Сказительница в конце истории

Глава 1

Там, где кончается время и пространство, лежит таинственное место, недоступное смертным. Там стекает вниз по небу память древних звёзд, давно угасших и ещё не зажёгшихся. Там нет ни воздуха, ни солнца, ни тепла. Ничего нет, кроме бесконечного потока звёзд, текущего между реальностями, и каждая – эфемерная история из мира, канувшего за грань, что оставляет за собой тонкий след призрачных воспоминаний о том, что было, что есть и чего не могло быть.

В том месте живёт существо, принявшее облик юной девы с сиреневыми глазами. Она безучастно взирает вокруг, уныло склонив голову, и тихо вздыхает. Дыхание её медленно и тягостно, грудь двигается тяжело, руки бессильно обнимают колени.

– Ваш какао, госпожа Лексисса. С зефирками, как вы любите.

Возле неё возникает служанка в красном свитере. Склонившись, она вежливо протягивает поднос: из чашки струится сладковатый пар, но грустная хозяйка даже не смотрит на угощение.

– Скажи, Нэмури, – тихо произносит она, – когда уйдёт чувство, будто я потеряла что-то очень важное?

– Вне сомнения, оно уйдёт, госпожа Лексисса. Вне всякого сомнения.

Лицо сновиденной помощницы скрыто за непрозрачными стёклами, и не видно ни выражения, ни цвета, ни блеска глаз. У неё нет иной роли, кроме сказительницы забытых историй, пролетающих между реальностями. Она не знает ни усталости, ни покоя, не испытывает интереса, не сочувствует героям и не забывает их деяний.

В кармане мантии у сказительницы – тонкая свирель и перо, у ног валяется гора свитков и тетрадей, исписанных изящным почерком вдоль и поперёк. Поля тетрадей испещрены рисунками, изображающими живых людей во всём многообразии их дел: они поют и препираются, работают и резвятся, спят и страдают, танцуют и творят. Нэмури поднимает их, читает и шепчет про себя истории, что в них записаны; покончив с одной, берёт в руки следующую. И всё же,

– Я устала, Нэмури. Я так устала.

– Вам стоит отдохнуть, госпожа. Не желаете ли поспать? Я расскажу вам историю.

Кончики губ Лексиссы дрожат. По щеке стекает слеза, оставляя за собой тонкую влажную дорожку, в которой отражается блеск падающей звезды. Она закрывает глаза, не прикоснувшись к чашке, и засыпает.

Девочка в красном берёт с неба звезду и прикладывает к губам.

В одном краю была страна, чей правитель правил силой ветра и воды. Ему помогали две обожаемые младшие сестры, и под их мудрым правлением страна благоденствовала. Правителя любили подданные и боялись враги; казна полнилась сокровищами, а пашни колосились семь раз за год. В густых лесах, что плотной стеной окружали города, жили стаи оленей и кабанов; стоило опустить в море корзину, и она тут же наполнялась отборной треской. Самый бедный горожанин съедал на обед кусок жареной говядины и менял обувь, как только стопталась подмётка, и ни одна девушка не выходила замуж, не приносив своему жениху три полных сундука приданого. Наука цвела; редкий город не обладал университетом, где учили бы астрономии и алхимии, математике и лингвистике, эстетике и онтологии. Инженеры строили столь высокие мосты, что птицам приходилось их облетать, а в городах появились диковинные автоматы, которые ходили сами по себе, без лошади, мула или впряжённого в них раба.

Легенды ходили о том, сколь добр и милосерден был правитель. Он отменил все законы, что унижали достоинство человека, ни разу не приговорил преступника к смерти, и запретил богачам брать проценты с кредита более, чем на одну сотую в год. Он выходил в город без стражи и слуг – лишь вместе с сёстрами, что держали его за мизинцы, и запрещал простолюдинам падать ниц при встрече с ним; но всё же им уступали дорогу и слегка склоняли взгляд – не от страха, а в знак уважения и любви. Всюду, где появлялась королевская семья, раздавались радостные песни, и в любом доме он находил достойный правителя отдых.

И всё же, некая горесть угнетала сердце правителя.

Придворные шептались, что каждое утро он поднимается на башню и подолгу стоит, вглядываясь в горизонт. Он обладал всеми сокровищами, но лишь одно ценил: бескрайнюю синеву океана, которая его восхищала, ввергала в трепет, возбуждала сердце и ум. Правитель цеплялся в перила балкона и с содроганием смотрел на бегущие волны. Бесконечная иллюзия отражённого неба застилала ему взгляд, и он мечтал слиться с самым синим цветом на свете, чтобы вечно восхищаться силой и красотой, сокрытыми в глубине.

Но разве человек вечен? Разве человек бессмертен? Разве человеку подвластна его судьба?

Правитель знал, что однажды ему придётся оставить страну и перейти сквозь невидимую грань. Мысль о том, что по ту сторону он не найдёт столь милой ему океанской синевы, разъедала его разум. День за днём он боролся со своей одержимостью, слышал сводящий с ума шёпот из-за грани и однажды понял, что ради синего цвета готов окрасить мир в красный.

Он никому не сказал о том, чего желает, и никто не смог его остановить. Он позвал в подвал замка женщину с чёрными крыльями, и она провела ритуал в багровых тонах, столь жуткий и невообразимый, что одна мысль о нём была несносна для хрупкого человеческого разума. Глядя на валяющиеся у его ног пустые смертные оболочки, он возрадовался, зная, что будет отныне вечно смотреть на бескрайнюю океанскую синеву.

И всё же, магия не дала правителю того, что он хотел, и через много лет женщина вновь пришла к нему – с кинжалом в руке и рецептом бессмертия. Он повторял ритуал вновь и вновь, и однажды забыл о том, чего желал вначале; в сердце осталась лишь жажда вечной жизни. Океанская синева исчезла. Перед глазами осталась лишь кровавая пелена, скрывающая от давно угасшего разума истинное значение его действий.

Но однажды пелена рассеялась, и правитель увидел возле своих ног два маленьких тела, переплетавшихся в объятиях, что пытались укрыть друг друга от немилосердной руки своего брата, которого они когда-то любили. Он закричал в исступлении, и по его щекам потекли кровавые слёзы. В отчаянии правитель поклялся, что искупит свою вину любой ценой и вернёт утраченное.

Впервые за много лет он вышел из башни, и его встречали с содроганием и страхом. Он созвал к себе величайших учёных своего королевства и изложил свой план, не терпящий возражений; люди слушали его и не верили своим ушам. Напрасны были попытки учёных убедить правителя в том, что невозможно построить башню высотой до самого неба, и что невозможно даже помыслить, чтобы вернуть с неба единожды умершего: он отвечал, и его голос был столь страшен, что никто не осмеливался перечить ему. Работа закипела, и вскоре целая страна изнемогала на гигантской стройке: кто в лесу, с топором в руках, кто с киркой и молотом в карьере, кто – на немыслимой для человеческого разума высоте, где замирает дух, а ветер столь силён, что поднимает гигантские камни, словно пушинки.

Но правитель был непреклонен, потому что жаждал дотянуться до неба и вернуть себе сестёр.

– Я помню эту историю, – произносит Лексисса и открывает глаза. – Мне всегда было его жаль. Он так много страдал, чтобы не получить ничего в конце. Скажи, Нэмури, а ждёт ли награда нас с тобой?

Девочка в красном качает головой.

– Я не знаю, госпожа. Но я могу рассказать другую историю.

В одном краю, где люди носят длинные плащи, а ветер мягок и ласков, однажды родился пророк. Его родители были нищими, их прогоняли из города в город, пока они не прошли всю империю пешком – от холодного моря до тёплого океана, от летней столицы до зимней резиденции, от голодной тундры до плодородных лесов. Там он и появился на свет; родители бросили ребёнка на поляне посреди кокосовой рощи. Звери вскормили его: волчица делилась молоком, верблюдица снимала фрукты с веток, ворона рассказывала сказки и пела песни. Мальчик слушал, и в беспорядочных звуках природы научился различать голос, принадлежавший тем, кто живёт за пределами этого мира.

Мальчик вырос и жил отшельником, не стремясь найти компанию других людей. С ним были животные, и с ним были его друзья – те, кого видно, и те, кого не видно. И всё же люди приходили к нему, ибо сказание о его даре облетело весь свет. Путано и сбивчиво говорил он, непривычный к златословным смыслосплетениям городских школяров, но его пророчества сбывались, и не было ни малейшей детали, ни крохотного толкования, ни единой тонкости, в которой он бы ошибался.

Однажды утром пророк пошёл в лес – как всегда, набрать ягод и поговорить со своими друзьями, живущими далеко в чаще, высоко на деревьях, глубоко в пещерах. Возле реки он нашёл корзинку, что запуталась в камышах: в корзинке лежал плачущий ребёнок, и пророк поразился тому, что из-под пелёнок торчали чёрные перья тонких маленьких крыльев. Едва пророк прикоснулся к ребёнку, то осознал, что именно это дитя незримо нашёптывало ему секреты, которые люди считали верными предсказаниями будущего.

Он держал тонкую ручку в ладонях, огрубевших от лесной жизни, и перед его глазами мелькали картины неизбежного будущего, одна страшнее другой. Падающее небо. Гигантская башня. Белый город. Летающие дети. Потусторонний звук, что пронзал разум, сердце и душу звук, от разрушительной мощи которого не мог скрыться ни один смертный.

Когда пророк проснулся, ребёнок сидел рядом с ним, укрывая его крыльями. Она выглядела совсем взрослой, и на необыкновенно красивом ангельском лице застыла грустная улыбка.

– Ты так долго спал. Но я никуда не уходила.

– Я видел… – прошептал пророк.

– Да, я знаю. Это я показала тебе все видения. Все до единого. Я нашёптывала тебе правильные ответы. Что до твоих снов… Прости меня, если ты ещё можешь.

– За что?

– Неужели ты не видишь? Картины всеобщего конца. Последние дни человечества. Никто не должен видеть их, только я. Но я должна поделиться с тобой ношей, которую не могу нести: они испепеляют меня изнутри.

– Неужели небо и правда упадёт? – прошептал пророк.

– Правда.

– И люди задумают взлететь, словно птицы, но не смогут?

– Ангелы никому не отдают свои крылья.

Он потянулся к ангельской девочке и обнял её изо всех сил, что остались в его руках после долгого сна. Видений больше не было, но пророк знал, что все до единого её слова правдивы и заплакал, зная, что ничего не сможет изменить. Девочка закрыла пророка крыльями и положила голову ему на плечо. Сквозь тонкую кожу он почувствовал своей грудью её бьющееся неземным ритмом сердце, и в его стуке явственно услышал адский скрежет механизмов, предвещающих неизбежный рок.

– Если бы у меня действительно были силы, я бы пожелал…

– Чего? – с надеждой спросила ангелица.

– Я бы пожелал, чтобы всё сбывалось по-другому.

Рыдая, она прижала пророка к себе и вдруг, обезумев от нахлынувшего чувства неизбежности, столь сильно сжала крыльями хрупкое тело пророка, что кости не выдержали и сломались. Когда рыдания стихли, она ужаснулась тому, что сделала, но вернуть человека к жизни не имела сил. На его лице запекся тонкий кровавый ручеёк..

Первым человеческим чувством, которое ей довелось испытать, было жуткое всепоглощающее отчаяние.

– Я помню эту историю, – произносит Лексисса. – Никому не под силу остановить неизбежное. Не останавливайся же и ты, моя подруга.

Она жила в башне, неподалёку от столицы. Про неё судачили, что она – гениальный астроном и великий учёный, но её мысли и объяснения не были понятны никому, отчего люди сторонились её и никогда не заезжали, чтобы послушать или спросить совета.

В детстве над ней насмехались: она была странным ребёнком, чьи интересы не были понятны ни друзьям, ни родителям. Когда дети шли играть в песочницу, она брала книжку без единой картинки. Пока мать ухаживала за цветами, она рисовала цветы, и заезжие учёные поражались тому, сколь точно она изображала каждый листик, каждую жилку, каждый лепесток. Если сверстники убегали играть в соседнюю деревню, она оставалась в церкви и помогала сёстрам: протирала пыль с древних манускриптов, полировала камни эпитафий и даже одевала в погребальные одежды лежащих в крипте мертвецов.

– Зачем ты делаешь всё это? – спросила однажды женщина, чьё лицо было скрыто под маской, а плащ на спине странно топорщился

– Я хочу знать всё, что было, есть, и будет, – отвечала девочка.

Женщина улыбнулась и исчезла.

Девочка росла, и её не интересовало ничего, кроме книг. Ела она мало, спала ещё меньше, но принимала ванную каждый день, потому что ей была невыносима мысль о том, что придётся коснуться чистого источника знаний грязными руками. Когда ей исполнилось тринадцать, профессора столичного университета признали, что более не могут обучить её ничему новому. Она собрала свой нехитрый скарб – главным её сокровищем была рукопись, страницы которой она давно нумеровала пятизначными числами, и уехала из столицы. Девочка решила, что станет астрономом – именно звёздное небо скрывает больше всего тайн, которые ей так не терпелось раскрыть. Она поселилась в заброшенной башне вместе со своей служанкой – девочка ничего не смыслила в астрономии, но была сметлива и расторопна, и не донимала хозяйку глупыми вопросами.

Учёная часто думала, что же лежит за пределами мира, который она видит. Что такое звёзды? Правда ли, что они прикреплены к вечно вращающемся шарообразному своду, или каждая из них – маленький кусочек огня, который летает, повинуясь особым силам притяжения? Но если свод твёрдый, то что лежит за ним? А если свода нет, то где он кончается? Вопросов было больше, чем ответов. Номера на страницах рукописи перевалили за сотню тысяч, но астроном так и не приблизилась к мучившей её разгадке.

Однажды к ней в башню зашёл гость, который искал секрет идеального лекарства. Он рассказал ей новости из дальних краёв и предупредил, что в мире затевается нечто страшное: гигантское строительство, башня, которая должна достать до небес. Они преломили хлеб и латук – скромный обед, но жаждали оба лишь знания и духовной пищи.

– Недавно я заметила, что на небе зажглись две новые звезды, – поведала астроном. – Я никогда не видела ничего подобного. Но странно не это, а то, что они будто бы не двигаются по небосклону. Раньше я могла рассчитать траекторию любой звезды, но сейчас будто изменились сами законы мироздания. Интересно, может ли небо упасть на землю?

– Ты задаёшь неправильный вопрос, – сказал её собеседник. – Ты спрашиваешь себя: что будет с сущностью, но слишком поспешно об этом думаешь. Прежде всего, следует понять: а есть ли сущность вообще?

– Я не понимаю. Ты хочешь сказать, что звёзд не существует?

– Нет. Я хочу сказать, что мы не знаем, существуем ли сами. Конечно, мы можем мыслить, но что есть наша мысль, кроме как алхимических реакций в мозге? Мы можем видеть звёзды, но что это, как не отражение света в наших глазах?

– Я слышала такую теорию, – призналась астроном. – Но я не рассматриваю её всерьёз. Если принять её всерьёз, то она означает, что мои исследования бессмысленны.

– Ни в коем случае я не хотел тебя оскорбить, – примирительно сказал путник. – И всё же, есть ли звёзды? Вот вопрос, над которым строит подумать.

– Но если нет звёзд, то нет и мира. А если нет мира – например, на самом деле мы лишь сон, то законы природы можно менять по одному мановению руки. Интересная мысль, согласна. Да ещё и сообразуется с реальными наблюдениями.

– Интересная, но опасная. Многие маги сошли с ума, пытаясь её осмыслить.

Астроном бросилась в свою комнату и принялась чертить на листах хитросплетения метафизических формул, понятных одной ей. Она дрожала от предвкушения, и в её голове гудел целый рой мыслей, которые учёная переносила на бумагу одна за одной. Она чертила и рисовала, строчила и писала, размышляла и определяла, и целых три ночи провела без сна и купания, пытаясь вникнуть в открывшиеся ей горизонты.

Её нашли через полгода, когда в башню наведались стражники, искавшие учёных, чтобы отправить их на великую стройку. Они нашли увидели истлевшую мумию за столом над горой бумаг, и она сжимала в руках записку:

НЕБО УЖЕ ПАДАЕТ. ВСЁ ЭТО СОН. СКОРЕЕ ПРОСНУТЬСЯ.

Возле ног мумии лежала, свернувшись клубком, служанка в красном платье.

Лексисса грустно вздыхает, словно вспомнила о чём-то, что давно забыла.

– Не желаете ли отдохнуть, госпожа? – спрашивает сказительница.

– Отдых? Знаешь, я кое-что вспомнила.

– Что же, госпожа?

– То, зачем я здесь. Чтобы сложить все осколки непроизнесённой загадки в единую историю и написать для неё достойный конец. Чтобы рассказать о том, зачем звёзды были рождены и что будет после них. Таким было условие.

– Там было ещё кое-что, – неожиданно тепло произносит Нэмури, и кончики её губ слегка улыбаются.

Никто не знал, как его зовут и где его родной город; на вопросы он отвечал неохотно, и редко брал плату за свою помощь, ограничиваясь черствой лепёшкой или горстью фасоли. Его называли врачом, но он не соглашался – если от болезни нет лекарства, отвечал он, то и врач не нужен, а в последний путь человека приходит проводить либо могильщик, либо священник. Говорили, что он безумен, потому что хоронит трупы голыми руками, и не боится ни заразы, ни бандитов, своры которых расплодились на опустевших дорогах. Там, где тела лежали горами вдоль дорог, появлялся он – доктор с лопатой в руках и маской на лице, засучивал рукава и принимался за работу. Его страшились, но всё же обращались к нему за помощью, ибо никто не умел облегчать страдания больного лучше, чем он.

Зараза появилась внезапно, словно упала с неба. Её прозвали «ангельской болезнью», ибо первые симптомы её были романтичны и в чём-то прекрасны. Болели исключительно дети; они забирались на башню – если башни не было, то на крышу или дерево, и долго смотрели в небо. Никакая сила не могла сдвинуть их с места: ни уговоры, ни крики, ни ласковые родительские объятия. Когда наступал роковой момент, дети прыгали вверх, словно пытались взлететь в небеса, и падали на землю. Никто не выживал. Люди пытались уберечь своих детей, прятали их в подвалах и в пещерах, но стоило ребенку хоть раз увидеть заболевшего, и его дни были сочтены.

Прошло время, и болезнь овладела взрослыми. Они не забирались на башни – напротив, их неодолимо тянуло к земле, и если они однажды ложились, то уже не вставали. Спину больного покрывали жуткого вида малиновые струпья; особенно много их было на лопатках и плечах. Болезнь передавалась прикосновением, и если муж с утра узнавал, что у его жены чешется спина, к вечеру третьего дня вся семья испускала дух. Зараза шествовала из города в город, из страны в страну, и вскоре на всём материке не осталось ни одного безопасного места, где можно было бы скрыться от неумолимой поступи бога смерти.

Врач шествовал из селения в селение: его не заботили отдельные жизни, он хотел спасти всех до единого. Он искал лекарство, и оттого не гнушался провести ночь в обнимку с телом, по уши в запёкшихся гуморах, пытаясь при свете луны выковырять из органов больного возможный источник заболевания. В заброшенных башнях он искал книги по медицине и лихорадочно листал их в поисках малейшего намёка на решение, но никогда ничего не находил. Другие врачи лишь разводили руками; лучшее, что они могли ему предложить – бежать как можно дальше и провести свои последние дни глубоко в лесу, скрываясь от всех людей в попытках выгадать себе ещё день-два отмеренного срока.

Однажды, когда врач пришёл в селение, где не осталось ни одного живого человека, он понял, что нашёл ответ, который искал: лекарства никогда не существовало. Он отправился домой по пустынным дорогам, шатаясь от осознания того, что не смог сдержать обещание.

Город, куда он возвращался, лежал в краю вечного холода, и зима царила там девять месяцев в году. Много лет назад жители города узнали о надвигающейся на них катастрофе и спрятали своих детей в селении, закрытом высокими стенами. Они сказали детям правду о том, что творится в мире и каждый день навещали их – приносили еду, книги и игрушки, но сами носили маски и длинные одежды, чтобы случайно не коснуться кого-то из детей.

Когда врач пришёл домой, его не пустили. Один из стражников опасался, что он принёс с собой заразу, другой вспомнил, что однажды он дал обещание, но вернулся с пустыми руками. Его выставили, накрепко запретив приближаться к стенам, и доктор побрёл прочь, шатаясь под вьюгой, сбивающей с ног даже самых крепких. Он не злился на соплеменников, не проклинал несправедливость мира и даже на грусть у него не оставалось сил. Наконец, когда последние крохи энергии оставили его, он прилёг отдохнуть под деревом, забившись в щель между корнями и камнем.

– Я ждал, когда ты вернёшься, папа, – произнёс ребёнок с маленькой родинкой на щеке. – Я всё ещё жду тебя. Ты ведь принесёшь лекарство, правда? Мы ведь сможем наконец покинуть эти стены?

Врач не смог ответить: он упал на колени и зарыдал.

– Папа, а ты знаешь, что недавно я видел тётю с крыльями? Она приходила и спрашивала, чего мы больше всего хотим. Знаешь, что я сказал? Что хочу увидеть тебя. И вот, ты здесь. Это прекрасно, папа, не правда ли?

Едва врач услышал, что говорит его сын, как по его телу словно пробежал электрический ток.

–Тётя с крыльями? – в шоке спросил он.

– Да. Он сказала, что ты улетел на небо. И я тоже улетел. Видишь, это ведь так просто, пап?

Словно оглушённый, доктор смотрел на происходящее. Радостно улыбающийся ребёнок подбежал и обнял отца за ноги; едва ощутив прикосновение своего сына, он тут же проснулся.

Мир вокруг был закутан в белое одеяло, и в шуме вьюги пропадали любые прочие звуки. Врач нахмурился: у него ужасно болела спина. Он протянул руку, почесался, и с неожиданным, почти потусторонним спокойствием увидел на пальцах кровь.

– Все эти истории такие грустные, – всхлипнула Лексисса. – Скажи, а среди звёзд есть хоть одна история, где герой не умирает?

Девочка в красном коротко покачала головой.

– Я понимаю. Что ж, пусть так. Если я соберу все истории и создам из них новый мир – он будет чуть более счастливым и прекрасным, не так ли?

Лексисса грустно улыбается, но встаёт на ноги, будто с её плеч сняли невероятную тяжесть.

– Как пожелает моя госпожа. Любой мир, который вы соберёте из осколков, будет правильным и справедливым. В этом ваша сила. Ради этого вы здесь.

– Тогда я хочу услышать самую грустную историю из всех. Если ты расскажешь её мне, то все остальные истории будут более приятными. Это ведь логично, не так ли?

Нэмури кивает и поднимает тетрадь.

– Скажи, отец, есть ли в мире что-нибудь вечное?

Она смеётся, и смех её звенит стеклянными колокольчиками, эхом разлетаясь по замковым залам.

– Я видела всё, отец. Всё, чем богата наша империя. Шёлк не восхищает мои глаза, запах пряностей не щекочет мне нос. Скажи, отец, неужели в мире нет ничего, что существовало бы вечно?

Она смеётся, и зубки её блестят маленькими жемчужинами в ночной темноте, отражая свет мириад звёзд.

– Мне вовсе не скучно, отец. Я прочитала все книги в нашей библиотеке. Я говорила с учёными со всех краёв нашей империи. Никто из глупых людишек не знает ответа. Можно, я их казню?

Она пытается топнуть маленькой ножкой, но проваливается в мягкой перине, запутываясь в огромном одеяле.

– Почему я заперта в этой клетке? Почему я должна смотреть изо дня в день на одни и те же стены? Почему я должна видеть только клетчатое небо, на котором редко-редко появится кусочек облачка, а солнце и вообще не показывается? Почему я не могу посмотреть на океан и ощутить прикосновение ветра? Почему всё, что я слышу от вас – это одни и те же нудные слова о том, что вы меня бережёте? Эпидемия? Страхи? Люди, которые гибнут на улице? Да что за чушь вы несёте!

Она срывается в крик и вскакивает с кровати. С яростными криками она мечет в стену золотые тарелки и чашки, переворачивает деревянный стол: книги разлетаются по полу. Она падает на колени и кричит: её вопль полон боли и отчаяния.

– Всё это хуже, чем любая болезнь! Вы посадили меня в клетку! Вы сделали из меня куклу! Посмешище! Тряпку! Канарейку! Кусок камня, который бесполезно валяется под стеклом, чтобы проклятые зеваки ходили на него смотреть! Нет, мои дорогие, так больше не пойдёт! Я не буду вечно терпеть ваших издевательств!

Принцесса встаёт на ноги и подходит к стене. Она тихо хихикает и почёсывает подбородок.

– А знаете, у меня появился друг. Подруга. Ну да какая разница, если она вообще не человек. Знаете, она обещала, что я скоро выйду отсюда, и мне больше не придётся страдать. Она обещала показать мне что-то вечное.

Из стены появляется женщина в чёрном. Она хитро смотрит на девочку; в её руках старый магнитофон с длинной антенной.

– Правда ли, что ты – последний из ангелов? – спрашивает принцесса.

– Да. Когда я родилась, ни одного из ангелов уже не было в живых. Странно, правда? Они создали этот мир и ушли. А я осталась здесь. И теперь, кажется, я наконец-то понимаю своё предназначение.

– Я тоже его понимаю! – хлопает в ладоши принцесса. – Ты должна спеть песню!

– Это правда. Но её услышишь не только ты. Не нужно быть такой грубой девочкой. Все услышат мою песню. Эй, люди. Включите радио на нулевой канал и внимательно слушайте.

– И какую же песню ты будешь петь?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

– Ты спрашиваешь, какую?

– Да. Какую же?

Ангел улыбается. Она ставит магнитофон на пол и достает из-под крыльев микрофон.

– Я давно хотела спеть эту песню. Она называется

В̵̡̟̭̯̥͓͖̘̱͇̞̺̖̫̤̊̍С̴͇͎̄͆Ё̶̞̞̩̞͇̞́̈͊̃̌͗̈͗ ̸̨̧͍͍͓͈̹̳̜͔͙͗͌̑Д̵̡̥͚̬͓̹̗̹̣͕̝̬̜̲̿͐̿̔̊͌̾̈͛͜͝О̸͈͍͓̰̬̭̫̖͇̠̙͙̠̞̃̓̿̀̔̾͊͘ͅЛ̸̰͉̝̻̗̹̫̬̬̬͚̣̝̿̄͂̿͊͐͑͗̂͆̓̅̈͋̿͘ͅӜ̷̧̟͙̲̹̩̜͕͍́̆͋̽́̀̓̎̔̔͗͝Н̵̣̤̪̜͎̥̗̬̙̼͍̟͙͕̔̀Ы̷̛̻̃̍̓͌͆͂̌̔̀͋̈́͘ ̶̢͔͓̖̥͓͔̹̙͛У̸̭̲̖͚̫̳̖͔͉̱͉͂̈́̿͗͊̄͠ͅМ̵̜̕ͅЕ̶̢̭̠̞̦̝̘̦̳͚͈̝͈͐̏͂̃̆̇̈́̽̍͆̂̒Р̷͚̻̌̌́͝͝Е̶̦̩̬͍̗̟̳͇̝̭͚̻̙̓̀̈̈́̀͗̈́̍͌̈̈̕͝͝ͅͅТ̸̦̥̜͔̠̱̆̋͗͐̒̾̌̆͌̀̆́̚̚͜͠Ь̸̠͕̱̺̘͚̖͔͑̿̄̒̑͗̐͗̎͘