Сказания о Вороне

Сказка о князе и Моране

Ой, баю-баю-баю!

Потерял мужик душУ

Шарил, шарил, не нашёл

И заплакал, и пошёл.

Theodor Bastard. Колыбельная

Жил-был один богатый князь, который жил в своё удовольствие и горя не знал. Звали его Брячислав. Не обидели его боги ни силой, ни умом, ни красотой, ни богатствами. Баловнем судьбы его считали не зря. И, вот, возгордился князь Брячислав. Стал считать, что ни на земле, ни на Небесах ему бояться некого. Закон для него был не писан. И стал он жить так, чтобы только самому себе служить, чтобы одно удовольствие и счастье было в его жизни. Брал он, что видел, и делал, что хотел. И никто не мог ни остановить, ни вразумить его. Не трогали его ни увещевания, ни мольбы, ни слёзы. Только своё счастье считал он высшим законом.

И, вот, однажды, явилась в его палаты хромая и горбатая старушка, которая, ради Господа-Яросвета, милостыни просила. Тогда, у князя был пир горой. Со своими удалыми гриднями отмечал он удачный набег на соседние земли. Разорили они город, многих жителей перебили, а сам молодой Брячислав убил князя того города и силой взял себе его молодую жену-красавицу.

Хотел было князь прогнать старушку, да решил потешиться, посмеяться над нищенкой. Пригласили её на пир. Думал, оробеет она от роскошества княжьего, да не тут-то было. Старушка ступала спокойно и уверенно, будто по своему дому шла. Стали друзья и удалые подруги-воительницы Брячислава её подначивать да колкости отпускать, надеясь позубоскалить над простушкой. Да не тут-то было. Отвечала она хоть и с должным уважением, но колкости возвращала обидчикам так, что не знали они как ответить, и чувствовали себя пристыженными и неразумными. И всё больше злился князь Брячислав на дерзкую старуху, всё злее потехи придумывал. И больше всего задевало его то, что не мог он отделаться от странной тоски, что змеёй подколодной вползла и свилась у самого его сердца.

Издевательства над новой жертвой только начинались, и подали нищенке блюдо костей как собаке да крепкого зелена вина, голову дурманящего. Надеялись потом затравить её псами голодными.

Да не тут-то было. Гостья странная так и не притронулась к объедкам, но чару вина выпила так, будто воду, и даже в лице не переменилась.

- Сильный и храбрый ты князь, как я вижу, - сказала она.

- Истину говоришь, - усмехнулся Брячислав.

- Ни людей, ни богов не боишься, - продолжала она.

- И тут не лжешь, старая, - сквозь издевательскую улыбку обронил молодой князь, приобняв светловолосую красавицу-воительницу одной рукой, сжимая в пальцах золотой кубок с мёдом в другой. - А чего ж ты всё допытываешься?

- Да то, что знаю, чего ты боишься на самом деле, - хитро испод капюшона улыбнулась беззубым ртом старушка.

- Да ну?! - осклабился князь под хохот своих друзей. - А ну-ка, расскажи, старая, чего я боюсь?

Будто не замечая угрожающе надвигающихся на неё стражников, старушка невозмутимо пожала плечами.

- Да догадаться-то немудрено. Смерти ты боишься, как и положено любой живой твари. Поэтому и бежишь от нее. Скрыться пытаешься за пирами разгульными да набегами дерзкими. Да, вот, только, серп ее уже к твоей нити жизни приставлен. И ты знаешь это, Брячислав. Знаешь, что не долго тебе уже осталось. И за всё ответ держать придётся.

Холодком могильным повеяло на князя, будто и вправду он в лицо самой Смерти заглянул. Да не из тех был князь Брячислав, чтобы теней пугаться. Нарочно захохотал он во всё горло. Надменно, дерзко, издевательски. Захохотал, да так и застрял смех в его глотке.

Разом, вдруг, погасли все факелы и светильники в гриднице его. Вздох ужаса и порыв ледяного ветра пронёсся по палатам княжеским.

Вскочил князь из-за стола, увидел, как мёд в его кубке в лёд обратился. Лютой стужей обжёг унизанные перстнями пальцы драгоценный кубок. Отшвырнул князь его прямо на пол инеем покрывшийся. Отшатнулся Брячислав, схватился за горло, в которое мороз лютым волком вцепился. Увидел он, как его друзья, стража, верные псы, что у стола крутились, обратились в ледяные статуи.

Прямо перед ним стояла странная старушка. Отбросила она свою клюку. Сбросила укутывающие её лохмотья. И выпрямилась во весь рост. Полыхнул льдистый бледный свет, окутал уже не старушечью, а статную фигуру прекрасной молодой девицы, в белом платье, с чёрными волосами до самого пояса, серебром перехваченными. В изящных руках дева сжимала льдисто поблескивающий серп.

Догадался князь, кто перед ним. Дух перехватило у него, руки и ноги отнялись, дыхание застыло в глотке, и лютый холод окутал его тело. Не дохнуть, не согреться. Сама Морана по душу его пришла.

- Много зла ты сотворил, Брячислав, - ледяным серебром прозвенел её прекрасный и сильный голос. - Считал, что сильнее ты любого врага своего. Но забыл, что есть сила, превосходящая твою. И любую другую. Ну что, сильнее ты смерти, князь?

Хотел было слово молвить князь, оправдаться, о милосердии просить. Или призвать на помощь Яросвета и Детей Его. Да не мог. Язык так и примёрз к гортани.

А богиня продолжала говорить, и чёрные, как зимняя ночь, глаза её сверкали колючим холодом далёких небесных звёзд:

- Знай, что не умрёшь ты, князь. Но не радуйся. Не награда это тебе, а бремя тяжкое. Творя зло, славил ты и укреплял слуг Чернобоговых. И душу свою потерял. Сам Тьме её продал. Умереть бы тебе смертью безвременной, да муки б вечные принять. Но не позволю я тебе этого. Отныне ты будешь служить мне. Будешь, в числе слуг моих, следить за порядком между мирами Нави и Яви, истребляя нечисть и слуг Чернобоговых. За всё зло, что совершил ты, теперь вечно скитаться и сражаться будешь, защищая и оберегая тех, кого до сих пор лишь тиранил и мучил. И если хочешь вернуть свою душу, очистить её и получить искупление и избавление, то к середине зимы, прибудешь в Чертог Моранов, обитель моих воинов. Там начнётся твоя служба.

Сказав это, превратилась богиня в снежный вихрь, налетела на него, и услышал он в вое ветра леденящий душу голос:

- И поспеши, если не хочешь умереть и вечно скитаться по земле горестным духом!

Помутился разум князя. И мертвецом он упал на заледенившие доски.

Когда он очнулся, то почуял Князь, что мраком окутан будто саваном. Глаза его видели лишь тьму непроглядную. Тело ощущало лишь холод мертвящий. Но более всего страшила князя тишина глухая, ничем не нарушаемая. Хотел князь двинуться – да не смог. Будто тело его в кусок льда обратилось. Хотел крикнуть, да голос его не слушался. Хотел заплакать, да слез не было. И сердце его не билось в груди, как у мертвеца. Мертвеца живого, ни жизнью, ни смертью не принятого. Понял он, что там, где радовалась и веселилась душа его, ледяная пустота воцарилась. Умерли в нём любострастие и сластолюбие, ненасытная жажда утех и власти. Остался лишь холод и тьма с редкими проблесками безнадёжной тоски и холодной, как осеннее солнце, столь же слабой, надежды.

Облачился князь в грубые одежды поверх которых надел свою старую кольчугу. Взял он меч свой и покинул заледеневший терем.

Вывел он из стойла любимого чёрного коня. Поначалу испугался его конь, захрипел, но, затем, узнал, позволил оседлать себя и сесть верхом.

Пришпорил князь коня, да и помчался в стылые сумерки поздней осени.

Потерял он свою душу и имя своё.

И умер он для мира Яви.

Защитник

Разодранное, покрытое ледком, мясо обнажало безупречно белые кости ребер, вывернутые из грудной клетки. Лица у трупа не было вообще – вместо него скалилась красная маска смерти, обрамленная слипшимися от крови рыжими волосами, поблескивая уцелевшими зубами.

Этот молодой человек был убит именно что ради забавы – тот, кто распотрошил его, явно не был голоден и оставил мясо в покое.

Точно так же, как и десяток его сотоварищей. Изодраных, словно ветошь.

– Так, где, говорите, его нашли? – Ворон поднял глаза на высокого и крепко сбитого мужчину в отороченной мехом накидке, под которой поблескивала кольчуга. Вокруг него угрюмо, точно скалы над фьордом, стояли приближенные дружинники, недобро, но со страхом, поглядывая на мара. Наглазники, точно железные маски покрывали их лица.

– Тут вот, в лесу, – надтреснутым голосом проговорил старик. Взгляд его голубых глаз застыл на изуродованном теле. – Верстах в двух от хутора Свена Гудмундсона, что у деревни Стылый Ручей.

Старик оправил широкой ладонью рыжую, тронутую сединой гриву, доходящую до широченных плеч. Ворон заметил, как мелко дрожит его рука. И то, что движение это было бессмыссленным. Попыткой справиться с тем ураганом, что бушевал глубоко внутри.

– Это твой сын, – скорее сказал, чем спросил Ворон.

Старик лишь коротко кивнул.

– Не человек это сделал, – процедил сквозь зубы старый ярл, загоняя назад наворачивающиеся на глаза слезы. Он свирепо глянул на Ворона. – Говорят, в Гардарике такие как ты могут с подобным лихом сладить.

В голосе старика изодранной кольчугой звенела надежда.

– Так говорят, – спокойно ответил Ворон, выпрямившись, звякнув воронёной кольчугой, надетой поверх куртки. Он заметил, как взгляд одного из дружинников скользнул по амулету, поблескиваюшему на цепочке на его груди. Судя, по пелене суеверного страха, затянувшей на мгновение взор урмана, он узнал серп великой Мораны, Хранительницы Врат, почитаемой в землях Синелесья.

– Тогда, слушай, гард, – в голосе старого ярла зазвенела сталь, – ты разыщешь и убьешь тварь, которая убила моего сына. Единственного сына. За это получишь щедрую награду, а нет… Пеняй на себя. Берешься?

Ворон скрестил руки на груди.

– Благодарю за щедрость, сударь, – голос его звучал осенним ветром в лесных кронах, – да, ведь, я жрец. И не должно мне брать от людей мзду за службу свою. А, вот, за угол и хлеб-соль, премного буду благодарен.

Ярл усмехнулся.

– Дерзкий язык у тебя, гард, – старик покрутил длинный вислый ус, – но почему-то по-душе ты мне. Что ж, живи, сколько будет нужно. Только дело сделай. Олаф!

Вперед выступил один из дружинников.

– Покажи гостю его угол.

Дружинник кивнул и, звякнув кольчугой, пригласил Ворона следовать за собой.

– Гард?

Ворон остановился. Обернулся.

– Как величать-то тебя?

– Ворон.

– Ворон, – покивал старик. – Ты зови меня ярл Хольгер.

Хутор Свена Гудмундссона примостился у мрачного елового леса, растущего у подножий гор, скребущих низкое серое небо. Издалека доносился рев моря, разбивающего пенные кулаки о суровые темные скалы.

Хутор окружала бревенчатая ограда, над которой показывались покатые крыши с характерными перекрещенными коньками. А над крышами, пригибаясь от порывов ледяного ветра, несущего снежную крупу, вился дымок.

Ворон спешился, взял под уздцы коня и постучал в окованные железом ворота.

Открыл ему невысокий, крепко сбитый старик в отороченной мехом шапке, с крючковатым носом. Его маленькие глаза были колючими и смотрели с подозрением. Но, тем не менее, голос у него был приятный и даже мягкий и добрый:

– Приветствую, путник! Кто ты и откуда?

– Мое имя Ворон, – проговорил мар. – Я к вам от ярла по делу.

Старик нахмурился, но, тем не менее, ответил:

– Не серчай, я скажу о тебе хозяину.

– Изволь.

Пока слуга ходил за господином, Ворон огляделся. Пустынно здесь было. Одиноко. Холодно. С моря дул пронизывающий ветер. Ели и сосны угрюмо шумели, покачивая разлапистыми ветвями, густо покрытыми темной хвоей. Сумерки окутывали каменную, поросшую мхом землю, напоминающую чудовище, скованное волшебной дремотой. Нехорошие здесь для людей места. У самого края глуши. Только, вот, что тут забыл молодой сын ярла со своими приятелями?

За воротами глухо стукнул отмыкаемый засов. Тяжелая, обитая железом створка отъехала в сторону, и навстречу Ворону вышел крепкий старик с длинными волосами, сквозь седину которых пробивался еще светло-золотой цвет. Его лицо было приятным, широким, и в то же время, изысканно выточенным. Борода и усы под орлиным носом были аккуратно подстрижены. Испод густых светлых бровей смотрели ясные проницательные голубые глаза. На нем была красная рубаха, расшитая золотой нитью. На плечи был наброшен тяжелый меховой плащ. На широком, украшенном узорчатым тиснением поясе, висел длинный меч в окованных медью ножнах.

– Приветствую тебя, путник, – вежливо, но с холодком проговорил он. Ворон видел, что улыбаются только его красные тонкие губы. Глаза смотрят напряженно и настороженно. Если не сказать, с неприязнью. – Проходи в дом. Будь гостем. Отдохни с дороги!

Перед ним стоял Свен Гудмундссон собственной персоной.

Ворон поблагодарил хозяина и, взяв под уздцы коня, вошел на просторный, окруженный кряжистыми постройками, двор.

– Так что привело тебя к нам? – Гудмундссон усадил гостя за длинный дубовый стол, а сам буравил его пристальным взглядом, в котором недобро плясали отблески пламени светильников. – От ярла, говоришь?

В главном зале дома было сумрачно. Огонь от очага отбрасывал причудливые тени на стены, покрытые затейливой плетеной резьбой. У очага хлопотала хозяйка и пара ее служанок. А дочка, тихая, светловолосая с двумя толстыми косами до самого пояса, похожая на иву у прохладной заводи, поставила перед отцом и гостем две большие кружки пива. Она избегала смотреть на Ворона и дичилась его. Ворон ощущал ее страх – не привыкать! – и еще кое-что. Неуловимое. Как след, оставленный ударом плети. Девушка ускользнула в дальний угол, села на скамейку за прялку. Тут же ей на колени вспрыгнул черный пушистый котенок. Зверек удобно улегся, подставил под ласку тонкой девичьей руки поблескивающую шерстку на спинке и, казалось, задремал у нее на коленях.

– Здесь неподалеку погиб его сын, – Ворон ответил на пристальный взгляд старого бонда своим пристальным взглядом, – Судя по останкам, его задрала нежить. Лесной тролль, волколак, или кто-то похожий.

– А при чем здесь мы? – настороженно поинтересовался бонд.

– Возможно, вы что-нибудь знаете о том, что творится в местных лесах, – пояснил Ворон. – Может быть это убийство здесь не первое.

– Места здесь глухие и тихие, – ответил Свен. – Но ни тролли, ни иная опасная нечисть уже давно сюда не захаживает. А тебе, мил человек, что за дело? Ты не очень похож на странствующего рыцаря. Да и говоришь ты как-то странно. Не по-нашему.

– Я не рыцарь, – Ворон слегка улыбнулся. – И пришел издалека. Но нечистью интересуюсь и истребляю ее по мере сил.

– Хм, наподобие наемных воинов-колдунов, охотников за чудищами, из западных земель? Тебя ярл нанял?

– Не нанял. Просто, наши цели совпали. За свои…услуги, ни золота, ни серебра я не беру.

Хозяин бросил взгляд на серп Мораны на груди Ворона.

– Значит, ты из Гардарики. Слуга Хранительницы Врат. Ясно. Тоже слышали о таких.

Ворон ничего не сказал. Лишь продолжал смотреть на бонда.

Гудмундсон откинулся на спинку стула и, со вздохом сказал:

– Что ж, ничем я не могу тебе помочь. Разве только, посоветовать в лесу посмотреть. Может, и найдешь чего.

– А это вы нашли сына ярла? – спросил Ворон, пригубив пива.

– Я со своими работниками, – кивнул бонд. – Мы шли по тропе лесорубов, и почти подошли к Сосновым холмам. Тропу ты увидишь сразу. Это недалеко отсюда. Как выйдешь за ворота, поверни налево. Так до леса и дойдешь.

Ворон лишь кивнул в знак согласия и благодарности.

Черный котенок спрыгнул с коленей девушки и важно прошел мимо Ворона и Свена, прямо к хозяйке, колдовавшей над большим котлом. Там варилось что-то вкусное, источая аппетитный аромат.

Дочь Свена не сводила с Ворона напряженного взора.

На месте гибели ярлова сына, конечно же, изрядно потоптались. И Ворон едва нашел след, который привел его к глубокой пещере, спрятавшейся под корнями векового дуба. Оттуда отчетливо тянуло сладковатой вонью разложения.

Мар спрыгнул с седла, встав напротив пещеры. Прикрыл глаза. Сосредоточился. Глубоко вдохнул, волей потянувшись к зловонной темноте, клубящейся в зеве пещеры. Сплел с ней нити своей силы, прислушался к ее тишине. Его чувства постепенно обострились. Слух уловил заунывную мелодию, которую пел ветер среди елей, услышал как шуршит палая хвоя, как пульсирует глубоко под землей жизненная сила, дожидающаяся весны. Мир вокруг обрел необычайную резкость и ясность. Он видел каждую трещинку на замшелом валуне, каждый стебелек пушистого мха. Мрак пещеры превратился в сероватый сумрак, из которого проступили ее стены со свисающими корнями. Ворон зашагал вглубь зева. Он ступал осторожно, и, вскоре, увидел, что по полу пещеры разбросаны кости. Кости с полуразложившимся мясом. Кости, прикрытые изодранными кольчугами и латными фрагментами. Тут и там попадались мечи, круглые щиты, копья. В сумраке поблескивали шлемы.

– Так, так, – бормотал под нос Ворон. – Похоже на логово волколака, или упыря. Вряд ли это тролль. Но почему бы бонду об этом не рассказать? Или, действительно, тварь селянам и хуторянам не угрожает. Почему?

Он встал на колено, посмотрел на пол. Бережно сдвинул череп в ржавом шлеме.

По полу шло четыре борозды – след от когтей. Чуть поодаль, Ворон увидел клок шерсти. Черной.

Осторожно он поднес шерсть к глазам. И присвистнул.

– Да все еще хуже, чем я думал, – усмехнулся он. – Лучше бы уж волколак…

Ворону было все ясно. В окрестностях хутора появился самый настоящий йольский кот.

– Колдун?

Девушка натянула поводья и остановила коня перед входом в пещеру, как раз в тот момент, когда из нее выходил Ворон.

Дочка бонда, с раскрасневшимся от скачки лицом, в меховой накидке, смотрела с седла на Ворона так как смотрят либо на единственную надежду, либо на ненавистного врага.

– Здравствуй, девица, – спокойно ответил Ворон. – Ты зачем меня искала?

– Передать просьбу отца, – от былой робости не осталась и следа. Это говорила дочь свободного землевладельца, которая сможет и управлять своим хозяйством и, если нужно, защищать его с мечом и щитом. – Отец просил передать, чтобы ты уходил отсюда и забыл все, что видел.

– А ярл? – Ворон позволил себе призрачную ухмылку.

– Ярлу скажешь, что это был волколак, – ответила девушка. Взгляд ее резал как осколки льда. – Ты убил его. А чтобы проклятие не подняло его снова, ты сжег тело. В качестве доказательства ты представишь ярлу шерсть волка. Он ее не отличит.

– Вижу, вы все предусмотрели, – Ворон скрестил руки на груди, не сводя взора с девушки. – Не желаешь, объяснить, зачем я должен так поступить?

– На то есть веские причины, – ответила девушка, сдерживая приплясывающего коня, – И, поверь, очень веские! Но тебе их знать необязательно. Ну так что?

– А вы сами не боитесь той твари, что тут обитает?

Или Ворону показалось, или девушка помрачнела. Будто он грубо коснулся старой раны.

– Есть чудовища и пострашнее, колдун. Так что ты ответишь.

– Я остаюсь, – улыбнулся Ворон одной из самых жутких своих улыбок. – Терпеть не могу, когда со мной играют в загадки. Если ты подробнее обо всем расскажешь, то, пожалуй, я подумаю.

В глазах девушки сверкнула злость. Но голос прозвучал холодно и спокойно:

– Тебя предупредили, колдун. Теперь пеняй на себя!

С этими словами, она дернула поводья коня, и скрылась в холодном сумраке.

Ворон лишь усмехнулся и покачал головой.

Кот вернется. И скоро. Надо будет его дождаться.

Он пришел ночью, в самую глухую пору.

Неуловимый звук вырвал мара из чуткого полузабытья, в котором он пребывал, находясь между сном и реальностью, предельно сосредоточенный и безмятежно расслабленный.

Он открыл глаза. Обостренный взор различил черную тень, скользящую во мраке между деревьев, а преобретший предельную чуткость слух – шаги мягких лап, мерное дыхание зверя. И тонкий, словно дым издалека, ледяной, словно зимний ветер, вкрадчивый, словно шепот в ночи, запах Нави. А еще звук туши, которую тащили по земле.

Кот волок добычу на место лежки.

"Ну, здравствуй, киса!"

Кот, будто услышал мысли Ворона, остановился, принюхался, подняв большую косматую голову. Шумно втянул носом промозглый воздух. Во мраке жуткой, пронзительной красотой сверкнули полыхающие льдисто-синим огнём глаза чудовища.

Ворон среагировал мгновенно. Ледяным ветром он метнулся к чудовищу, выхватив на лету меч. Полыхнули лиловым вырезанные на лезвии руны.

Как он и ожидал, первый удар пропал зря – меч со свистом рассек лишь воздух, описав сверкающую во мраке дугу. Кот мягко отскочил – словно перетек, – в сторону. И ударил в ответ мгновенно.

Ворон закружился, скользнув в сторону, хлестнул клинком по кошачьей лапе с выпущенныи кривыми когтями, разорвавшими край его плаща. Кот зашипел, снова отскочил. И нападать больше не спешил. Он медленно шел, полукругом, не сводя ледяного сияющего взгляда с мара. Ворон отзеркаливал движения кота, так же шёл полукругом, переставляя ноги мягко, пружинисто, крутя мечом, чтобы рассеять внимание зверя.

– Неплохо, человек! – прозвучал мягкий бархатный голос кота.

Ворон удивился лишь на мгновение.

Но этого мгновения хватило, чтобы притупить его внимание. Кот пружинисто прыгнул. Ворон перекатился в сторону в самый последний момент. Вскочил на ноги. Кот метнулся к нему. Мар швырнул в него заклятие Покрова Мораны. Облако ледяной тьмы накрыло и окутало кота – тот недовольно зарычал, и движения его стали медленными и тяжелыми, будто чудовище увязло в трясине. Сейчас тварь освободится. Но этого времени Ворону хватит, чтобы как следует ударить. И мар ударил закружившись, сразворота, наискось. Кот попробовал увернуться, выскользнуть испод удара, но было уже поздно. Зачарованный клинок Ворона пропорол чудовищу бок. Кот зарычал от боли и ярости, потерял равновесие и рухнул на мерзлую землю. Ворон метнулся к коту, чтобы добить. Но тут произошло то, чего мар никак не ожидал. Тварь из последних сил вскочила и набросилась на Ворона, сбив его с ног. В самый последний момент Ворон прикрылся рукой, и мощные челюсти зверя сомкнулись на его предплечье. Клыки прокусили латные наручи, куртку, рубаху и плоть, скребнули по костям. Кот, на мгновение, замер в изумлении, почуяв не живую, теплую кровь, а ледяную, черную, тягучую жижу. Всего на мгновение. Но и этого мгновения хватило, чтобы Ворон схватил с пояса ритуальный кинжал и, зарядив его заклятием Пламени Сварожичей, ударил полыхнувшим клинком прямо в шею зверя.

Кот отскочил. Ворон не пронзил зверя пламенеющим клинком, но рассек ему плоть, а пламенная сила богов жгучим ядом растеклась по телу твари. Кот мотал головой, шатался, как пьяный мужик, неуклюже переставляя ноги, яростно рычал. А потом мешковато рухнул наземь и затих, тяжело дыша.

– Вот и все, – пробормотал Ворон. Мар подобрал меч и направился к бьющемуся в судорогах чудовищу.

– Стой, подожди! – вдруг, пробормотал кот, когда Ворон встал над ним. – Не то чудовище убиваешь, слуга Хранительницы!

Ворон остановился. Не в первый раз он встречает чудовище, которое говорит по-человечески. Но чтобы йольский кот разговаривал – этого он не помнил.

– И почему же? – холодно спросил Ворон, запрятав изумление куда подальше. – Скажешь еще, что не ты убил ярлова сына?

Кот кашлянул, и Ворон готов был поклясться, что он усмехнулся:

– Убил его я и ничуть не жалею! Он заслужил этого. Заслужил тем, что сделал моим друзьям.

Ворон нахмурился:

– Друзьям?

За спиной он услышал шум. Топот множества ног и лязг железа.

Обернулся он в тот самый момент, когда в воздухе свистнули арбалетные болты.

– Я должен был догадаться. – Ворон даже отбивать летящие в него болты не стал. Удар заставил его слегка пошатнуться. Из груди и живота торчало три бельта.

Ворон вздохнул, и на глазах у онемевших и остолбеневших от ужаса селян, вытащил их из ран и отшвырнул в сторону.

Какого-то паренька, явно из работников бонда, затрясло. Сам бонд Свен Гудмундсон, хоть и смотрел с расширенными от ужаса глазами, но, к чести своей, пытался сохранить достоинство и спокойствие.

– Демон! Тролль! – раздалось из толпы.

– Нет, всего лишь слуга, исполняющий волю своей госпожи, – ответил Ворон.

– Сжечь выродка! – четверо дюжих молодцев с вилами двинулись на Ворона.

– А ну, стоять! – Ворон швырнул в них Покров Мораны, и парни дружно взвыли, когда их накрыла клубящаяся ледяная мгла. Двинув рукой так, будто он сбрасывал ткань, покрывавшую старый сундук, Ворон снял проклятие с парней, те, будто подкошенные, рухнули наземь и, всхлипывая, поползли назад, за спины людей. Люди же, хоть и смотрели со злобой, шумели, но явно боялись лезть. Страх отражался в направленных на него взорах, сверкающих в отблеске пламени факелов. Страх слышался в их выкриках.

– Тише! – Возвысил голос бонд. И обратился к Ворону: – Мы не собираемся проливать кровь. Но и защитника нашего в обиду не дадим. Если хочешь откуп – дадим какой пожелаешь. Я не знаю, какие силы повинуются тебе, колдун, но, знай, вздумаешь идти к ярлу – на куски изрубим.

– Может, хотя бы, объясните, что происходит? – раздраженно спросил Ворон, – А потом уже откупаться и рубить на куски будете?

Бонд и его слуга-привратник переглянулись. Толпа затихла. Только откуда-то из-за спин доносились судорожные всхлипы тех, кто отведал Покрова Мораны.

– Ну что ж, слушай, – сказал бонд. – Харальд, сын ярла, повадился к нам и в деревню ездить. Когда он не был в походах, то на нас удаль свою показывал. Он, и дружки его брали, что хотели, и вели себя с нами, как хотели. Отец его, ярл Хольгер, приходится кровным братом отцу нашего молодого короля – тот спас ему жизнь в землях Эмер-Лоррен, и молодой король ради него на все готов. А кто мы, чтобы перечить самому королю? Так мы и терпели. И то, что брали у нас, что хотели. И то, что сыновей наших били, просто потому что могли. И то, что дома наши крушили, а нас, стариков, за бороды ради смеха оттаскать могли. И то, что дочерей наших насиловали когда хотели!

Ворон молчал. Тяжело ему было слушать такие речи. Ведь от них поднималось с самых темных глубин его замерзшей души все то, чего бы он навсегда хотел забыть.

– Я больше не мог спокойно смотреть в глаза жены и дочери! – продолжал бонд. – И, когда в очередной раз моя Гудрун вернулась в разорванном платье, трясущаяся, вся в слезах, я не выдержал.

Бонд стиснул зубы и, успокоившись, продолжал:

– Когда-то давно, когда я сам помирал с голоду, я приютил котенка, который пришел ко мне в хижину под самый Йоль.

Ну конечно! Вот что за котенок лежал на коленях у бондовой дочери! И, ведь, только сейчас Ворон вспомнил, что зверек ни капельки Ворона не боялся. Не шипел, не дичился.

– Этот же котенок спас меня от своры людоедов, которые потом наведались ко мне. – Продолжал Свен Гудмундсон. – Потом он мне клад помог отыскать. И так мы и подружились. Я, мои домочадцы и жители Стылого Ручья, время от времени приносим ему дары, позволяем греться у наших очагов, а он защищает нас. Вот и сейчас…я попросил у него защиты от Харальда и его дружков. И долго уговаривать его не пришлось.

Бонд замолчал.

– Никто не помог нам, – продолжал он. – Ярл души в своем сыне не чает. Король не захотел бы даже из-за какого-то бонда ссориться с лучшим мечом Донархейма и терять одного из самых свирепых своих бойцов. Харальд-то не последним в дружине был! Вот и у кого мне было просить заступничества?

Ворон не отвечал.

– Кот за меня заступился, – мрачно проговорил Свен. – А теперь за него заступлюсь я! Так что, решай, колдун.

Ворон покивал. Решение пришло само.

– Тот клок волчьей шерсти, о котором говорила твоя дочь… Он у тебя?

Хольгер стоял у высокого свеженасыпанного кургана. По тяжелому небу плыли грузные серые облака. Ледяной ветер рвал с плеч плащ, царапал лицо, гнул долу зеленую траву. Изредка сквозь тучи проливался золотистый солнечный свет, который не грел.

Волосы старого ярла танцевали и плясали на ветру. Сам он напоминал старый тяжелый валун, сгорбившийся под бременем неумолимого времени.

– Как померла Ингегерда, так Харальд и остался мне единой отрадой, – голос старого ярла звучал глухо, но слышалась в нем былая могучая сила. – Буйный был нрав у мальчишки, почти как у меня в его годы. Хотя многое я себе не позволял из того, чего он отчебучивал. Говорил я ему, повежливее будь с мужиками! Это твои подданные, и от них твое благополучие зависит. А он все считал, что эти полутрэли должны знать своего господина. Видимо, покарали меня боги…или этот…Единый бог, о котором геминиане талдычат… Его же дети-близнецы за сирых да слабых заступаются…

Он повернулся к стоящему поодаль Ворону. Сжал в руке клок волчьей шерсти.

– Волколак, говоришь? – взгляд его пронзал насквозь.

– Да, – кивнул Ворон, – причем молодой. Силу свою испытывал.

– Скажи…твари было больно, когда ты ее убивал? – в голосе прозвучало что-то, что ассоциировалось с лязгом мечей и ударами щитов о щиты.

Ворон вспомнил, как выл кот от его ударов, как он рухнул наземь. "Не то чудовище убиваешь, слуга Хранительницы!"

– Да, – ответил Ворон. – Чудище подыхало тяжело.

Ярл на мгновение задержал взгляд на маре, потом покивал и отвернулся.

– Я приготовил для тебя золото, – глухо проговорил он. – Ты заслужил.

– Прости, ярл, не возьму я его, – спокойно проговорил Ворон. – Лучше на тризну его оставь. И помяни сына…

Старый ярл усмехнулся. Поднес руку к лицу. Видимо, к глазам.

– Как хочешь, – вздохнул ярл. – Тогда, пусть боги хранят тебя на путях твоих.

– Прощай, ярл, – и Ворон зашагал прочь, сделав вид, что не видел того, как ярл упал на колени перед курганом.

Сгущались сумерки. Ветви елей над головой постепенно растворялись в темноте. Копыта коня мягко ступали по палой хвое. Холодный ветер все так же подвывал среди серых шершавых стволов, царапал костлявыми пальцами лицо, трепал плащ. Все так же пахло мерзлой землей и хвоей.

"Возьмите этот порошок", – звучал собственный голос в омутах памяти Ворона, – "Приложите к ране на шее. А этот – добавляйте ему в питье. Через неделю ваш зверь оправится".

"Спасибо, колдун," – ответил бонд, – "Видно, не ледяное у тебя сердце. Какую награду хочешь?"

"Почаще поминайте меня словом добрым!" – даже сейчас тонких белых губ мара касалась легкая улыбка. – " Большего мне не нужно"

"Значит, врут люди, что у воинов-колдунов черный камень вместо сердца…"

"Почти не ошибся ты, Свен Гудмундсон!" – думал Ворон, невесело улыбаясь самому себе, – "Сердце-то у меня есть, да, вот, кровь в нем, неживая, черная. И душу свою я потерял, и не знаю, где искать ее теперь! Если только госпожа моя, Морана, Младая и Старая, смилуется надо мной и вернет мне и имя мое, и жизнь мою прежнюю!"

Но желал ли Ворон возвращения своей прежней жизни и прежней своей души?

Вспоминая рассказ бонда Гудмундсона, взгляд его дочери, вспоминая кровь ярлова сына, он уже не был уверен, что так уж этого хочет.

Ворон тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли, выпрямился, расправив плечи, и тронул пятками бока коня. Вороной перешел на бодрую рысь.

Пока смерть не разлучит нас

Скованную холодом землю окутали сине-серые сумерки предзимья.

Места здесь были глухие. Старый тракт, тянущийся от Новгорода к Владимиру, огибающий большой волок к Востоку, казался совсем запущенным. По краям поросшей сухой травой дороги, высились молодые деревца, похожие на скрученных черным чародейством русалок. Они тянули к тяжелому небу костлявые руки, а над ними высились вековые гиганты, черные, окоченевшие, в чьих ломаных пальцах-ветвях, путался холодный ноябрьский ветер.

Копыта коня Ворона мерно ступали по мерзлой земле. Позвякивала сбруя. Мар слегка покачивался в седле, натянув на голову глубокий капюшон черного плаща, и казалось, что он спит.

Чуткий слух воина-жреца Мораны улавливал далекий вой волков, протяжный, заунывный. Тихо, тихо, в глубине древесных зарослей, скрежетали, двигаясь в полудреме молодые лешие, чутко сторожащие пределы своего царства. Возилась в древних корнях мелкая лесная нечисть, почти неопасная для человека. Ухнул и тут же замолк расшалившийся аука. Ворон отметил, что нечисть споро убирается с его дороги, или пытается схорониться поглубже в земле, замерев в распадках, под корнями. Никому не хотелось встать на пути воина-жреца.

К запаху прелой листвы, холодной и влажной земли и болот примешался приятный горьковатый запах жилья.

Ворон хмыкнул. Здешние земли еще помнили спорую поступь Ордынских коней, пламя княжеской усобицы. Сполохи пожаров. Крики людей, лязг стали. Земля, казалось, надолго впитала в себя алую человеческую кровь. Говорили, что тут долгое время хозяйничали трупоеды, да и кое-кто пострашнее. Сюда даже княжеские дружинники старались не заходить. А, вот, поди ж ты, до чего людская натура упрямая и живучая! Все преодолеет! И ничего ей не страшно!

Наведаться в эти места Ворон решил не случайно. Сёстры-ведуньи в Твердыне Морановой говорили о сгущающихся тенях на юге. О снах, полных крови и пламени. О мраке, в глуби которого бьётся, словно чёрное сердце, жиреет от крови и страданий, будто гигантская пиявка, нечто голодное, нечто могущественное. О страхе, что клыки свои вонзил в плоть людских земель.

Оно и немудрено. Крови и слёз всегда вдоволь, особливо когда князья свои споры решают. Не гнушаясь даже тем, чтобы водить на Русь степняцкие отряды. А там, где война и смерть – там и нечисть, как свита любого большого горя. Много погани породила Великая Тьма.

Но на этот раз было нечто посерьёзней, чем стаи трупоедов да упырей. Сёстры почувствовали обжигающий лёд Тьмы. А это уже намного опаснее, чем любая нечисть. Если ткань мироздания где-то затрещала по швам – не важно, по вине ли ведьм и волхвов древних и мрачных богов, или просто потому что где-то пролилось слишком много крови, слёз, переполнилась чаша ненависти и злобы, – значит, где-то вновь взбухнет нарыв Великой Тьмы, отворятся врата в преисподнюю, изрыгая гнилостное искажающее дыхание пекла и тварей, что в нём обитают. И чтобы закрыть, затянуть прорыв, вряд ли хватит сил одних только слуг Морановых. Поэтому, такие явления стоило пресекать в зародыше, пока гниль не распространилась по венам мироздания.

Поиски привели мара в одно из селений на востоке Владимирской земли. Княжеская усобица крепко ударила по людям, измученным страхом и лишениями. Поэтому, когда Ворон только появился, к нему отнеслись с опаской и недоверием. Но как только увидели медальон в виде Моранова серпа на его груди, то чуть ли не в ноги повалились. «Батюшка, помоги!», «Батюшка, защити!», «На тебя одного уповаем!». Оно и немудрено. Князьям горести простого люда не шибко-то интересны, если, конечно, это никак не сказывается на размере приносимого людьми оброка. Куда важнее решить споры о том, кто будет сидеть на каком престоле, кто будет Великим Князем. А с нечистью пусть люди как-то ладят сами. Именно поэтому единственным заслоном между испуганно жмущимися в избе людьми и населяющими ночной мрак чудовищами, были воины-жрецы Морановы, мары. И несмотря на увещевания Церкви, люди предпочитали обращаться к ним. Впрочем, и многие церковники, даже, на это смотрели сквозь пальцы.

Расспросив местных, Ворон узнал, что в здешних лесах, а с недавних пор и в деревне самой, стали чаще пропадать люди. Какое-то особенно лютое лихо завелось на этой земле. Началось всё с того, что тут стали пропадать путники. Списали это всё на расплодившуюся после войны нечисть. Местные были калачи тёртые, они знали, где ходить, а где нет. Где можно собирать грибы-ягоды, где деревья рубить, или зверя бить. А куда лучше соваться не стоит. Старались научить этому и путников. Но, видимо, не всем наука на ум шла. Потом стал пропадать домашний скот. Коров, овец, коз резали прямо в стойлах. А по-настоящему забеспокоились, когда пропали две мельниковы дочки, через месяц жена кузнеца и, совсем недавно, маленький сынишка вдовы. Люди стали бояться лишний раз в лес ходить, а по ночам наглухо запирались по избам. Говорят, в самую глухую пору, можно было услышать, как что-то скребёт бревенчатые стены, уловить мягкие шаги, хриплое дыхание.

Люди были напуганы. И молили избавить их от напасти.

Ещё порасспрашивав людей, Ворон узнал, что на отшибе, почти у самого леса, живёт охотник, вдовец. Хороший мужик, местный герой. Говорили, в голодную зиму, только благодаря его луку да стрелам деревня выжила, людям было что есть. Людей спасал, а жену не смог уберечь – горячка ту забрала. Так вот, говорили, будто бы сам охотник один раз встретился с чудищем в чаще леса, да каким-то чудом сбежать сумел. И, чтобы узнать о лихе больше, стоило поговорить с ним.

Ворон проехал по опустевшей улице выгоревшего конца до поворота. Разыскал заросшую бурьяном тропку, ведущую к дому на отшибе. Мар подъехал к высокому забору – грубо обтесанному, но ровному и ухоженному. Над забором высилась покатая деревянная крыша. А над крышей вился сизый дымок, треплемый холодным предзимним ветром.

Мар спешился, звякнув кольчугой, надетой поверх черной куртки. Несколько раз ударил в ворота.

За воротами заворчали. Глухо, утробно. Видать, крупный пес. Только, почему он лаем не разразился? Обычно собаки предупреждают хозяев: "Стой! Кто идет? Хозяин! Чужак!". А этот... В этом рычании сквозила ледяная злоба и предупреждение – не уйти тебе живым отсюда.

Наконец, он услышал шаги. Звякнул засов. Створка ворот приоткрылась, и перед Вороном встал невысокий, но ладный мужичок в шапке и полушубке. На тонком лице, обрамленном аккуратной темной бородой и темными, выбивающимися испод шапки волосами, горели холодные голубые глаза. Лицо охотника «украшали» шрамы, расчерчивающие его от лба слева до подбородка справа – глубокие раны! Повезло ему ещё, что глаз и нос остались на месте, хотя изуродованные справа губы будто кривились в вечной недоброй ухмылке. Хозяин смотрел пристально, внимательно. Не ускользнуло от него и то, что на груди у Ворона висел Моранов Серп. Не ускользнуло от Ворона и то, что хозяин едва заметно нахмурился.

— Здрав будь, хозяин! – Ворон улыбнулся. – Не откажи усталому путнику в приюте?

— И ты здрав будь, путник, – красивый голос был у хозяина, тихий да низкий, – не откажу. Проходи.

Ворон вошел. Двор как двор. Дом стоял вдали двора. По бокам – кряжистые хозяйственные пристройки. У самых ворот – будка, от внешней стенки которой, в черный зев тянулась тяжелая цепь. Или Ворону показалось, или он увидел, как зыркнули на него, блеснув и снова погаснув два зеленых огонька.

В горнице царил приятный полумрак. По стенам, обвешанным полками с разной утварью, плясали причудливые тени. Углы тонули в густой темноте. В печке жарко пылали дрова.

Аппетитно пахли поставленные на грубо сколоченный стол щи в ставце[1]. От щей поднимался полупрозрачный пар, распространяя по горнице дразнящий аромат.

Хозяин, который назвался Григорием, выставил на стол два стаканчика и глиняную бутыль с наливкой, которую по секретному рецепту когда-то готовила жена, вкуснее которой не пил даже князь Владимирский.

— И не страшно тебе тут? – поинтересовался Ворон. – Почти у самого леса живёшь.

— А чего бояться? – пожал плечами Григорий. – На все воля Божия! Да и люди недалече. Меня лес кормит. Да и огород свой. Тяжеленько одному, конечно. – он помолчал. – Аксинья раньше помогала. Теперь, вот, один я.

Он помолчал.

— Зимой я ее еще схоронил. Под самый конец, – Григорий судорожно вздохнул, будто от прикосновения к свежей ране. – Совсем немного до тепла не дожила. Как прошелся тут светлейший со степняками, так и без того немедовая жизнь наша стала горше.

Он помолчал, Ворон не торопил.

— Много у нас та зима отобрала... Благо, лес у нас тут недалече, а я тропки да следы звериные угадывать умею.

— В деревне сказывают, будто без тебя совсем сгинули бы. Ты деревню кормил.

Григорий лишь отмахнулся:

— Да что я-то? Мы все как могли друг другу подсабливали.

Мужик задумчиво помолчал, глядя невидящими глазами куда-то вдаль, а потом опрокинул стопку. Так, будто залить хотел пожар, вспыхнувший в душе от еще тлеющих угольков. Ворон выпил следом.

— Сталбыть, ты про лихо наше потолковать пришел? – не стал ходить вокруг да около хозяин.

— Про него, – согласился Ворон, подставляя стакан в ответ на немой жест Григория, который взял бутыль, чтобы вновь налить себе и гостю. – Говорят, ты видел его.

Григорий нахмурился, как от воспоминаний, от которых хотелось как можно скорее избавиться.

— Ну, видел, – сказал он, накладывая сметану себе в тарелку с дымящимися щами. – Вот и отметины на память.

Он ткнул большим пальцем себе в лицо.

— Расскажи, как дело было, – Ворон, не сводя глаз с хозяина, отхлебнул щей.

Григорий молча ел.

— Да а чего рассказывать, – он помешал ложкой ароматно пахнущее варево, воспоминания давались ему с трудом. – Страху я тогда натерпелся. Не иначе как с Божьей помощью только вырвался.

Григорий помолчал. Ворон не торопил. Он пристально смотрел на хозяина, побуждая его говорить дальше.

— Шел я как-то силки проверять, – взор Григория затуманился от воспоминаний, – Ну и довозился до сумерек. Благо, все ж, не зря ходил, мелкой дичи попалось тогда много. В общем, иду я своей тропкой, иду, а через какое-то время, слышу, будто шорох в подросте. Не иначе за мной кто-то идет.

Григорий снова опрокинул стопку.

— Обернуться я не успел, как на спину мне накинулось чудище. Хрипит, верещит, да клыками так и норовит в глотку вцепиться. Я, знамо дело, привычный, я ж охотник, ну и начал сбрасывать с себя тварину, хоть и душа в пятки ушла.

Григорий снова опрокинул стопку. Глаза его заблестели. Он покачал головой.

— Уж сам не помню, как я вырвался, да, вот, только, давненько я так, как тогда, не бегал. Летел так, что аж пятками земли не касался. Веришь, нет, мар?

Ворон хмыкнул.

Он верил. Страх, порой, придавал пяткам прямо-таки фантастическую летучесть. Он лично встречал купца, который от стрыги сумел сбежать. Правда, руку и часть зада в клыках той оставил. Да и умом двинулся после этого. А охотник на купца был не похож. Ладный, жилистый, вёрткий да быстрый. Такой мог от лесного страховидла отбиться да убежать. Правда, и удача должна была быть твоим вторым именем. А был ли похож охотник на такого удачливого?

Григорий некоторое время, в ответ, пристально смотрел на Ворона. Глаз не отводил. Тоже изучал. Морана Матушка, что же во взгляде Грини ему так не нравится?

— А правда ли люди говорят, что вы, мары, приходите за теми, кто смерти безвременной избег?

— Это тебе кто сказал? – Ворона, порой, забавляли досужие домыслы.

— Да, вот, люди бают, – почесал затылок Григорий. – Мол, суждено тебе было башку расшибить, аль в омуте утопнуть, да не сложилось случайно... Значит, найдет тебя слуга Моранов и исправит то, что судьбою напортачено было...

Ворон фыркнул:

— Делать нам нечего, только за везучими утопленниками бегать! А ты что это, Григорий так смотришь на меня? Думаешь, что по душу твою пришёл?

Григорий неопределенно пожал плечами.

— Эх, благодарность! – вздозхнул Ворон. – Ты за страховидлами охотишься, живота своего не жалеешь, а от тебя, как от распоследнего вурдалака шарахаются. Грустно это.

— Ты уж, батюшка мар, не серчай, – миролюбиво проговорил Григорий. – Сам же понимаешь...

— Да уж понимаю. Ты лучше вот что скажи... А лучше покажи... Дай лицо твое рассмотреть получше. Да ты не стесняйся, не стесняйся, я не из брезгливых, каждый день чего похуже вижу.

Григорий повернулся так, чтобы исполосованное шрамами лицо было виднее.

Раны были скверные, но обработаны хорошо. Следы тонкие. Рваные. Похоже на отметины вурдалака, или упыря. Если бы это был волколак, или оборотень, то от лица Гришеньки бы только кровавая каша осталась бы. Да и от самого охотника бы, кроме размотанных по ветвям кишок ничего.

— Как мыслишь, кто на тебя напал в лесу?

— Да я толком то и не рассмотрел, – прогудел Григорий. – Что-то... шибко ублюдское. Верткое. Верещащее, когтистое и зубастое. Вон, – он оттянул ворот рубахи, показывая следы челюстей. Ага, значит, таки, упырь. И, видать, молоденький, еще не набрал полную силу. Может, даже обращенный.

— Да уж, натерпелся ты страху, охотник, – сочувственно покачал головой мар.

— С лихом сладишь? – после недолгого молчания поинтересовался Григорий.

— Да уж посмотрю, что можно сделать, – развел руками Ворон. – Ты расскажи, где напали на тебя, а я уж осмотрюсь, что и как.

— Ты уж постарайся, мар батюшка. Век не забудем. Значит, смотри... Отсюда, к оврагу идет неприметная тропка...

К вечеру небо расчистилось, и холодный закат облил многострадальную землю пламенеющим багрянцем. Бледный, огнистый отблеск лег на иссушенную холодом траву, на тракт, изборожденный глубокими колеями с застоявшийся, тронутой ледком водой. Огромные деревья, с редкими листочками, мерно покачивали всклоченными колючими кронами в такт дуновению ледяного ветра. Ворон шел по твердой, заваленной прелой листвой земле, по которой потянулись зыбкие тени. Сквозь ветви лились огненно-кровавые лучи, пятнающие ковер листьев и палых ветвей, огнистыми отблесками.

Ворон не торопясь, легко шел по мягкому, пружинистому ковру. Его шаг был скор и ловок – ни единая веточка не хрустнула под его сапогами. Даже плащ не шуршал и не позвякивала кольчуга.

Ворон слушал. Наблюдал. И не прекращал думать о разговоре с Григорием. Вроде бы, все как обычно, да что-то настораживало. Но что? Во взгляде было что-то? Что именно? Что, он не привык к косым взглядам, к холодку страха и брезгливости в голосе? Такое встречалось часто. Не сказать, что повсеместно, но часто. С приходом Единого Бога, люди к слугам Морановым стали относиться с большей опаской. И немудрено, особенно если послушать грозные, обличительные проповеди священников. Ну что же, не привыкать. Кто-то все равно должен людей хранить и хранить древние заветы. Огонь, например, жжет, независимо от того, что ты об этом думаешь, и ты сгореть можешь, если ничего с этим не сделаешь. Так и с законами мироздания.

Но было в словах Григория, в его взглядах, в голосе, что-то еще. Что-то, чего он не договаривал. Что-то, что свилось ядовитой змеей в его сердце, и с холодной ненавистью и страхом смотрело на мара. Но, вот, что?

Ворон остановился. Цепкий взгляд уловил поломанные ветки, примятый подрост. Здесь, похоже, Григорий схватился со страховидлом. Как он только ноги-то унёс? Обычно, упыри так просто добычу не отпускают. Мар осмотрелся по сторонам. Приметил на старой ели следы когтей. Неглубокие, но всё же. Где-то в листве, так же, нашёлся лоскут. Похоже, тварь оторвала кусок кафтана охотника. Так оно и было. Хвоя, палая листва да высохший папоротник уже почти не хранили себе следы былой борьбы. Следы распутать удалось, и Ворон обнаружил, что лихо-то шло к месту схватки почти не таясь. А человеческие следы… как будто здесь нарочно они встретились. Да ну, не может этого быть. Не может, да, вот, только, чутьё Ворона так и вопило о том, что Григорий как будто нарочно оказался тут. Нарочно…

Ворон поднялся с колена. Потёр лоб. Следы точно упыриные. И на Грине метки упыриных когтей да зубов. И следы человеческие вели аккурат к месту схватки. Что же получается, Григорий знал куда шёл? Но как такое может быть?

И тут Ворона осенило. Да очень просто! Если лихо это – новопреставленная жена Григория! Ворон понял, что любил Григорий жену. Очень любил. По голосу, по взгляду, по тому, как он о ней говорил. Знал Ворон, что такое горе неотгорёванное. И знал, что горе это так и тянет тех, кто ушёл раньше времени, кто ушёл раньше положенного срока. Когда не всё, что задуманно сделано, когда жизнь-то толком не прожита! Горе и слёзы любимого человека, криком кричат, огнём жгут душу до времени ушедшую, влекут, манят, тянут к себе. Да, вот, только, такая любовь камнем на душе виснет. Ломает, калечит. И возвращается любимый человек уже изменившимся. Измученным, изуродованным. Упырём, например, который жизнь и кровь из любимого тянуть будет. Такова, похоже, была и Аксинья. Но, только, упырицей женщина могла стать только если она заложенной покойницей оказалась бы. А смерть от болезни, тем более в такие лихие времена, вряд ли переводили человека в разряд «неправильно» умерших. Впрочем, если тут чёрные ведуны пошуровали, коих людское горе и страдание влекло не меньше, чем нелюдей да нечисть, то, всё могло быть. И, кроме Аксиньи, тогда, так же могли быть ещё живые покойники. Но здесь, на поляне было только две пары следов.

Так, что же это получалось? Значит, Григорий знал, кем стала его жена. Ну, как знал… Может понимал, да сердцу-то не прикажешь. А чтобы люди чего не подумали, стал ходить к ней в лес, за пределами деревни. И, вот, случилось так, что голод оказался сильнее любви, и упырица жадно набросилась на мужа, не сладив с жаждой. А, может и сладив, и только поэтому Григорию и сбежать-то удалось. Одолела голод Аксинья, отпустила любимого.

Чёрт-те что, конечно, но проверить надо.

Ворон, сосредоточившись, пошёл по следам упырицы, и вышел к глубокому оврагу в чаще леса. Огромные раскидистые деревья росли над ним, и толстые замшелые корни, будто гигантские скрюченные пальцы вцеплялись в его края. Над головой темнело синеющее небо, в которое вцепились костлявые же кроны. Над оврагом клубился лёгкий туман. И именно тут Ворон уловил запах падали. А с ним и более тонкий, но более пронзительный и жуткий.

Ворон ловко спустился на узкое дно оврага. Чуть высвободил клинок. Сапоги с чавком провалились в топкую грязь. В траве мар заметил что-то белое. Приглядевшись, он понял, что это кости. Кости лесных зверюшек, кости кур, свиней. Они тут и там белели в грязи и сухой траве. Ворон пошёл на усиливающийся «аромат» падали.

И запах привел его к пещере, прикрытой корнями деревьев. Вот тут от смарада, пожалуй, бы можно было и в обморок хлопнуться, и проблеваться так, что желудок бы вывернулся наизнанку. Но Ворон был привычным. Тем более, мертвечину от мертвечины не выворачивает. Хотя даже у него внутренности затрепетали от запаха.

Ворон приблизился к схрону, осмотрелся повнимательнее. Зев пещеры уходил глубоко в стенку оврага, и высоты он был такой, что можно было протиснуться туда только на четвереньках. Ход пещеры постепенно уходил вниз, в воняющую падалью мглу. Ворону не нужно было влезать в пещеру, чтобы понять, что скрывается а ее глубоком чреве. Лежка дикого упыря, проклятого черным чародейством, тонкий аромат которого Ворон уловил среди смрада разложения. А так же и то, что трупоеды так и не сбежались на такой аппетитный для них запах – боялись. Упырь в сто раз сильнее и быстрее каждого из них, и даже заявить они сюда целой стаей, от них бы даже потрохов не осталось. Так вот, где скрывалась Аксинья. И, похоже, что Гришенька про все это знал. Знал и продолжал видеться с «женой». Конечно, потому что для него это была его Аксинья. И больше его ничего не интересовало.

Что же, надо будет Гриню порасспрашивать, кто ему жену поднять помог, как долго он так с ней видится. И, как, вообще ему то, что жонка его теперь людской кровью и плотью питается?

Когда Ворон вернулся к избе, сумерки уже сгустились.

На его стук никто не ответил, а створка ворот, как он тут же заметил, оказалась приоткрытой.

«Что за дрянь?» – подумал про себя Ворон. Он чуть высвободил клинок. Сосредоточился. Осторожно потянул на себя створку и вошел во двор.

И встретила его густая, вязкая тишина. Как будто бы весь двор вымер. Молчал даже злющий дворовый пес, который так неласково встретил Ворона в самом начале. Даже злобного взгляда из будки не ощущалось. Здесь не ощущалось ничего, кроме гнетущей, тяжелой пустоты.

Ворон не чувствовал ни волшбы, ни присутствия навий. Просто пусто. Как будто бы в доме и не жил никто. И это настораживало.

Ворон осторожно прошествовал к избе. Дверь так же была приотоворена. Но никаких следов того, что могло случиться с хозяином не было. Как будто самого хозяина не было. Не существовало.

Ворон вошел в избу. Сосредоточился. И только сейчас в тонких материях бытия, под покровом реальности, он почувствовал слабую, едва уловимую пульсацию силы. Силы, от которой разило мертвечиной.

— Тааак, ну-ка, ну-ка!

Ворон потянулся к этой пульсации – как жилка билась на шее, – попытался проследить ее источник.

Но тут, он почувствовал, как голова наполняется гулом, мышцы тяжелеют, а взор заволакивает воняющая разложением тьма.

Очнулся Ворон на лавке, крепко связанный по рукам и ногам. Каганцы разгоняли по углам чернильные пляшущие тени. По стенам, будто кровь, расползался дрожащий алый отсвет.

— Да говорю тебе, все ладно будет! – услышал Ворон незнакомый, чуть хрипловатый голос. – Раз уж решился, то не время сейчас отступать.

— Говорят, волшба маров не берет! – это уже неуверенно бубнил Григорий. – А как он освободится? Тогда, ни мне, ни жене не сдобровать.

— Ага, вон, не взяла так, что до сих пор спит богатырь наш...

— Гляди, он очнулся!

Ворон попытался встать, использовать всю силу неживого тела, чтобы порвать путы. Да не тут-то было! Похоже не только веревками его спеленали. Мысли в голове как пьяные черти скакали, мельтешили, не давали ни одну ухватить за хвост, играли в чехарду и горелки одновременно. В голове гудело. Перед мутным взором прорисовывались две фигуры. Знакомая, жилистая фигура Григория. И другая. Постройнее, повыше. Можно было подумать, что это девушка в черном сарафане, да нет. Мужчина, молодой мужчина – это Ворон разглядел, как только зрение постепенно обрело прежнюю резкость и остроту. От фигуры разило тленом и мертвечиной. Человеческие чувства бы это не уловили, но маров не проведешь – Навь они везде распознают. А этот высокий юноша, бледный с лихорадочно горящими черными глазами и длинными прямыми, седыми как у старика волосами, был более чем связан с Навью. Это был некромант. И не слабый.

— Хм, действительно, вы, мары, народ живучий, – в его голосе не чувствовалось ни насмешки, ни презрения. Только неподдельный интерес ученого, рассматривающего любопытную диковинку. – При случае, надо будет про вас почитать побольше. Увы, Церковь вас не одобряет, поэтому поиск информации о вас столь же опасен, сколь и невелик на урожай.

— Пожалеть тебя прикажешь? – насмешливо оскалился Ворон.

Ситуация складывалась, конечно, паршивая, Ворон понимал, что выбраться ему будет трудно. Но он, тем не менее, продолжал лихорадочно думать.

— А у маров есть чувства? – выгнул бровь некромант. – Вы же, читай, ходячие мертвецы, богомерзкими чарами поднятые, да скверной оживлённые. Вам чувствовать не положено. Впрочем, меня поздравлять надо, а не жалеть. Заполучить мара, живого, полного силы, это огромная удача.

Ворон покосился на Григория. Тот попытался смотреть с вызовом, но, не выдержал взгляда. Во всем его облике так и читалась мрачная, безумная решимость. А еще, подо всем этим, как уголь под золой, вина.

— Что ты пообещал этому несчастному? – Ворон вновь перевел взгляд на некроманта и мотнул головой в сторону Григория. – Бессмертия? Лекарства от всех болезней? Залежи кладов? Или жену расколдовать?

Григорий вскинулся. Взгляд сверкнул обнаженным клинком.

— Мы знали, что ты быстро догадаешься, в чем дело, – некромант положил руку на плечо Григория, мол, не кипятись. – Ну и поскольку ты все понял, и наша гостья запаздывает... Пришлось прятать ее от тебя, знаешь ли... Давай я представлюсь. Меня Варсонофий зовут. Ты можешь не представляться, Ворон... Или как тебя еще называть? Ах да, я же забыл, на пути Искупления, вы отказываетесь от старых имен.

Ворон улыбнулся сквозь зубы:

— Как много ты знаешь! А жаловался, что информацию сложно найти. Да тебе, уважаемый, в Москву, или в Новгород надо. С лекциями выступать. А пока можешь на мне потренироваться. Может я даже того о себе не знаю, чего ты знаешь. Обидно же!

— Не переживай! Скоро все закончится.

— Не хочу окончательно помирать неучем. Расскажи мне сирому да убогому, чего это вы задумали? Зачем вам моя скромная персона?

— Все очень просто, – добродушно улыбнулся Варсонофий. – Нам нужна сила твоей крови. Сила, что поможет мне завершить работу над подчинением навьих тварей и чудовищ, Осколков Тьмы. С такой силой я смогу подчинять своей воле всю нежить, нечисть, нелюдей, что скрываются в лесах да болотах. Я смогу лучше контролировать мертвецов, смогу поднимать их по мановению пальца. Да и еще много чего. Так что, для меня твоя персона не такая уж и скромная. Ты для меня ого-го какой клад!

— Впечатляющие цели! – покивал Ворон. – Только, вот, зачем тебе всё это? Хотя, дай угадаю! Ты хочешь править миром!

— Фу, как пошло! – скривился Варсонофий. – Ты даже слегка меня разочаровал... Мне не нужен весь мир, мар!

От едкого тона некромант перешел к такому, в котором слышалась неподдельная торжественность, и боль. Много, очень много боли, скрытой злости, ярости, и ненависти, которая ярилась, билась, будто кипящая смола о стены котла, яростно бросаясь на крышку, желая сорвать ее. И, вот-вот, она вырвется наружу.

— Мне нужна Русь, мар! – голос некроманта дрогнул. – Такая, какой была! Величавая, гордая, прекрасная. Несокрушенная и свободная! Чтобы больше не горели села и города! Чтобы не лилась кровь моих братьев и сестер! Чтобы не топтали мою землю ордынские кони. Чтобы князья оставили свары и смуту, и поворотили мечи свои против врагов с Запада и Востока. Чтобы били рыцарей и ордынцев, а не друг друга, терзая и без того истерзанную землю! Я хочу прекратить беды и горести моей земли!

Так вот оно что! Отчаяние, ненависть, гнев, но никак не алчность горели в сердце этого человека. Ворон знал таких. Встречал, и не раз. Выгоревшие души, израненные, исходящие кровью. Такие, в которых страх давно превратился в бешеную жажду что-то делать, лихорадочное внимание, готовое уцепиться за любую соломинку, дающую иллюзию, что ты хоть что-то можешь изменить, или поправить. Хоть чем-то можешь управлять. Хоть как-то можешь повлиять на ход событий. Остановить разрушение мира вокруг тебя.

— Я старше, чем ты думаешь, мар! – в голосе некроманта звучала горечь. – Я видел, как мои отец и братья уходили на битву, на Калку. Я видел, как горит мой город. Видел, как горит мой дом. Видел кровь моей матери, когда удар сабли срубил ей голову. Я слышал, как кричит сестра... Я был тогда сопляком. Я боялся. Боялся до онемения. Мать и сестра спрятали меня в подполе нашего дома. Я видел сквозь щели досок отблески пламени. Черные тени. Слышал голоса...

Он криво усмехнулся.

— Меня все равно нашли, и хотели убить. Но один из степняков не дал этого сделать. Не знаю, почему? Какой ему от меня был толк? Да, вот, только, почему-то он и защищал меня, если нужно, и тайком подкармливал… Меня погнали в полон. А потом мне удалось бежать! Не спрашивай, как... Не знаю, может, мне кто-то помог. И это был не человек...

Он снова замолчал.

В этот момент, чуткий слух Ворона уловил хриплое дыхание. Легкие шаги.

Некромант поднял взгляд:

— О! А, вот, и Аксинья! Григорий, открой жене?

Григорий лишь кивнул и пошел исполнять приказание Варсонофия.

— В общем, я долго бродил по лесам. Знаешь, каково это, когда ты сопляк, голодный, напуганный... Знаешь каково это, жрать червей, чтобы не сдохнуть с голоду? Я же даже тогда плакать не мог. И думал, что лучше бы ордынцы меня зарубили. Молиться я тоже уже перестал. Понял, что без толку. Ни Бог, ни святые меня не слышат. И не услышат. И, вот, тогда, я встретил её. – Взгляд Варсонофия слегка затуманился. – Древнюю Хозяйку Леса, одну из Ведающих. Из тех, кого называют Ягами. Она сжалилась надо мной! Она совершила надо мной древний обряд Посвящения, когда я умер, сгорев в печи, и восстал из чёрного огня! Она обучила меня обращаться с потоками Крови Бытия, научила таинствам Жизни и Смерти. Посвятила в тайну Мертвой Воды и подарила ключ к загадкам мертвых.

Вошел Григорий. Рядом с ним, тихо ступая, шла упырица. Бледная, растрепанная, в истлевших одеждах, сквозь которые проглядывало жилистое тело. Волосы ниспадали на худое лицо черными патлами. Изумрудным огнем горели хищные глаза. На изящных пальцах чернели длинные когти. Бледные губы расползались в голодном зверином оскале, обнажая неестественно длинные клыки. При жизни она была красивой, и даже смерть и проклятие не смогли стереть эту красоту.

— Прости мне мое многословие, мар, – притворно извинился Варсонофий. – Сам понимаешь, редко с кем удается поговорить вот так, по душам. Я бы с удовольствием поделился бы с тобой и своими открытиями в области некромантии, своей теорией о Ледяной Крови и таинствах Хранительницы Врат, которые были давно забыты, а теперь известны и мне... Но у нас больше нет времени.

Он сделал знак рукой.

Аксинья шагнула к Ворону.

Ворон отшатнулся. Попробовал вырваться из пут.

— Не сопротивляйся, братец, – посоветовал Варсонофий. – Зря силы потратишь. Ты извини, я против тебя самого ничего не имею. Мне только кровь твоя нужна. А ты можешь умирать, чувствуя, что смерть твоя послужила великому делу.

Упырица вцепилась когтями в плечи Ворона. Ее челюсти сомкнулись на его шее…

Ну, вот и всё! Давно пора с этим всем кончать!

— Дурак ты сопливый! Бедный, наивный дурак!

— Что? – глаза некроманта округлились. – Как же так, я же ... Я же все продумал?!

Аксинья дернулась. Судорожно, хрипло вздохнула.

— Передохни маленько, – доброжелательно сказал Ворон Аксинье, когда та оторвалась от его горла и утерла бледные губы тыльной стороной ладони. Рана на его шее начала стремительно затягиваться, а черная кровь постепенно испаряться.

Спустя мгновение, упырица взмахнула когтями и путы с рук Ворона слетели. Еще взмах – и веревки спали с его ног.

— Что ж ты, братец, такой важной вещи не учел? – Ворон повернулся к опешившему Варсонофию, – кровь слуги Моранова нечисть дурманит. Мы ж, вроде как, все твари навьи!

Еще мгновение, и Аксинья застонала и колодой повалилась на пол.

— Аксинья! – взвыл Григорий и бросился к упырице.

Этого Ворону хватило.

Заклятие Моранова Покрова полетело в Варсонофия за мгновение до того, как тот вскинул руки, начав читать свое заклятие. Некромант взвыл, когда покров мрака окутал его.

— Ах ты! – а это уже Григорий кинулся на Ворона с зажатым в кулаке охотничьим ножом. Вот, ведь, дурень!

Ворон хлестнул его Плетью Стрибога. Охотника отшвырнуло к дальней стене.

Тем временем, Варсонофий сумел сбросить с себя заклятие Ворона. Некромант вскинул руки, и изба погрузилась в ледяной мрак. На Ворона снова наваливается тяжесть, мутится в глазах.

— Думаешь, сладил со мной, мар? – голос Варсонофия отдаётся глухим эхом.

Ворона опутывают невидимые цепи. Жгучие, холодные, точно змеи они ползут по телу, оплетают руки, ноги, туловище, стисткивают в удушающем объятии. Ворон силится вырваться. Не удаётся. Мар сосредотачивается. Обращается к пульсирующей в его чёрном сердце силе. Чувствует, как обжигающим холодом наливается медальон на его груди. Как Моранова Сила отзывается на зов верного слуги. Не покинь, Владычица! Благослови исполнить волю твою и защитить границу Яви и Нави, не дать мраку прорваться сквозь врата, тобою хранимые! Мгновение, с беззвучным звоном разбилось заклятие некроманта. Но тот уже бросил в Ворона новое – порабощённые некромантом неупокоенные души ледяным воющим вихрем устремляются на Ворона.

— Я не сдамся! Не сдамся! – сквозь вой неупокоенных слышался отчаянный вопль Варсонофия. – Ты не встанешь у меня на пути!

Воющая ледяная волна бесплотных тел накатила на Ворона. Тот лишь в самый последний момент успел вскинуть руки и развернуть крылья Моранова Покрова, принявшего и освободившего сотни заточённых в плену у некроманта душ. И в этот самый момент, сквозь белёсый мрак на него бросился Варсанофий. В его тощей руке фосфорически полыхнул кривой ритуальный кинжал. Яростный, бесстрашный в отчаянной злобе, но абсолютно неумелый – Ворон легко перехватил его руку. И хотел было вывернуть, чтобы заставить выронить кинжал. Но Варсанофий ловко вывернулся, перебросил кинжал в другую руку, и ударил снизу вверх – быстрее гадюки. Ворон скользнул в сторону. Варсанофий снова резко рубанул кинжалом. И таки сумел, на излёте, достать Ворона. Клинок прорезал штанину, полоснул бедро. Ворон выругался. Боль обожгла, и онемение растеклось по телу.

— Чувствуешь, мар? – Варсонофий не скрывал торжества, помахал кинжалом. – Я был готов ко всему! Этот кинжал зачарован, как раз против таких полумертвяков как ты! Видишь, я всё предусмотрел. Тебе не победить!

— Всё, говоришь, предусмотрел, паскуда? – радостно ощерился Ворон.

Мар сделал ложный выпад. Один, другой. Он двигался, подволакивая ногу. Варсанофий с торжествующий улыбкой, делает обманный финт, за которым последовал молниеносный выпад. Ворон ветром ушёл вольтом, закружился и быстро перехватил руку, успев увидеть изумление в глазах соперника.

— Ещё не поздно сдаться, – процедил Ворон.

— В пекло иди со своей жалостью!

Некромант вновь попытался вывернуться, но мар оказался быстрее. Он резко выломил руку противника. Варсонофий вскрикнул и выронил кинжал. Ворон ловко поймал его, чтобы тут же всадить его врагу в горло.

Захлёбываясь кровью, Варсонофий, вцепился в плечо Ворона. Сколько горечи, отчаяния, неизбывного, тяжёлого было в его угасающем взгляде. Ведь не для себя славы хотел этот дурачок! Ведь не стремился к власти! Землю родную освободить хотел! Но что было бы, если бы он победил? Что было бы, если бы получил ту силу, к которой стремился? Во что бы он превратился? И во что бы превратил мир вокруг себя?

Ворон ухватил оседающего некроманта, не дав ему рухнуть вот так, колодой. Опустил на пол. Почти бережно.

— Ну и дурак же ты, братец! – с состраданием и горечью сказал Ворон и закрыл остекленевшие глаза своего врага.

Из невесёлых раздумий его выдернул протяжный рёв и вопль Григория. Ворон резко обернулся. Над сжавшимся в комок Григорием, закрывающим лицо окровавленными руками, нависала очнувшаяся Аксинья. Упырица рвала когтями рубаху и плоть человека, стараясь добраться до вожделенной крови и плоти. Из живых-то теперь тут только Григорий и остался! Силы покидали охотника. Он надрывно вопил, взывал к жене, не понимая, что это уже не она, что это зверь, чудовище. И очень, очень голодное и безумное.

Действовать надо было быстро. И Ворон действовал: он ударил Плетью Стрибога, сбив тварь с человека. Упырица довольно быстро оклемалась, вскочив на ноги, по-паучьи взбежала по стене под самый потолок, бешено зашипев. Ворон видел. Видел наполненные чернотой глаза, вздувшиеся холодной мёртвой кровью вены на бледном лице. Видел, как сверкнули клыки. Тварь прыгнула. И в этот самый момент Ворон ударил Цепью Сварога. Огненная цепь оплела тонкое тело твари, тут же полыхнувшее ярым пламенем. Тварь завизжала, дёргаясь в предсмертных судорогах. И, через мгновение, осыпалась пеплом.

— Аксииииииньяяяяя! – хрипло заголосил Григорий, подползая к горячему пеплу, всему, что осталось от его жены.

— Что теперь со мной? – глухо проговорил Григорий. – Расскажешь, кто упырицу укрывал да подкармливал её? Или убьёшь меня, как там ваши Морановы законы требуют?

Они сидели рядом, на лавке, устало облокотившись на бревенчатую стену.

У Ворона крутился в уме какой-нибудь едкий ответ, да сил не было. Да и жалко было мужика. Страсть, любовь, отчаяние, когда у тебя отбирают близкого человека, и ты его никогда, никогда не увидишь, они, даже самому мудрому разум вышибают на раз.

— Зачем? – только и смог выдавить из себя Ворон. – Живи уж, как можешь... Только имей в виду, если еще что подобное за тобой будет, пеняй на себя.

— Мог бы и не говорить. И без тебя понятно, – глухо отозвался Григорий. – А, вообще... Спасибо, мар...

Ворон бросил быстрый взгляд на охотника. Тот сидел неподвижно, облокотившись на стену, будто бы и сам превратился в живого мертвеца.

— Как так случилось, что ты с некромантом-то сошелся? – спросил Ворон, коротко кивнув в сторону тела Варсонофия.

— Да я и не знал, кто это такой, – Григорий глубоко вздохнул, не раскрывая глаз. – Появился он аккурат, когда Аксинья, – мужчина осекся, – совсем плоха стала. Билась, билась в горячке... А потом затихла. Едва дышала. Я уж и не знал, что делать. Вроде, даже смирился. Знаешь, как оно... Бог дал, Бог взял... А тут, вот, зашел странник, приюта попросил. Я не отказал. Разговорились мы с ним. Взгляд у него, знаешь, был... Добрый что ли, участливый. И голос хороший. Добрый человек, вроде как... Ну, я ему все как на духу и выложил... Он как вместе со мной загоревал. Да, вот, потом взял да и сказал, мол, помогу тебе. Если ты мне поможешь, и не испугаешься. А я ради Аксиньи, хоть в пекло пошёл бы.

«Да и пришел почти», – невольно подумалось Ворону.

— Ну и рассказал он мне все, что замыслил. Рассказал, как Орде вызов бросить хочет. Как князей думает приструнить, чтобы не раздирали Русь на клочки. – Григорий вздохнул. – а самое-то главное, он сказал, что Аксинью мою с того света вернет. Понимаешь, мар?

Ворон понимал. Ворон хорошо понимал. Знал, что такое хотя бы почувствовать, что ты всего лишь в шаге от исполнения самого заветного желания. Знал, насколько это задурманить разум может.

— Вот я и уцепился за это...

— Понятное дело, – глухо проговорил Ворон. – Да, вот, только ни разу еще мертвого в живого, по-настоящему живого, никто не превращал. Ну, кроме Спасителя самого, наверное. И то... Есть законы, которые смертным преступать не дозволено. Потому как силы не те. Боги и те не идут супротив законов Единого.

— Да знаю я это все, мар, – с горечью вздохнул Григорий. – Да только, сердце-то много-ль разумеет?

Они снова помолчали.

— Значит, попросил колдун моей помощи. Поднял Аксинью. Обещал исцелить. Только твоя кровь была нужна.

Ворон покивал. Ему было даже немного жаль Гриньку. Ведь, закопал мужик себя. Некромант бы жену ему не вернул. Да и вряд ли собирался. У него была иная цель. Более великая. И перед этой целью он останавливаться ни перед чем не собирался.

— Мар?

— М?

— И как мне жить-то теперь?

Ворон вздохнул:

— А живи, как жил.

Мар встал, оправил перевязь с мечом.

— Только в блудняки подобные больше не влезай.

Он встретился с потухшим, почти безжизненным взглядом Григория.

— Рана, конечно, болеть у тебя будет еще долго... Но, знаешь, все проходит. Пройдет и это. Переживешь, станешь мудрее и сильнее. А нет... Мать Морана всех принимает, всем воздает по заслугам, каждому отмеряет свой жребий. Каждому дает испытания, которые закалят, очистят душу, чтобы стала она лучше, чем прежде. И кто сам идет по этой дороге. Кто сопротивляется, и его волокут силой. Смерть – это не конец, Гриша. И я желаю тебе пережить и прийти к Вратам в отмеренный тебе срок. Ну или, как Спаситель вам, смертным, наказал.

Рассвет забрезжил бледной алой полосой над зубчатой стеной елового леса. Ворон так же ехал по дороге, ведущей на север, к Новгороду. Путь его лежал далеко за пределы Новгородской Земли, туда, где среди темных, непроходимых лесов и коварных туманов болот, высились башни Моранова Чертога. Стоило рассказать ведуньям о том, что произошло с ним здесь, под Владимиром, рассказать о Варсонофии, и, возможно подумать о том, что он мог быть не один такой.

Ворон проехал множество пепелищ. Насмотрелся на трупы, изрубленные, изувеченные, мужчин, женщин, стариков, детей, на ветви деревьев, пригибающихся к земле под тяжестью повешенных. И невольно задумывался о том, а так ли уж Варсонофий был неправ? Так ли он был неправ в том, чтобы сражаться за справедливость всеми возможными способами, не привередничая? Имеет ли он право его судить?

Ну а если бы не оставил его? Если бы Варсонофий получил бы несметную силу в свои руки? Силу и власть. Как бы он распоряжался ей? Как бы относился к несогласным? Да хотя бы к тем, кто не принял бы его справедливость, насаждаемую ордами нелюдей и нежити? Как бы он укрощал недовольный ропот с такой-то силой?

На душе было паскудно.

Занятый мыслями, он даже не заметил, что к нему кто-то, или что-то подкрадывается. Спас только развитый тренировками слух да выработанное чутьё. Мар услышал, как нечто крадется в подлеске. Едва слышный треск. Палые ветки едва хрустели под ногами, именно ногами существа. Легкий, тающий звук. – это, похоже натягивали тетиву. Ворон остановил коня, и, глянув прямо на источник едва уловимого шума, весело крикнул:

— Эй, мил человек, будь добр, покажись! Не серчай, не бойся! Я тебе и твоим подопечным зла не сделаю!

Лес и подлесок ответили напряженным молчанием. Похоже, стрелять в него больше не собирались.

— Можете не прятаться, я знаю, что вы там! Трое вас, не меньше, не больше.

Скрипнули ветки. К Ворону вышли, действительно, трое.

Молодой мужчина в кольчуге поверх плотной куртки и потертой шапке дружинника. В руках, прикрытых кожаной броней, он держал тугой лук, готовый натянуть тетиву и выстрелить в любой момент. Зеленые глаза испод спутанных русых волос, выбивающихся испод шапки, смотрели внимательно, недобро, но и не враждебно. За его спиной стояли чумазые ребятишки. Мальчик и девчонка, похоже, погодки. Светловолосые, закутанные в рваное тряпье. Дети испуганно смотрели на Ворона из-за спины своего защитника.

— Твои? – Ворон глазами указал на детей.

— В деревне спаленной подобрал, – буркнул воин.

— Тебя как звать? – спросил Ворон.

— А тебе что за дело? – нахмурился лучник.

— Так, интересно, – звякнул кольчугой Ворон, пожав плечами. – Может быть, помог бы чем.

— Ты сам кто, мил человек? – полюбопытствовал воин.

— Можешь звать меня Ворон. Я мар.

Воин глянул на Моранов серп на груди Ворона и слегка переменился в лице.

— То-то я удивился, насколько ты глазастый и ушастый, – в голосе воина послышался легкий оттенок страха. Но при детях он продолжал держаться уверенно.

— Да вы сами, братцы, дышите так, что и сонного медведя подняли бы, – добродушно улыбнулся Ворон.

Лучник тоже в ответ улыбнулся. Хорошо.

— Вы куда путь держите? На север?

— Туда, в Новгородскую землю. Говорят, не дошли туда Ордынцы. Тише там.

Ворон кивнул.

— Значит, нам по пути.

Он достал из седельной сумки по сухарю и куску вяленого мяса, и отдал их лучнику и детям. Дети принялись жадно есть. Лучник потрепал мальчишку по голове, а сам спрятал подарок в сумку на поясе.

— Вас как звать-то? – поинтересовался Ворон.

— Меня Степаном, – ответил лучник. – Девчушку Анфисой, а мальчонку Николкой.

— Ну, будем знакомы, – Ворон спешился и мужчины пожали друг другу руки.

Ворон посмотрел на детишек, которые внимательно разглядывали его самого и спросил:

— Возьмете меня в свою честную компанию? Вчетвером еще веселее будет!

Он подмигнул ребятишкам. Девочка спрятала глаза. Мальчик улыбнулся. Ворон заметил, что и Анфиса украдкой улыбается. Очень хорошо. Значит, детишки перестали бояться.

— От чего бы не взять? – Степан даже приободрился. – Лишний меч еще никому не вредил. А уж такой, который и со страховидлами справиться может, и подавно.

— Ну вот и славно!

Дальше они уже двигались вчетвером. Ворон и Степан посадили детей на коня, и четверица двинулась дальше.

А солнце постепенно поднималось над лесом и заливало землю холодным золотистым светом.

[1]Сосуд для подачи щей, ушного и других блюд. Ставец изготавливался металлическим с полусферической крышкой той же емкости, что и сам ставец. Поэтому в открытом виде он образует два равновеликих сосуда (по книге Ковалёва Н.И. «Русская кухня»).

Чернава

Уголек расковался совсем не вовремя, потому что путь предстоял неблизкий. Ворон досадливо выругался, но делать было нечего. Надо было искать ближайшего кузнеца. А ближайший кузнец, по его прикидкам, мог быть только в небольшой деревеньке, к северу от большака. Ради этого пришлось сворачивать на узкую слабо хоженую дорогу, которая вилась между кряжистых деревьев, нависающих над головой, будто старые застывшие чудовища. Ненастное, хмурое небо угрюмо глядело сквозь узловатые ветви, изредка сбрызгивая землю противным колючим дождем.

Какое-то время Ворон ехал в седле, но потом, почувствовав, как прихрамывает Уголек, пожалел его, соскочил с седла и аккуратно повел под уздцы. Где-то тут, недалеко, должна была быть деревенька. Лихоборы, кажется. Как раз соответствует своему названию. Лес вокруг густел и обступал путника с обеих сторон. Поговаривали, что деревенька эта основана беглыми крестьянами, спасавшимися от боярского ярма. Но потом, деревенька разрослась до целого села. Люди там промышляли охотой, бортничеством, пахали немногочисленные поля, торговали на торжище Бежецка, да так и жили. Трогать их особо не трогали — во-первых, неудобно ехать, во-вторых, брать почти нечего, ну и позволяли им жить так, как они хотят. Ворон надеялся, что в Лихоборах, все же, найдется толковый кузнец, который поможет ему с Угольком.

Но как только они достигли ворот деревни, окруженной высоким тыном, то надежда тут же погасла. Деревня не выглядела ни оживленной, ни даже худо-бедно зажиточной. Покосившиеся ворота с потемневшей от времени кровлей. Почти черный от сырости тын, хлипкий, поросший мхом, свидетельствовали о том, что как будто бы, в селе свирепствовал мор. Ворон нахмурился, и все же, вошел в деревню. И тут же на него дохнуло духом беспробудной тоски и тяжелой безнадежности. Избы казались покосившимися и гниющими. Огороды зарастали сорняками, в буйстве растущими и вдоль дороги. Заборы шатались, едва не ломаясь под собственным весом. Но хуже всего была тишина. Не лаяли собаки, не мычали коровы, не было слышно ни коз, ни гусей, ни прочей живности. По, точно вымершим улицам, брели редкие прохожие, и брели так, будто каждый шаг давался им с огромным трудом, как если бы к их ногам приковали по тяжелому камню. И самого Ворона, как только он оказался в селе, охватила странная, удушливая тоска, от которой не хочется ничего делать. Даже не хочется жить. Тряхнув головой, и отогнав от себя наваждение, Ворон остановил одного из прохожих — невысокого, кряжистого мужичка со спутанной бородой и сальными волосами.

— Здрав будь, мил человек! – как можно веселее и приветливее поздоровался Ворон.

Мужик поднял на Ворона глубоко посаженные водянистые глаза, в которых, похоже, отражалась вся скорбь мира. Ворону подурнело.

— Чего тебе, странник? – в голосе слышалась тоска висельника.

— Есть у вас тут кузнец? Мне коня подковать надо, – Ворону почему-то очень захотелось обнять этого мужика, достать оставшуюся бутыль медовухи и выспросить, что у него приключилось. У него и у всей деревни.

— Есть, – тягостно ответил мужик и махнул в сторону. – Иди по этой дороге. На первом же перекрестке свернешь налево. А там мимо не пройдешь.

Поблагодарив, Ворон отправился по дороге, удивляясь тому, что же такое произошло, что седо медленно и верно превращалось в гиблое болото. Впрочем, его ли это дело? У него свой путь, свое дело. Которое нужно было сделать как можно скорее.

Мужик не обманул, и кузница нашлась довольно быстро, стоящая у поросшего осокой сельского пруда. У забора стояли два высоких тополя, с пожелтевшими и полуоблетевшими листьями. Плетеный забор точно так же держался на честном слове, и Ворону было даже немного боязно мимо проходить — неровен час рухнет! Точно так же как и сама кузница с толстой потемневшей от копоти трубой, и утопленная в землю избенка. Двор казался вымершим. Ни звука, кроме плачущего по углам ветра.

— Слышь, Уголёк, похоже, что мы совсем не вовремя, – пробурчал коню Ворон.

Уголёк ничего не ответил — просто тряхнул косматой головой, звякнув уздечкой.

Оправив наброшенный на плечи черный плащ, звякнув кольчугой, Ворон зашагал к избе.

Грохнул два раза в грубо сколоченную дверь с потемневшими от времени скобами. Ответом ему стало молчание. Ворон постучался снова. Острый слух выцепил шуршание и недовольное ворчание. А еще через некоторое время, на пороге показался рослый детина, с длинными усами, трехдневной щетиной на квадратном подбородке и воспаленными маленькими близко посаженными глазками, глядящими с неподдельной ненавистью и страданием испод спутанной светлой шевелюры. Мужик был раза в два выше Ворона и в столько же раз шире в плечах.

— По башке, сука, себе постучи! – мученически выдавил он, обдав Ворона облаком перегара.

Ворон понял, что Уголька ему сегодня не подкуют.

— Ну? – обреченно пробасил детина.

— Ты кузнец?

— Нет, блять, Царь-Девица, – мужик потер широченной заросшей волосом ладонью лицо. – Ну конечно, кузнец, кто ж еще... Ох, грехи мои тяжкие... Че надо?

Ворон понимающе хмыкнул.

— Коня подкуёшь?

Кузнец вздохнул.

— Подкую, подкую, но не сегодня. Завтра. А сейчас... – кузнец будто поперхнулся.

— Похмелье могу убрать.

— Колдун што-ль? – недоверчиво глянул на него кузнец.

— Вроде того.

— Ну, валяй!

Ворон снял с пояса один из мешочков и протянул кузнецу.

— Высыпешь в кипящую воду и выпьешь. Пронесет сперва, но зато как новенький будешь.

Кузнец икнул, скривился, но мешочек взял.

— Бл... Благодарствуй, мил человек. Поганей точно не будет. – он покосился на Уголька. – Коня... Завтра приводи.

И дверь затворилась.

Ворон покачал головой.

— Видимо, придется нам тут задержаться. Пойдём, Уголёк. Поищем, где тут на постой можно встать.

— Мил человек!

— А?

Паренёк, лет семнадцати, хоронясь за углом замшелой избы яро манил к себе Ворона.

— Тебе чего? – Ворон нахмурился, глядя на опасливо озирающегося по сторонам тощего лохматого паренька.

— Дело, батюшка мар, дело! Без тебя никак!

Ворон тяжко вздохнул. Этого ещё не хватало.

— Как узнал, что я слуга Моранов? – спросил Ворон вплотную подойдя к нему. – Нешто не боишься?

— Да мне всё одно, батюшка! – в отчаянии махнул рукой парень. – Не поможешь — пропаду. И не я один.

Ворон нетерпеливо повел плечом:

— Выкладывай, что там у тебя?

Парень снова воровато огляделся по сторонам и, убедившись, что никто их не подслушивает, затараторил:

— Она Мизгиря любила, а он с Матрёной пошел. Не виновата она. Батюшка мар, защити, ведь ее сожгут! Как пить дать сожгут!

— Да не тараторь ты! – досадливо поморщился мар. — Кого сожгут? Матрёну? Чего она там натворила!

— Да не Матрёну, Чернавку! – нетерпеливо объяснил парень. – Просто на неё подумали. И теперь как лихо и ведьму сжечь хотят.

Ворон начинал злиться. Во-первых, его очень раздражала манера парня говорить — торопливо, сбивчиво, возбуждённо, так, что никак нельзя было уловить суть происходящего. Впрочем, понять было немудрено. Парень просил за некую, Чернавку, которая оказалась втянута в одну пренеприятнейшую историю. Ворону не раз попадались похожие. Мерзкое дело, но, подчас требовало его, мара, вмешательства. Пройти бы мимо, будто у него дел своих нет. Но, нет, что-то тянуло, свербило. Да и был бы он волен решать сам. За него его Владычица, Стражница Врат, Мара-Морана чаще решает. А перечить ей он не может.

Парень что-то ещё тараторил, но Ворон, подняв руку, остановил его.

— Так. Тебя как звать? – голос его прозвучал как звон булата перекрывший перезвон бубенцов.

Парень на мгновение замолчал, будто устыдившись вспышки своих чувств, а затем, ответил:

— Фёдор я. Ростиславов сын. Пастух я местный.

— Так, Фёдор Ростиславов сын. Я ни беса не понял, чего тебе надобно, так что, если хочешь, чтоб тебе помогли, говори спокойнее. Какая Матрёна? Какой Мизгирь? И кто такая Чернавка?

— Да времени нет, батюшка! – мар с удивлением понял, что парень вот-вот расплачется. Вон, уже и носом хлюпать, стал. Сам не зная, почему, Ворон, вдруг и разозлился, и пожалел парня. Чем-то голос, взгляд, возбуждение, отчаяние и горячность, его зацепили. Так бы просто послал лесом, в лучшем случае, или припугнул, чтоб слуг Морановых лишний раз не трогал. Ведь, всякое бывало. Мало ли на Святой Руси блаженных! А Федор продолжал: – Её уж связали, в заброшенную избу у околицы бросили. Решения старосты и отца Феофана ждут. На костре спалить хотят. Все думают, что она это! А как умрёт она, и я пропаду!

Фёдор судорожно всхлипнул и закрыл лицо крепкими руками.

— Так! Не реви! – чуть мягче, чем хотел, велел Ворон. – В чём Чернава твоя виновата?

— Да ни в чём, батюшка! – воскликнул Фёдор, утерев рукавом нос. – Все на неё думают, а она не виновата. Она Мизгиря с Матрёной нашла. Спасти их хотела. Мизгиря спасла, а Матрёна мертва уже была. Чернава Мизгиря в деревню притащила. По кускам собрала. Живой он, только бредит. Лихо проклинает и Матрёну зовет.

Ворон тяжко вздохнул. Эх, грехи тяжкие!

— Значит, так! Завелось у вас тут какое-то лихо, которое убило вашу Матрёну и Мизгиря чуть туда же не отправило, так?

— Истинно, истинно, батюшка! – с готовностью закивал Фёдор.

— А подумали, что травница ведьмовством погубила их...

— Истинно так! Помоги, батюшка!

— Теперь, Чернаву твою как ведьму сжечь хотят, а ты помочь хочешь...

— Токмо, один я не справлюсь, батюшка, – Фёдор схватил Ворона за руку, заглядывая в лицо. – Мары со злом борются. А кровь невинную проливать — это самое истинное зло и есть!

Ворон снова вздохнул.

— А ты меня с Добрыней Никитичем не путаешь?

Парень потемнел лицом. В его глазах полыхала такая боль и отчаяние, что даже Ворона обожгло.

Где-то на самом краю зрения, Ворон увидел движение. Украдкой, он глянул в ту сторону, и увидел едва различимый силуэт старушки в нищенском плаще. Только, вот, морок это был, не иначе, потому что чувствовалось, что будто скоморошничает, хоронится кто-то под плащом, горбится, немочь старческую разыгрывает. И рука, что клюку сжимает, молодая, крепкая. Девичья. Или Ворону показалось, или под капюшоном мелькнули прекрасные чёрные локоны. Прекрасные и страшные. И стужей его обдало, и ёкнуло что-то там, где должна была обитать его душа. Обожгли страшные воспоминания. Понял всё Ворон. Владычица ему знак посылала, как бывало не раз. Желает она, чтобы он тут остался, чтобы помог. Мгновение, и ссутуленная фигура нищей старушки, исчезла за углом ближайшей избы.

— Ладно, Фёдор, – Ворон уже даже почти не злился. – Давай, веди меня к вашему старосте. Посмотрим, что я могу сделать.

Парень с готовностью кивнул и потащил Ворона за собой.

В избе царил полумрак, тонко пахнущий сыростью, старым деревом и потрескивающими в печи дровами. Староста и священник сидели за дубовым столом. Напротив них — Ворон. А с краешку — Фёдор. Отблески каганцев накладывали на лица собравшихся красноватые отблески, делая их похожими на чертей в преисподней. Староста был рослым, крепким мужиком, лет за сорок, с проседью в гриве каштановых волос, аккуратной бородой и глубоко посаженными внимательными глазами. Священник, отец Феофан, был тощим, но жилистым, высоким как жердь, со светлыми волосами, забранными в хвост, умным, приятным лицом и голубыми глазами, резавшими словно сталь. Оба были мрачны.

— Стал быть, невиновна травница, так? – староста, Николай Петров сын, смотрел куда-то вдаль, подперев голову ладонями с переплетёнными пальцами. – Токмо, миру об этом как рассказать? Все её виноватой считают.

— Вам, похоже, тоже сомнительно? – Ворон позволил себе лёгкую улыбку.

— Сумнительно, – кивнул староста. – Токмо, люди с ума сходят. Боязно им. И мне что прикажете делать?

— Так, чего невиновную-то в костёр? – подал голос Федька, но тут же осёкся под тяжёлом взглядом старосты.

— Что случилось-то? – поинтересовался Ворон.

— Да всё как обычно, батюшка мар, как оно и бывает, – вздохнул Николай. – Пришла она к нам ещё прошлой осенью. Оборванная вся, усталая да голодная. Ну а мы чего, мы милосердие християнское явили, приютили горемыку. Накормили, обогрели. А она ещё, потом, оказалась и в травках, и в отварах смыслит, да заговаривает хворобы всякие.

— А что, батюшка, молитвы уже боле не действуют? – не удержался Ворон, глянув на священника.

Тот, впрочем, никак не смутился и ответил:

— Не зубоскаль, язычник! Молитва куда быстрее помогает, коли ей знания да умения людские споспешествуют.

Ворон уважительно хмыкнул:

— Мудрый ты человек, отче.

А потом снова повернулся к старосте и спросил:

— Так что ж такую замечательную девицу на костёр-то собираетесь волочь? Аль не помогла чем?

— Помогать-то помогла, – печально покачал головой Николай. – Да, вот, токмо, житья нам с её приходом не стало.

— Это как? – нахмурился Ворон.

— Да мы, поначалу-то и внимания не обращали, – староста почесал бороду. – Неприятности мелкие стали происходить. Молоко чаще скисать, коровы удой меньше стали давать. Дела всякие стали из рук валиться.

Мар молчал, не торопил.

— Бывало, – вспоминал староста. – бабы за водой пойдут. И то споткнутся, то ведро упустят. Волки, вон, на пастбища повадились ходить. Да и пчёлы на бортях наших, как озверели. Прям не пчёлы, а шершни бешеные. И мёда почти не дают. Ну, мы сначала как-то не подумали ничего такого. Мол, ну мало ли, всяко бывает. Да, вот, только, чем дальше, тем хуже.

Повисло недолгое молчание. Фёдор нервно теребил край рубахи. Отец Феофан поглаживал аккуратную бороду.

— Сначала мужики начали болеть, – мрачно сказал Николай. – Будто поветрие какое. Причём, болели странно. Силы куда-то девались. Вон, у Анфисы, муж, косарь знатный был. Ему только косу дай, он тебе пол поля пройдёт сам и даже не взопреет. И всё радостный, весёлый. И работает за троих… Да и ежели погулять-выпить тоже не дурак. А тут… Тут, как подменили его. Угрюмый, смурной ходит. На жену и ребятишек не смотрит. Еле ноги волочит. Что за диво? Непонятно.

Ворон внимательно слушал, не торопил. Пока всё, что староста рассказывал очень напоминало топорно наведённую порчу. Но почему, ради чего? Может, и вправду, змею село пригрело? Но, почему ж, тогда Владычица заставляет его остаться да разобраться с тем, что тут творится?

— А потом и с бабами что-то не то стало твориться. – продолжал староста. – Плаксивые да сварливые они стали. И всё им не можется, и вся домашняя работа из рук валится. Посуду бьют, пряжу рвут. Всеслава, вон, недавно чуть избу свою не спалила.

— А дальше ещё страшнее, – вдруг, тихо сказал отец Феофан.

— Да, – согласился староста. – А дальше, Февронья, красавица наша… Чуть сыночка своего маленького не задушила. Благо Прасковья к ней зашла. Видит, та с осоловелыми глазами над колыбелькой стоит. Сначала, подумала, что тётёшкается со Стёпкой своим, да, вот, малец в колыбели хрипит. Та к ней. И пока кочергой её не хватила, та не очнулась. Как очнулась, как узнала, что стряслось, так чуть рассудка не лишилась.

Староста замолчал, переводя дух.

Ворон нахмурился. А это уже серьёзнее. Похоже на вмешательство какой-то сильной и очень, очень злобной ведьмы, или порождения Разлома. И, похоже, что оно, действительно, прячется где-то здесь, в деревне.

— А, вот, дня три назад… Горе у нас… – староста с шумом втянул воздух. – Фролка, Светланка и трое их ребятишек… Утопли.

— В смысле, «утопли»? – не понял Ворон.

— А вот так! – развёл руками Николай. – Взяли впятером, и в Селезнёвой Заводи утопились!

Фёдор было раскрыл рот, да староста жестом велел молчать и продолжил.

— А недавно совсем, третьего дня... У кузнеца беременная жена удавилась, – мрачно сказал Николай. – Почему? От чего? Кто ж скажет! Жили душа в душу. Любил он её пуще жизни... Мы уж боялись, как бы он сам, следом, на себя руки не наложил. Грех-то какой!

— Господи, упокой души усопших раб твоих! – перекрестился отец Феофан. – И прости им грехи вольные и невольные.

Ворон чуть не присвистнул. Теперь понятно, почему мужик не просыхает.

— Не могла такого Чернавка сделать! – упрямо пробурчал Федька. – Она добрая! Она же детей лечила. Фроловых тоже. Лихоманок едва отвадила от них, сама чуть Богу душу не отдала!

— Ты, Федька, помолчи! – спокойно, но строго сказал отец Феофан. – Молодой ещё, глупый, жизни не знаешь! А тут тебе и страсть разум мутит.

— Чего? – обиделся Федька.

— А то никто не знает, как ты на Чернавку свою смотришь! – без тени издёвки сказал староста. – Приворожила она тебя. – мужик махнул рукой. – Эх, молодо-зелено!

— И это ещё не всё, – заметил отец Феофан.

— Точно, точно, батюшка! –с готовностью закивал Николай. – В хлевах кто-то скотину резать стал. Мы что ни день, то барашка, то поросёнка, то коровы не досчитаемся. А те, что остаются, хворыми делаются. У нас, почитай, и скотины-то не осталось. Только две коровки-кормилицы, и это на всех нас. А ещё, говорят, что какие-то жуткие твари по деревне ходят. Иногда даже их тени днём люди видят.

Старосту передёрнуло.

— Впрочем, сам видел, не любят у нас люди теперь из дому выходить. А становится всё хуже и хуже… Мы уж и чего делать не знаем…

Ворон задумался. Почесал бороду и сказал:

— Я верно уразумел, что вся эта жуть после прихода травницы началась?

— Истинно так, – кивнул староста.

Федька вскинулся, но сник под строгим взглядом отца Феофана.

— Травница вам в этих напастях как-то помогала? – уточнил Ворон.

— Да как могла, – как-то замялся староста. – Вон, отвары давала. Скотину лечила.

— Так а что ж вы на неё ополчились?

Отец Феофан и староста переглянулись.

— Смертоубийство она совершила, – глухо проговорил староста. – Причём, не одно.

— Не она это! – чуть не плача выкрикнул Фёдор. И, опустив голову, закрыл лицо руками.

— А как узнали, что это она? – серьёзно спросил Ворон.

— А так! – староста раздражённо тряхнул головой. – Мы её в Ласковой Роще нашли! Прям там, где Мизгирь с Матрёной…

Староста осёкся.

— Мизгиря-то вытащили, – продолжал он. – А, вот, Матрёну… Вся лещина в её кишках была, а трава так и блестела от крови. И тут Чернава стоит. Вся в крови, аки диавол из ада вырвавшийся.

Староста перекрестился.

— Она Мизгиря спасла! – упрямо, сквозь слёзы проговорил Фёдор.

— Ну и что? – угрюмо буркнул Николай. – Все знали, что любит она его. А он Матрёну выбрал! Чем не причина убить?

Ворон вздохнул. Да, непросто придётся.

— А где эта ваша травница теперь? – спросил он.

— Да а где ж ей быть? В старом амбаре, на цепи.

— А почему сразу с ней не расправились, если думаете, что всё лихо — это её рук дело?

— Федька правду говорит, – вдруг, сказал Николай. – Хотели покумекать, понять…

— Может, и вправду, не она, – закончил за него отец Феофан. – Невинную кровь грех проливать. Невинная кровь дверь злу отворяет. Так Спаситель говорил.

«Она же и запирает», – про себя подумал Ворон. А вслух сказал:

— Дайте что-ль на вашу дьяволицу посмотреть.

Староста и священник переглянулись. И староста кивнул.

Девчонка была одета в рваный сарафан неопределённого цвета. Первое, что Ворон почувствовал, когда её увидел — сила. Сила непростая, древняя, могучая. А человеческая оболочка — это всего лишь личина, для отвода глаз. Она пугала и завораживала одновременно. И, когда она взглянула в глаза Ворону своими ярко-зелёными глазами, он понял. Это не просто травница. Ладная, худая, изящная, с гривой иссиня-чёрных волос, обрамляющих тонкое треугольное личико с узким, изящным подбородком, ровным изящным носиком и большими яркими глазами. Неудивительно, что Федька так её защищает. Был бы Ворон прежним, не тем, кем он является сейчас, он бы нашёл способ заполучить себе такую красавицу. И не остановился бы даже перед тем, чтобы взять её силком. Но не теперь. Теперь он смотрел ей в глаза, стараясь рассмотреть то, что скрывается за этой соблазнительной личиной. И он увидел. Увидел чёрное горе, дикий страх, при этом, несгибаемую волю и сумасшедшую отвагу человека, которому терять больше нечего. И, конечно, силу. Силу, которая могла бы вытащить её из плена, могла бы помочь отомстить всем своим обидчикам и дать ей всё, что она могла бы пожелать. Но она этого не делала. Напротив, она как будто сдалась, покорилась… Истинные порождения ада, или продавшие душу так себя не ведут. Если только она не играет. Ворону почему-то казалось, что нет, не играет.

— Зачем пришли? – глухо спросила она. – Готов уже костёр? Давайте поскорее. Истомилась я.

Ворона аж передёрнуло от боли и безысходности в тихом хрипловатом голосе.

— Не серчай, Чернавка, – как-то слишком вежливо сказал староста. – Сама знаешь, ведь не было напастей до тебя.

— Да не она это! – в который раз заголосил Фёдор. – Батюшка мар! Батюшка! Христом Богом молю! Оборони! Защити!

Федька было бросился, то ли к Ворону, то ли к Чернаве, но его остановили отец Феофан и Николай.

Чернава даже внимания на Фёдора не обратила. Но с Ворона глаз не спускала.

— А ты зачем пришёл Неживой-Немёртвый?

— Да, вот, посмотреть на тебя, – ответил Ворон.

— Посмотрел?

— Посмотрел. И вижу, что ты смерти ищешь.

Чернава пожала изящными плечами.

— Ну так и делай своё дело, мар.

— Это всегда успеется.

Ворон повернулся к старосте и священнику.

— Вот что, братцы, – сказал он, – Не она это всё делает. Травнице вашей всё, что в вашей деревне творится, не по силам. Тут чародейство иного толка. Сильнее и страшнее. А заговорами против чирьев да поноса такого не накуролесишь.

Федька судорожно вздохнул. Староста и священник снова переглянулись.

— Так а нам чего делать?! – Николай хмурил брови, грозно посматривая то на мара, то на Чернаву.

— Значит, так. Прежде всего, сказать, что не травница всё это, а иное лихо в вашей деревне завелось. Откуда? Зачем? Всё это я выясню. И отважу его. Понятно?

Ворон повернулся к не спускающей с него пронзительного взгляда девушки.

—Не виновата травница ваша.

Они вышли к Ласковой Роще в рассветных сумерках, когда на траву легла густая роса, а над холодной землёй стелился белёсый туман. Идти было далеко, Федька вызвался проводить Ворона до самой Рощи, до того места, где были убиты парень и девушка. Точнее, девушка. Холодный ветер нёс запахи прелой листвы и влажной земли, шелестел в высокой траве и кустарнике, призрачно обступающем петляющую тропинку. В стоячей воде в колеях и лужах отражалось низкое серое небо.

— От девки, говоришь, ничего не нашли, – нарушил глухую тишину Ворон.

— От Матрёны-то? – Фёдор говорил тише, чем обычно. – Не… Только потроха да сарафан разодранный.

— А как случилось, что парень-то выжил?

— Да почём я знаю? – пожал плечами пастушок. – Может, Чернава вовремя появилась и спугнула зверя.

— Зверя?

— Ну не человек же их так подрал? – Федька пнул лежащий у края тропы камешек.

Ворон помолчал. История была очень мутная, и куча разных несостыковок его очень раздражала. Злился он на Владычинцу за то, что заставила его тут остаться. Впрочем, за долгое время на Пути, Ворон понял, что Владычица никогда ничего не делает зря. Злился он и на то, что он сам не мог ничего с этим поделать, за то, что приходилось подчиняться. И ещё больше, злился на то, что даже будь у него выбор, он бы всё равно остался. Сам не зная, почему. Упрямство? Может быть. Или же желание помочь тому, кто попросил его о помощи, потешить честолюбие? Или не только? Впрочем, все эти сомнения делу не помогали. А разбираться с ним надо было быстро.

— А скажи мне, Фёдор, – Ворон проследил за полётом стаи птиц, кружащих над проступающим из тумана лесом, – Как так получилось, что Чернава оказалась на том месте, и аккурат в тот момент, когда полюбовников зверь драл?

Фёдор беспомощно посмотрел на Ворона, в васильковых глазищах отразились и неизбывная тоска, и гнев, смешанный с отчаянием.

— Батюшка мар, ты ж сам сказал, что не виновна Чернавка! – в голосе парня зазвенела обида.

— Сказал, – согласился Ворон. – Потому что нельзя с плеча рубить. Я разобраться хочу. А вы свою травницу уже виновной назначили…

— Я не назначал! – возмутился Фёдор.

— Да не кипятись, – поднял руку мар, – Я к тому, что когда всё так просто, всегда есть какой-то подвох. А, может быть, и действительно, горести, постигшие деревню вашу, с травницей связаны.

Фёдор обижено засопел, угрюмо сник.

— Что ж тогда помогать вызвался? – глухо проговорил он.

— А то, что не люблю, когда кого-то загодя обвиняют раз, и два — когда всё слишком просто, ищи где тебя дурят.

Кустарники постепенно сменились рослыми деревьями с осенней проседью в кронах. Глухо шелестел в листве ветер. Поскрипывали старые ветви. Лесная прохлада встретила Ворона и Фёдора пряным туманным полумраком.

— Так, значит, думаешь, что Чернава может быть виновата? – обречённо проговорил Фёдор.

— Это я и собираюсь узнать, – ответил Ворон и, слегка улыбнувшись, спросил. – Не в обиду сказано, Федя, но, может, и правда, приворожила она тебя?

— Меня? – юноша горько усмехнулся. – А на что я ей? Ты ж, батюшка, слышал старосту нашего? Чернавке Мизгирь был люб. Да и как такого не любить? И статный, и ладный. А я… Квашня-квашнёй. А Чернаву ты видел… Какая она красавица — лебёдушка ненаглядная… Чего ей меня-то… Да, вот, всё одно, батюшка мар… коли пропадёт Чернава, то и мне пропадать вместе с ней!

Ворон только покачал головой. Вот, ведь, блаженный! Чего ради убиваться? Девке он всё равно безразличен, а, вот, поди ж ты! Удивительно это было. Удивительно, непонятно, необычно. И, с одной стороны, такая телячья преданность не могла не вызывать презрения, а с другой — признания, сочувствия и даже уважения. Странно это было Ворону. Странно, непонятно и именно поэтому, привлекало. Как заковыристая загадка, которую, хоть умри, но надо разрешить, хотя бы для самого себя.

— Вот, пришли. – глухо сказал Федька. – Осматривайся.

Место было уютным, окружённым молодыми клёнами и густым подростом. Будто гнёздышко. В центре располагался каменный, сложенный булыжниками, круг кострища. Шелестела от лёгкого ветерка лещина. Вековые клёны и липы купали в туманной выси полуоблетевшие кроны.

Ворон обошёл кострище со всех сторон. Сосредоточился. Увидел примятую траву, следы ног, которые уже почти совсем заросли, да так, что обычный человеческий глаз и не разглядит. Затем, подошёл к одному из кустов, присел на колено, тронул веточку. Сломана. Незаметно было так-то с первого взгляда. Здесь земля потревожена. Значит, тут была борьба. Вот тут, тут и тут, около кострища, земля взрыта.

— Что видишь, батюшка мар? – осторожно поинтересовался Фёдор.

— Глянь-ка, – Ворон указал на едва заметные борозды вокруг кострища.

— Будто зверь землю рыл, – ответил Фёдор, спустя некоторое время, проследив направление, куда указывала облачённая в перчатку рука мара.

— Верно, – кивнул Ворон. – Только, я, вот, зверя не узнаю. Для медведя слишком лёгкий. Для волка слишком здоровый. Да и двигается, похоже, он на двух лапах… Задних…

— Неужто оборотень, – ахнул Федька.

— Вряд ли, – задумчиво проговорил Ворон. – Был бы оборотень, давно бы поняли, что это он. Да и для оборотней не время. Не полнолуние, чай…

— Тогда, кто же?

Ворон понял, что, действительно, на влюблённых напала какая-то тварь. Но какая? И как так получилось, что Чернава оказалась именно в это время тут? И почему её тварь не тронула?

Чернава эту тварь вызвала? Но зачем? Почему? Она была не похожа на Заклинателей. Или, может быть, она сама являлась какой-то тварью? Ворон вспомнил, что ощутил, когда оказался рядом с Чернавой. Вспомнил, как ощутил нечто нечеловеческое, исходящее от неё. Но, если она убила, то почему осталась в деревне? Почему не оказала сопротивление?

— Вот что, Феденька, – Ворон повернулся к пастушку. – Ты поди, постой на стрёме, а мне тут кое-что сделать надо.

— Это зачем? – заморгал Федька.

— Не мешайся, тебе говорят, – беззлобно, но твёрдо велел Ворон.

Федька перечить не стал, и исчез в тумане между стволов вековых клёнов.

Ворон же, присел, скрестив ноги, порылся в перемётной суме, висящей на поясе, и выудил оттуда закупоренную склянку с тёмной плещущейся в ней жидкостью. Зелье из Адамовой головы и лепестка цветка папоротника поможет ему смотреть и видеть. Поможет сосредоточиться и найти, какие ещё следы, незримые для человеческого ока, хранит в себе эта полянка.

Ворон зубами откупорил пузырёк и залпом выпил обжегшее гортань зелье. Мара передёрнуло от терпкого резкого вкуса, но, через мгновение, по венам побежал обжигающий холод, а мысли потекли быстрее и яснее. Вдох. Выдох. Успокоить дыхание. Отбросить все ненужные мысли. Мгновение, и Ворон оказался сидящим на полянке в летних сумерках. Пряно пахнет травой и мёдом. Рядом звонко смеётся девушка. Он перемещает взор и видит молодых: ладного парня с медовыми кудрями, и стройную, очень красивую девчонку, с венком на густых светлых волосах. Молодые обнимаются. Девчонка заливается звонким смехом. Венок соскальзывает на бок, как и сарафан, обнажая точёное, крепкое загорелое плечо, намекающее на жаркую, знойную, призывную красоту и томление страсти. Парень что-то шепчет обнимая её, та смеётся. Ласки становятся всё смелее. А девушка-то и совсем не против. И, вот, пара сливается в горячем поцелуе. Образы размываются, будто в вихре. Смех прерывает дикий вопль. И мерзкий, похожий, то ли на стон, то ли на визг, хрип, прерывистый, лающий. Ворон видит, как на траву брызгает кровь, маслянисто поблескивая в свете костра. Он слышит как что-то грузно падает на траву. Крик ярости. Влажный удар. Отчаянный девичий вопль боли и страдания, треск разрываемой одежды, хруст костей и разрываемых суставов. И победный визгливый крик, который не мог принадлежать человеку. Картинка снова изменилась. И теперь Ворон видел Чернаву. Девушка, с растрёпанными волосами, с изумлением и ужасом в глазах, смотрит в какую-то точку. Туда, где горбится высокая тень, заслоняя костёр. Сарафан девушки заляпан кровью, как и её руки и лицо. Мгновение, и красивое лицо травницы перекосила ярость, какая бывает у обречённого, готового вступить в последнюю неравную схватку.

— Не смей!!! Не тронь, мразь!!! Пшёл вон!!! – её голос срывался, но это был не визг напуганной девушки. В нём слышался рык взбешённого зверя.

Ответом ей стал скрипучий хохот и какие-то слова, которые Ворон не смог разобрать.

На этом всё исчезло.

— Ну? Что увидел? – пристал к нему Фёдор, когда Ворон поднялся на ноги и зашагал по направлению в деревню.

— Надобно бы мне с твоей зазнобушкой поговорить, – просто ответил Ворон. – Ну-ка пойдём.

Они застали Чернаву над горшочком с пряно пахнущим варевом. От посудины шёл полупрозрачный дымок, в землянке пахло пряными травами, будто не осень на дворе, а самый разгар весны. На грубо сколоченном столе стояла ступка, в которой травница недавно что-то толкла, лежал пучок сушёных цветов. В печке, в корчаге булькало что-то наваристое и аппетитное. Ворону даже, на мгновение показалось, что он просто видит картину деревенской идиллии. Настоящая хозяюшка за работой по дому. И так не хотелось её нарушать, но дело есть дело.

— Здрав будь, красавица! Дело у меня к тебе.

Чернава подняла на Ворона глаза.

Ворон украдкой прочитал короткое заклинание, сосредоточился.

Мир как будто бы посерел. Всё, что относилось к обычному, привычному людям, приобрело сероватые оттенки. Потому что не имело живой души. А, вот, Фёдор, вспыхнул как лепесток пламени, как сотканный из солнечных лучей. Затрепетал рыжей искоркой огонь в печи. И Чернава… Вытянулась, выросла, окутанная клубящейся мглой. Развернулись за спиной огромные нетопыриные крылья. Изогнулись на длинных пальцах серповидные когти. На непроглядной черноте лица, в ореоле извивающегося мрака, вспыхнули изумрудные полыхающие ледяным огнём глаза — ледяное пламя преисподней.

Чернава поняла, что он видит. Поняла, что поймана.

— По мою душу пришёл, мар? – спросила она. – Наконец.

— Да ты что такое говоришь? – воскликнул Фёдор, но как-то неуверенно покосился на мара. Его аура вспыхнула золотым и алым цветом тревоги и беспокойства за ту, которую он искренне полюбил.

— А что это ты, милая, на тот свет так торопишься? – спокойно спросил мар, снимая заклятие. – Будто гнетёт здесь чего.

Чернава усмехнулась.

— Да ты, батюшка мар, сам всё видел.

— Что видел? – забеспокоился Фёдор, но Ворон жестом велел ему молчать.

— Видел, – спокойно ответил Ворон. – Знаю, что не простая ты травница. И не просто приюта ищешь.

Фёдор переводил взгляд то на Чернаву, то на Ворона. Растерянно, тревожно.

— А ещё видел и знаю, что не ты виновата в гибели девчонки.

Чернава снова горько усмехнулась.

Она отставила горшочек и присела на колченогую табуретку. Её же примеру последовали Ворон и Фёдор. Девушка собиралась говорить. И, похоже, разговор предстоял непростой.

— Что ж, ладно, я таиться больше не могу, – наконец, сказала она.

Фёдор было вскинулся, но Ворон снова его остановил.

— Прости, Федюша, – ласково сказала Чернава. – Благодарствую за приют и ласку твою. Отблагодарю как смогу. Вижу я, что люба тебе, да, вот, только, не ту ты выбрал, да и я не смогу тебе отплатить как надо.

Фёдор смотрел напряжённо, молчал. Внимательно слушал. Челюсти сжаты, парень вцепился в края табуретки так, что побелели пальцы. Ворон так и слышал, как колотится его сердце.

Чернава же перевела взгляд на Ворона и сказала:

— Чего таить… Не человек я. Демон.

Фёдор шумно вздохнул.

— Чернавка, ты… это… чего? – Федьку Ворону стало совсем жаль. Парень как будто обмяк, уменьшился.

— Не перебивай, Федь. Покаяться мне надо.

Фёдор замолчал.

Ворон Чернаву не торопил.

— Я ночница.

Фёдор издал странный звук, похожий на полувздох, полустон.

— Беглая рабыня колдуна, – продолжала Чернава, глядя куда-то перед собой, не видя ни Ворона, ни Фёдора. – Двадцать лет я служила, и, вот, нашла способ сбежать. Я скрывалась, запутывала следы. Ведь, если б поймал он меня... В лучшем случае, снова бы рабой сделал. В худшем, – она судорожно вздохнула, прикрыв глаза, будто справляясь с нахлынувшими чувствами. – И, вот, оказалась в Новгородской Земле. Думала, не найдёт он меня тут. Да, видимо, ошиблась.

— Почему сбежала? – спросил Ворон. – И как тебе это удалось?

— Не хотела служить, – в голосе Чернавы зазвенел металл. – Не хотела услаждать его по приказу, мучить по его приказу, убивать по его приказу. Не хотела быть у него на посылках. Не хотела и всё. А как удалось? Хитростью. Убила соглядатаев, когда колдун послал меня с очередным приказом. А ещё человечье тепло помогло. Вот, то, что приютили, приголубили и пожалели меня. Для меня это как яства самые настоящие. Благодать и сила.

Она замолчала. Фёдор сидел бледный, как обухом ударенный.

— Откуда такая хорошая человечья личина? – продолжал расспрашивать Ворон. Демонам нужно много сил, чтобы поддерживать человеческий облик в мире смертных. Особенно, если Разлом, или Трещина далеко. Особенно, если их не поддерживают их хозяева-чародеи.

— Ха, так я полукровка! – горько усмехнулась Чернава. – Говорили, мать моя была куплена колдунами на невольничьем рынке. Потом я получилась. А потом меня продали моему хозяину. Который и превратил меня в свою верную служанку и послушную рабыню. А я не хочу!

Она посмотрела на Ворона полными отчаяния и ярости глазами:

— Не хочу, понимаешь?! Я хочу, наконец, понять, что такое быть человеком! Хочу жить, как люди, а не просто ходить под человеческой личиной!

Ворон молча слушал, не торопил. Он её понимал. И очень хорошо понимал.

— Так ты можешь сказать, что происходит на самом деле?

Чернава помедлила, взяла и положила пестик от ступки. Взгляд блуждал.

— Преследуют меня, мар, – тихо сказала она. – Хозяин так просто меня не отпустит.

— Знаешь, кто идёт по твоему следу?

— Не уверена, – покачала она головой. – Но, похоже, что Лихо Одноглазое. Его я видела в Ласковой Роще.

Ворон выругался. Паршиво дело. Лихо представляло собой древнего и сильного демона, которого, вообще, очень сложно заставить себе служить. Но если уж чародей сподобится и поймает эдакое чудо, то лучшего и наиболее действенного средства расправляться с врагами у него не будет. Тварь сильна. Обладает коварным умом и недюжинной силой и ловкостью. Кроме того, она способна дурманить разум, а ещё — и это самое страшное, — отравлять саму душу. Если Лихо как следует возьмётся за свою жертву, то гибель бедолаги будет страшной и мучительной. Лихо питается телесной и душевной болью, страхом и отчаянием. Оно постепенно будет уничтожать свою жертву, убивать близких, отталкивать друзей. Постепенно сводить с ума. Наивысшим наслаждением для Лиха является то, что оно доводит выбранную жертву до самоубийства. Такую тварь так просто не одолеть. И непросто выследить.

— А почему же ты не призналась во всём? – едва слышно проговорил Федька.

— И что бы я сказала? – невесело улыбнулась Чернава. – Здравы будьте, люди добрые! Приютите Христа ради тварь богомерзкую, гнусным чародейством рождённую! Мне бы очень повезло, если бы меня просто дрекольем прогнали.

— Но ты же...другая, – робко возразил пастушок.

— А кто бы стал разбираться, Федюш?

Пастушок не нашёлся, что ответить, хотя, явно, старался.

— Нечестно это, – Федя опустил голову.

Ворону почему-то захотелось ободряюще похлопать его по плечу, мол, не боись, придумаем что-нибудь. Хотя, в другой раз, эдакая мягкотелость не вызвала бы ничего кроме едкой усмешки. Чернаву было по-настоящему жалко.

— Слушай, а почему Лихо тебя сразу не сграбастало? – поинтересовался Ворон. Вопрос напрашивался сам собой.

— Почём я знаю? –пожала плечами Чернава. – Может, поиграться со мной хочет. Или ещё что. Вот, только я знаю, что не отвяжется оно теперь ни от деревни, ни от меня.

Ворон невольно хмыкнул и спросил:

— Знала ты, что оно по следу твоему идёт?

— Откуда? – горько усмехнулась она. – Каб знала, то ни за какие коврижки бы в деревню не пошла. Думала я что надёжно следы замела.

Она встала, продолжила колдовать над зельем.

— Да, видимо, хозяин мой бывший сильнее оказался, чем я подумать даже могла.

Повисла тяжёлая тишина. В этой тишине, Чернава деловито и степенно добавляла какие-то порошки. Ворон уловил нотки запаха сон-травы. В конце-концов, когда от зелья пошёл дурманящий дымок, Чернава бросила в отвар сушёный тимьян, начала перемешивать варево резной палочкой и что-то шептать. Ворон и Федька не прерывали. Федька сидел как зачарованный. Ворон понимал, что происходит нечто важное, но безобидное для людей. Чернава готовила сонное зелье. Это Ворон понимал по мягкому, бархатисто-вкрадчивому аромату, который тянулся от зелья и постепенно заволакивал комнату.

— Что ты придумала? – спросил Ворон.

— Надеюсь спасти сельчан, – пожала плечами Чернава. – Расскажу, что стоит за напастями. Постараюсь убедить выпить зелье.

— Что за зелье?

— Обычное сонное зелье, – сказала Чернава. – Для целебного сна. Как уснут, станут для Лиха недосягаемы. Оно становится сильнее, когда жрёт страхи, горе и отчаяние. И тем слаще отравленная ими человечья кровь и плоть. А когда человек в глубоком забытьи, Лихо его почти не видит. Это на время отвадит тварь от деревни.

— А ты?

— Ну а я выйду с ним раз на раз, коли уж доля такая, – невесело засмеялась Чернава.

— А раньше чего боялась?

— Вот, боялась, – невесело усмехнулась Чернава. – Тебя, вот, мар батюшка, не было.

Она выжидающе глянула на Ворона.

Ворон пожал плечами:

— Никогда раньше с Лихом дела не имел. – Он помолчал. – Знаешь, где его искать?

— Найду, – тряхнула волосами Чернава.

— Я с вами.

Ворон и Чернава посмотрели на Фёдора.

— Не по человечьим это силам, – заметил Ворон.

— А мне всё одно, – Фёдор посмотрел на Чернаву. Та была удивлена, в замешательстве, но взгляд её теплел. – Куда она, туда и я.

Ворон лишь хмыкнул.

— Вот это охотники собрались.

Чернава, вдруг, вздрогнула, посмотрела за окно.

— На ловца и зверь бежит, – тихо сказала она и, вдруг, вскочила и с нечеловеческой прытью и ловкостью бросилась к двери.

Они прибежали в тот самый момент, когда кузнец, как зачарованный шёл, погружаясь, в студёный деревенский пруд. Вокруг колыхался волглый туман. От едва заметного ветерка клонился к чёрной воде рогоз. Одежда кузнеца лежала тут же, в буйно росшей по берегу осоке, под тонкими прутиками ветвей ивы.

— Э! Стой, купальщик поиметый! – Заорал Ворон, понимая, что не успевает. Кузнец уже по грудь погрузился в ледяную чёрную воду.

Мгновение, и холодные воды с головой проглотили несчастного. Федька вскрикнул. Чернава же, вдруг, остановилась, рванула ворот сарафана. Треснула ткань, заструившись обрывками на землю. На стройной спине девушки расправились огромные чёрные нетопыриные крылья. Ночница с силой оттолкнулась от земли и со скоростью урагана оказалась над поверхностью пруда, чёрной стрелой нырнув вниз. Раздался хлопок, и прям под ноги Ворону упало дымящееся тело ночницы. Чернава была жива, но явно оглушена. Помотав рогатой головой, она попыталась встать, но изящные ноги подкосились, и она рухнула на четвереньки. Её вырвало чёрной жижей.

— Чернавка! – Федька подбежал к ней, обняв изящную рогатую голову.

Ворон понял, в чём дело. Он на бегу бросил Покров Мораны в ту сторону, где утонул кузнец. И не ошибся. Лоскутья мрака окутали высокую изящную фигуру, болезненно тощую с длинными конечностями. Одну руку тварь держала под водой. Ворон понял, почему. Кузнецу не давали вырваться и всплыть.

Ворон осклабился, рванул меч из ножен — полыхнули буквицы заговора на лезвии.

Сила заклятия мара стискивала чудище. Оно забилось, в тенетех ледяного мрака, обернулось. В Ворона вперился лютый, ненавидящий взгляд единственного глаза, горящего испепеляющей злобой. Ворон едва успел отвести взгляд — иначе пропал бы. Тварь зашипела, медленно, преодолевая сопротивление заклятия, потопала к Ворону. Рванулось, и заклятие разорвалось. Огромная, гибкая тварь заструилась к мару. Размахнулась когтистой лапой. Свистнули в воздухе страшные когти. Ворон нырнул под удар, угодил сапогами в воду, подняв брызги. Рубанул от плеча. Вёрткое Лихо отскочило, выбросило лапу, намереваясь схватить Ворона, но тот, закружившись, ушёл в сторону и ударил сверху вниз по лапе твари. Удар был тяжёлым. Ворон как будто по наковальне, или камню ударил, и от удара его как огнём прошибло. По ушам резанул дикий крик, скрипучий и жутко мерзкий. Лихо отшатнулось. Ворон попытался снова достать его плоским ударом по вытянутому тулову, но тварь закружилась, обратившись в пылевой вихрь, и рассеялась в холодном воздухе. Ворон судорожно вздохнул, запрокинув голову.

— Ну, не стой как пень! Помоги! – это кричал Федька, который, по пояс в воде, тащил грузную бледную тушку кузнеца на берег. Мокрая одежда облепила худое тело, с волос капала вода, тут и там к нему пристали нити тины.

Когда они вытащили кузнеца на берег, к ним присоединилась Чернава, совершенно не стесняясь своей абсолютной наготы. Она деловито откачала кузнеца, так, что тот распахнул глаза и, изрыгнув воду, гулко закашлялся.

— Мар, дай ему что согреться, – бросила Чернава Ворону.

Ворон кивнул, полез в сумку на поясе, нашёл нужное снадобье, и влил в глотку кузнеца.

— Г-где... Ссссука...

— И не благодари, – похлопал его по плечу Ворон, – Жив остался, и ладненько.

— Его в тепло надо, – сказала Чернава с лёгкостью взвалив себе на плечи здоровущую махину.

— К-конечно. Ко мне понесём. – пастушок помог Чернаве поднять кузнеца, стараясь не смотреть на её прелести (а посмотреть было на что!).

Бросив взгляд на густой бор, окружающий пруд, Ворон пошёл следом за Черновой, Фёдором и что-то жалобно мычащим кузнецом.

Ворон сосредоточенно водил куском промасленной кожи по лезвию меча, пока Чернава, уже успевшая переодеться, отпаивала кузнеца, закутанного в тёплые одеяла. По полутёмной землянке распространялся пряный аромат трав.

— Ты в-ведь, видел? – осторожно спросил Фёдор сидя рядом, будто пыльным мешком ударенный.

— А тебя, милок, предупреждали, – тихо ответил Ворон, отложив на грубо сколоченный стол кусок кожи и поднял меч, покрутив перед собой, осматривая лезвие. Масло из плакун-травы, зверобоя и тимьяна должно было придать мечу особую силу для борьбы с подобными отродьями как Лихо. – Но ты сам просился с нами.

— Да я и не отказываюсь, –Фёдор покосился на Чернаву, осторожно подносящую к губам трясущегося кузнеца пиалу, и добавил. – Просто… Непривычно как-то это всё.

Ворон ухмыльнулся.

— Как, свататься-то не раздумал, к эдакой-то невесте?

— И не раздумаю, – решительно сказал Фёдор.

Ворон хотел было ещё как-то поддеть, да не стал. По глазам понял, что парень на всё готов, вон, аж сам почти трясётся. Оставалось только лишь посочувствовать, ну или даже порадоваться.

— Чернава? – окликнул травницу Ворон.

Та подошла, поставила пиалу на стол.

— Говоришь, сможешь помочь отыскать схрон твари? – ворон вернул меч в ножны.

— А как же! – Чернава тряхнула волосами.

— Тогда, собирайся. – Ворон поднялся. – Время нельзя терять.

— А я? – вскинулся Фёдор, когда Ворон и Чернава направились к двери.

— А ты тут оставайся, – Ворон глазами указал на кузнеца. – За кузнецом пригляди. И себя береги. Нечего человеку делать там, где нечисть свои дела решает.

«Лёжкой» Лиха оказалось старое, заброшенное капище. Когда-то давно, седобородые волхвы творили здесь свои обряды, а прежние люди, с благоговейным трепетом взывали к старым богам, прося о защите, даровании урожая и об отводе всякой беды. С приходом нового Единого Бога, забытыми стали старые священные рощи, проглотили их тени, и сами боги отошли в холодные сумерки, вкушая горькое забвение, одинокие, но ждущие своего часа. Здесь царил холодный мрак. Пахло тленом и разложением. Гнилое дерево старого тына и грозных, покосившихся идолов поросло мхом, растрескалось, обломалось. Некоторые брёвна ограды лежали в лесном подросте, облюбованные пауками и древоточцами. Покосившиеся идолы казались погружёнными в чуткую, полную обиды полудрёму. И хмуро наблюдали за пришельцами. За полумёртвым и демоном-ночницей.

— Н-ну, – Ворон осторожно вытащил клинок, – Вроде тут.

Чернава лишь кивнула. Молчаливая, сосредоточенная.

Ворон оглядывался по сторонам. Подошёл к замшелому растрескавшемуся камню, который когда-то был алтарём. Камень лежал у ног особенно могучего идола со сгнившей вершиной. А под камнем были разбросаны кости с остатками гниющего мяса. Пряный запах леса смешивался с запахом разложения.

— Ты своё дело сделала, – сказал Ворон осторожно тронув носком сапога бараний череп. За бараньим глянули на Ворона пустые провалы глазниц черепа человечьего. Он обернулся к напряжённо вглядывающейся в сумрак Чернаве. – Правда, ушла бы, спряталась. Я тут сам разберусь.

Чернава на Ворона даже не взглянула. Только головой покачала.

— Без меня оно к тебе даже не выйдет. Схоронится, и ищи его.

— Мимо норы не пройдёт, – взгляд Ворона блуждал по обглоданным костям, фрагментам гнилой плоти. – Здесь, его духом так и смердит. Дождусь.

— Со мной оно быстрее к тебе выйдет, – упрямо отрезала Чернава.

— А тебе оно зачем?

— Должок вернуть, – со зловещей холодностью сказала Чернава. – Я и смелая такая сейчас, потому что ты со мной. Одна бы я не сдюжила. Да и тебя одного оставлять не хочу.

— А ну, тише! – Ворон поднял, руку.

— Ага, – выдохнула Чернава устремив настороженный, полный решимости и страха взор в одну точку. – Вот и оно.

Ворон отступил от заброшенного алтаря и увидел, как из лесного сумрака, будто рождённая им, выскользнула фигура. Высокая, изящная, обманчиво-хрупкая. Обряжена она была в длинные лохмотья, колышущиеся и извивающиеся на неосязаемом ветру. Испод лохмотьев торчали длинные тощие ноги с непропорционально большими ступнями. Испод драных рукавов тянулись тощие руки с длинными костлявыми пальцами, оканчивающиеся чёрными, острыми как серпы когтями. Обтянутую бледной кожей голову закрывал длинный капюшон так, что видно было только острый подбородок, безгубый рот с кривыми, острыми зубами. Тварь раскрыла непропорционально большую пасть и облизнулась, склизским чёрным языком. От неё разило тленом и разложением.

— Хах, добыча сама в гости пожаловала, – прошипело чудище. Голос Лиха напоминал шипение клубка змей.

— Смотри зубы не обломай! – бросил Ворон и, крутанув мечом, скользнул в сторону, сбивая тварь с толку. Чернава так же, отскочила, за её спиной развернулись чёрные крылья.

Лихо закружилось, обратившись в вихрь чёрных теней, подняв палую листву, мелкие косточки и веточки, заскользило к Ворону и Чернаве.

Ворон бросил в тварь Покров Мораны, чтобы замедлить, связать нечисть. Плотный покров холодной мглы укутал черный вихрь, и в нём проступили очертания твари. Ворон бросился на тварь, размахнулся для удара, и тут ему в руку вцепились длинные костлявые пальцы. Мгновение, и в плечо вонзились длинные острые зубы, пронзив его насквозь. Ноги обхватили тощие ручонки — из земли, точно уродливые побеги, росли тощие, напоминающие отвратительных людей, фигуры. Земля ходила ходуном, бугрилась, изрыгая мелких тварей, которые стаями бросились на Ворона. Ворон забился в объятиях тощих, но поразительно сильных рук.

— Держите, держите его, касатика!

Из вихря, навстречу Ворону вышла высокая отвратительная, тощая женщина, полностью обнажённая, сгорбленная, с уродливо отвисшими грудями и длинными грязно-серыми волосами, доходящими почти до самой земли. Всё лицо твари занимала огромная, усеянная острыми клыками пасть. Одна из отвратительных дочерей Лиха — люди зовут её просто и без затей, Клыкастой.

— Ну, будет нам ужин!

— Подавишься!

Ворон изловчился, сорвал со спины мелкую тварь, пытавшуюся прокусить ему шею, и метнул прямо в Клыкастую. Та поймала тощее тельце мощными челюстями и играючи перекусила его.

Ворон вырвал руку с мечом из стальной хватки паршивцев, как раз в тот момент, когда ублюдина уже скользнула к нему, раскрыв неестественно широкую пасть. Мар закружился, едва не теряя равновесие, вырываясь из цепких когтистых лап тварей, рубанул с плеча. И снова отскочил, отмахиваясь от наседающих противников, которые, точно взбесившиеся дождевые черви, лезли испод земли.

— Заразы! – процедил сквозь зубы Ворон, отскочив от очередного выпада Клыкастой и вскинул руку, разворачивая заклятье Дыхания Мары. Потоки ледяного ветра превратили тварей в ледяные статуи.

— Паршивец! – завизжала Клыкастая, у которой заледенела левая часть туловища, мешая двигаться.

— От блядины слышу! – осклабился Ворон и резким плоским ударом меча снёс твари голову.

Истаял в холодном воздухе крик, и тело Клыкастой обратилось, в чёрный дым.

Ворон бросился на помощь Чернаве. На ночницу, из полумрака бросилась изящная тень, сбив её в полёте, и сцепилась, с ней в схватке. Ворону сложно было разглядеть, что это за херь, но по грациозным движениям, по огромным когтям на непропорциональных пальцах, он понял, что это Когтистая, вторая дочь Лиха.

Чернава била крыльями, полосовала тварь когтями, не уступая в ловкости и скорости. И всё бы ничего, но на неё надвигалось Лихо. Тварь скинула капюшон, открыв гладкую, вытянутую голову.

Оно смотрело на неё. Ночница зашипела, прикрывшись лапами. Словно тоненькие струйки дыма, от неё потянулись, к лиху ниточки жизненной силы. Оно выпивало её.

Ворон понял, что это шанс!

Он прибавил ходу, перескакивая через бросающихся ему под ноги мелких тварей, смахивая особенно ретивых с пути. До лиха остался лишь шаг. Ворон размахнулся, занеся меч, чтобы от души рубануть наискось. Но именно в этот момент, Лихо обернулось, и лёгким, почти небрежным движением перехватило руку Ворона.

— Тю-тю-тю, куда?! – прошипело чудище, вперив в Ворона взгляд единственного глаза.

Только бы не посмотреть! Ворон отвернулся в самый последний момент. Но он кожей щеки чувствовал, как обжигает его полный запредельной злобы и ненависти взгляд.

— Ну же, свет мой, посмотри на меня, – почти ласково протянуло Лихо, вцепившись другой рукой в подбородок Ворону и развернув его к себе лицом.

Ворон зажмурился.

Сквозь закрытые веки он ощущал ледяное пламя ненависти от взгляда чудовища. Он бессильно вцепился свободной рукой в тощее, но как будто железное запястье твари.

— Есть, что скрывать, неживной-немёртвый? – шептало Лихо. – Уж я-то вижу. Вижу пустоту. Знаю, что душу твою чёрную отобрали у тебя за грехи твои. Дурашка, отмолить её надеешься! Не выйдет! Я знаю, кто ты! Тебя в Пекле заждались.

— Может... Ты и проводишь, сссука?! – Ворон осторожно потянулся к сумке на поясе.

— А, вот, это ты зря, – тварь перехватила ему руку. Стиснуло так, что затрещали кости. Ворон даже зашипел от боли.

Именно в этот момент, бешеной бестией, в спину Лиху вцепилась Чернава.

Лихо досадливо заревело. Выпустило Ворона.

Ворон мешком рухнул наземь. Подобрал выпавший из рук меч.

Именно в этот момент, Лихо сграбастало Чернаву и швырнуло её наземь. Ночница упала прямо в лапы мелких тварей. Ночница взревела, покатилась по земле, пытаясь сорвать с себя ублюдочных бестий. Она рвала их когтями и зубами, и их даже становилось меньше. Но именно в этот момент, из темноты к Чернаве выскользнула ещё одна тень и набросилась на неё со спины. Тварь повалила ночницу, разорвала её крылья огромными когтями, прижав её к земле, и вцепилась мощными челюстями ей в плечо. Ночница завыла, затрепыхалась под мощным, мускулистым телом, из плеч и хребта которого торчали костяные шипы.

Ворон понял, что это последняя, и самая страшная дочь Лиха. Сочетающая в себе черты двух своих отвратительных сестёр. Дело дрянь!

Ворон едва поднялся на ноги, как вдруг, Лихо обратилось чёрным вихрем и налетело на него, сбивая с ног, закружив в ледяной мгле, нанося серии ударов мощными когтями, приходящими ниоткуда. Несколько Ворон уже пропустил, и на стылую землю закапала чёрная кровь. Он чувствовал, что слабеет. Лихо торжествующе хохотало, играло с ним, как кошка с пойманной мышью. Ворон отбивался как мог. Едва успел наложить на себя заклятие Моранова Зеркала, как раз в тот момент, когда тварь попыталась сорвать ему голову с плеч. Громыхнуло. Брызнули осколки заклятия, будто разбитое стекло, острыми гранями впились в дымную плоть Лиха. Тварь яростно заревела, но выпустила из своих лап Ворона.

И тут Ворон совершил страшную ошибку: он посмотрел. Случайно, за долю мгновения столкнулся взглядом с Лихом, но этого хватило, чтобы ледяная воля, стылый ужас, сковали Ворона, лишив возможности двигаться. Он зачарованно смотрел в полыхающее чёрным огнём око, видел своё отражение. Бледный, облачённый в чёрное. Лицо искажено страданием. А за его спиной разверзался ад. Ад, который ждал его. И ничто не могло отвратить, уберечь его от этой участи. Он видел призрачные лица с провалами глаз и ртов, видел, как терновые ветви постепенно опутывали его, точно змеи, обвивали его руки и ноги, рвали одежду, доспехи и тело, пили чёрную, неживую кровь. Часть его разума, которая не поддалась заклятию, видела и понимала, что торжествующее чудовище медленно приближается к нему. Он знал, что теперь оно может спокойно, не торопясь, рвать его на куски. Он хотел увернуться, вырваться, сопротивляться, но он не мог…

В этот самый момент, откуда-то издалека раздался яростный крик. А затем, полный боли визг.

Лихо оглянулось — рухнуло заклятие. Ворон едва удержался на ногах. Но, то, что он увидел, его и потрясло, и обрадовало. По земле каталось чудовище с костяными шипами. Сероватая плоть шла волдырями, дымилась. Рядом лежали черепки расколотого сосуда.

— Что, не нравится гостинец от отца Феофана?! – Фёдор пытался казаться храбрее, хотя, его ужас Ворон ощущал почти физически. Парня трясло как осину, но он всё равно стоял, широко расставив ноги, держа наготове ещё один сосуд, похоже, что до краёв наполненный святой водой. Парень заслонял собой лежащую на земле Чернаву, которая только начинала приходить в себя, шевеля изодранными крыльями. – Ну, подходи, подходи, бесовское отродье, у меня на всех хватит.

Фёдор брезгливо отбросил пинком обожжённую мелкую тварь, самую безумную из тех, кто пытался ещё добраться до человеческой (и демонической) плоти. У его ног шипели, дымясь и растворяясь, десятки мелких демонов, призванных Лихом.

— О, ещё богатырь! – с издёвкой прошипело Лихо.

— Давай, давай, сволочь! – запальчиво ответил Фёдор. – Не тронешь ты её! Не дам! И щас за всех наших ответишь! Давай, не робей, под…

Он не договорил. Лихо обратилось в чёрный вихрь. Ворон ничего не успел сделать.

Только Чернава зарычала:

— БЕГИ, ДУРАК!

Но было уже поздно. Лицо Фёдора обессмыслилось. Он выронил сосуд со святой водой. Посмотрел вниз, на вывалившиеся из распоротого живота внутренности.

— Больно же, – только прохрипел он и рухнул на колени. И повалился прямо на руки Чернаве.

Этого хватило. Ворон бросил своё тело в отчаянный рывок, вновь ударил. Морановым Покровом, лишив Лихо возможности видеть и двигаться. А два удара мечом — плоский по тощим ногам, и лезвием сверху вниз, — довершили дело. Жалобный вопль пронёсся по поляне, будто подул промозглый ветер, и спустя мгновение, замер в лесной пряной тишине.

Ворон выдохнул. Опустился на поваленного полусгнившего идола. Вместе со свинцовой усталостью пришла боль.

Мар услышал всхлипы. Обернулся.

Чернава баюкала умирающего пастушка. Тот бережно коснулся её густых, всклоченных волос залитыми кровью пальцами. А потом его рука обессилела, упала плетью. Парень обмяк. Не дышал.

— Ну, пей кровь, восстанови силы. Ты сама едва дышишь, – глухо проговорил Ворон. – А ему уже не поможешь.

Чернава подняла на него яростный взгляд. По тощим щекам катились кровавые слёзы.

— Так я и думал, – вздохнул Ворон.

С этими словами, он оголил левую руку, вынул кинжал, висящий на поясе и провёл лезвием по предплечью. Надрез набух чёрной холодной кровью.

Он встал, подошёл к Чернаве.

— Пей, – велел он и протянул ей руку.

Чернава мотнула головой.

— Пей, говорю.

Она подняла на него полный боли взгляд.

— Он защищал меня, – прохрипела она. – Хотя знал, что я не смогу ему дать то, что ему нужно. Даже зная, кто я… А я…

Она бережно опустила тело парня на землю.

Стоя на коленях, она снова посмотрела на мара.

— Неужели человеком быть так больно?

— Лучше так, чем совсем без души, – тихо сказал Ворон. – Пей.

Чернава, будто решившись, приникла губами к его ране.

Он уезжал из деревни спустя два дня. Когда немного восстановил силы. Уголька подковали, и он шёл бодро, почти весело.

Воздух в деревне стал как будто бы чище. С душ людей как будто бы спала тяжёлая, мрачная пелена, и деревня зажила своей обычной жизнью. Спокойной, размеренной, но это была жизнь.

Он повстречал её на камне у развилки, что вела на большак. Она сидела в походной одежде, с сумой на боку и ждала его.

— Ты это чего? – спросил Ворон, натянув поводья. – Почему в деревне не осталась?

Чернава встала.

— Не думаю, что люди захотят жить бок о бок с демоном, – сказала она. – Отец Феофан так и сказал.

— А он откуда узнал?

— Да Федька… Фёдор ему всё выложил по простоте душевной, когда побежал за святой водой.

При воспоминании о Фёдоре, Чернава помрачнела.

— Вот, думаю, с тобой пойду, мир посмотрю. Может, и сгожусь для чего, – она печально улыбнулась. – Вдвоём-то всяко веселее.

Ворон хмыкнул. Ничего не ответил, просто протянул Чернаве руку. Она с лёгкостью вскочила в седло за Вороном.

Мар тронул бока коня. Уголёк потопал вперёд.

— И куда мы?

— Наверное, на Восход, хочу до Камня дойти. Дело там у меня.

— Славно.

Дальше они молчали. А над ними медленно плыли по летней синеве лёгкие облака.