Сказания стражей неба

Глава 1

(прошлое, которое будущее, и будущее, которого нет)

I. Звёзды и Тени

Далеко за поясом астероидов, где проходит край света, на форпосте Плутона встретились два стража неба: Геспер и Эреб.

Много земных тысячелетий они провели в дальних сферах за планетарными жерновами, обращая в прах тех, кто грозил вселенскому равновесию. Многим и многими было пожертвовано ради установленного высшей волей безупречного баланса. И вот сейчас они сошлись на Плутоне, чтобы поведать друг другу о приближавшейся тьме; о том, что вскоре исказит или поглотит прежний видимый мир.

"Плутон падёт неизбежно, а вслед за ним будет утерян весь девятый круг неба. Так гласит пророчество, и так происходит то, что сейчас вижу…" – Геспер посмотрел в непроницаемые глаза Эреба, который словно не расслышал явных мыслей своего брата.

– Так всё начнётся. Так наступит конец…

Старый страж поднял брови и, выходя из внутреннего средоточия, ответил:

– Началось… и уже происходит. Слушай эфир: идёт обратный отсчёт…– Эреб поднялся на ноги и, провожая взглядом ускользающее пятно Солнца, указал рукой во тьму. – Там, среди планетарного последа, пошли трещины, как в скорлупе лопнувшего яйца. Многие предпочитают их не замечать, только собственная близорукость не извинит и прежнего не вернёт. Мир обвалится в любой момент. Когда? Я не знаю… Да и кто из нас может знать?

Слушая горькие слова, Геспер подумал, как безнадёжно значим Плутон, и как тяжело придется, когда они лишатся своего форпоста. Не совладав, подумал вслух: "Почему сдвиг начался так внезапно и раньше всех очевидных сроков?"

– Ты помнишь, как рухнула земная твердь? – Эреб ответил вопросом, не оборачиваясь, сохраняя в голосе привычную жёсткость.

– Внезапно, в одночасье… – Геспер оживил катастрофу в воображении, заново проживая её в мелочах.

– Не как, а из-за кого, – досадуя недостаточной гибкости собеседника, процедил Эреб. – Заигравшись в чудотворцев, люди нарушили баланс…

– Всё так, – подтвердил Геспер, – но магии их обучили сами стражи…

– Отщепенцы! – оборвал собеседника Эреб. – Что сделали, то и обрели!

– Ни жизни, ни смерти; ни надежды, ни памяти…

– Они стали слоями Тени и оттенками Тьмы, безликими голосами во мраке… Таков итог!

Эреб отвернулся от пугающей и завораживающей бездны Вселенной, перезревшей злом и разбуженной для зла. Небесный страж посмотрел в сияющие глаза Геспера и подумал, как всё-таки его брат молод и неосмотрительно горяч для грядущего апокалипсиса. Предначертанного распада, в котором уцелеют немногие…

– Поговорим о тьме, брат! Быть может в грядущей битве Света для нас ничего не будет важнее научиться различать Тени и понимать суть мрака.

II. Тень света

"Я видел много, слишком много человеческих жизней, наблюдая их от начала до конца, и даже дальше – до исчезновения памяти, изглаживания малейших следов их жизни… Знаешь, что их роднит? – Геспер посмотрел на внешне незыблемый строй звёзд, что был не крепче хрустального замка. – Иллюзии! Вот что роднит весь род человеческий! Их слабый, но своевольный рассудок навсегда накрыла тень древа познания, из-за которой сквозит холодная насмешка пресмыкающегося…"

Страж неба поднял камень и, протягивая брату, скривил губы:

– Плод мудрости из поколения в поколение: холодный, бесчувственный, скользкий, точно рептилия, поселившаяся внутри их разума. Плод ума, что убивает, сокрушая череп…

Эреб коснулся камня, оживляя картины первых тысячелетий:

– Воистину неразрешимый ребус: зачем рождаться, если суждено кануть в небытие? Мучаясь или наслаждаясь, оттягивая неизбежное или приближая его, каждый из них дурачил себя, погружаясь в игру светотени, что никогда не даст ни твёрдого Да, ни однозначного Нет…

– Иллюзии, усиленные чувствами ложного обладания и контроля, приводят к параличу рассудка; так порождения змея – паразиты ума, забавляются с жертвой… Нет разницы, умён их обладатель, или глуп, могуч или безволен – он только фрагмент в зловещей игре тьмы. Его используют, использует он сам, но заменённым быть его удел. Прахом быть в начале, и прахом стать в конце – незавидная судьба, брат,…

Эреб всматривался в осыпавшуюся тьму, грозившую увлечь надрывно пульсирующую сущность Плутона.

– Природа знания – тень света, но даже мы не знаем в полной мере, что же скрывается в тени? Кто в ней укрылся, кто она сама, и что там, в первозданной бездне? Вот вопрос… Что род людской? Своё познанье почитает светом: единственною истинною мерой; тропой бессмертья и спасеньем... В том находит наслажденье мудрый, и обретает злой восторг дурак. И околпачен каждый…

– Их мир, начавшийся обманом, живёт обманом и уйдёт в обман. Вот адский круг достойный их планиды.

– Но вмести с ними, канут жизнь и свет; Вселенная совьётся, словно свиток. Не станет ничего…

– Пророчество гласит, что звёзды канут в нас…

– Сгорят одновременно и навечно, чтоб никогда не быть! Ничто не возвратится!

– В том правда и закон? И высший смысл Вселенной?

– Я не знаю… может наше разуменье всего лишь светотень? Пусть так, но тень бросает мир, не Свет… а мир идёт во тьму… Он скроется во тьме, что станет ему светом…

– Не кончена борьба, пойдём сквозь тьму, сквозь ад – долиной смертной тени в суть иллюзий.

Ночь восходит – день лежит

словно полумёртвый кит. –

Из разбитого ребра

вылупляется Луна.

Ночи – дочь, а дню – жена

раскрасавица Луна;

очарует, опьянит

и притянет, как магнит.

Напролёт из всех щелей

будет лить в тебя елей, –

и затянут по слогам

боль с отравой пополам.

Если хочешь – умирай:

тебя встретят ад и рай,

и нирваны вертолёт

разотрёт тебя об лёд.

Сможешь выжить – поживи…

обжигаясь на мели

глубины не обретёшь. –

Братец-месяц вынет нож.

Он воткнёт тебе в ребро

золочёное перо

и размажет по листам

всё, что и не снилось вам!

III. Театр теней

О том, что представляет жизнь, Потеха знал лучше остальных. Ум агностика, давным-давно лишённый предрассудков, раскрыл и сформулировал её суть в простом определении: "Жизнь есть набор случайно сгенерированных квестов, при прохождении которых утрачивается и смысл самой игры".

Понимание жизни такой, как она есть, предоставляло Потехе системное превосходство над окружающими и надмевало его. Наблюдая, как люди бьются над решением проблем и какие усилия прикладывают для преодоления обстоятельств, он испытывал восхитительное удовлетворение своего ума. Жизнь человеков представлялась подобием беспомощного парадокса мух, что бьются блестящими головами о непроницаемую прозрачность стекла.

"Свобода – иллюзорна, как и сама жизнь! – думал Потеха ухмыляясь. – Стремиться стоит к тому, что приходит само собой…"

Судьба сделала Потеху мелким клерком и наушником, который предпочитает пакостничество любой работе. Впрочем, это фатальное обстоятельство нисколько не влияло ни на его положение, ни на текущий ход вещей. Мир был понятен, предсказуем и прост в употреблении: "Жизнь бессмысленна и в общем, и в частном. Десятки, сотни поколений были навозом истории, чтобы на нём расцвёл вселенский курьёз!"

Каждый раз, когда кто-нибудь умирал, Потеха невозмутимо произносил "фенита ля комедия", после чего непременно выжимал из себя участливую слезу, старательно пожимая плечами и заискивающе заглядывая в глаза. Этот несложный трюк позволял ему слыть человеком одновременно циничным и ранимым, личностью сложного и глубокого душевного склада. Нехитрые уловки работали безотказно, позволяя всегда получать своё и водить окружающих за нос.

Сам Потеха считал себя интеллектуальным чародеем, что по своей прихоти проявляет или растворяет в иллюзиях безликие досадливые тени. Он видел себя заклинателем однообразных имён и лиц, которым нет числа и в которых нет никакого смысла.

Тень по улице идёт,

тень злодейство достаёт:

волшебство, как медный таз

опрокинется на вас.

Утром станешь ты другим –

опрометчиво седым,

позабывшим обменять

самобранку на кровать.

Можешь сразу волком выть,

можешь зеркало кривить. –

Жизнь-злодейка про запас

вынет колышки из глаз.

Ворон ворона позвал,

ворон ворона склевал,

и бесстыжая игла

изловчилась добела.

Сумасбродная метель

учудила канитель. –

И случайное лицо

раскатало подлецов.

Возле каменных палат

стрелки крутят циферблат:

урезонив стон сердец

скачут черти под венец.

Из раскрытого окна

море выпито до дна;

и за каменной стеной

Ангел шляется босой.

IV. Зеркало теней

Аглая родилась богиней в кругу богов, правда её божественный статус был достаточно низок, но и он позволял возвышаться над жизнью смертных, забавляясь с их судьбами по собственной прихоти.

Являясь простакам и простушкам в неземном свечении, она требовала обожания и щедрых подношений, взамен на иллюзию своего участия в их жизнях. Часто Аглая приходила в обличии беспощадного мрака, но лишь для того, чтобы вновь обобрать простофиль и развеять собственную меланхолию.

Род людской она подразделяла на копошащихся вшей и скачущих блох – одинаково скучных и бесполезных паразитов, созданных Высшими Силами по ошибке, или ради божественного курьёза.

Обсуждая с сёстрами предназначение человечества, Аглая пришла к мысли, что сотворение людей всё же имело собственную логику и преследовало определённый смысл, которые богиня сформулировала следующим образом: "Само их существование – безмерный по продолжительности и охвату эксперимент, на что способны паразиты, если их наделить душой и сознающим себя разумом ".

Ход человеческой истории, исполненный страданиями, несправедливостью и мучениями, тем не менее, привёл рассудок к парадоксальному заключению: род людской осознал себя Демиургами, стоящими превыше любых божеств. Разум избранных оказался способным противостоять воле богов, и даже экспериментировать с их собственным бытиём.

Мир рушился на глазах Аглаи: жить как прежде, становилось невозможно. Последствия истребления людей были желанны, но непредсказуемы и непостижимы. Боги вырождались, люди обращались в выродившихся богов. Впереди маячили бесконечные отражения теней, в которых тьма пожирала саму себя и обращалась в зияющий мрак…

Три богини на беду

поиграли в чехарду:

и упали в один миг

дама треф и дама пик.

Мир, как водится, исчез:

на Олимпе умер Зевс,

и бедой грозивший всем,

разошёлся, словно мем.

Галактический посол

карты выложил на стол:

Клеопатру, дщерь царей,

похищает Бармалей!

Карабас призвал котят,

что топиться не хотят,

и толпу снеговиков

запустил ловить морковь.

Меч Дамоклов с головой

точат зубы на убой,

оттого, что базилевс

под кобылу спать полез…

Только бравая княжна,

против вражьего рожна,

объявила в тот же час,

что она и есть Пегас!

Мир, как водится, один

водит войны вдоль витрин…

и провидец Лаокоонт

в средиземный плюнул Понт.

V. Пастырь теней

Сеть представлял жизнь шахматной доской: клетка чёрная, клетка белая, правила ходов, комбинации с фигурами. И за каждый промах – смерть. Впрочем, смерть приходила и оттого, что тебя подвинули, сдали, подставили под удар, для улучшения позиции. Для общего блага, или чтобы расчистить поле. Сеть был древним божеством, происходившим из ангелов-дезертиров, потому цену и логику предательства усвоил намертво, не раз видя небо с овчинку.

Некогда он почитался за весьма могущественную сущность, но с веками, чтобы уцелеть в междоусобице и в ангельской мясорубке, добровольно сдавал позиции. Он выжил, променяв корону князька на маску демагога, обоснованно решив, что лучше оставаться дееспособным вралем, чем быть выставленной на потеху мумией.

Сеть с лёгкостью менял прозвища, обличия и хозяев, с равной ревностью присягая и предавая; самозабвенно превозносил восходящего сюзерена и глумился над поверженным властелином. Чужая смерть всегда пахла сладко, в особенности гибель тех, кто превосходил его силой и статусом. Превосходящих было большинство, потому и смерть была для него частым поводом для праздника…

За последние тысячелетия он забыл, каково быть богом; как бывает сладко ощущать и транслировать миру свою волю. Возвышаться над остальными и попирать всё, что является для Них святыней и смыслом жизни; лишать малых сих самой цели их скоротечного бытия. Сеть забыл… но безумно жаждал вспомнить всё!

Вглядываясь в судьбы ничтожных человеческих властителей и кумиров, возведённых сумасбродной Фортуной на вершины власти, Сеть завидовал их жизням, как трусливый психопат завидует серийному убийце, желающий в своих фантазиях во всём превзойти его преступления. Только страх, усиленный нечеловеческим инстинктом самосохранения, удерживали Сеть от приступов неприкрытых злодейств.

Век за веком ему приходилось довольствоваться объедками зла – владычеством над умами отбросов, лелеющих свои патологические наклонности, как печать избранности. Некогда божество бурь, разрушения и земного хаоса, он превратился в поставщика наветов и дурных предзнаменований, виртуоза скабрёзностей, что не брезгует фетишами и голосами в голове. Так, прежде слывший чудовищем, ныне стал подобен клопу…

Сеть, повелитель ничтожеств, пастырь глупцов и дегенератов, стал посмешищем самого себя, гротескной тенью древних божеств. Живым для себя и мёртвым для всех. Так проходит земная слава, так вершится божественный отбор.

Ночь тасует до утра

Провиденья номера –

и божественный расклад

посулит то рай, то ад.

День-напёрсточник притих,

отдуваясь за двоих. –

Но ударит его хам

Рагнарёком по губам.

Неземной кордебалет

учреждает вещий бред,

и по циферкам бежит

приказавший долго жить.

Из невиданных Валгалл

гибнут боги за металл,

оставляя дуракам

по копытам и рогам.

Может Один ли один

удалиться в карантин,

если тысячи других

подписали акростих?

Сумасшедшие полки

подались на шашлыки,

и вампиров батальон

покусился на бульон.

Вот всему пришла пора

обернуться в номера:

правит бал на всех парах

трансцендентный иерарх!

VI. Зодчий теней

В мире Аркона было всего два правила: говорить и молчать. Казалось, что проще суметь уложиться в это прокрустово ложе, но секрет заключался в том, что между двумя нехитрыми правилами скрывалось множество нюансов. Никем не писанных и никем не озвученных, но имеющих неумолимую силу закона, определяющего кому быть, а кому не быть.

Аркон и не помнил, сколько промелькнуло сорвавшихся в бездну, и скольким они обязаны тем, что их подтолкнули в спину. Имя было им – легион. Легион скрытых во тьме и канувших во мрак…

Объясняя суть происходящего самому себе, Аркон вывел правило, что исчерпывающе объясняло, почему для гибнущего большинства нет даже шанса на спасение. Он назвал это правилом трёх сил, непреодолимо влекущих к самоуничтожению, самим зовом первозданного Хаоса. Самодовольная гордыня и беспечная глупость, соединённые с притуплённой памятью, открывали внутри обречённого портал в Ничто. В безвременное, вечное исчезновение…

Гремучей смеси оказывалось достаточно, чтобы с одинаковой лёгкостью погубить умного и глупого, хитрого и простодушного, сильного и безвольного. Погибающего иногда спасала Фортуна, но в том случае, если он не выносил должного урока, участь его была предрешена.

"Мир держится на трёх китах, – говорил Аркон при каждом падении новой жертвы, напоминая себе о нелицеприятном законе бытия. – Блажен, кто знает их имена!"

Сам Аркон их знал и помнил, но собственным пониманием никогда и ни при каких обстоятельствах не делился. Напротив, если кто-то начинал догадываться, подбираясь близко к сокровенной тайне, он старательно подбирал ключи к чувствам и мыслям непрошеного гостя, чтобы отклонить его от спасительного знания.

Неведомым чутьём Аркон понимал, что число гибнущих имеет свой логический предел, который отодвигает его роковой час, благодаря чему может перемениться Судьба. Он был не намерен рисковать малейшим шансом, иллюзией собственного выживания…

"Падайте, падайте, падайте… бездна не знает дна, и хаос не ведает насыщения…" – шептал Аркон вслед каждой тающей во тьме тени.

И тени выстраивались в его голове мрачным храмом, капищем обречённого времени. Но пока он будет – будет помнить столько, сколько сможет быть…

Время вышло погулять,

оглашенных постращать:

волк и семеро козлят

заказали чартер в ад.

На горе мелькнул Гермес,

как басмаческий обрез,

дав Юпитеру на дым

по сусалам золотым.

Чудо-юдо рыба-кит

отрастил себе бронхит, –

и смущённый Громобой

поперхнулся на прибой.

С высоты предвечных глыб

всех живых послал "на Вы", –

но Амурова стрела,

в алгоритмы не легла.

Совесть, старый демагог,

трансформировалась в слог,

завещая, как рубеж,

выбирать себе падеж:

"Афродита, мать богам,

кукиш с маслом дарит вам!

И за фобию вины

приглашает на блины!"

Злой Меркурий, всем назло,

отстрелялся в молоко,

удирая навсегда

в заповедные года…

VII. Око теней

Окулус видел природу вещей такой, какая она есть, потому всему знал точную цену. Впрочем, если было возможно, всегда стремился заплатить меньше, следуя беспроигрышному правилу: всё, чем желаешь завладеть, прежде следует обесценить в умах продающих.

"Чем торгуются, то и обесценивается, а в свой черёд продаётся всё!" – этим лекалом Окулус перелицовывал мир, придавая Природе не присущие для неё свойства.

Подминая под себя и коверкая мир, Окулус рассуждал с циничным самодовольством: "Что есть реальность, и какова она на самом деле? Может, она подобна моей диктующей воле или сиюминутной прихоти? Или она такова вовсе не потому, что существует диктат, а оттого, что моя прихоть и есть высший закон, сама реальность для всех остальных!" Чем больше Окулус думал, тем безоговорочнее утверждался в точности своих суждений.

Лишь два обстоятельства раздражало Око теней, двумя незыблемыми принципами был озабочен и напуган. Окулус не без основания полагал, что, находясь на самой вершине пищевой пирамиды, он оставался точно так же смертен, как ничтожнейшая мразь. Ангел по имени Смерть мог явиться за ним неведомый час жатвы без предупреждения. И перед ним Окулус предстоял, словно ничто…

Второй вечно саднящей раной, являлась память о Нём. Том, чьё имя не осмеливался произнести, потому что сами звуки Его имени были убийственны, отчего любое упоминание о Нём ужасало сущность Окулуса. И он знал: Тот, чьё имя для него непроизносимо, знает всё, ни о чём не забыл и ничего не простит.

Овертоново окно

ставку ставит в казино:

информационный бум

посылает вам самум.

Раньше слушал патефон

или колокольный звон,

а теперь замешан бес

в твой квартирный интерес.

Флаттер Воланд-гастролёр

обдувает тайны флёр,

и гостиничная моль

проставляет алкоголь.

Очертя скривив глаза

вслед смеётся колбаса,

и заляпанный графин

смотрит, словно Аладдин.

От луны и до луны

к вам идут говоруны,

и сиятельная знать

ваш пельмень желает взять.

Микрофон надел на ствол

телекиллер-балабол,

и загонит вас под стул

шоураннер Вельзевул.

Так мозги зажав в тиски

с вас снимают парики

и, устроив общий шмон,

смотрит в душу Саурон.

VIII. Вершитель теней

"Правосудие тени – истаивание, приговор тени – исчезновение. Всё пожирает всё не оставляя силуэтов прошлого, и небытиё ушедшего становится легче пёрышка; но тому, кто исчезает, невыносимее оно горького горя и тяжелее любого ярма…" – так говорил Эон, дух цепей, вершитель и экзекутор, пожиратель имён и судеб.

Он обладал множеством эпитетов, которыми нарекли его люди, к жизни, смерти и памяти которых он был одинаково безучастен, как безучастна боль к страданиям.

Эон равнодушно взирал на доброе и на злое, на красоту и уродство, на произрастание добродетели или мерзости – итог всему был один. Всё, проходившее через него, подлежало исчезновению и забвению, как пожухлая трава, как опавшие листья, как растаявший снег прошедших лет. И безразличная власть его крепла век от века…

Времена стирания жизней с земного лица изгладили собственную память, растворили сущность в поглощении, превратив его в подобие вселенского желудка – безликого пожирателя судеб. Эон знал и понимал, что однажды, в конце концов, он поглотит и переварит самого себя и станет ничем…

Такой ход вещей его вполне устраивал: исчезновение и забвение казались Эону логическим завершением любой истории, вселенским пределом великих деяний и ничтожных поступков. В этом и заключалась для мира несбыточное при его физическом существовании всеобщее равенство и примирение.

"Цепи причин и следствий, цепи времён – мои собственные цепи, будут уничтожены и забыты. Потому что их вовсе не должно было быть. В этом и есть правда…"

Мысли и чувства, рождающие неизбежное, предвидение Конца, вслед которого не наступит ничего – только это позволяло Эону быть и нести своё неслагаемое время.

Дан совет издалека,

векового сундука:

всем, кто держится в уме,

оставаться на юле.

Вот идёт к вам лучший гид –

вековечный троглодит,

чтобы стало под кровать

любо-дорого плевать.

Борозды не портил конь,

спичек не палил огонь,

и велеречивых дур

вовсе не пускал в аллюр.

Только всходят семена,

что посеял сатана…

но цветёт чертополох,

что собой совсем неплох!

Все уколы красоты

дотянулись до звезды,

а рыбёшки из пруда

утекали в города.

Айболит, в плену берёз,

ищет взглядом хламидоз,

и весенние коты

ломят дедушке понты.

Юрко кружится волчок,

тихо дремлет сундучок… –

В старый лес идёт с добром

Буратино с топором.

IX. Страж теней

"Худший кошмар для человека бывает, когда его собственная тень вселится и вытеснит душу, обращая её в новую тень. Тогда ходит по земле, будто прежний, а он и не человек уже, только тело живое и разумное, существо подобное упырю. Дыхание его оскверняет землю и пребывание среди людей кощунственно. Он сам – живая мерзость и явленное зло под солнцем, сеющее растление и наводящее мор".

У Гекаты три лица, соединяющих в себе одновременно три времени, пробуждающих могущество и раздирающих на части.

Одно лицо – юной девушки, дарующей энергию наивной чистоты и возвышенной непорочности, перед которой склоняются ангелы.

Другое лицо – зрелой женщины, изощрённой в разврате и преуспевшей в коварстве, способной без труда находить путь к потаённым порокам, что обескураживает самих демонов.

Иное, потаённое – лицо старой ведьмы, обезображенной злом, что пестует и вытаскивает наружу самое гнусное в испорченной природе, отчего брезгливо отворачиваются и ангелы, и демоны.

Многоликая, она тасует личины, подбирая нужную по влечениям каждой жертвы, исходя из её сокровенных желаний, играя на присущих ей слабостях, жонглируя приросшими к ней предрассудками. Будь праведным или грешным, Геката подберёт нужную отмычку для твоего ума, скопирует точный ключ от сердца, с одинаковой лёгкостью обходя разум умного, притупляя инстинкты осторожного, путая хитреца в его собственных уловках…

Подобно бездне Геката ненасытна и ей никогда не бывает довольно: беспредельная алчность неукротима и неутомима, неприручаема и бешена. И любой, попавший в её сети, исчезает без следа, словно никогда и не был. В жилах её течёт огонь геенны, от дыхания которого впадает в безумие не только природа, но и само Время.

Она мать мерзости – порождение древнего союза Тьмы и Бездны, великая блудница бытия, что никогда не жаждала Света и не желала Мира.

В небо, полное заплат,

всунул Цербер циферблат, –

и земные упыри

на тусовку побрели.

Золотой стоит бугай

словно под Москвой Мамай, –

но с князьками темноты

блохи перешли "на ты".

Залезает гадкий Пан

в лубяной аэроплан,

и вакханки в три ряда

закусают удила.

Но стремглав подрежет влёт

многоствольный пулемёт:

потому что каждый дом

превращается в Содом.

Жилконторщик-дурачок

спрячет доллары в бачок,

а фальшивящий Фагот

даром ноты не возьмёт.

И недремлющий глазок,

залонгиненный Видок,

прошпионит, подглядит

у кого развит рахит.

Лишь облезлый старый кот

керосин впустую пьёт,

да настроив клавесин

Босх рисует апельсин…

X. Правитель теней

Во тьме, порождённой пламенем мрака, в многоликих измерениях отчаянья и скорби, правит повелитель Минос. Властелин прошедших по земле людей, отринувших свет и ставших тенями. Всех, кто выбрал при жизни мрак и канул во мрак по смерти. Кто понадеялся на мудрость, богатство и власть, но был обманут в своих надеждах непроглядной тьмой…

Минос, Минос! Что стало с тобой, совершенное дитя и могучий муж, первый земной царь, получивший власть милостью богов? Где красота твоей души, куда подевалась её вещая правда? Смотри, смотри: ничего не стало… и сам не видишь, потому что у тьмы нет отражения…

Слушай и знай, ты обратился в адского изверга, подобного бычьей туше, в чреве которого нашли обитель черви да змеи; как василиск ты обратил природу свою, став беременным злом. О такой участи мечтал ты, венценосный первенец поправший клятву? Ты, обесценивший меру правды и лжи, извративший движения духа, исковеркавший основы всякого слова!

Твоим кощунством разверзлась земля, из тёмных, допотопных глубин которой вышло то, чему раньше не было места под солнцем. Не было и не должно быть. Явленное зло не сотрясло, не ужаснуло и не остановило тебя, и ты воздвиг Лабиринт – прообраз всех проклятых городов, каменных ловушек, пожирающих тела и души. Ты вызвал к жизни идолов, жаждущих человеческих жертв; идолов ненасытных, которые никогда не остановятся во зле…

Нет меры вины твоей, Минос, правитель на девять лет, сделавший зло ремеслом, чеканящим неправду, как фальшивые монеты. Ты первый кто правил, опираясь на ложь и пороки, кто стал врагом правды и любой добродетели. Не в твоём ли царстве, Минос, запретили думать и чувствовать, как того желает Природа? И не ты ли взрастил химер, провозгласив их земной солью?

Теперь ты, Минос, точно змей пожирающий себя, но узлы твоего нутра не способна распутать сама Смерть. Оттого не будет ни освобождения, ни забвения: тебя ждёт вечный ад, что некогда сам взрастил в себе, а ныне он вырвался наружу и поглотил тебя без остатка. И твоё прозябание безнадёжнее ада…

У шарманщика теней

есть совет на сто рублей:

на балу у сатаны

вы и даром не нужны.

Так банально и старо:

Коломбина бьёт Пьеро,

а красавец Арлекин

задом пялится в камин.

Роль шута и дурака

отточилась за века, –

но теперь её наряд

обошьёт портняжка Ад.

Ваши шкуры и тела

он отмажет добела,

и зудящий свищ души

абортирует в тиши.

Даже если повезёт,

выйдет всё наоборот,

и под палево волос

вам устроят адский вброс:

Добрый дедушка Аид

нефтью грешников поит,

и сжижает их на раз

в углеводородный газ.

И зияющая хмарь

пробубнит, как пономарь:

"У-по-ко-ят на-всег-да

Антрацитные луга…"

XI. Тот, кто не убоится зла

"Вслед за тьмой пробуждается Хаос… Когда падёт девятый круг, мир лишится своей кожи и само существование станет мукой, Чистилищем…– страж неба Геспер обратился лицом к Солнцу, очерчивая разумом траектории убегающих планет. – Впереди ждёт путь тоски и безнадёжности…"

Тьма подбиралась к Плутону и, прежде искрящееся эфиром пространство, становилось непроницаемым. Оно растворялось, истаивая в метафизическом мраке…

Постаревший, на глазах осунувшийся Эреб, стоял, опираясь на трость, и смотрел на камни, вмёрзшие в лёд. Он очень устал. Он не рассчитал силы. Он был бы рад уйти, но замены нет. Быть может, наступает конец всему – только он больше не страшился. Ничего не отрекаясь, был готов встретиться с любым врагом в битве на смерть, не рассчитывая ни на что, не ожидая подмоги, как и положено стражу неба. Он примет свою Судьбу, испив до конца священную Чашу предназначения, исполнит долг, потому что честь превыше жизни.

Эреб поднял глаза и, посмотрев Гесперу в глаза, сказал:

– Помнишь, брат, кто сможет пройти долиной смертной тени?

Геспер согласно закрыл глаза и улыбнулся:

– Тот, кто не убоится зла. Ни в каком виде, и ни в каком обличии.

– Зло будет лгать, станет притворяться, с равной лёгкостью скользя по высоким чувствам и манипулируя низменными инстинктами. Зло подменит понятия, ослепит разум, оскопит душу. Ему нравится забавляться с жертвами, как ворону с мышами…

Геспер открыл глаза и новым взглядом увидел, насколько стар его друг. Стар и мудр.

– Брат мой, мы не беспомощны перед ним, пока в нас есть хоть капля веры. Она станет для него смертоносным ядом, перемалывающими жерновами, испепеляющим Светом.

– Враг дорого заплатит, но он к этому готов… Впрочем, он ещё не может понять, что окончательной цены не будет, она станет возрастать подобно лавине, что обрушит и погребёт под собой всю Вселенную…

Геспер посмотрел на Эреба:

– Значит, впереди нас ожидает Смерть…

– И грядущая жизнь; вечная Жизнь, неубоящихся зла. Прежнее – пройдёт, без конца, без остатка и взамен ему всё будет новое. Быть может, всё начнётся сызнова…

Тени исчезли, и над Плутоном воссиял прощальный свет. Время замерло и почти остановилось, но только на краткий миг. Всего на мгновение, потому что братья, великие стражи неба, обнялись в последний раз.