – Я не спал, а размышлял. Люблю, знаете ли, предаться на досуге разным мысляммм... мыр-р-р...
Он медленно потянулся, выгнув спину, и поднялся во весь свой кошачий внушительный рост. Маргарита Павловна снова поразилась его размерам и красоте меха. Это был кот, с которым при желании можно было бы не только обсудить тонкости русской орфографии, но и разделить диван в холодную зимнюю ночь... Маргарита Павловна густо покраснела от этой двусмысленности, невесть откуда и зачем залетевшей к ней в голову.
– Алёнка, я так понимаю, это и есть наша… гостья? – голос Кота был мягким, тягучим, обволакивающим...
– Маргарита Павловна, – представилась учительница, стараясь поймать деловую тональность. – Учитель русского языка и литературы из… из-за черты.
– Да-да, мне доложили, – Кот Учитель грациозно спрыгнул со стола и обошёл её вокруг. Его хвост, пушистый и с темными полосами, извивался в воздухе, как вопросительный знак. – «Летописица», значит? Прислана по расписке Рукомойникова? Интересно. Я ожидал кого-то… более брутального или, на худой конец, с папкой потолще.
– Моя папка, – с достоинством произнесла Маргарита Павловна, – содержит лишь черновые наброски — основной материал я держу в голове.
– О-хо-хо! – просиял Кот. – Держит в голове! Слышишь, Фил? Не на бересте, а в голове! Хорошая умная голова – нынче редкость в наших краях, особенно на плечах интересной женщины...
"Это он что, флиртует?" – в панике подумала Маргарита Павловна. Она что-то совсем растерялась: ей и мужчины-то давно комплиментов не делали, а уж коты и подавно! Как же себя вести, чтобы и невоспитанной не прослыть, и легкомысленной не выглядеть?
Но кот как ни в чем ни бывало продолжал:
– Что ж, раз пожаловали в моё, так сказать, холостяцкое логово, присаживайтесь, голубушка. Алёнка, можешь быть свободна. И закрой, пожалуйста, дверь, а то Леший снова подслушивать будет. Если узнает, что у меня в гостях дама, да еще иноземная, сразу примчится. Ему, видите ли, «подпитка из реальной жизни» нужна.
Алёнка, не обращая внимания на энергичную жестикуляцию Маргариты Павловны, умоляющей ее остаться, смущённо кивнула и выскользнула за дверь, а "летописица", краснея и бледнея, устроилась на предложенном ей чурбане, обросшем мягким мхом. Кот Учитель вновь запрыгнул на свой стол и уселся напротив нее, положив хвост перед собой, как скипетр.
– Итак, многоуважаемая Маргарита Павловна, – начал он, сложив на столе пухлые лапы. – Чем могу быть полезен? Я полагаю, вы пришли не просто полюбоваться на мою скромную персону?
Он выразительно прищурился, кокетливо склонив голову набок.
– Я пришла с деловым предложением, – четко произнесла Маргарита Павловна, стараясь не обращать внимания на ужимки Кота Учителя. – Предлагаю создать в Заповедной Музей Сказочного Искусства.
Она выложила всё: свои впечатления от кикиморы, бани, рассказы о гуслях-самогудах, коврах-самолётах и частушках Бабы-Яги. Говорила увлечённо, горячо, забыв о смущении. Кот Учитель слушал её, не перебивая. Лишь изредка кончик его хвоста дёргался, когда она упоминала особо вопиющие, с его точки зрения, случаи безграмотности внешнего мира относительно культурного наследия, заключенного в сказках.
– …и я уверена, – закончила она, – что такой музей вернёт Заповедную из забвения! Люди увидят, что вы – не блеклые картинки из сборников, а живая, яркая, самобытная культура!
Кот Учитель помолчал, изучая её поверх очков пронзительным и умным взглядом.
– Музей… – наконец произнёс он. – Мыр-р-р. Амбициозно. И, надо признать, не лишено изящества. Вы предлагаете не просто описать наши обычаи, а, так сказать, выставить их на всеобщее обозрение. Сделать достоянием... мыр-р… публики?
– Именно! – воодушевилась Маргарита Павловна.
– Однако, – продолжил Кот, – есть нюанс. Вы предлагаете собрать в одном месте артефакты, созданные существами, чья натура… ммм… несколько анархична, если вы понимаете, о чем я... Леший, который может в порыве вдохновения разобрать ценный экспонат на части, чтобы сотворить нечто новое. Кикимора, которая сочтёт берестяной свиток идеальной подложкой для нового рецепта клюквенного киселя. Водяной, так тот просто всё утащит на дно, потому что ему скучно. Вы не боитесь хаоса?
– Я тридцать лет проработала в школе, – сухо ответила Маргарита Павловна. – Вы меня хаосом не напугаете. С 7 «Б» после урока физкультуры не сравнится ничто.
Пышные усы кота Кота дрогнули в подобии улыбки.
– Что ж, довод весомый. Допустим. Но зачем всё это мне? Лично мне?
Маргарита Павловна глубоко вздохнула. Она подошла к главному.
– Потому что вы интеллектуал! Вы цените культуру, слово, искусство и понимаете, что забвение – это не только угасание сил, а смерть смыслов, утрата того, что дорого обоим мирам, потеря связи с предками. Музей же – это способ все это сохранить и, если хотите, оживить. И… – она сделала паузу для верности, – это шанс систематизировать всё накопленное вами духовное богатство, привести его в порядок, составить каталоги... Вы ведь любите порядок, не так ли?
Кот Учитель задумчиво посмотрел в окно на заблудившееся розовое облако, лениво чесавшее бока о верхушку дуба.
– Порядок? Да, это моя слабость. Вы хорошо меня изучили, голубушка. Хорошо... Допустим, я согласен вас поддержать. Но моя поддержка потребует… демонстрации. Мне нужно понять, с кем я имею дело. То, что вы пишете без ошибок и запятые ставите, где надо, я понял, а как вы мыслите? Насколько ориентируетесь в нашем мире? Давайте-ка сыграем!
– В шахматы? – неуверенно предположила Маргарита Павловна.
– Маргарита Павловна, мы же с вами филологи, а не математики! Сыграем в слова! – ответил Кот, и в его глазах вспыхнул азартный огонёк. – Я буду описывать экспонат для вашего будущего музея, а вы – угадывать, о чём речь. Справитесь – моя помощь и авторитет к вашим услугам. Не справитесь… Ну, что ж, придётся вам и дальше интервьюировать Марью Игнатьевну на предмет её... женских и кулинарных предпочтений.
Маргарите Павловне стало не по себе: похоже, все уже знают эту историю про грибников и не относятся к ней серьёзно, даже местная интеллигенция.
– Я готова, – сказала она, выпрямив спину и поправив очки. Все-таки высшее филологическое и тридцать лет в школе – это вам не баран чихнул
– Отлично. Итак, экспонат первый, – Кот прикрыл глаза, словно вспоминая. – «Сидит птица-дева на ветвях забвения. Песнь её сладка, а взгляд потусторонен. Кто услышит – навек забудет дорогу домой, но обретёт мудрость веков". В нашем музее будет представлено её перо, выпавшее в прошлую пятницу во время спора с Русалкой о высоте звука «до диез».
Маргарита Павловна нахмурилась. Птица-дева… Песнь… Забвение…
– Сирин? – предположила она.
Кот открыл один глаз.
– Близко. Но Сирин поёт о рае, и от его песни мрут... ну, не важно. А эта птица поёт о прошлом, и от её песни… некоторые, как бы это сказать... путаются в показаниях! Подумайте ещё.
Учительница закусила губу. Она лихорадочно перебирала в памяти образы из русского фольклора. И вдруг её осенило.
– Алконост! Птица Алконост! Она поёт о будущем, о блаженстве, но не лишает памяти, а, наоборот, дарует забвение печалей!
Кот довольно мурлыкнул.
– Принимается. Хотя описание могли бы придумать пообразнее! Но ладно. Экспонат второй. «Сосуд снов, плетённый из лунных лучей и паутины. В нём хранятся и полные сны, и их обрезки – недосказанные фразы, недорисованные пейзажи, обрывки забытых мелодий". Подсказка! Иногда по ночам он тихо позванивает.
Маргарита Павловна почувствовала, как у неё потеют ладони. Это было уже сложнее.
– Это… это... что-то вроде шкатулки? Или…
– Еще подсказка, – снисходительно сказал Кот. – Им пользуется тот, кто развозит сны.
В памяти Маргариты Павловны всплыл огромный кот, развозящий сны.
– Это… корзинка? Та самая, в которой Кот Сомнамбула развозит сны?
– Браво! – Кот одобрительно хлопал себя хвостом по столу. – Именно! Старая корзинка для сновидений. Полна исторического и психоаналитического мусора. Прекрасный экспонат! Вы не подводите, голубушка.
Он внимательно посмотрел на неё, и его взгляд смягчился.
– Знаете, – сказал он задумчиво, – я начинаю понимать Рукомойникова. Мы-то ждали «умного», а он выбрал человека, тонко считывающего контекст. Редкое качество, особенно в наши дни. И особенно в вашем мире.
Он вдруг спрыгнул со стола и подошёл к окну.
– Ваша идея с музеем имеет право на жизнь. Скажу точнее - она блестяща. Но ей нужен куратор. Человек… или существо… с безупречным вкусом и авторитетом.
– Я надеюсь, вы согласитесь им стать? – робко спросила Маргарита Павловна.
Кот повернулся к ней. Вдруг его облик поплыл, затрепетал. Полосатая шкурка превратилась в серый изысканный фрак, хвост втянулся, мордочка вытянулась, и через мгновение перед Маргаритой Павловной стоял не кот, а импозантный мужчина лет пятидесяти. Высокий, с седеющими висками, в том самом фраке, с моноклем в глазу, который тут же выпал и повис на шнурке. Лицо его было умным, усталым и слегка насмешливым. Только глаза остались прежними – зелёными, цепкими, кошачьими.
Маргарита Павловна ахнула и отшатнулась.
– Вы… вы…
– Да какая разница, в каком обличии я предстаю! – с лёгкой усмешкой произнёс красавец, подбирая монокль. – Сущность свою кошачью я изменить все равно не могу! Люблю, знаете ли, интеллектуальных женщин, но они в основном водятся за чертой, так что в кошачьем облике здесь как-то спокойнее... – он вздохнул и поправил галстук-бабочку. – Так вот. В этом виде мои доводы, я надеюсь, будут звучать убедительнее для нашей… э-э-э… творческой интеллигенции. Леший, конечно, будет ржать, но с Ягой и Кикиморой это всегда срабатывает. Итак, я принимаю ваш вызов. Музей будет.
Маргарита Павловна не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на этого невероятного человека-кота, и в её груди бушевали противоречивые чувства: изумление, испуг, профессиональное любопытство и какая-то странная, давно забытая теплота.
– Я… я не знаю, что сказать, – наконец прошептала она. – Господин...господин...
– Кот, просто Кот,– улыбнулся он хищно и в то же время обаятельно. – Скажите мне "да", Маргарита Павловна. А потом берите в руки свою папку и энтузиазм. У нас с вами, голубушка, работа. Очень, очень много работы. Нам предстоит уговорить, убедить, систематизировать и, чёрт побери, наконец-то, расставить все точки над «ё» в этой сказочной неразберихе! Фил! – крикнул он, оборачиваясь к филину. – Лети к Бабе-Яге, Лешему, Водяному и всем-всем-всем! Созываю Экстренный Совет по Культурному Возрождению! И вот что! пусть Леший явится трезвым! Или, по крайней мере, в состоянии слушать и говорить!
Фил мрачно ухнул и вылетел в окно. Кот Учитель – или теперь уже Господин Кот – грациозно повернулся к Маргарите Павловне. Его зелёные глаза сверкали.
– Ну что, коллега, – произнёс он, протягивая ей красивую руку с идеально отполированными ногтями, – начнём наше совместное культурное предприятие?
И Маргарита Павловна, всё ещё не веря своему счастью, положила свою ладонь в его. Похоже, её командировка в сказку только что перешла на качественно новый и совершенно непредсказуемый уровень.
Глава 8 Экстренный совет, или Собрание невероятных личностей
Известие о созыве Экстренного Совета по Культурному Возрождению вмиг разнеслось по Заповедной силами волшебных птиц и летучих мышей. Кот Учитель сразу принял бразды правления сказочным сообществом: поручил Алёнке и русалкам вручить «пригласительные» — закрученные в трубочки листья кувшинок с аккуратно выведенными волшебными чернилами словами — участникам Совета, мобилизовал Кузьму с другими домовыми принялся выставлять возле дуба лавки и пни для предстоящего собрания.
Маргарита Павловна, тем временем тряслась, как в лихорадке, от осознания масштаба задуманного предприятия. Она сидела на завалинке, тупо уставившись в свою пластиковую папку и на обратной стороне квитанции за июльскую электроэнергию машинально чертила схему будущего музея.
Мысли путались. «Зал Лесного Фольклора… Секция Водной Стихии… Галерея Воздушных Видений… Отдел Прикладного Шаманизма… — бормотала она. — Так, а интерактивная зона? Может, сделать «Уголок Живой Грамматики», где гости попробуют составлять заклинания?»
Её размышления прервал приятный до мурашек голос Кота Учителя:
– Коллега, я восхищён вашим энтузиазмом, но предлагаю пока сосредоточиться на выживании. Наши будущие единомышленники уже на подходе. Как я понимаю, не все в благоприятном настроении. Нам надо выстоять!
Действительно, с разных концов Заповедной доносились треск ломаемых веток, всплески воды и хлопанье крыльев. Первым, словно разъярённый медведь, которого потревожили во время спячки, на поляну ввалился Леший. Здоровенный мужик, до самых глаз заросший рыжей бородой. Если б не слегка косящие черные глаза и низкий, как у неандертальца, лоб, был бы вылитый Карл Маркс — именно так решила рассматривающая его во все глаза Маргарита Павловна.
– Кот! – проревел Леший, отряхивая с плеча сонного дятла. – Ты там совсем с катушек съехал? Какой ещё музей? Я по лесу с утра пораньше шёл – уже все тропинки перепутаны и муравейник в форме кувшина слеплен! Это что, новая культурная программа?!
— Не кувшина, а амфоры! — обиженно пискнула полуденница.
— Ты, что ль, нахулиганила?! — страшно вращая косыми глазами, повернулся к ней Леший.
– Успокойся, дорогой, – парировал Кот, подражая кикиморе и лениво поправляя монокль. – Это просто Алёнка тренировалась в творчестве — муравьи, кстати, были не против. Алёнкин авангард им понравился, я спрашивал.
– А мне вот интересно! – раздался звонкий голос, и из-за спины Лешего, грациозно обходя лужицу, появилась Баба-Яга. На сей раз она была в «праздничном» сарафане – таком пёстром, что у Маргариты Павловны зарябило в глазах. На голове цветастый платок с огромным алым бантом, смахивающим на мухомор-переросток. – Чего это наш Котик так вырядился? Только из природной скромности не буду уточнять...
Она поискала хитрыми глазами Маргариту Павловну, встретилась с ее строгим взглядом и решила от греха подальше сменить тему:
— Я, между прочим, частушки новые сочинила! Целый блок про музейные, как их... ценности! Хотите, спою?
– Позже, Ягуся, позже, – поспешно сказал Кот. – Сначала утвердим концепцию.
– Концепцию, говоришь? – из пруда, с тихим бульканьем, вынырнула лысая голова в тине. Водяной, Семён Семёныч, тяжело выбрался на берег, с него ручьями стекала вода, образуя тут же новую лужу. – А у меня концепция простая: сырость, прохлада и полумрак. И чтобы ни одного солнечного зайчика! Иначе я весь, как тот рак… ну, в общем, цвет поменяю!
– Не волнуйтесь, Семён Семёныч, – успокоила его Маргарита Павловна, выходя из-за дуба и попутно делая в записях пометку: «Зал Водяного – ультрафиолетовые лампы запрещены, обязательны увлажнители». – Мы учтём ваши пожелания.
Тут же, словно из-под земли, выросла сухонькая фигурка кикиморы Марьи Игнатьевны. Она нервно теребила край своего платья.
– А я ковриков из тины навязала! Все с ликами наших, заповедных...– прошептала она, заливаясь краской. – Вот, например, Леший. Правда, красиво?
На большом коврике из тины красовался портрет Лешего с выпученными глазами из ракушек. Волосы и бороду Марья Игнатьевна любовно выткала из рыжей осоки, фантазийно украсив кудрявые локоны крупными ягодами клюквы, увидев которые, Маргарита Павловна испытала приступ тошноты.
Леший смущённо хрюкнул и стал с небывалым интересом разглядывать собственные лапти, а Баба Яга восхитилась:
— Ну ты, Игнатьевна, даешь! Как живой!
Вскоре поляна перед дубом заполнилась другими обитателями. Свои места вокруг импровизированной трибуны заняли задумчивый овинник Овсей, суровый банник Лукьян (он пришёл с собственной кадкой и сидел в ней, скептически булькая), несколько кокетливых русалок, которые тут же принялись расчёсывать волосы костяными гребешками и томно вздыхать в сторону красавца Кота, чем вызвали раздражение Маргариты Павловны. Последней пришла парочка болотников с зелеными фонариками и скромно уселась в тени дуба в заднем ряду.
– Ну, кажется, все в сборе, – объявил Кот Учитель, взобравшись на самый большой пень. Его монокль торжествующе сверкнул. – Уважаемые коллеги по фольклору! Мы собрались здесь по инициативе нашей уважаемой летописицы, Маргариты Павловны, дабы обсудить проект, способный вернуть нам былую славу и, что важнее, магические силы! Речь идёт о создании Музея Сказочного Искусства Заповедной!
Он сделал паузу, ожидая оваций. Вместо этого его встретили молчанием, прерываемым лишь бульканьем Лукьяна и томными вздохами кикиморы — сказочный народ ничего не понимал и потому безмолвствовал.
– И что, нас там, как чучела, выставят? – мрачно спросил Леший. – Под стекло? С табличкой «Леший, сем. Лесных, хар-р скверный»?
– Вовсе нет! – парировала Маргарита Павловна, вставая рядом с Котом. Её учительский опыт подсказывал, что пора брать инициативу в свои руки. – Мы выставим то, что вы создаёте! Ваше искусство, творчество, элементы сказочного быта!
– Мой быт – моё болото, – хмуро заметил Водяной. – Выставлять его – только посетителей распугивать.
– Но ведь можно сделать его привлекательным! – воскликнула учительница. – Представьте: «Инсталляция “Тайны Тихой Заводи”! Арт-объект “Голоса Болот”!»...
– А мои частушки? – перебила Баба-Яга, расталкивая локтями водяного и Лешего. – Их можно? А то я про музей новые сочинила!
В музее нынче суета,
Ходят все туда-сюда.
А я ступу заведу,
На концерт всех приведу !
Ух!
Наступила неловкая пауза.
– Видите? – торжествующе сказал Кот Учитель. – У нас уже есть первый экспонат. Живой, остроумный, злободневный!
– Это ещё что! – внезапно оживился Леший. – А мои… э-э-э… скульптуры? Я там одного медведя так напугал, что он от страха в позе “мыслителя” застыл! Уже месяц сидит, шевелиться боится. Сгодится?
– Прекрасно! – обрадовалась Маргарита Павловна, делая пометку: «Леший – куратор ландшафтных инсталляций».
– А я еще вышиваю, – застенчиво подняла руку кикимора. – Коврики из мха и паутины. С красными петухами… – она бросила взгляд на Лешего, – …и с сердечками.
– Идеально для сувенирной лавки! – тут же среагировала учительница.
– Сувенирной? – оживился Кузьма, до этого молча наблюдавший за происходящим. – А кто там торговать-то будет? Кассу кто держать будет? У Лазаря Марковича, я слышал, кассовый аппарат старинный есть, с бубенчиками!
– Постойте, какая сувенирная лавка? – возмутился Водяной. – А мой зал? Я требую аквариум! Огромный! И чтобы там русалки плавали, которые помоложе… э-э-э… в образовательных целях!
Русалки фыркнули и сделали вид, что не расслышали.
– Семён Семёныч, ваш зал будет самым влажным и прохладным, – пообещала Маргарита Павловна, чувствуя, что теряет контроль над собранием, как когда-то над 7 «Б» в день перед каникулами. – Мы даже фонтан построим!
Водяной, казалось, был слегка смягчён.
– А безопасность? – внезапно спросил банник Лукьян, вынырнув из кадки. – Кто следить будет, чтобы посетители вениками в экспонаты не тыкали? Я, так и быть, могу. Только чтоб в моём отделе была парная для персонала. И чтоб безотказная — париться можно в любое время дня и ночи.
– Назначьте его главным по безопасности, – подсказал Кот Учитель Маргарите Павловне. – Иначе он бухтеть до утра будет.
В этот момент раздался оглушительный треск. Все обернулись. Баба-Яга как существо впечатлительное и легковозбудимое решила прорепетировать свой номер и, раскачиваясь на помеле, зацепилась краем сарафана за сук дуба. Раздался треск рвущейся ткани и серия диких воплей вперемешку с отборными ругательствами.
– Матушки, всё пропало! – взвыла Яга. – Платье праздничное к чертям лысым!
Сказочный народ переключился быстро: только что всех занимал музей — и вот новое событие! В любой момент проект музея мог треснуть по швам вместе с сарафаном. Но тут Маргарита Павловна, движимая каким-то новым дерзким инстинктом, подняла руку.
– Ничего не пропало! — авторитетно молвила она. — Это не катастрофа, а самый настоящий арт-перформанс!
Все уставились на неё. Кузьма зажмурился и вспотел: ну никак не мог он привыкнуть к этим ее словечкам, так похожим на заморские проклятия...
– Пер… что? – недоверчиво уточнил Леший.
– Перформанс! – уверенно заявила учительница. – «Реконструкция традиционного образа в современном сказочном искусстве»! Мы так и запишем в каталог! Баба-Яга – гений авангарда!
Яга, которая уже готовилась расплакаться, замерла с открытым ртом, а затем её лицо расплылось в горделивой улыбке.
– А то! Я ж всегда говорила, что я не просто частушечница, у меня что ни дело, то искусство!
– А этот кусок ткани, – Маргарита Павловна вдохновенно подняла оторванный лоскут, – станет нашим первым эксклюзивным экспонатом. Мы его под стекло! С табличкой: «Фрагмент костюма Бабы-Яги. Эпоха Раннего Энтузиазма».
Все завороженно смотрели на лоскут. Идея вдруг стала осязаемой и на удивление привлекательной!
– Ну… – проворчал Леший. – Если мои пни тоже под стекло, тогда я — за.
– И я не против, – булькнул Водяной. – Только чтоб фонтан был с гейзером и булькал!
– А я ковёр-самолёт уговорю, чтобы он в углу висел, – пообещала Алёнка.
– Тогда голосуем! – провозгласил Кот Учитель. – Кто за создание Музея Сказочного Искусства Заповедной?
Лесная поляна огласилась нестройным, но единодушным гулом согласия. Русалки серебристо засмеялись и захлопали в ладоши, Леший одобрительно топнул ногой, отчего с сосен посыпались шишки, а Водяной устроил мини-фонтан с гейзером из своей лужи (Маргарита Павловна разгадала нехитрый механизм этого фокуса и залилась краской).
– Проект единогласно принят! – объявил Кот. – Коллеги, начинаем работу! Кузьма, займись локацией. Алёнка, оповести мастериц-прях. Марья Игнатьевна, готовь свои коврики. А я займусь общим дизайном и составлением каталога.
Совещание переросло в стихийное гулянье. Баба-Яга, забыв про разорванный сарафан, запела новые частушки, Леший принялся тут же, на ходу, «ваять» из ближайших кустов скульптуру, похожую на задумчивого барсука, а Кикимора с русалками обсуждали, какие узоры лучше смотрятся на тине.
Маргарита Павловна стояла в стороне и просто наблюдала. В её груди пела что-то тёплое какая-то сказочная птичка. Она поймала на себе заинтересованный взгляд Кота Учителя и раскраснелась. Он подошёл к ней, и его облик снова поплыл. Фрак сменился полосатой шкуркой, монокль исчез — перед ней снова сидел огромный кот в очках, нескромно трущийся щекой об её сарафан.
– Ну что, коллега, – мурлыкнул он, – я же говорил, что с 7 «Б» не сравнится. Признайте, сказочный "педсовет" куда колоритнее.
– Признаю, – рассмеялась Маргарита Павловна. – Но результат, кажется, будет тот же: полный хаос, который в последний момент чудесным образом превратится во что-то приемлемое.
– В этом и есть главная магия, голубушка, – философски заметил Кот, – и педагогики, и сказки. Ну что, готовы к самому сложному?
– К чему? – насторожилась учительница.
– К тому, чтобы уговорить Кощея Бессмертного не сжигать наш музей в порыве чёрной зависти. Он, знаете ли, большой эстет, но его вкусы весьма специфичны. Вообще-то мы зря его не позвали — может обидеться...
Маргарита Павловна горестно вздохнула и поправила очки. "Кощея я и не приметил..." — родился ни к селу ни к городу каламбурчик. Упрекать Кота в недальновидности не хотелось. Ладно, может, пронесёт?
Глава 9 Визит НЕвежливости Его Костяного Величества
Энтузиазм, царивший на поляне после удачного собрания, оказался недолговечным. Едва Кузьма притащил бочонок с квасом для празднования, а Баба-Яга завела новую частушку, как воздух вдруг потемнел и промёрз. Птицы смолкли, цветы свернули бутоны, а с неба ни с того ни с сего среди солнечного дня посыпались редкие снежинки. Вместо хвои и мёда запахло пеплом и склепом.
Из-под корней засохшего дерева, стоящего поодаль, выползла мрачная процессия. Впереди шли двенадцать пар скелетов в ржавых кольчугах, отбивая такт берцовыми костями. За ними, восседая на носилках из скрещенных костей неведомого исполина восседал Кощей Бессмертный.
Он был до ужаса худ и затянут в строгий, без единой складки кафтан угольного цвета. Лицо его напоминало жёлтый пергаментный свиток, на котором кто-то небрежно нарисовал провалы глазниц, в которых тонули горящие угольки глаз. На желтых костлявых руках со скрюченными, как когти хищной птицы, пальцами поблёскивали перстни с тёмными камнями. Его появление получилось настолько бесшумным и быстрым, что даже Водяной перестал восторженно булькать и испуганно нырнул в своё болото.
Кот Учитель, мгновенно приняв импозантный человеческий облик с моноклем, вздохнул и прошептал Маргарите Павловне:
– Ну вот, голубушка, и Кощей пожаловал. Легок на помине! Я же предупреждал. Готовьтесь, сейчас начнётся.
Кощей медленно, с театральным пафосом, сошёл с носилок. Его холодный и тяжёлый взгляд, как ледяная глыба, скользнул по собравшимся, заставив даже Лешего невольно отступить на шаг, а Кикимору – спрятаться за его спиной.
– Меня… не пригласили, – медленно, с притворной скорбью произнёс Кощей. Его голос скрипел, как несмазанная дверь. – На столь важное для всей Заповедной мероприятие… меня, хранителя её древнейших артефактов и летописей, не позвали и сочли недостойным упоминания... Любопытно...
Все молчали. Даже Баба-Яга не нашлась, что ответить.
– Многоуважаемый Кощей… – начал Кот Учитель, делая шаг вперёд и пытаясь отразить удар дипломатией. – Мы просто не хотели беспокоить Ваше Бессмертие по таким… суетным поводам. Ваше время слишком ценно...
– Ценно? – перебил Кощей и иссиня-чёрным ногтем поправил несуществующую складку на своем кафтане. – О, да. Оно бесценно, хотя у меня его больше, чем у вас всех вместе взятых. Однако свое вы бездумно потратили на обсуждение второстепенных безделушек. – Он презрительно махнул рукой в сторону насупившейся Алёнки.
– Пока я, не щадя здоровья, над златом чахну... Тьфу, то есть теряю здоровье, собирая и систематизируя свидетельства былого могущества, вы … планируете открыть какую-то омерзительную ярмарку тщеславия!
– Это будет не ярмарка, а музей! – не выдержала Маргарита Павловна, выходя из-за спины Кота. Её чуткое к прекрасному сердце не могло стерпеть такой несправедливой оценки. – Это же путь к возрождению!
Кощей медленно повернул к ней голову. Казалось, он впервые заметил её присутствие.
– А-а-а… Человечек. Пришелец из того мира, где жизнь короче, чем у комара в Заповедной. И что вы можете знать о нашей памяти, нашей тоске, которая древнее ваших пирамид? Мой музей, – он с силой ударил себя в грудь, отчего его ребра гулко ударились друг о друга, – должен быть посвящён вечному! Искусству вечной жизни и эффективному менеджменту подземных ресурсов! Вот что по-настоящему важно!
Леший неуверенно поковырял носком лаптя мох.
– Ну, Кощей, твоя жизнь, конечно, вечная тема, а мне вот, например, мои пни жалко… Они тоже искусство.
– Искусство первобытного хаоса! – отрезал Кощей. – В музее всё должно быть подчинено строгой логике, каталогизации и учёту! Никаких этих… эмоциональных всплесков, которые нас убивают, а не делают сильнее!
Он начал методично и расчетливо воздействовать на умы, обращаясь к каждому.
– Водяной! Ты действительно хочешь, чтобы твой зал был рядом с… этой... Бабой? – он указал на Бабу-Ягу. – С её кричащими тряпками и дурацкими песнями? В твоем тихом омуте перевелись черти? Тебе не хватает визга и суеты?
Водяной задумался и неуверенно булькнул.
– Леший! А ты готов, чтобы твои «шедевры» из пней пылились в одном пространстве с бессмысленными блёстками русалочьей чешуи?
Леший нахмурился и заерзал.
– Кикимора! Твои… коврики… – Кощей брезгливо поморщился, – будут выглядеть жалко на фоне ковра-самолета!
Марья Игнатьевна чуть не расплакалась.
Кощей Бессмертный вёл свою атаку, как настоящий мастер подковёрных интриг. Он играл на самом больном – самолюбии и амбициях. Проект музея, только что казавшийся таким прочным, начал трещать по швам.
Кот Учитель пытался парировать, но его доводы о «систематизации» и «культурном наследии» разбивались о ледяную стену кощеевой риторики, построенной на противопоставлении «высокого» и «низкого», «вечного» и «сиюминутного».
Маргарита Павловна наблюдала за этим, и её охватывало знакомое чувство бессилия, как в прошлом году, когда на педсовете два завуча с разными амбициями гробили её прекрасную идею факультатива по мировой художественной культуре. Она машинально полезла в карман за платком и наткнулась на прохладную деревянную оправу задушевного зеркальца.
«Свет мой, зеркальце, скажи… – отчаянно подумала она. – Ну дай же хоть какую-то подсказку! В чём его слабое место?»
Она украдкой, будто поправляя макияж, заглянула в потускневшее стекло. В нём сквозь привычный туман она увидела не своё отражение, а… Кощея. Нет, не того, что стоял сейчас перед ней, надменного и холодного, а другого — очень старого и бесконечно одинокого. Он сидел на троне из черепов в огромном пустом зале и с тоской разглядывал какую-то похожую на план грандиозного мавзолея. И в его глазах читалась неутолённая жажда признания. Страстное желание, чтобы кто-то наконец увидел в нем не злодея, а созидателя, архитектора, хранителя!
Маргарита Павловна резко опустила зеркальце. Всё стало на свои места. Это была вполне понятная обида гения, которого обошли вниманием, вечного менеджера среднего звена в мире всемогущих арт-директоров.
– Многоуважаемый Кощей! – вдруг громко и чётко, как у доски, произнесла она, перекрывая спор.
Все замолчали и уставились на неё. Даже Кощей с нескрываемым удивлением поднял мохнатую бровь.
– Вы абсолютно правы, – заявила Маргарита Павловна, подходя к нему. Её голос стал проникновенным, с чисто женскими кокетливыми нотками, которыми испокон веков дамы успокаивали не в меру расходившихся кавалеров. – Ваш вклад в сохранение истории Заповедной неоценим, архивы и летописи – это фундамент, на котором должно стоять любое культурное начинание. Просто включить вас в общий проект в качестве рядового экспонента будет дичайшей несправедливостью!
Кощей замер, явно ошарашенный таким поворотом. Кот Учитель с интересом наблюдал за коллегой, прищурив изумрудный глаз.
– Я предлагаю, – вкрадчиво продолжала учительница, – не просто выделить вам зал — этого мало — а создать на базе ваших владений… филиал нашего музея! Например, «Склеп Вечной Мудрости и Системного Анализа»! Или, если хотите, «Кощеев Кабинет» — название обсуждается. Вы будете его полновластным хозяином, куратором и идеологом. Вы сможете выставить там всё, что сочтёте нужным: свои летописи, схемы, графики эффективности добычи сказочных ископаемых, коллекцию скелетов доисторических животных… в общем, всё, что отражает ваш уникальный системный взгляд на нашу общую историю!
Она сделала паузу, чтобы слова возымели действие. Кощей не двигался, но в его лице что-то дрогнуло. Словно лёд тронулся.
– Ф… филиал? – проскрипел он.
– Именно! – воодушевилась Маргарита Павловна. – Главный музей здесь, в Заповедной, будет собирать живую, эмоциональную, порой хаотичную культуру. А ваш филиал станет её мозговым центром, архивом, академией! Без вашего филиала наш музей будет неполным, поверхностным! Вы придадите ему значимости своим авторитетом.
Кощей медленно выпрямился. Его тощая грудь приподнялась. Он посмотрел на Маргариту Павловну с явным интересом.
– «Склеп Вечной Мудрости»… – протянул он, словно смакуя броское название. – Да… Это… это впечатляет. Так сказать, отражает суть, глубину, – он повернулся к Коту Учителю. – Человечек мыслит стратегически. Неожиданно!
И, обращаясь к собеседнице, уточнил:
— Как вас... говорите?
— Маргарита Павловна, учитель русского языка и литературы, — с достоинством представилась Маргарита Павловна. Ей уже порядком надоело слово "человечек".
Кот Учитель, скрывая улыбку, элегантно кивнул.
– Я же предупреждал, Ваше Бессмертие, с ней не соскучишься.
– Гм… – Кощей снова посмотрел на Маргариту Павловну. – И я смогу сам определять концепцию? Без этих… – он снова небрежно махнул рукой в сторону Лешего и Бабы-Яги, – … художественных вольностей?
– Абсолютно самостоятельно, – твёрдо подтвердила Маргарита Павловна. – Ваш филиал – ваши правила.
Кощей задумался. На поляне стало так тихо, что был слышен шелест падающих снежинок, которые теперь таяли, едва коснувшись земли — заклятье, наложенное Кощеем, рассеивалось.
– Что ж… – наконец изрёк он. – В свете таких разумных предложений я, пожалуй, снимаю свои возражения против вашего основного музея. Более того, я готов оказать ему методическую поддержку. У меня есть прекрасные таблички для экспонатов. С рамками. И хороший информатор — очень старая, но исправная сорока с длинным хвостом, на котором она много чего интересного приносит.
На поляне все разом выдохнули. Леший радостно хлопнул себя по ляжкам, Водяной устроил новый, уже одобрительный, фонтанчик, а Баба-Яга приготовилась было грянуть частушку, но Кот сделал едва заметное движение пальцами, и у нее внезапно пропал голос.
Кощей высокомерно кивнул Маргарите Павловне, развернулся и, не прощаясь, поплыл обратно к своей свите. Через мгновение он и его костяная гвардия растворились в тени, а солнце снова ярко засияло над Заповедной.
Кот Учитель подошёл к Маргарите Павловне и снова, уже в образе кота, потерся о её руку.
– Голубушка, вы просто-таки виртуоз дипломатии. Ведь вы подарили ему не филиал, а титул. Это гениально!
– В школе между завучем по учебной части и завучем по воспитательной работе тоже вечная конкуренция, – вздохнула Маргарита Павловна. – Приходится быть дипломатом.
– Ну что ж, – мурлыкнул Кот, глядя на возобновившуюся суету, – кризис миновал. Теперь у нас есть официальное разрешение от всех власть предержащих. Осталось лишь быстро реализовать намеченное, построить, собрать, развесить экспонаты. И чтоб не дай бог никто ничего не передумал!
Маргарита Павловна с надеждой посмотрела на него.
– Вы думаете, у нас получится?
Кот Учитель хитро прищурился, его зелёные глаза блеснули в солнечном луче.
– Коллега, после того, как вы только что обратили в свою веру самого Кощея Бессмертного, я думаю, что у нас получится всё, абсолютно всё!
Маргарите Павловне показалось, что при этом он как-то слишком многозначительно и проникновенно посмотрел на нее. Она покраснела и постаралась усилием воли отогнать неприличную мысль. А Кот, как ни в чем не бывало, запрыгнул на ветку дуба и пошел направо, по привычке напевая романс "Я встретил вас..." под вздохи русалки, сидящей на ветвях ярусом выше.
Глава 10 Предпремьерная лихорадка, или Все на стройку века!
Едва небесная Жар-птица могучим крылом затеплила над Заповедной золотую утреннюю зорьку, как поляна у дуба Кота Учителя превратилась в грандиозную стройплощадку. Все вокруг загудело, забурлило, там и тут зазвучали веселые приветствия, шутки, шуршание, звон и грохот. Из леса стали выглядывать животные, чтобы посмотреть, чего это люди задумали? Ведь со времен великой битвы на Калиновом мосту такого шума не было!
А сказочные жители расходились не на шутку: время-то какое наступило замечательное — пора свою историю из небытия вернуть! Ради этого можно было и хаос пережить, а его, признаться, на стройплощадке хватало.
Первым взялся за дело Леший, и от его энтузиазма поляна задрожала в полном смысле слова. Он явился туда на рассвете, пыхтя и сопя, и принялся вышагивать по периметру будущего музея, громко считая шаги и размахивая руками. Где он топал здоровенным лаптем, из земли с хрустом выскакивали молодые сосенки, складываясь в подобие стен, между ними корявые пни вползали на нужные места, образуя фундамент, а в промежутках мох сам собой стелился по земле пушистым ковром.
– Шире! Просторнее! – орал Леший басом, в экстазе топая лаптем. – Чтоб душа разворачивалась!
С ветвей дуба за его работой томно наблюдали русалка, помахивающая сверкающим хвостом, и белка, со скукой грызущая в дупле золотые орешки. Около белки высилась гора драгоценных скорлупок и кучка довольно крупных изумрудных ядрышек. Вот-вот за ними должен был приехать Лазарь Маркович Забытых-Диковинок, чтобы обменять на натуральную ореховую смесь, которую белка очень любила.
– Ты что творишь?! – завопил с верхушки дуба дед белки, роняя шишку, которую старательно прятал в дупле, прямо Лешему на макушку. – Все тропы зарастил! Я в лес теперь два часа буду добираться!
– Понимал бы чего! – рявкнул в ответ Леший и швырнул шишку обратно, сбив белкиного деда с ветки прямо в объятия завизжавшей от неожиданности русалки.
Рядом, на отведённом под «Зал Водной Стихии» участке, бушевал настоящий потоп. Водяной Семён Семёныч очертя голову сооружал фонтан с гейзером. Он буравил землю своим трезубцем, из дыр хлестала вода, образуя огромную лужу, которая весело расползалась в стороны.
– Маргарита Павловна, голубушка! – запричитал Кузьма, подскакивая к учительнице, которая, не выпуская папку из рук, пыталась сориентироваться на местности. – Останови его! Он же всё болото сюда перегонит! У меня в подполье скоро захлюпает!
Маргарита Павловна решительно закричала с берега лужи.
– Семён Семёныч! Фонтан – это прекрасно, но нам нужны чёткие границы! Сухость в соседних залах – обязательное условие!
Водяной, стоя по пояс в мутной воде, мрачно булькнул. Кузьма, бубня что-то нечленораздельное, досадливо махнул рукой и умчался в лес.
– Какая сухость? Это же зал Водной Стихии! — закричал Водяной в ответ. — Здесь должно быть влажно, прохладно и тоскливо! И гейзер чтобы бил, как я сказал!
– Он и бьёт, – сухо заметила Алёнка, указывая на хилый фонтанчик, который раз в минуту выплёвывал струйку воды на пол-аршина вверх.
– Это не гейзер, а насморк! – возмутился Водяной и с новой силой замахал трезубцем.
В это время с неба, оглушая всех визгом и треском, спикировала Баба-Яга на своей ступе. Она приземлилась прямо на свежевыращенную сосновую стену, чуть не сломав хрупкие деревца.
– Ягуся! Осторожнее! – взмолился Леший.
– Да ладно тебе, снова отрастут! – отмахнулась старуха и вывалила из ступы целую груду добра: пёстрые лоскуты, блестящие стёклышки, связки сушёных грибов-поганок и несколько пыльных бутылей без этикеток. – Это я для украшения собрала! Входную арку сделаем самую залихватскую, чтоб каждый входящий понимал – тут не скучают!
Она с энтузиазмом принялась прилаживать к молодым сосенкам стёклышки, привязывать лоскуты и что-то энергично зашивать прямо на стволах. Вскоре участок стал напоминать стоянку цыганского табора.
Маргарита Павловна закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Её сердце сжималось. Некстати вспомнилось, как её 7 «Б» мастерил стенгазету к Дню учителя. Та же самая картина: клей везде, кроме бумаги, криво нарисованные буквы, портреты учителей, похожие на карикатуры, — и всеобщий восторг... Как же она соскучилась по своим сорванцам!
Из чащи, неся что-то большое и скрипучее, показался Кузьма с парой домовых. Они волокли старинный, почерневший от времени сундук.
– От Лазаря Марковича! – запыхавшись, отрапортовал Кузьма. – Для будущих экспонатов! Замок с секретом! Говорит, сам царь Кощей в молодости в нём носки хранил — может, врёт, конечно, с него станется... Пока пустой, будет служить кассой. А тот аппарат, который с бубенчиками, сказал, ещё ищет, где-то на складе завалялся. Потом тоже нам отдаст!
Они с грохотом поставили сундук посреди поляны, и тут же на него уселся Кот Учитель. Он пребывал в своём изысканном человеческом обличье, во фраке, с моноклем, и с видом полководца наблюдал за суетой.
– Коллега, – обратился он к Маргарите Павловне, – вы напоминаете мне капитана корабля во время шторма. Красивая и величественная!
– Я напоминаю себе себя во время генеральной уборки класса, – вздохнула она. – Знаю, что в итоге будет чисто, но какой ценой…
– Не сомневайтесь, – Кот элегантно поправил монокль. – Цена будет высока. В основном, для моих нервов. Вон, взгляните, наша девушка-скромница пожаловала.
Кикимора Марья Игнатьевна, застенчиво жавшаяся в тени дуба, наконец набралась смелости. Она подошла к одному из корявых пней, который Леший задумчиво рассматривал на предмет изготовления из него инсталляции, и осторожно положила на него небольшой, причудливо сплетённый из болотных трав коврик. В рисунке угадывался силуэт, отдалённо напоминающий Лешего с букетом кубышек.
– Что это? – нахмурился Леший.
– Это… экспонат, – прошептала кикимора, зардевшись. – «Нежность лесного властелина».
Леший посмотрел на коврик, потом на смущённую Марью Игнатьевну, сам покраснел до корней волос и пробормотал:
– Ну, ладно… пусть пока лежит. Только чтобы муравьи в нём не завелись.
И, отвернувшись, громко откашлялся. Русалка на дубе залилась серебристым смехом, разбудив деда белки, уютно дремавшего на ее пышной груди.
Маргарита Павловна в душе умилилась. Она сделала пометку в своей папке: «Экспонат №1: „Нежность лесного властелина“. Автор – М.И. Болотная. Требует защиты от насекомых».
Тем временем русалки, которых Алёнка уговорила помочь, принялись за «интерактивную зону». Они плескались в луже Водяного, сооружая из тины и ракушек что-то вроде лабиринта, и без умолку болтали.
– А давайте сделаем так, чтобы тут надо было угадать загадку, и тогда путь откроется!
– Нет, лучше пусть споют что-нибудь!
– Или нет, лучше пусть спляшут! Гусли-самогуды подыграют!
Водяной, наблюдая за тем, как они под шумок расширяют его лужу, забулькал одобрительно.
Со стороны Заповедной донёсся нарастающий гул. На поляну, распугивая птиц и прочую мелкую живность, вылетело нечто огромное и пёстрое. Это был ковёр-самолёт, на котором сидели две степенные мастерицы-пряхи из Слободы. Ковёр был дивной красоты, с таким сложным узором, что глаза разбегались. Он лениво шевелил шелковыми кистями, явно недовольный тем, что пришлось идти на посадку.
– Вот, соткали, как договаривались, и заклинания вплели самые летучие! – сказала одна из мастериц, вытирая пот со лба. – Только он у нас вредный. Не каждому сесть на себя даёт. С норовом. Любит, чтоб с ним ласково.
– Куда его? – спросила вторая, с любопытством оглядывая стройплощадку.
Кот Учитель грациозно поднялся с сундука и подошёл к ковру.
– Впечатляюще! — промурлыкал он, заставив мастериц покраснеть и застенчиво прикрыться рукавами. — Предлагаю разместить его в центре главного зала. На возвышении. Чтобы каждый посетитель понимал – это не транспорт, а произведение искусства.
– А я предлагаю его на потолок прилепить! Или вместо потолка! – завопила Баба-Яга, взмахивая помелом. – Пусть парит там, под куполом, и узоры показывает! А я под ним частушки петь буду!
Ковёр, услышав это, болезненно содрогнулся.
– Спокойно, – проворчал Кот, поглаживая ковёр по кистям. – Никто тебя к потолку прибивать не будет. Будешь в почёте, на самом лучшем месте.
Строительный азарт охватил всех. Даже банник Лукьян, до этого сидевший в своей кадке и булькавший, вылез наружу и, кряхтя, принялся расставлять по периметру деревянные ковши с надписью «Для обливания после осмотра. Обязательная процедура». Он уже видел себя главным по безопасности и санитарным нормам.
К полудню поляна стала почти неузнаваемой. Сосновые стены стояли плотным частоколом. Лужа Водяного была обнесена импровизированным бортиком из коряг. Перед входом красовалась безумная, сияющая всеми цветами радуги арка работы Бабы-Яги. Внутри лабиринта стоял сундук-касса, на котором снова дремал, свернувшись, уже в кошачьем облике, Кот Учитель. Везде висели, лежали и прислонялись друг к другу будущие экспонаты: затейливые свистульки, принесённые Кузьмой, гусли-самогуды, тихо наигрывавшие что-то печальное, и даже высушенная голова прапрадедушки Горыныча —трёхглавого змея, которую с барского плеча пожертвовал Кощей – "для антуража".
Маргарита Павловна обходила владения, делая заметки. Усталость валила с ног, но странное чувство удовлетворения согревало. Да, это был хаос, но и в нём была жизнь, кипучая, невыдуманная.
Она подошла к пню с ковриком кикиморы. Рядом, прислонившись к сосне и что-то чертя на бересте корявым угольком, стоял Леший. Увидев её, он смущённо прикрыл бересту ладонью.
– Работаю, – пробурчал он. – Этикетки для экспонатов придумываю. Вот, скажем, этот пень. Как назвать? «Пень-великан»? Слишком просто. «Дрема веков»?
– А почему бы не «Свидетель былого могущества»? – мягко подсказала Маргарита Павловна, вспомнив диалог с Кощеем.
Леший задумался, потом кивнул.
– Годится. Учёно звучит.
Он помолчал, мечтательно глядя куда-то в сторону болота, где мелькала знакомая сухонькая фигурка.
– Она… Марья-то… коврики эти… неплохо получаются, – негромко сказал он. – Только вот петухи у неё какие-то кривоватые всегда. Будто им лапы поломали. И шеи...
И, не ожидая ответа, зашагал прочь, к своим недоделанным живым стенам.
Маргарита Павловна улыбнулась. Стройка шла полным ходом. Главное — не дать ей остановиться раньше, чем всё будет готово. Она посмотрела на Кота, мирно спящего на сундуке. Удивительное дело: среди этого вавилонского столпотворения он выглядел самым спокойным существом. Похоже, он и впрямь верил, что из этого хаоса родится нечто гениальное. И Маргарита Павловна, вопреки учительской логике, начинала верить в это тоже.
Она аккуратно сложила папку и ручку и пошла поблагодарить за присланный сундук Лазаря Марковича. Он только что прибыл и уже обменивался с белкой орехами: она ему золото и изумруды, а он ей арахис, фундук и макадамию. И попутно еще подмигивал русалке, строящей ему глазки и многозначительно обнимающей белкиного деда. Похоже, обе стороны были в восторге от сделки, а русалка — от внимания знаменитого на всю Заповедную владельца магазина. Маргарита Павловна покраснела и поправила очки.
Глава 11 Ночь перед открытием
Вечерняя заря в Заповедной румянилась над верхушками леса, понемногу сменяясь бархатной синевой, усеянной подмигивающими огоньками звезд— «окошечками», как называла теперь звезды и Маргарита Павловна — уж очень ей нравилось это сравнение! Воздух, ещё днём звенящий от криков и стука, теперь стал тихим и чистым в благоговейной торжественной тишине.
Почти готовый Музей Сказочного Искусства темнел в светлых сказочных сумерках. Он и правда выглядел фантастически. Сосновые стены, возведённые Лешим, пахли смолой. Лунный свет мягко ложился на причудливые узоры арки, украшенной Бабой Ягой, заставляя стёклышки незатейливых украшений переливаться, как драгоценности. В луже Водяного, теперь гордо именуемой «Залом Водной Стихии», тихо булькал «гейзер», издавая весьма двусмысленные звуки, будто сам Водяной, скушав на ужин несвежего карасика, где-то поблизости его переваривал.
На специальном возвышении из пней, спал ковёр-самолёт, вздрагивая и слегка покачивая кистями во сне. Везде, где только можно было их прилепить, привязать или поставить, красовались будущие экспонаты: свистульки, гусли, коврики кикиморы с кривыми петухами. Змеева голова от Кощея смотрела на всё это с немым изумлением, еще не привыкнув после Темного царства к теплу и разноцветью Заповедной.
Маргарита Павловна стояла, сжимая в руках уже несколько потрепанную пластиковую папку, и отчего-то чувствовала беспокойство. Все разошлись по домам — готовиться, отдыхать, наряжаться. Кот Учитель, свернувшись калачиком в сундуке-кассе, сладко посапывал. А она почему-то тосковала.
То была не усталость, а давно знакомая острая тревога. Она чувствовала её каждый год тридцать первого августа. Соскучившись по своим оболтусам,учительница с упоением писала планы, придумывала интересные уроки, классные часы, в накануне первого учебного для понимала, что начнется круговерть, бюрократия, и многое из этого интересного она не успеет сделать. И всегда именно так и было! Она миллион раз убеждала себя, что это данность и не стоит так убиваться из-за того, чего нельзя изменить, но все равно переживала.
Сейчас масштаб был иной: предстояло открыть музей всеми забытого волшебного мира — это вам не урок провести! Нужен ли он людям? Захотят ли они приходить сюда? Увидят ли за этими кривыми стенами и нелепыми ковриками то, что видела она? Не покажется ли им это убогим балаганом? Вдруг человечество окончательно переросло сказки и не захочет к ним вернуться? Или не доросло до них, растеряв в долгом пути всю мудрость предков?...
Маргарита Павловна постаралась успокоиться и машинально прошлась вдоль «Свидетеля былого могущества» — того самого пня с ковриком. Потрогала шелковистую бахрому ковра-самолёта. Он вздрогнул и тихо звякнул крошечными бубенчиками, словно говоря: «Не сомневайся». Но сомнения душили.
И вдруг среди тоски и сложных переживаний её настигла волна ностальгии. Ей до зуда в пальцах захотелось написать что-нибудь мелом на доске, полистать книги в библиотеке, в конце концов, поговорить с портретом Достоевского! А дети?! Двадцать пять душ, ставших родными, были там, за чертой! Даже этого невыносимого Лукова, который, наверное, уже успел за эту неделю что-нибудь сломать или потерять, она сейчас хотела увидеть и обнять, как сына.
«Что я делаю? — пронеслось в голове. — Зачем я здесь? Тут они справятся и без меня. А там моё настоящее место, моя жизнь».
Рука сама потянулась к карману сарафана. Пальцы нащупали прохладную деревянную оправу задушевного зеркальца. Не глядя, она вынула его. Стекло было тёплым. Она подняла зеркальце и посмотрела в него, ожидая увидеть своё усталое, осунувшееся за неделю лицо и платок «под Солоху».
Но в зеркале было не её отражение. Туман, обычно клубящийся в глубине, рассеялся, словно кто-то протёр стекло изнутри. И она увидела… свой кабинет литературы. Тот самый, на втором этаже школы № 10 имени Павлика Морозова.
Картина была неподвижна, беззвучна, но абсолютно реальна. Вечерний луч заходящего солнца золотился на пустом столе учителя. На нём лежала ровная стопка тетрадей в зелёных обложках и учебник "Литература 7 класс". Рядом — пластиковая папка, как у нее, но пустая. На краю стола грустила забытая кружка с остатками остывшего чая. Портреты классиков. Всё именно так, как в тот день, когда она поскользнулась на лестнице.
Сердце ёкнуло. Ее искали? Подменили кем-то? Поставили 7 "Б" другого учителя?
Зеркальце в руке дрогнуло, изображение поплыло, изменилось. Волшебный помощник послушно отвечал даже на невысказанные вопросы.
Теперь она видела свой класс днём. Картинка ожила, будто видеозапись на смартфоне. За столом Маргариты Павловны сидела незнакомая женщина лет сорока со строгой причёской. Она что-то писала в журнале. "Совместитель!" — догадалась Маргарита Павловна. Она смутно помнила литератора из соседней школы: то ли Марину Ивановну, то ли Марию Сергеевну... Похоже, это была она. А за партами её 7 «Б»! Дети сидели непривычно тихие, грустные. Кто-то рисовал в учебнике, кто-то смотрел в окно, кто-то перешёптывался. Не было характерного гвалта, шевеления, ощущения бурлящего неудержимого жизненного потока, который она любила, хоть и ругалась порой.
А вот и Витька Луков. Как обычно, на "камчатке". Толкнул локтем соседа и, явно не боясь быть услышанным новой учительницей, громко прошептал:
— Ску-у-учно… При Марго повеселее было. Помнишь, как она про наши ошибки рассказывала? Ржали до слёз!
Сосед хмыкнул в ответ:
— Ага. Марго хоть строгая была, а эта…
Новая учительница подняла голову, бросила на них ледяной взгляд. Разговор стих. Картина в зеркале снова замерла, потом начала таять, как рисунок на воде.
Маргарита Павловна опустила руку с зеркальцем и шумно вздохнула: "Марго, значит? Вот я вам покажу, кто тут Марго!" Но на сердце почему-то было радостно. Её помнят, по ней скучают, даже этот оболтус Луков! Значит, в их памяти не только красные чернила в тетрадях, но и понимание, что строгий учитель лучше равнодушного...
Она обвела взглядом Музей. Тихий, нелепый, прекрасный. Пень «Свидетель былого могущества», коврик «Нежность лесного властелина» — всё это было создано при ней. В сказке! Здесь тоже пригодились её идеи, упрямство, вера. Здесь её тоже любили и ценили. пусть и по-своему. Она улыбнулась, вспомнив, как Леший, краснея, принимал подарки кикиморы, как Кот Учитель доверил ей свой безумный проект. Даже Кощей Бессмертный, скрипя костями, признал её «стратегически мыслящей».
Получалось, что сейчас у неё было два дома. Две жизни. В одной — педагогический долг, скучающие дети, чувство нужности, проверенное годами. В другой — чудеса, риск, новые друзья и грандиозное дело, способное изменить целый мир. Это значит, что нужно сделать выбор? Остаться здесь, в Заповедной, где она обрела второе дыхание, где всё было ново, странно и волшебно, или вернуться туда, где её ждали, где была её рутина, её крест и выбранное в юности призвание?
Она медленно подошла к сундуку-кассе. Кот Учитель спал, положив лапы на морду. Его бока размеренно вздымались.
— Вы всё слышали? — тихо спросила она, зная, что он ответит.
Кот приоткрыл изумрудный глаз.
— Мыр-р-р… Зеркальца — самые болтливые предметы в мире. Особенно задушевные. Они любят показывать то, о чём мы боимся спросить.
Он потянулся, выгнул спину и сел, глядя на неё.
— И что же вы увидели, голубушка? То, что вы нужны там, или то, что вы нужны здесь?
— Я увидела, что у меня нет единственно правильного пути, — честно сказала Маргарита Павловна, — и это ужасно неудобно.
Кот мурлыкнул, словно улыбнулся.
— Абсолютное большинство интересных вещей в мире неудобны: любовь, вдохновение, ответственность… Даже я, если честно, существо крайне неудобное. Люблю порядок, но ненавижу скуку. Требую уважения, но обожаю, когда со мной спорят.
Он спрыгнул с сундука и потерся об её ногу, уже по-кошачьи.
— Завтра откроется дверь, и люди вспомнят о нас. Потом захотят узнать больше, ведь в нашем мире есть много того, чего давно нет в вашем: волшебные предметы, удивительные существа, говорящие звери и птицы...И у нас добро всегда побеждает зло еще до того, как оно проникнет в наш мир... А потом наши силы вернутся, связь между мирами укрепится, и тогда, возможно, выбор перестанет быть таким жёстким. Мосты ведь строят не для того, чтобы стоять на середине и рыдать, глядя на обе берега, а чтобы по ним ходить.
— Вы хотите сказать, что я смогу… возвращаться? — в голосе Маргариты Павловны прозвучала надежда, которой она сама испугалась.
Кот загадочно прищурился.
— Я хочу сказать, что мир не так прост, как кажется. И что у человека, который сумел организовать это, — он кивнул на музей, — должны быть особые привилегии. Например, право на два дома в сердце.
Он вдруг поднял голову, насторожив уши.
— Кажется, к нам идут. Ночной дозор? Или просто поболтать?
Из-за сосен вышли Кузьма и Алёнка. Домовой нёс глиняный горшок с чем-то дымящимся, от него пахло печёной картошкой и лесными травами. Алёнка, сейчас в образе молодой девушки с длинными светлыми волосами, несла лукошко с ягодами.
— Девонька! — окликнул Кузьма. — Чего одна-то? Скучно, поди? Мы с Алёнкой думали, перед большим днем тебя подкрепить надо. Угощение принесли.
— Да я… размышляла, — сказала Маргарита Павловна, убирая зеркальце в карман.
— Размышлять натощак — здоровью вредить, — авторитетно заявил Кузьма, бесцеремонно усаживаясь на один из пней-экспонатов и ставя горшок рядом. — На, прими от старого домового. Картошка с укропчиком, сало домашнее, солёный груздь для души.
Они устроились небольшой компанией прямо на поляне перед музеем. Ели простую, но замечательно вкусную еду, смотрели, как мигают «окошечки» на небе, и говорили о пустяках. О том, как Леший давеча чуть не развалил стену, пытаясь приладить историческую табличку «Не шуметь! Медведи спят!», как Водяной всю прошлую ночь просидел у своего фонтана, булькая от волнения. О том, что Баба-Яга собиралась на открытие приладить бант на помело.
Маргарита Павловна слушала, и тревога понемногу отступала, растворяясь в этом простом тёплом общении. Она снова чувствовала себя частью целого: не гостьей, не командированной, а своей.
— Алёнка, а тебе не страшно, — спросила она вдруг, — что люди придут? Что всё изменится?
Полуденница, откусывая ягоду, задумалась. Лунный свет блестел на её волосах.
— Мне страшно, когда тихо, — сказала она наконец. — Страшно, когда о тебе никто не помнит, когда нет ни смеха, ни крика, ни даже грустных песен. А когда жизнь бьет ключом, веселье, радость, это же здорово! От этого мы и становимся сильнее.
— Мудро, — кивнул Кот Учитель, ловко подцепив лапой кусочек сала из горшка Кузьмы, — для девочки девяноста семи лет.
Посидев ещё немного, Кузьма и Алёнка пожелали спокойной ночи и ушли. Маргарита Павловна осталась с Котом. Ночь окончательно вступила в свои права.
— Ложитесь-ка спать, коллега, — сказал Кот, укладываясь обратно на сундук. — Завтра вам предстоит быть хозяйкой этого балагана. Вам понадобятся силы и ваш цепкий взгляд.
— Спасибо, — тихо ответила она.
— За что? — приоткрыл он один глаз.
— За всё и за то, что не дали потеряться.
Кот мурлыкнул что-то невнятное и закрыл глаза.
Маргарита Павловна поднялась и в последний раз обошла территорию. Да, выбор все еще стоял перед ней. Но сегодня, в эту волшебную ночь, ей не нужно было его делать. Сегодня она была здесь. И завтра будет здесь. А послезавтра… Посмотрим.
Она подошла к входной арке, потрогала пару привязанных Бабой-Ягой стёклышек. Они ответили тихим тонким звоном, словно эхо далёкого колокольчика из детства, о котором она раньше так редко вспоминала. Маргарита Павловна достала зеркальце и в последний раз заглянула в него. Теперь там, в глубине, подёрнутой лёгкой дымкой, она увидела сразу два отражения. Одно — отсюда, где она в сарафане и платке стоит на фоне сказочного музея. Другое — оттуда, в строгом костюме, у школьной доски. И оба смотрели на неё с одинаковым пониманием и лёгкой грустью.
— Ничего, — прошептала она зеркальцу. — Справимся.
Потом твёрдой походкой направилась в кабинет Кота Учителя в дубе, где для неё была приготовлена удобная моховая лежанка. Завтра был большой день, значит, сегодня нужно как следует выспаться.
Глава 12 И сказка продолжается...
Музей Сказочного Искусства Заповедной работал уже несколько недель. Поток людей — сначала робкий ручеек, а потом и полноводная река — не иссякал. Люди из-за Черты приходили сюда не только поглазеть на диковинки — их влекло желание поверить в чудо, вновь испытать чистые детские радости. Они приходили на поляну к волшебному дубу, чтобы на миг поверить: мир все-таки шире, сложнее и добрее, чем кажется в суете будней.
А к Новому году в Заповедной ожидали небывалый наплыв посетителей, Дед Мороз даже заключил перемирие с Кощеем и взял с него слово, что он оставит свои регулярные попытки украсть его внучку Снегурочку шутки ради и поможет организовать елки в обоих филиалах музея. Ради такого случая Кощей согласился сыграть роль нечисти и показать пару эффектных жутких фокусов для взрослых зрителей.
И с каждым восторженным взглядом и удивленным возгласом: «Неужели такое бывает?» — Заповедная крепла. Черта — граница между мирами, до недавнего времени плотная и непроницаемая — теперь истончилась и не столько разделяла, сколько соединяла царства людей и сказок. Она походила на полупрозрачную занавесь из тумана, сквозь которую проступали очертания другого мира, и при желании в нем можно было оказаться — разумеется, с помощью посвященных, к которым относилась и Маргарита Павловна. Сила эта шла не от страха или суеверий, а от почти утраченного современными людьми жадного любопытства.
Маргарита Павловна больше не разрывалась между двумя мирами. Она нашла точку равновесия — мост, на котором можно было стоять, чувствуя под ногами твердь обеих реальностей. Ее жизнь стала очень интенсивной, но из нее исчезло неприятное чувство, что живёшь, словно белка в колесе, и ничего не успеваешь. Утром Маргарита Павловна стояла у школьной доски в деловом костюме, с мелом в руках и разбирала с 7 «Б» правила постановки ударений.
— Запомните, — говорила она с улыбкой, — произношение, как и волшебство, требует точности. Одна ошибка — и каменный зАмок превращается....Правильно, Луков! В железный замОк. Представляете, какая путаница начнётся? Вот я вам сейчас расскажу, как Баба Яга однажды перепутала ударение в слове и вместо микстуры от головной боли приготовила любовное зелье. Иван-царевич, который накануне в бане угорел, принял его и три дня, плача от головной боли, сам не зная для чего и почему, собирал букеты ромашек и носил их к избушке на курьих ножках, пока я не купила ему в нашей аптеке упаковку "Аспирина".
Дети, особенно Витька Луков, слушали ее, раскрыв рты. С их "Марго" после ее внезапного исчезновения точно что-то произошло. Она оставалась такой же строгой, но почему-то с ней стало интереснее. Ее истории получались захватывающими, словно из другой жизни. Да и сама она как-то вдруг помолодела и похорошела. Коллеги понять не могли, с чего бы это, девчонки шушукались, что Марго могли похитить инопланетяне и изменить ей память, и только директор В.П. Рукомойников понимающе улыбался, когда видел, как обычно суховатая и сдержанная "русичка" нет-нет да и заглянет в зеркальце, с которым с недавних пор не расставалась.
А уже после обеда, сменив пиджак на удобный сарафан и повязав платок «под Солоху», Маргарита Павловна встречала у волшебной арки группу горящих любопытством посетителей.
— Добро пожаловать в Заповедную, — звучал ее уверенный голос. — Прошу не трогать экспонаты без разрешения и не кидать в пруд пряники (русалки — не утки, их хлебом не выманишь). Помните, что частушки Бабы-Яги могут содержать обсценную лексику, поэтому для детей предусмотрены волшебные наушники с трансляцией хора лягушек. Начнем нашу экскурсию с Зала Лесного Фольклора, где представлены уникальные ландшафтные инсталляции…
Тетради она проверяла по вечерам в кабинете Кота Учителя при свете волшебного светлячкового фонаря, отбрасывавшего на стены танцующие зеленоватые тени. Иногда на полях в тетрадях самых нерадивых учеников рядом с ее пометкой появлялся аккуратный оттиск кошачьей лапки и значок из славянской вязи. Кот утверждал, что это древнее заклинание, привлекающее внимание к ошибке и помогающее не повторять ее в будущем.
— Педагогическое ноу-хау, — с важностью говорил он, вылизывая лапу. — В этом простом графическом символе скрыто особое воздействие на подсознание. Ваши дети, голубушка, скоро начнут писать каллиграфически, вот увидите! Мы тут, мырр-р, тоже не лыком шиты!
Их с Котом отношения были смесью взаимного уважения, профессионального содружества и глубокого и трепетного чувства, которому Маргарита Павловна боялась дать название. Кот по-прежнему мог быть надменным красавцем во фраке, читающим ей стихи у пруда под аккомпанемент выдрессированных Кикиморой лягушек, а мог становиться большим теплым домашним животным, мурлыкающим рядом, пока она составляла планы уроков. Он называл ее «коллегой» и «голубушкой», и в его зеленых глазах, когда он смотрел на нее, лучилась такая нежность, что у Маргариты Павловны перехватывало дыхание и немели кончики пальцев. Они не говорили о чувствах вслух. Слишком многое стояло между ними: разные миры, разное происхождение. Но этот молчаливый диалог взглядов, готовность быть рядом и в моменты триумфа, и в часы усталости были красноречивее любых слов. Маргарита Павловна испытывала трепет при мысли, что, возможно, вот она — родственная душа, которую она тщетно искала в мире людей. "Ох, не зря я хотела завести кота," — думала она, улыбаясь и краснея.
Судьбы других обитателей Заповедной тоже сложились, как узор в волшебной трубе из лавки Лазаря Марковича Забытых-Диковинок, которую он именовал мудреным словом "калейдоскоп".
Кощей Бессмертный оказался прирожденным менеджером и архивариусом. Его «Склеп Вечной Мудрости и Системного Анализа» (по-простому «Кощеев Кабинет») стал местом паломничества ученых-фольклористов, историков и даже парочки финансистов, пораженных умением Кощея преумножать богатства и избегать инфляции.
Кощей, облаченный в мантию Почетного Хранителя, с наслаждением проводил экскурсии по своим бесконечным архивам, демонстрируя схемы эффективности добычи волшебных ископаемых при царе Горохе и графики убывания магической энергии в XIX веке. Он перестал чахнуть над златом — теперь он им гордился, систематизировал и выставлял в витринах с подробнейшими этикетками. Обида сменилась ощущением полезности, он стал более открытым и общительным. Его даже видели однажды сухо похлопывающим по плечу восхищенного аспиранта какого-то известного за Чертой института. А недавно по Заповедной пронесся слух, что известный банкир пригласил Кощея консультантом по сбережениям частных лиц, чего ни в мире Яви, ни в мире Нави отродясь не бывало!
Кикимора Марья Игнатьевна и Леший пережили бурный роман, полный ссор из-за ревности и бурных примирений с неожиданными подарками в виде трогательных стихов. Со временем их отношения выровнялись и окрепли. Леший, вдохновленный успехом музея, открыл при нем мастерскую "Настольное зодчество" и учил людей создавать обережные фигурки сказочных существ и лесных животных. Марья Игнатьевна же стала главным дизайнером сувенирной лавки. Ее коврики из тины и паутины с кривыми, но удивительно душевными петухами и сердечками расхватывали, как горячие пирожки. Они с Лешим теперь жили в уютной избушке на самой границе леса и болота, и по вечерам, сидя на крылечке, он пел ей песни на стихи собственного сочинения, а она, краснея, вышивала ему новые портреты — уже менее кривые.
Баба-Яга стала настоящей сказочной дивой. Ее частушки, слегка отцензуренные Маргаритой Павловной, гремели на всех праздниках. Она завела собственный блог на бересте (техническую сторону обеспечивали домовые), где давала советы по ведению хозяйства, рецепты зелий от простуды и писала язвительные комментарии о политике в Тридевятом царстве. Ее ступа с волшебной, воющей истошным голосом мигалкой (подарок Кузьмы) стала официальным транспортным средством для срочных музейных нужд.
Водяной Семён Семёныч наконец доработал идеальный микроклимат. Его зал был самым популярным местом в жаркие дни. Посетители с восторгом плескались в его озере с гейзером, слушая меланхоличные истории о речных глубинах. Он завел даже «сеансы водной терапии» и, к удивлению всех, обнаружил в себе талант психоаналитика. Многие уходили от него умиротворенными, с чувством, что их печали унесла тихая вода. У одиноких мужчин особым спросом пользовался целебный русалочий массаж в зарослях филатиков: после чудодейственной процедуры они выплывали из камышей помолодевшими, со здоровым цветом лица и в прекрасном настроении.
Кузьма и Алёнка стали правой и левой рукой Маргариты Павловны. Кузьма заведовал хозяйством, логистикой и улаживал бесконечные мелкие споры между экспонентами. Алёнка, все так же перетекающая из образа девочки в образ девушки, была гидом, аниматором и душой музея. Она учила детей плести венки из полевых цветов, которые после простенького заклинания не вяли, а тихо светились в сумерках, и ненавязчиво рассказывала им о вреде полуденного солнца.
Все было почти идеально.
Однажды поздним вечером, после особенно насыщенного дня (два урока, экскурсия для делегации из министерства культуры соседней области и совещание по поводу расширения экспозиции), Маргарита Павловна сидела на крыльце избушки Кузьмы. В руках у нее была кружка с иван-чаем, а поодаль на чистом круглом половичке, свернувшись теплым полосатым клубком, дремал Кот. В небе над Заповедной и над крышами ее родного городка, видневшегося где-то в дымке за Чертой, светила одна и та же круглая и добрая луна.
Из кармана сарафана доносилось тихое, настойчивое позвякивание. Она достала Задушевное зеркальце. Стекло было теплым, а туман в его глубине волновался, как вода во время дождя.
— Ну что, старый друг, — прошептала она, — опять что-то покажешь?
Зеркальце стало ее самым верным, хоть и немного ворчливым, советчиком. Оно показывало не только прошлое или будущее. "Связи" — вот как оно называло то, что Маргарита Павловна созерцала время от времени в его глубине. Иногда она видела, как Витька Луков, корпя над домашним сочинением, вдруг выписывал слово «прекрасный» без единой ошибки, и на его лице появлялось выражение гордого удивления. Иногда — как Леший, ворча, поправлял табличку у своего пня, стараясь вывести буквы ровнее. Зеркальце стало мостиком между теми, кто жил в разных мирах, но был ей по-своему дорог.
Сегодня туман рассеялся, показав два мира одновременно, разделенные тонкой зыбкой полосой. Слева — ее школьный кабинет, пустой, в луче уличного фонаря. На столе тетрадь с ее пометками. И Маргарите Павловне вдруг страшно захотелось туда, к этому столу. Справа — поляна перед музеем. Там Алёнка, уже в образе молодой женщины, учила танцевать вальс пару молодых леших, а Кузьма с Водяным о чем-то спорили: один возмущенно булькал, другой размахивал руками. И сердце потянулось к этому ставшему родным сказочному братству.
— Ничего не закончилось, правда? — тихо спросила она, обращаясь то ли к зеркальцу, то ли к дремлющему рядом Коту. — И никогда не закончится. Потому что я теперь принадлежу обоим местам... Или ни одному... Запуталась я совсем...
Кот приоткрыл изумрудный глаз, не меняя позы.
— Мырр-мяу… Конец, голубушка, — прошептал он своим бархатным, чуть хрипловатым голосом, — там, где закрывают последнюю страницу, вздыхают и ставят книгу на полку навсегда, понимая, что больше ни разу ее не откроют. Или сдают в макулатуру — глупость несусветная... А наша история… — он потянулся, выгнув спину дугой, — пишется каждый день. Например, ошибками в тетрадях, которые вы с таким жаром исправляете. Или новыми посетителями нашего музея. Смешными частушками Яги и все более складными стихами нашего Лешего... Она не имеет конца — только продолжение.
Маргарита Павловна кивнула, глядя на отражение в зеркальце. Оно снова изменилось. Теперь в нем было только ее лицо: веселое, с морщинками у глаз — от смеха, с мягкими складками у губ — от частых улыбок, с ясным, спокойным взглядом. В этом взгляде чувствовалась и нежность к жителям Заповедной, и невысказанная привязанность к тому, чье тепло она ощущала рядом...
Она закрыла зеркальце и положила его обратно в карман. Оно тихо звякнуло, будто говоря: «Я буду здесь, не забывай».
В эту минуту из леса выбежал запыхавшийся домовенок, правнук Кузьмы.
— Маргарита Павловна! Дядя Кот! — затараторил он. — Беда! Русалки поссорились с мастерицами из Слободы из-за нового сувенира. Кощей Бессмертный прислал сову с жалобой, что шум из главного зала мешает этой... как ее... контрацепции при составлении летописей! А Баба-Яга… она…
— Успокойся, — мягко остановила его Маргарита Павловна, поднимаясь с крыльца. — Во-первых, не контрацепции, а концентрации.
Домовенок согласно кивнул, тараща круглые карие глазенки.
Кот фыркнул "слова-то еще какие знает, сорванец", встал, превратившись в импозантного мужчину, и поправил монокль.
— Во-вторых, иди домой, мы разберемся.
Они с Котом обменялись быстрыми понимающими взглядами. В его зеленых глазах читалось: «Вот видишь? Это и есть продолжение!».
— Идемте, коллега, — сказала ему Маргарита Павловна. — Впереди еще много дел в обоих мирах.
И они отправились на волшебную поляну, где, судя по всему, разворачивался сюжет для новой сказки.
А что такое сказка, читатель? Кто-то скажет — короткое приключение со счастливым концом, а я вот думаю, что это история на вырост: чем старше становишься, тем сильнее хочется в нее вернуться...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге