Сказания о пороках людских

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ШЕПОТ ПОЛОЗА. ГЛАВА ПЕРВАЯ - Овес

Вокруг тишина, ни одной живой души. Никакого шума, никакого движения: ни шагов, ни голосов, ни даже жужжания насекомых. Лишь рассветное солнце тихо поднимается на свой новый круг. Еще не созревшие, молодые колосья овса, трепетно обдуваемые ветром, склоняют головы перед восходящим днем.

Выше, в тенистом пространстве между стволами старых берёз и тучных елей, где солнечные лучи еще не смогли проникнуть сквозь густую листву, прячутся птицы. Необычные птицы - ни воробьи, ни синицы, ни стрижи, летающие вблизь человеческих домов. Эти - другие. Пестрые, с глазами, слишком большими для их размеров, с блестящими, как старые монеты перьями. Они сидят, сжавшись в комочки. Их взгляды тёмные, глубокие, будто они знают, что происходит здесь, в этом месте, куда никто не должен был приходить. Будто видели они происхождение мира, видели, как зарождалась земля и реки, как падали звезды. Они боятся, боятся чего-то, о чем нельзя говорить. Чего-то древнего, что было здесь задолго до людей. Давно известного, но позабытого.

Зашелестела, зашумела трава, будто само поле решило заговорить, нарушить молчание. Разошлись колосья, показав спрятанное, обнажив гладкое, загорелое, покрытое бледными веснушками детское лицо. Мягкие пряди волос, цветом как свежевспаханная земля, облепили лоб ребенка, не давая ветру тревожить свой покой. Мальчик лежит посередине поля, на спине, как будто упал с неба, как будто его принесли сюда ветры. Его тело хрупкое, ноги длинные, разукрашенные свежими ссадинами, а тонкие руки положены вдоль тела, подмяв под собой такие же хрупкие и юные колосья овса.

Тишина нарушилась, один глаз медленно открылся. За ним второй. Он смотрит вверх. Небо огромное, бесконечное, усыпанное облаками, тонкими, длинными, изгибающимися, как змеи, как узоры, вырезанные на древних камнях. Облака движутся медленно, будто само время замедлилось, чтоб дать ему возможность увидеть все. Ребенок лежит, хлопая ресницами, аккуратно вдыхая холодный воздух. Он втягивает его через нос, будто знакомясь с возможностью дышать. Тонкие пальцы сжимают в ладонях овсяные ростки, так и не сумевшие вырасти и налиться золотом. Ребенок чувствует вкус земли, вкус травы, вкус солнца, лучи которого еще не достигли кожи.

Неуклюжее детское тело, собравшись с силами, оттолкнувшись от земли руками, посадило мальчика среди колосьев. Теперь и он стал одним из них. Такой же тонкий, юный, хрупкий. Волосы отпустили лоб, позволили ветру подхватить их и потянулись ближе к горизонту, то и дело влезая в испуганные глаза мальчика.

Он смотрит на горизонт. Туда, где солнце только начинает договариваться с землей. Мальчик не знает, кто он. Он не помнит имени, не знает, как здесь оказался и куда ему теперь идти.

ГЛАВА ВТОРАЯ - Лето

Солнце поднялось чуть выше, и его первые, робкие лучи коснулись поля. Золотистые нити пронзили зелень, заставив овсяные колосья заиграть новыми цветами. Постепенно, словно пробуждаясь от долгого сна, просыпался и мир вокруг. Зашумели листья в лесу, зашелестела трава, где-то вдалеке послышалось жужжание. Но мальчик не двигается, продолжая молча смотреть вдаль.

Наконец, движение. Медленное, неуверенное, он поднял руку, изучая тонкие пальцы, которые все еще сжимали овсяные ростки. Они были слишком нежными, чтобы их рвать. Слишком хрупкими, чтобы ими владеть. Он опустил руку, оставив колосья прижатыми к земле, оттолкнулся и встал.

Порыв ветра тут же охватил тело мальчика, подталкивая идти вперед, искушая растоптать, примять зеленые колосья. Вместе с порывом ветра пришли и воспоминания. Ребенка зовут Мирославом. Восемь лет он по земле ходит, отцом и матерью любимый. Только закончил Слава первый класс, да приехал на лето с родителями к бабушке с дедушкой в деревню именуемую “Медяницей”.

***

Весело проходило лето Мирослава, беззаботно, тепло. Встретил мальчик новых друзей, даже лучше тех, что в городе живут. Каждое утро вставал он с петухами, пил вкусный чай травяной, заедая бабушкиными оладьями, болтая с дедом и отцом обо всем на свете. Бежал во двор, крепко обнимал маму, копошащуюся в клубничных грядках, трепал по голове огромного пса по имени Пес, зачем-то посаженного на цепь, как зверье дикое. Запрыгивал на подаренный за хорошую учебу лисапед, и мчался по домам - друзей собирать.

Поперво к Филе он заезжал. Тот всегда был наготове, в окно Славку выглядывал, а как звоночек велосипедный слышал, тут же вылетал на улицу. Не было у Фильки лисапеда своего, потому усаживался он на багажник, и мальчики вместе мчались за остальными ребятами.

В компании их было четверо, и все ровесники. Мирослав, Филип, Ваня и девочка Надя.

Филип был мальчиком веселым, даже чересчур, чем очень нравился Славе. Можно сказать, что лучшими летними друзьями они стали. Филя, как и Мирослав, только закончил первый класс, но вышел круглый троечником, потому и не имел велосипеда за пазухой. Жил он у бабушки один. Деда не стало еще до рождения мальчика, а папа ушел, как только Филя родился. Мама осталась в соседнем селе работать. Внешность у мальчика была, как бы сказала бабушка - цЫганская. Волосы темные, кудрявые, кожа смуглая, глаза карие, бездонные. Славе же нравилась Филина внешность, даже завидовал ему немножко. Сам Мирослав был светлым, веснушчатым, легко сгораемым на солнце ребенком. Лишь волосы цвета каштана выделялись на этом фоне. На радость мальчика, к середине лета сумел он таки подзагореть на грядках, и приблизиться внешне к Филе, чему очень был доволен.

Ваня, с приципившимся как банный лист прозвищем “косой” - был местным. А кликали его косым, тому как косоглазие у него было. Не сильно страшное, не сильно видимое, но все же заметное. Но, ребята в компании так его никогда не называли, все-таки воспитание и совесть не позволяли. Лишь местная ребятня смеялась, да пальцем тыкала в него, мол: “Косой! Косой!”. Славу всегда злило такое поведение местной детворы, и он со своими товарищами всячески старался защитить друга. Разок было и камень бросил в обидчиков, после чего имел серьезный разговор с отцом, но все же был похвален за благородство и помощь другу. В компании Ваню любили, берегли. Мальчик он был тихий, замкнутый, да боязливый. Жил он с отцом и матерью в обветшалом домике на краю деревни. Отец, как говорится, за воротник закладывал, а мама плакала по ночам, да Ванюшу обнимала.

Надя была единственной, и непонятно как оказавшейся среди мальчишек девочкой в компании. В один день эта худощавая барышня, обсыпанная с ног до головы веснушками, попросилась поиграть с ребятами в мяч, да так и осталась с ними, став одной из них. Надя была натурой бойкой, сильной, до невозможности резкой. Но такой она была лишь с другими, с теми, кто не в их компании. Со Славой, Филей и Ваней Надя всегда была улыбчива, доброжелательна, но все же авторитет свой держала. Надя училась на класс старше мальчишек, поэтому считалась главной в компании - знает больше. Семья у нее была хорошая, полная. Мать с отцом живущие душа в душу, находящиеся в тот момент в городе, да бабушка с дедушкой - веселые и щедрые душой люди. Как и Мирослав, Надя приехала в деревню лишь на лето, но смогла завести себе летних друзей.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ - Что-то

Получив обрывки воспоминаний из глубин под черепной коробкой, Мирослав двинулся вперед. Стало ясно одно - надо назад, назад к маме, папе, бабушке, дедушке, Филе, Ване и Наде. Назад, но куда?

Слава остановился, замотал головой в разные стороны. Овсяные колосья, свежепритоптанные им позади, тяжко поднимались назад к небу. Солнце уже осветило все поле, взывая тварь Божью подняться и жить жизнь свою. Но только ни птица, ни мышка, ни букашка не вышли. Поле было пустынно, безжизненно и молчаливо. Попрятались все, испугались чего-то, притаились.

Здесь, посреди тишины и потоков летнего солнечного ветра, начал в Славе прорастать страх. Первобытный, ужасающий, пожирающий бедного мальчика. Вслед за страхом пришли и слезы. Летним дождем закапали они из глаз, перерастая в реку горную, смывающую спокойствие с лица Мирослава. Так и стоял мальчик посередине поля, горько оплакивая свою неизвестную судьбу, потерянную память и отсутствие указателей до дома.

Сколько плакал мальчик - неизвестно, но солнце уже вышло в зенит, глаза вспухли, а щеки, разъеденные солеными слезами, покрылись румянцем. И вдруг - все прекратилось. Слезы перестали течь, а вот страх, напротив, стал расти быстрее, чем колос, который в этот момент уже качался под ветром. Он стал осязаемым. Ощутимым. Что-то дотронулось до ноги мальчика, затем до второй, до бедер, талии, груди. Что-то холодное и длинное окутало Славу, отчего мальчик замер, перестал дышать, моргать, слышать и видеть. Мирослав закрыл глаза, чувствуя, как это что-то поднимает его над землей, сжимая в своих тисках. Сердце хотело выпрыгнуть из тела, дрожь пробирала от кончиков пальцев до мочек ушей. Это что-то молчало. Слава тоже молчал.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ - Гуси

Дети времени зря не теряли, все радости деревенские познавали, летом наслаждались, да в истории разные попадали, шишки набивали.

В соседнем доме от Вани жили гуси. Не просто гуси, а чудища зубастые. Злые были как собаки, дом и хозяев охраняли, победоносно гавкая на своем, гусином. Еще в первый день знакомства, рассказал ребятам Ваня про этих гадов пернатых, чем очень заинтересовал Славу, доселе не видавшего этих птиц вживую. Дружной командой направились тогда ребята на птиц смотреть, вооружившись палками для защиты. Только Филе палки не хватило, потому шел он босой на одну ногу, держа в руках шлепок.

Притаились ребята за углом стоящего рядом дома, пытаясь разглядеть этих церберов. Гуси спали, мирно сложив головы на собственные спины, и выглядели очень даже не страшно, а приятно, успокаивающе. Филя тогда рассмеялся, мол, и это звери? Пока ребята выясняли отношения и принадлежность этих красивых птиц к чудищам поганым, Слава стоял завороженный этими созданиями. Большие, серые и такие спокойные, не могут они обидеть кого-то, придумал все Ванька, - решил тогда мальчик, и бросив палку пошел к птицам.

По пути Мирослав грезил о том, как подружится с гусями, будет гладить их, травку им рвать, а может и в гости к себе позовет. Да вот только пока мечтал Слава, птицы заприметили приближающегося мальчишку, подняли головы и уперлись взглядами в него. Мирослав тут же обрадовался, решив что все, вот и начнется сейчас их дружба, заметили его. Гуси же считали по другому. Один из них встал первым, видимо, главный. За ним поднялись и другие птицы. медленным шагом начали приближаться они к идущему навстречу мальчику, затем перешли в рысь, а там уж и галопом, страшно гаркая на всю улицу понеслись на Славу. Тот, в свою очередь, опешил от такой дружелюбности. Где-то позади услышал он отчаянный крик Вани: “БЕГИ, ДУРЕНЬ!”. Мирослав сразу понял, что бежать надо не к птицам, а от них. Развернулся, только собирался сделать шаг и споткнулся о собственную ногу, упав всем телом на пыльную дорогу. Чудища, правда чудища, как Ваня и говорил, тут же подлетели к нему, и со страшным “ГА-ГА”, похожим на злорадный смех злодеев из мультфильмов, начали бить мальчика крыльями, топтать перепончатыми рыжими лапами и щипать, а по ощущениям - кусать Славу.

Ребята почти сразу ринулись на помощь своему товарищу. Поначалу испугались, но все же пришли в себя и побежали с воплями на обидчиков друга. Первой неслась Надя, размахивая палкой из стороны в сторону и невнятно ругаясь. За ней бежал Ваня. Не так воинственно и уверенно, но бежал. Последним же был Филя. Не потому, что друга не хотел спасать или гусей боялся, а потому что тяжело было на одном тапочке бежать, ногу босую камни на дороге царапают - больно.

Почти дружной гурьбой навалились на церберов крылатых ребята, вступив в бой с врагом, превышающим их по численности, но не имевшем палок. Ребята надеялись, что гуси, испугавшись такого напора, получив пару раз палками по носам и крыльям, ретируются с поля боя сверкая рыжими пятками, но гуси думали по другому. Не отступали птицы злые от Славы, поэтому пришлось Филе с Ваней поднять мальчика и под какой-никакой защитой Нади выползать из горячей точки. Гуси до конца улицы преследовали ребят, пока не убедились в своей победе, а затем вальяжно почапали восвояси. С тех пор для ребят стало делом чести победить в этой схватке с пернатыми чудищами и отстоять свою честь.

ГЛАВА ПЯТАЯ - Гляделки

Какое-то время оба молчали. Слава молчал, и что-то молчало, пока не осмелился мальчик поднять голову и глаза открыть. Распахнув тяжелые от слез и страха веки, Мирослав увидел его.

Огромный полоз. Нет, не просто огромный - он заполнил все пространство, как будто поле расступилось перед ним, а небо поднялось выше. Как будто природу самого времени кто-то исхитрился смять и свернуть в одну спираль, и вот она, эта спираль, легла на землю - мощная, величественная, бесконечно древняя.

Чешуя его мерцает, будто под кожей бьется серебряное пламя, переливаясь от темно-зеленого до угольно-черного. Тело его больше, чем можно представить. Шестеро мужчин не справились бы, если попытались обхватить его. Плоть, покрытая чешуей, движется плавно, как река, по давно проложенному пути. Голова змея возвысилась над Мирославом, как огромный идол, как символ конца всего. Ноздри, раздувались медленно, забирая в свою бездну весь воздух, что был на земле. Глаза его огромные и глубокие, как колодцы бездонные, не отражали свет солнечный - они были светом.

Мальчик попытался закричать. Мог бы голос вырваться, истошный, громкий, молящий, да только застрял он в горле больным комом, отказываясь выходить из тела. Мальчик попробовал вырваться, да только руки не слушаются. Мальчику захотелось убежать, спрятаться в колосьях, деревьях, но ноги, предатели, ватными стали. Тело отказалось слушаться. С ужасом разглядывал Слава змею огромную, пока чудище это его разглядывало. Будто в гляделки играли два незнакомца, но Мирослав заведомо уже проиграл своему противнику - не моргают змеи, нет у них век, незачем им глаза закрывать, видят они все, следят за всем, никогда ничего проморгать не смогут.

Неожиданно, опустил полоз мальчика. Аккуратно и нежно поставил ребенка на колосья овсяные, но в кольце своем оставил. Даже если бы змей отполз, Мирослав все равно не смог бы убежать, страх сковал его тело, не отпускал. Удивился мальчик тому, что не съело его чудище, а на землю опустило, попытался он хоть слово сказать, но не смог. Зато змей смог.

- Не бойся меня, дитя, - мягким шепотом проговорил полоз, - я не причиню тебе вреда.

ГЛАВА ШЕСТАЯ - Тарзанка

Все в том году в деревне ладно было. Погода детвору да огородников добротой своей одаривала, посевы берегла, клубнику не топила, юные ростки не сжигала, землю не сушила.

Тарзанка у речки была установлена еще в первую неделю в деревне. Отец Славы ловко привязал крепкую веревку с насаженной на нее доской к самой сильной на вид ветви старого дуба с огромной кроной, чьи корни глубоко уходили в почву, будто удерживали саму землю.

Ребята восхищались недолго мастерством мужчины, почти сразу метнувшись опробовать новое и первое развлечение. Надя была первой, отогнав мальчишек по сторонам, девчушка резким и ловким движением схватилась за доску как соколиха, разогналась и также, как эта величественная птица, полетела. Все, кто был в тот момент у реки, рты поразевали. Слава, Филя и Ваня замерли, затаив дыхание, а Надя с воинственным улюлюканьем, пролетев несколько метров, плюхнулась в воду. Все на берегу замолчали. Секунда, две, и девочка вынырнула из взбаламученной воды, заливаясь громким, заражающим смехом. Ребята тут же подхватили ее настроение, одобрительно закричали, и побежали строиться в очередь. Так весь день они и не выходили из воды. То один, то другой, снова и снова. Прыгали с разных точек, пробовали сидеть на доске, да качаться как на качелях.

***

Однажды увидели ребята, как парни взрослые прыгают с тарзанки. Да не просто прыгают, а перевороты красивые в воздухе делают. Захотелось и компании нашей так научиться, но побоялись старших просить, дождались пока уйдут те парни и сами пошли обучаться.

Филя первым решил тогда прыгать. Запомнил он все, зорко смотрел как перевороты эти делаются, ну и пришел тогда к выводу - раз запомнил, значит уже умеет. Снял он футболку, сложил ее на шлепки, прошел мимо ребят к дереву. Мирослав с Ваней заулыбались, обрадовались храбрости друга, заулюлюкали одобрительно, прыгать начали, да подбадривать. Надя строго смотрела, не скакала с друзьями, уставилась взглядом в мальчишку. То ли боялась Надя за Филю, то ли обидно было ей не первой быть - не ясно было.

Уверенно Филя взялся руками за доску, а в голове уж представил, как разбежится, оттолкнется, пролетит над землей, да переворот такой сделает, как парни старшие не умеют, и окунется в воду красиво, кучу брызг наделав и ребят окатив. Повернулся мальчик, помахал друзьям, схватился за доску сильнее, чем прежде, отошел на четыре шага от речки, вдохнул полную грудь воздуха и побежал. Мир летел вокруг Фили, и сам он летел. Как оказался мальчик в воздухе, смог таки сделать переворот, да не до конца. Упал Филипп в воду, но не на то, на что принято, а на спину, да так сильно, что вскрикнул от боли и воды речной наглотался. Но брызги красивые получились, почти до ребят долетели, а Надя перестала грустить, что не первой была.

По всему хребту тогда у мальчишки краснота пошла, до конца дня держалась. Ребята же договорились больше никогда так не прыгать.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ - Полоз

Слава совсем дар речи потерял. Как будто поменялись они со змеем местами, и теперь он - молчаливая тварь ползающая, а чудище же - человек разумный.

- Имя мое Великий Полоз. Хозяин я здешних окраин и богатств, людской глаз манящих. Ты потерялся, дитя. Пойдем, я укажу тебе путь домой.

Голос Полоза мягкий, манящий, еле слышный. Шипение его убаюкивает, страх из души прогоняет. Разомкнул змей кольцо свое и двинулся от Мирослава вдоль поля, бесшумно, величественно, не оборачиваясь. Вновь почувствовал мальчик ноги и руки свои, ком в горле оттаял, да пошел Слава вслед за Полозом Великим.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ - Мышка

Дети, что ни день, то на речке, у тарзанки толпились, бока под солнце подставляли, лягушек ржавых в рогозе ловили, а как надоест купаться, то в поле бежали - мышь искать.

Наказала как-то мать не ходить Мирославу с друзьями в поля, мол, мышка там, опасно. Не понял тогда мальчик, чем таким опасен зверёк этот маленький. Может, зубы у мыши той большие, да острые, как иглы бабушкины. Или размером она как конь соседский. А может, вообще, говорить умеет, и словами грязными ругается. Поделился тогда мальчик наказом маминым с друзьями, да решили они изловить эту мышку, самим взглянуть на ту, из-за которой в поля детей не пускают. Надели дети сапоги резиновые на босы ноги, кепки на темечки, и банку с собой прихватили. Трехлитровую, чтоб мышь туда посадить.

Долго ребята бродили по полю, посевы топтали, но так и не увидели ни одной мышки. И на следующий день приходили, а потом еще и еще, да с пустой банкой всегда возвращались. Три дня кряду ходили они так, да только слышали мышки шаги чужие, разбегались, прятались по норкам своим, не давали найти, изловить себя. Так и оставались ребята ни с чем. Несколько недель компания наша рыскала по полю в поисках этой зловредной мыши, а как надоело, пришли к матери Мирослава, да банку пустую показали, о поисках поведали, высказали всю обиду свою. Женщина как услышала, чем чадо ее вместе с друзьями занималось, чуть в обморок не брякнулась.

Вот и узнали тогда Слава, Филя, Ваня и Надя, что мышкой болезнь страшную кличут, а не зверька хвостатого.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ - Гады ползущие

Идет Мирослав за Полозом, спокойно на душе стало, не страшно больше ничего, да гадает, почему чудище помогает ему? Почему же не проглотило, не искалечило?

Будто услышал змей мысли мальчика, остановился, повернул взор свой на лицо детское, опустил голову свою необъятную, да заговорил мягким шепотом:

- Знаю я, дитя, сколько годков тебе. Знаю, Мирославом тебя родители окрестили. Знаю, деревня твоя в беде, да в той, что сама на себя накликала.

Удивился мальчик, положил голову на правое плечо, да спросил таким же шепотом, словно напугать кого боялся:

- А откуда знаете вы меня?

Змей будто улыбнулся, заискрилась чешуя на теле его, еще ярче заблестели глаза, зашумели трава и колосья вокруг, взлетели птицы цвета старинных монет с деревьев, повылазили букашки из укрытий своих - ожил мир с улыбкою его, заговорил, зашумел.

- Все известно мне во владениях моих. Все слышат и видят дети мои, следят за всем, да мне докладывают.

Словно из неоткуда повылазили змеи и ящерки безлапые цветов и мастей разных. Десятки, сотни, тысячи гадов ползущих направились к Хозяину своему, затрепетали языками своими, подняли головы, на Мирослава глядят.

Пробежала дрожь пупырышками гусиными по телу ребенка, замер он, затаил дыхание. Вдруг не сам змей почивать им хотел, а отроков своих накормить. Вновь вернулся страх, вновь сковал тело. Заприметив, почувствовав, услышав ужас мальчика, заговорил тогда Полоз:

- Это сыновья и дочери мои, не бойся. Они мне все про всех докладывают, за каждым глядят, владения мои охраняют. Не тронут они тебя, покуда я не велю.

Покуда не велит змей. Не стало легче мальчику от слов таких, но кивнул он Полозу Великому, мол, хорошо, не буду тогда гневить тебя, ты только не вели.

Кивнул и змей Мирославу в ответ.

На том и договорились.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ - Медяница

Название то у деревни интересное было, звучное - «Медяница»

В первый же день спросил Мирослав у деда о названии таком диковинном. Как, да почему? Ждал тогда мальчик историю удивительную, но в ответе короток был дедушка:

- Так змей у нас тут, пруд пруди. Чай в лес по грибы пойдешь, тьма тьмущая их тут околачивается. И в деревне шастают, но кусать то никого не кусают. Культурные. А вот медяница, потому как среди гадов этих ползучих и змейка такая встречается, Медяницей ее зовут, за то что одежка у нее медная, как монеты. Токма не змейка она никакая. Так, ящерка безлапая, да безобидная, на змею похожая.

Испугался тогда Мирослав, но больше удивился ящерке без лап.

- Какая же она ящерица? Змея же это тогда, дед!

Тут уж в разговор и бабушка зашла, чаю травяного с шаньгами принесла, да за деда и ответила:

- А вот, ящерица она! Хвост как напугается чего, сразу скидывает, сама на червя похожа, и моргать умеет. А ясно дело, змийки то не моргают, да и на червей то не похожи.

Дед кивнул одобрительно, подытожив:

- Принесу я тебе как-нибудь, сам поглядишь!

Очень удивился тогда Мирослав, представил себе червяка, совсем как в огороде вошкающегося средь огурцов, только цветом как монетки в кошельке папином, и с глазами моргающими.

Пока думал мальчик, дк в дом отец пришел, прям к разговору - ужика принес в банке трехлитровой. Радостный больно зашел, будто кабана завалил.

- Славик, беги сюда, смотри кого батя твой поймал! Вон какой мелкий, ушастый!

Бабушка как увидела сына своего с тварью такой в кровной банке ее, так руками всплеснула, да ругаться начала, мол, - кого ты в дом притащил, вертай в зад его, а банку живо на родину возвращай!

Вышли тогда мужики во двор: отец, гордо держащий зверя пойманного, Мирослав семенящий за ним, да дед посмеивающийся позади.

Впервые тогда мальчик ужика увидел. Узнал, что ушастый змееныш этот, потому как на голове его пятнышки желтые. Смешным тогда показался ужик этот Славе, красивым. Захотел было мальчик потрогать ужика, но не позволил ему отец:

- Укусить может. Вон, чуть меня зверюга не покусал!

Дед рассмеялся, аж до боли в спине.

- Да где это видано? Не кусаются ужи у нас, воспитанные ползеют!

Объяснил Славе дед, что хорошие змейки это, мышей едят, посевы берегут. Отпустили тогда ужика в огород, да женщинам говорить не стали, чтоб не пугать.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ - Сказ

Долго ли шли мальчик с Полозом, да узнал Слава о сокровищах змеиных, о богатствах несметных, камнях драгоценных, монетах золотых. Расспрашивал Мирослав, о кладах несметных, о камнях, что ярче звезд, о монетах, что реками золотыми устилают дно пещер, да представлял, как сидит на них змей, днем и ночью, день за днем, год за годом - охраняет.

- А почему деревня моя в беде? Что это значит? - проблеял мальчик, - где мама с папой?

Полоз Великий молчал, вперед смотрит, гордо ползет по пути своему, да спустя время то шепчет, по своему, по змеиному:

- Давным-давно то было, свыше трех столетий минуло. Нетленный я, вечно живу, все помню. На том самом месте, где ныне деревенька твоя, люди обитали. Разные то были люди, одни с добром в душе, другие – со злом за плечами».

Не понял мальчик, зачем это Полоз сказ свой начал, да перебивать не стал - побоялся.

- Позарились мужички деревенские на богатства мои, от предков наслышанные, да на поиски вышли. Коли так, вышел к ним я, да пригрозил карой за жадность их, но не послушали меня люди, нашли таки сокровища, по карманам сгребли, на телеги погрузили, разворовали.

Внимательно слушал мальчик, и словно вспыхнула в памяти картина: бабушкины сказки о самоцветах, скрытых в недрах горы, в пещере, где вечная ночь царит. Вспомнил Мирослав и о мужичках местных, вместе с отцом в дорогу собирающихся.

- Знали они, – гремел голос Полоза, - кара моя страшной будет, всех затронет, от мала до велика, но так и ушли в дома свои с богатством награбленным, ослепленные блеском златых монет!»

Остановился мальчик, поднял, запрокинул голову, на змея посмотрел:

- И вы наказали их?

- Наказал, - прошипел Полоз.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ - Мечты

Знойный день был, жаркий. Попрятались дети под яблоней в огороде, на букашек глядели и разговоры вели: кто прыгает дальше, у кого руки длиннее, чьи мечты красочнее.

Мечта скромная у Мирослава - собаку ушастую хотел он, такую, чтоб во дворе все ахали да охали, да динозавра увидеть. Пес по имени Пес слушал его внимательно, хвостом вилял, голову на колени складывал, слюни пускал. Не было у него ушей огромных, зато лапу давать умел, и аки зайчик вставать. Но ведь не увезешь в город то его - большой больно, да и бабушке с дедушкой никак без Пса. Потому хотел мальчик себе туда, в квартиру, домой, свою собаку.

А вот динозавра, как оказалось, увидеть все хотели. Только каждый своего: Слава вот хотел того, что с шипами огромными, по хребту раскиданными. Филип же, маленького, шустрого, зубастого увидеть хотел. Ваня о том, что самый большой и свирепый мечтал, а Надя с длинной шеей хотела, да покататься на нем.

Пес не грезил о динозавре. Пес хотел чтоб за ухом его чухали, да воды холодной - жарко все-таки.

Прервал разговоры ребяческие отец Мирослава. Дескать нашли соседки пещеру, пока за земляникой ползали в раскорячку. А пещеры то не было этой никогда, не видел ее никто. Зашли в нее бабы, да обомлели - сверху до низу все камнями драгоценными, да золотом усыпано. Обрадовались, к мужьям своим побежали, рассказали об увиденном, тут же соседкам растрындели, да так по радио этому сарафанному и до семьи Славиной дошло.

Собрались мужички посмотреть, воочию убедиться - вдруг шутят женщины, издеваются.

Ушел отец Мирослава после полудня, да вернулся под вечер, с глазами огромными, аки блюдечки фарфоровые. Вывалил из карманов камни цветов невиданных, форм удивительных, блеска ослепляющего. Мать ахнула, давай перебирать богатства такие, диву даваться, мужа расспрашивать.

Поведал мужчина - правда все. Полна пещера золота, сокровищ всевозможных, да ничейных. Обрадовались тогда все, размечтались.

Дед уж баню новую отстроил в мыслях своих,

Бабушка о корове, да о крыльце грезила,

Мать о квартире новой, поближе к центру,

А отец уж машину в голове выбирал.

Мирослав же о собаке думал, радостно ему стало. Того гляди, и динозавра купить смогут.

***

Собрались мужички со всей деревни утром следующим, двинулись к горе, к пещере богатой. Мирослав, Филя, Ваня и Надя с ними увязались - помощники.

Радостно, шли люди, песни горланили, смеялись, планами друг с другом делились. Ребята тоже не отставали, следом скакали, аки козлята маленькие.

Филя сразу сообщил:

- Велосипед себе куплю, а маме платья красивые!

Надя следом вскрикнула:

- А я! Я на море поеду, медуз буду ловить!

Ваня не отставал, спешил за ребятами:

- А мы с мамой в город переедем, только вдвоем, квартиру там купим!

Пока шел народ, портиться погода начала, тучи налетели, ветер поднялся, птицы вспорхнули, в сторону леса помчались. Не остановило то людей, еще дружнее пошли они.

Вдруг, у пещеры самой, поползли из неоткуда змийки всякие разные, интересные. Встали меж людьми и пещерой, смотрят, не моргают.

Остановились мужчины, палки из канав подняли, шептаться начали.

Как гром прогремел тогда голос страшный, да шепчущий:

- Негоже добро чужое брать, верстайте назад, да прощение тогда мое получите. Хватит вам того, что уже взяли.

Зашипели змеи, заползали, того и норовят укусить, отравить. Но стоят люди, будто завороженные, словно вселился кто в них:

- Не уйдем! Делиться добром таким надо, а не в пещере темной прятать! Делись! - зашумел народ

Испугались дети, не узнали людей своих. Попытался Слава отца за руку взять, да не вышло, отдернул тот руку, да с другими возмущаться, кричать начал.

Загремели тучи тогда, затянули небо, еще страшнее прошипел голос:

- Грех на душу возьмете, дк на себя пеняйте. Кара моя страшной будет. Всех, от старцев до младенцев коснется, род проклянет!

Но не слышат голос и угрозу люди, золотом завороженные стоят, камни в уме считают, руки потирают. Будто зло какое в золоте этом, лишило народ рассудка, одурманило.

Испугался Мирослав, затрясся как лист осиновый, развернулся, да побежал, куда глаза глядят.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ - Кара

Заметил мальчик крыши домов деревенских, да бросился от Полоза великого, домой поскорее. Но не увидел никого он на улице, ни единого голоса не услышал, ни лая, ни кудахтанья, ни мычания, ни мурчания. Молчит деревня, замертво молчит.

Побежал тогда Мирослав домой, ворвался в калитку, ввалился в сени, под крышу забежал, кричит:

- Мама! Папа!

Не ответил мальчику никто, тишиной отозвалась деревня, да шипением слабым. Вышел Слава во двор, и только тогда увидел - все грядки мамины, будка Псовая, дорожка к калитке - змеями кишит. Ползают твари безногие, да не смотрят на мальчика.

Испугался Мирослав, побежал назад, к змею огромному, слезы градом капают из глаз, ноги трясутся, крик наружу рвется.

- Дяденька Полоз, где все? Где мама с папой? Где бабушка и дедушка, пес и гуси, Филя, Ваня и Надя?

Остановился Полоз Великий, вздохнул тяжко, блеснул чешуей, посмотрел в очи мальчика, в душу самую, да прошептал:

- Вот они все, в ногах твоих. Детьми моими стали. Теперь и твой черед.

Конец

Эпилог

Рокот подножный шепчет безбожно, Гонит с владений своих наглецов. Над златом он чахнет и камни считает, Своё же по праву от всех бережёт.

Карает людей он за жадность мирскую И шепчет им в помощь, пытаясь спасти. Но дух человечий так слаб и безволен — Сам гонит себя в страшных змея тиски.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ВОЛКИ. ГЛАВА ПЕРВАЯ - Тятенька

Давно то было, множество зим назад. Стояло у леса дремучего, бесконечного, елового, волками кишащего, поселение маленькое, деревня всеми Богами забытая. Жили в деревне той одни женщины. От мала до велика, от младенца воздуха глотнувшего, до старушки век свой доживающей. Жили те женщины дружно, семьей одной большой. В быту все складно у них было, огороды полно засажены, дети кормлены, дома сколочены. Жили они поживали, да горя не видали.

***

- Матушка, а куда тятенька подевался? Уж три ночи как не видать его. И у дружки моей батя запропастился.

Маленькая девчушка, возрастом девяти зим, волосами белеса, щеками румяна, коленками разбита, у порога стояла, по сторонам смотрела.

- Матушка, отчего молчишь ты, улыбаешься? Почему так в доме тихо да спокойно? Он, что, ушел, не будет нас более обижать?

Мягкая, круглая женщина, с руками сильными, загорелыми, грудью пышной, губами алыми, да волосами состриженными и гематомой то под глазом синей, страшной, на щеку спускающейся, позвала рукой дочь свою.

Девочка осмотрелась еще разок, да как мышка к матери посеменила, на колени уселась. Обняла женщина чадо свое белобрысое, по головке погладила, да с улыбкою молвить стала:

- Да, ладушка-лебедушка моя, никто нас более не обидит ни словом ни кулаком. Счастливо заживем теперь, горя знать не будем.

Удивилась девчушка, да улыбка сама на личике румяном появилась, слезами обрамленная. Так и сидели они вдвоем, улыбались и плакали, плакали и улыбались.

День, два, три, неделю, четвертую, жили они вдвоем, по утрам вставали, корову кормилицу доили, теленка маленького молозивом ее отпаивали, курей с грядок криками веселыми отгоняли, чаи самоварные пили, с девками младыми, да женщинами румяными гуляли, по вечерам песни запевали. Но помнили, помнили страх, помнили боль кулачную, крики страшные, все никак забыть не могли.

Вечерело, укладывала женщина на сон чадо свое, да не выдержала, спросила девчушка, глазами в матушку уставилась, ответа просит:

- А куда тятенька то подевался? Расскажи, маменька, не таи. А вдруг вернется, да пуще прежнего злиться будет?

Улыбнулась женщина, заблестела глазами, ближе к дочери на полати подвинулась, заговорила:

- Ну, слушай тогда, да токма не перебивай.

ГЛАВА ВТОРАЯ - Ягишна

Давно нависла над деревней нашей туча темная, беспросветная. Из поколения в поколение страдали женщины в каждом из наших родов от рук мужских. Спасения не было, молчали бабы, да терпели, детей рожали, хозяйство вели, мужей обстирывали, в подушки по ночам плакали.

Дел то у мужичков не так уж и много водилось: днем пахали, вечером запивали, веселились, а как самогонка отпускала - на жен гневались. Зимой же, страшнее дела шли. Работы как таковой не было, жили на том, что за осень насобирали, да скотину рубили. Мужики тогда как волки злые становились, всем недовольные, голодные, на душу грех берущие.

Много бабонек сгинули от рук их. Кого на мороз выставили в одной исподней, кого в бане притопили, а с кем-то кулаками расправились. Некуда бежать было, некого о помощи просить, да и неоткуда ее получать.

Зим мне было ровно столько, сколько тебе сейчас, дитятко мое. Пришла к нам в деревню женщина, ростом невелика, древними годами украшена, носом в душу указующая, пальцами кривая, но глазами ясная. Попросила тогда она о крове на ночь одну, да имени своего не сказала. Сжалилась матушка моя, бабка твоя, впустила женщину старую в дом. На скамье ей постелила, сама вместе со мной на полу пристроилась. На полатях, ясно дело, батька мой спал.

Да только рассерчал он, что старуху в дом впустили. На утро следующее, как солнце взошло, на маменьку взъелся, руки распустил, за волосы оттаскал. Видела то старушка, поднялась со скамьи, ногой кривой топнула. Задрожали тогда стены, заходил пол ходуном, заскрипела крыша, да упал замертво тятька мой.

Испужалась мать, схватила меня, прижала к себе, давай роптать о силе нечистой. Подошла тогда старушка к нам, руку костлявую протянула, подняла с полов, молвить стала:

- Имя мне Ягишна, хозяйка я лесов здешних, да охранительница границ меж царством живых и мертвых. Давно я за деревней вашей приглядываю, диву жестокости людской даюсь. Нет больше мочи смотреть на вас, бабоньки.

Маменька так и встала как вкопанная, крепко руку мою сжимая. Молчком стояла, да продолжила Ягишна слово молвить:

- Слушай меня внимательно, запоминай, что говорю тебе, да бабонькам всем сообщи. Даю вам пятнадцать зим. Не гневайте мужей своих, работу делайте исправно. Ровно через это время вернусь я к вам, помогу от проклятия избавиться, подарю дочерям вашим будущее светлое, да безопасное. А сейчас прими от меня кувшин этот с водой живительной. Не иссохнет, не закончится источник ее, поможет вам смерти избежать, отложит встречу на пограничье моем.

Маминька протянула руки, приняла кувшин, в воду поглядела, глаза вновь подняла, только уж без опаски на старушку смотреть стала.

- Только вот все цену свою имеет, - продолжила Ягишна, - и вы мне услугу оказать должны. Каждая из женщин обязана будет мне сыновей своих новорожденных приносить, у леса оставлять, да забывать о существовании их. В том я помогу, как развернутся к лесу задом они, так и запамятают боль материнскую. Решайте, девоньки.

Как договорила то старуха костлявая, обернулась вороной, да вылетела в оконце, и след ее простыл.