Сказания Медового хутора

Рассказ №1 В волчьей шкуре.

Завсегдатай мужичок как всегда не спеша вошел в таверну и сел на свое место в углу. Был он одет по обыкновению богато, меч булатный на поясе, на ремне имел немаленький кошелек, и, как не тратил он его содержимое, оно всегда восстанавливалось… Молодые парни, что всюду ищут развлеченья, славу и успех, увидев его, тут же расселись кругом и с уважением и почётом спросили:

—Что сегодня поведаешь нам, дедушка?

—Я тебе в отцы гожусь, но не в деды! А коли хочешь чего услышать, поделись со мной чем хорошим.

Негласный лидер молодняка встал со своего места и, помахав рукой, крикнул:

—Самую большую кружку медовухи!

—Осади ты, соколик, — спокойным тоном успокоил он порыв парня и, помахав трактирщику рукой как хорошему другу, произнес: — Давай всем.

Через минуту девка, что работала здесь, на подносе расставила перед каждым, кто был в трактире, по большой кружке медовухи. А себе налила бокал заморского вина.

—Ты со мной потом поделишься, коли нужда меня застанет, в жизни оно всякой бывает — добродушно подмигнул мужик обидевшемуся было парню. Отпил большой жадный глоток и, потянувшись, произнес:

—Вот теперь что надо, слушайте.

Было это давно и не здесь. Я еще молод был тогда… Друже мой Болот тогда только начинал свой путь купеческий. А я значится с ним путешествовал, отродясь у меня к ним страсть, к путешествиям. Это сейчас я сижу тут за кружечкой хмельного в уюте, а раньше долго бы так не усидел. Болот был парень хозяйственный, смекалистый, упертый да наглый. Иной раз на рожон прет так, что строй латников его пропустить надумает. Вот и тогда закупили мы полный возок товара, что получше да подешевле, и кумекаем как его довезти до города соседнего быстрей остальных купцов, ясно же: кто быстрей, тот и продаст больше да цену выше поставит.

А беда была тогда на тех дорогах, путь прямой неведомое что-то перекрыло, да хода никому нет; кто по тому пути поедет — пропадёт. Вот все в обход да ездили. Мужики было хотели ополчиться на силу неведомую да выворотить её оттуда. Дак, говорят, подходят к лесу, а за ним аккурат дорога начинала людей забирать, а от леса смрадом несет нечеловеческим, да так, что глаза режет, а вот прям за первым же деревом кости покрошенные лежат и воронье сидит мясо обгладывает. Ну мужики покумекали да обратно воротились. Решили волхвов звать, али еще кого, чтобы за народ честный от нечисти заступился. А пока заступник не пришел, кругом ездили.

Друг мой, значится, решил тем путем поехать да других торговцев опередить.

— Что нам кости да смрад, ничего не сделают. А будь там что страшней, так мужики, что супротив неведомости той ополчились, назад бы не пришли. Пройдем, никуда не денемся, нутром чую.

Я его и так, и эдак отговаривал, а он ни в какую, уперся и всё тут. А мне-то куда деваться, как я его, дурака, кину? Ну, думаю, оба пропадем, да хоть нежить ту посмотрим. Меч свой наточил да к нему на облучку рядышком сел. Тот кобылку с места тронул, мы и покатились. Да только путь нам было суждено не в двоим держать, а на четверых лямку тянуть: набились к нам два попутчика. Один молодой, румяный, статный, русый да выбритый гладко. Меч на поясе с рукоятью резной, в виде волчьей головы, да котомка за плечами. Второй в летах уже мужик, лысый, да только борода густая и черная, как смола. И нож у его на поясе приметный такой, лезвие серповидное один в один как волчий коготь, а рукоять из кости неведомой в виде лапы волчьей вырезана, подушечки лапы на того, кто ее держит, направлены.

— Прослышали мы, мужики, что вы прямой дорогой до города соседнего ехать-то собрались. Возьмите нас в попутчики, не пожалеете, — Русый.

— С попутчиками лошадь тележку медленней тащит, не возьму. А мы участок сей опасный планируем быстрей проехать, — говорит им Болот.

—А ты возьми, тише едешь — дальше будешь. — сказал бородатый, да так сказал, что я сам поверил, что без них ну прям никуда. А он продолжил: — Молва ходит, мол, на тракте том люди пропадать стали, вот мы и пришли проведать, так ли это. Да дела народа честного поправить. Подсоби в деле хорошем, для блага людей честных.

—Не знаю, правду ли ты молвишь, но коли так — быть по-твоему, лезь в кузов, да только товар мне не мните! У меня их там разных полно, от ножей до лат, от беличьей шкуры до медвежьей. От меда хмельного до вина букета тончайшего.

—Хватить бахвалится, купец. Не попортим мы твой товар, не боись. — Сказал бородатый и, забравшись в тележку, протянул руку.— Ну будем знакомы, меня Бродек зовут. Со мной Дрон.

Вот так мы и познакомились, долго ехали, о многом болтали, кто что видал да кого знавал. Так до леса под самый вечер и доехали. Я еще что интересное заметил: они, когда сели, лошадь-то не то, что медленней, — быстрей пошла. Ну то мне, наверно, почудилось. А вот что мне не почудилось, так это то, что сидели эти двое поверх мешковины, что товар накрывала, и им удобно было. Друг-то мой, хоть и приукрасил про товар свой, но чего у него там только не было. Он же набрал всего подряд, мол, что -то да продадим.

Мы же, когда к лесу-то подъехали, уже смеркаться началось. А от леса запах гнили и смерти прям и прет. Болоту всё нипочем: брехня, мол, говорит, и чушь. Я тоже храбрюсь как могу, деваться-то не куда. Тут Бродек из мешка на поясе достает какую -то травку сушёную и поджигает. Трава эта, скажу я вам, запах источала ужасный. Глаза режет, слезу вышибает. Зато через минуты нас злые запахи вообще не мучили. А вот цветы пахли, я специально проверял.

—Вот тебе и злое чародейство! — насмешливо сказал мой друг. — Подожжённой травой разгоняется. А кости — да бараньи наверно или чьи ещё. Не человечьи же.

Наши попутчики, сославшись на поздние время, сказали, что спать ложатся. И говорят мол «езжайте смело, ничего не бойтесь». Я отвернулся на пару мгновений, а их уже и нет. С перепугу кричу другу:

—Куда ты, стой! Мужики пропали!

—А испугались поди всё же, хорошо хоть с запахом отвратным подсобили, сейчас прорвемся! Но, пошла, родимая! — и стал подгонять лошадь.

А та как будто лет на десять помолодела, понеслась пуще прежнего да так, что шапка с меня чуть не слетела. Копытами, колесами кости перемалываем, вот ещё пара мгновений — и нет костей под нами, нормальная дорога. И воздух как -то чище стал. Ну мы едем, от радости улюлюкаем, кто же знал, что это лишь начало.

Мы не смеёмся, значит, а тут глядь! По лесу за нами со всех сторон силуэты какие-то бегут, да числом, что не сосчитать. Они отстают от нас и через мгновение снова впереди нас и бегут навстречу. Лица страшные, да такие, что не лица, а прямо морды. Зубы торчат страшные, рога. И крики со всех сторон.

—Стой! Не пройдешь! Умрешь! Умрешь! Оставь груз, беги! Умрёшь!

Мы, ясно дело, тормозить не стали. Я меч выхватил да давай того, кто ближе подбежал, рубить. Глядь, а кровь у них вполне как человеческая, да и тот, кого я порубал на месте остается, как и оставшиеся, что нас не догнали, а впереди ещё и еще появляются. Да толку никакого, кобылка наша чахлая как таран сквозь рухлые сараи несется. Так, думаю, мы за ночь лес и промчим, если лошадь не устанет. Да не судьба нам была. Дорогу нам резко, как из земли выросла, баррикада перекрыла из деревьев поваленных. А округ полтора десятка этих тварей. По сторонам лес, а сзади их ещё больше, деваться некуда — тормозим клячу.

— Вот бесовщина колдовская! –в сердцах произнес Болот, бросая поводья и доставая меч.

— Нет тут колдовства, – утвердил наш бородатый попутчик, взявшийся со своим младшим товарищем ниоткуда прямо у нас на тележке.

— Мы под мешковиной спали, крики ваши услышали вот и проснулись — пояснил Дрон. — О, ну раз поспать не вышло, разомнемся, други?— он залихватски присвистнул, вынул меч и прыжком с кувырком слез с тележки.

А дальше что было…ой, шум, крики, ор, я сам всего троих зарубил да Болот парочку. Зато те двое прямо на загляденье дрались… всех остальных без проблем и заморочек. Ну мы, значит, обнялись на радостях, где же такое слыхано, вчетвером против пятнадцати выжить да ещё и победить. И начали рожи эти косоголовые рассматривать, тут-то мы и выяснили, что тати это простые, маски страшные на головы напялили.

— И не мудрено, что тут не пройти, — Бродек молвил, окинув тела — таким числом, да ещё в масках, и дружину невеликую загубить недолго. Там позади ещё много их сталось. И нас они миром не отпустят. Посему слушайте, мужики, вот что вам надо сделать. Ты, Болот, дай нам с Дроном шкуру волчью, доспех самый прочный, да свечу не пожалей восковую.

— Да куда хоть тебе это? Ай, да забирай! Жизнь всё же дороже.

—Не переживай ты так, вернем мы тебе всё, что останется. А пока мы ходить будем, вы, други, топоры берите и завал разбирайте, ничего не бойтесь, внимание не обрушайте на странности, разбирайте завал и как только сможете — езжайте.

— А вы?— спрашиваю.

— А за нас не волнуйтесь.

Они в лес пошли, просимое с собой прихватили. Ну мы и начали рубить завал. Рубим, стараемся — глядь, а тела-то убиенных пропадать начали. Ну мы помним, что не надо на это смотреть, самими страшно, ещё быстрей рубить стали.

Тут слышим ор за нашими спинами. Да все тот же:

—Умрешь! Не уйдешь! Смерти! Месть! Умрешь!

И бегут за нами те, от кого мы до этого уехали, все дубинами да мечами машут. Десятков шесть. Все перепачканы, воняют, маски надели. Страх, да и только. Ну, думаю, пропали. Меч в одну ладонь, топор в другую. Болот рядом стоит, щит из груза достал.

Твари эти уж близко подошли, вот-вот сойдемся, а тут как гром — рык такой страшный утробный, аж мурашки по коже. Тати так вообще оцепенели, а между нами и ими волк из чаши выскочил, да таких размеров, что теленку голову шутя перекусит, и как бросится на разбойников. Укус — голова с плеча, удар лапой — перелом ключицы.

—Не стой, друже, — хватает меня Болот за плечо — завал давай разбирать.

Ну я меч бросил и разбирать начал. По сему ничего больше не видел, но крик стоял такой, что уши закладывало, а хруст костей заглушал треск веток, что мы рубили.

Когда завал мы разобрали, всё уже закончилось. По дороге лужи крови, да и только от тел и у поминаний нет, а из лесу двое наших спутников вышли.

—Вот твои предметы, купец, — ободряюще сказал молодой и в руки их Болоту передал.

—А от чего в шкуре-то дырка, да прям посередине. Эх такой товар пропал.

—Нечего о товаре беспокоиться, – сказал бородатый — дальше езжать надобно, пока можно.

—Ну надо так надо, — сказали мы с другом.

Едем да выяснить пытаемся у них, что же было это такое, я то есть пытаюсь, а вот другу моему совсем неинтересно. Они, говорят, нормально всё, в лес ходили чтобы врагов отвлечь, за собой увести, волка никакого не видели. Темнят. Едем долго, мы с Болотом больше не можем, спать ложиться надо. Решили ночлег устроить. Мужики всё, говорят, понимают: устали, ложитесь, да только дайте как нам снова то, что мы просили, а мы ночью подежурим. Ну мы выдали да спать легли, шутка ли такое пережить и не устать?

Через час нас разбудили всё те же крики. Ночь глубокая, холод, звезды светят, луна между тучей, пламя огня танцует как восточная наложница, а в паре с ним пляшет по опушке черный, как сама ночь, волк, да только глаза красным горят, будто языки костра, и с белых клыков кровь струится, как вино на богатых пирах. Всюду тела лежат татей ночных.

Я, значится, к телу одному аккурат подошёл, маску поднял — и тут я его узнал, это был один из тех, кого я еще у завала зарубил. Ну, думаю, померещилось спросонья, да ещё после такого дня. А может, брат у того разбойника был как две капли воды похожий. Ну и черт с ними, с братьями, думаю. Волк нас вроде не трогает, когда он рвать всех закончил, я спать лег да вид сделал, что ничего не случилось. Ну, думаю, есть он нас не станет.

Утром проснулись с другом, а поляна чистая, и про ночной бой нет не одного упоминания, спутники наши тоже спят. А то, что я видел, видать просто ночью мне приснилось.

Поехали мы дальше, да ехали недолго. Через часа два остановили нас попутчики и сказали без них ехать. А на ближайшем завале делать то же, что и вчера. А откуда там завалу-то впереди взяться? Ну ладно, думаем — поедем, коли что, подождем их. Но вот совпадение, правы они оказались: завал впереди нас ждал. А по бокам от него костры стоят по шесть с каждой стороны, вот факел брось — они и загорятся. И сам завал-то, судя по всему, чем -то горючим облит. И разбойники всё такие же стоят, в руках у каждого по факелу да мечи, топоры, ножи. И на нас идут, зубы скалят. О том, как волк появляется, я уже говорил; а он появился. Сначала треск веток, из которых он выскочил, потом треск костей, а затем треск костров. На огонь его загоняли, разбойники. Ну пропал, думаю, наш заступник. Тут смотрю ему по боку факелом бьют, мечом режут, а он и не замечает, ни волоска на сгорело, не отрезало. И огня он не боится. Долго шипела кровь на неостывших углях, мы и завал разобрать успели, а она всё шипит.

— Болот, что-то не так с ними, с мужиками этими, — говорю я другу.

— Ну и ладно, я бы их трусами назвал, но ты сам видел, как они вчера сражались, мастера. Ты к чему клонишь?

— Да магия тут какая-то, что в лесу в этом, что с мужиками.

— А да плюнь ты, с казали же они: «Нет тут колдовства».

—И ты в это веришь?

—Нет, но делаю усердно вид, что верю, и тебе советую.

На том и порешили. А когда мы завал разобрали, нас и попутчики догнали. Ну, думаю, надо бы им высказать всё, что о них думаю. Смотрю на друга, а он видать тоже хочет, да не решается, мы поколебались да так ничего не сказали. Решили, что и так всё ясно. Сели мы все на телегу да дальше поехали. Через пару часов мы доехали до отворотки с дороги. На вопрос Бродека, что там было, я поведал, что там раньше стоял трактир, в котором жил трактирщик с семьей и слугами. А после того, как нежить этот лес заполонила, о нем никто и не слышал.

—Тут всё и решится, Дрон, — молвил он после моего повествования — а вы, мужики, езжайте себе спокойно, к вам эти разбойники больше не полезут. — И они оба спрыгнули с тележки.

—Да как же мы вас бросим-то, мужики? — подивились мы с другом.

—Езжайте, мы вас коли чего догоним.

Как мы с ними не спорили, а пришлось нам дальше вдвоём путь держать. Как только они из виду скрылись, так я сразу сказал Болоту телегу тормозить, а сам за ними навострился следом идти.

— Куда же ты? — заволновался друг.

—За ними, не знаю, как ты, а я ужас как хочу знать, зачем и куда они пошли, и откуда волк тот берется, когда они нас покидают.

—Да ты, небось, как наша кляча травы какой наелся? Окстись, друже, не надобно нам этого.

А я только с воза спрыгнул, меч поудобней перехватил да пошел.

—А-ай ладно, боги с тобой, иди! Я здесь ждать буду — лошадь да груз стеречь.

Через минут десять я их догнал. На дороге мне тела бандитов повстречались да больше ничего приметного. Они стояли на полянке лесной, в стороне от дороги. До трактира шагов двести-триста оставалось. Я, значится, затаился и давай за ними наблюдать. А они доспехи, что мы им дали, на пень, что на поляне стоял, положили, сверху шкурой волчьей накрыли да нож воткнули — кривой тот, что бородатый носил.Рядом с пнём свечку, со стороны головы волчьей, зажгли.

Я пригляделся, а с ними третий — как разбойник выглядит. Лежит он на земле, ворочается — связан скорей всего. Дрон пошёл к нему, кляп, видимо, изо рта вытащил, тот как заканючит.

— Мужики, пожалейте, не причём я. Не хотел. Не надо ничего колдовать. Богом прошу.

—Ишь, про бога он вспомнил, — возмутился Бродек — А что же ты раньше про богов-то не думал?

—Так откуда же мне было думать-то! — испугано удивился тот. –Это сейчас я понял, всё понял. Не губите, мужики.

—Рассказывай, как было!

—Всё-всё расскажу. Мы тогда с найма возвращались. У князя здешнего весь сезон зимний службу несли. В походы с ним ходили. А он нам заплатил цену смешную, да как трусов выставил, когда время расчета пришло. Ну мы недовольные возвращались, и решили наши старшие князю насолить перед тем, как расстаться, да своё забрать. Я, я честно против был: говорил, мол, к чему нам это. Да не слушал меня никто.

— Ага, знаем-знаем, всё вы не хотели – да оно само получилось. Но ты говори, говори.

— Так вот, в трактир значится заехали, всё сначала как обычно было, пили-ели, разговоры вели, а потом решили старшие, что платить не должны, и что с трактирщика ещё надо взять. Ну вот оно и получилось…

— Что получилось?

—То, то получилось! Я не хотел, не участвовал. А они! Сначала всех мужиков, кроме трактирщика, зарубили. А потом надругались над кем могли, детишек маленьких мучили….

— К сути, — оборвал его бородатый.

— Ну так двое суток над трактирщиком с семьей его глумились. А когда последний из его семьи у него на глазах умер сыночек маленький, так он прям сам не свой был, он и до этого проклятья извергал, а вот последнее я запомнил, все мы запомнили. «Да что бы вы, сволочи, из леса этого никогда не вышли да умирали, твари, из раза в раз, чтобы вы жизни другой не видели». Мы тогда все посмеялись, а когда время уходить настало, дак мы из леса выйти и не смогли. Все, кто границу переступал, наизнанку выворачивались. Ужас, как это выглядело. Ну мы тут и остались. Караваны грабили да прохожих, чтобы с голоду не помереть, значит. Те же, кто помирал не от меча, наизнанку выворачивались. Потом тела их испарялись, как вода на огне. А потом, потом через время какое-то из печки, что в трактире стоит, вылезали. Живые, как ни в чём не бывало. А в печи той старшие приказали жену трактирщика заживо запечь, когда она уже…

—Заткнись наконец! — крикнул Дрон, пленник съёжился от страха. — Всё ясно, печь надо порушить, трактир сжечь. — Вторую фразу он уже сказал своему спутнику.

—Почти, надое ещё, чтобы они все мертвы в этот момент были. А так всё верно. План такой я перекидываюсь. Ты как всегда талисман сторожи. Когда я вернусь, вместе рушить пойдем.

— Ясно, жду, — сказал молодой, подошёл к пленнику и пронзил того мечом. Тот из положения полулежа лег окончательно и бесповоротно.

Бродек скинул с себя рубашку, штаны и всё, что было на нем, оставшись нагим. Подошёл к шкуре и, взявшись за рукоять воткнутого кинжала, стал бормотать заклинание. Что именно он говорил, я не услышал; так, только частично: «Род великий, перероди меня ………….. силы дай….. не на свое благо беру, но на общее…. Не сам брал — народ дал, дай и ты мне что народ мне дал, облик... да крепости брани что…». Дальше речь стала совсем неразборчивой и непонятной. Голос его сменился, стал боле гортанным, низким. Затем его силуэт стал расплываться, он отпустил рукоять, встал с колен и прыгнул кувырком через шкуру. С той стороны приземлился уже большой и знакомый волк.

Волк принюхался, а я затаился, словно охотник вблизи дичи. Не дай бог чего — и тебя уже заметили. Он повернул в мою сторону голову, посмотрел на парня. Их взгляды сошлись…

— Выходи, нечего тебе там сидеть! — крикнул Дрон.

Я вышел, скрывается смысла уже не было.

— Что же ты не поехал-то? Совсем хороших советов не слушаешь?

Я виновато промолчал.

—Ну ладно, раз уж пришел, стереги шкуру, а мы пойдем. Так оно лучше: два раза ходить не надо. Сразу всех убьем и разрушим. Если свеча потухнет, то мы мертвы.

—А…ну хорошо, — ответил я, не растерявшись от такого доверия.

Они развернулись и пошли к трактиру. Когда они уже скрылись из виду, в этом густом, как борода моего дяди, лесу я услышал звуки боя, и были они не у трактира, до него было ещё далеко. Видимо, наткнулись на разбойников. Когда бой стих, на поляну вышли три татя, все грязные и злые. Видимо, те, кто прорвался сквозь наших попутчиков. Они явно знали, что искали. Когда увидели талисман, первым делом на него бросились. Я тоже не лыком шит — защищать его начал. Ну, думаю, пропал. Шанс выжить один к трем. Держался я так долго, а потом слышу голос знакомый, что ко мне обращается:

— Ну ты без приключений не можешь! — возмутился он — вот что тебя суда потянуло?

—А сам-то, я тебе говорил: давай как все объедем. Нет, нутром он чует! — ответил я Болоту на его претензию.

В два меча мы этих уродов и порубили. Когда закончили, я ему рассказал, что видел, а дальше ещё четверо пришло, и откуда только берутся. Опосля того, как мы и этих зарубили, не приходил больше никто. Когда со стороны трактира дым повалил, пришли и наши попутчики.

— О, уже двое — сказал молодой.

Бродек в свою очередь набрал разбег и перепрыгнул через талисман, оборачиваясь назад в человека.

— Подсобили вы нам. Там я бы один не справился, Дрон мне нужен был, а талисман охранять надо было кому-то поверить, мы же их всех поймать-то не можем, кто -то да пройдет к нему. Всё, спасибо, можете обратно добро своё забирать. Там, кстати, в трактире добро, что татями было награблено, горами лежит, его же есть-то нельзя, а делать с ним тут в лесу больше нечего. Вы бы шли, пока не погорело всё, может, чего достанет.

Болот, не будь купцом, если б от халявы отказывался. Ну а мне его одного в огонь-то не пустить, пришлось с ним идти. Добра мы успели порядком вытащить — того, что на руках унести можно. А когда трактир прогорел да огонь уже на деревья перебрасываться стал, мы руки в ноги и тикать, как нашкодившее сорванцы. Попутчики наши нас у телеги ждали. Погрузились мы да поехали.

Когда мы отъехали от леса, он горел в сумерках так же красиво, как и закат впереди нас.

—Вот и проехали сквозь лес, как я и говорил, — хлопнул меня по плечу довольный Болот.

—И лес при этом сгорел, — парировал я.

— Ну тут уже как получилось.

Мы доехали до города, где торговать собирались, выпили всё дружно вчетвером да расстались. Мужики своей дорогой пошли, а мы своей. И завивалась она у нас подобным узором ещё не раз, но об этом я позже расскажу.

Мужик закончил рассказ, вытер губы расписным платком, расплатился с трактирщиком, и по-дружески со всеми простился, и вышел из таверны. Во дворе послышалось конное ржание и топот копыт.

— И куда он отправился? — спросил кто-то из молодых.

—А кто его знает, — пожал плечами трактирщик — наверно, как всегда: проживать ещё одну байку на своей шкуре.

Таверна притихла…помолчала какое -то время… каждый подумал о своем… а потом обыденные звуки заполнили зал, и жизнь пошла своим чередом.

Рассказ № 3 Скрежет по дереву.

Сквозь мрачное, затянутое облаками небо проглядывала полная луна. Она была заполнена светом, как блюдо до краёв водой; казалось, ещё чуть-чуть и она прольется прямо в трубы таверны, что была под ней. Таверна, как и луна, была переполнена. В такую мрачную ночь все, кому не спалось, искали света общения.

Старая дверь неестественно тихо отворилась, впуская отблески фонарей в помещение. Они, аккуратно огибая плащ вошедшего, тянулись к свету огня центрального камина.

Высокие, дорогие, но неброские сапоги тихо ступая, повели своего владельца к единственному пустому месту в таверне.

Гомон в таверне утих, и все посетители спокойно смотрели на вошедшего. Тот, дойдя до пустого места, обернулся кругом, подозрительно осматриваясь, и громко спросил:

— Я вот понять не могу, какое же непотребство с этим табуретом сделали? Как не приду, только он и свободен, али вы, честной народ, его смолой всегда мажете? Оттого и не садитесь. Выжидаете, что я сяду и прилипну да буду байки рассказывать?

— Полно, дядька, мы тебя коли надо держать — бочонком заморского неволить станем! — выкрикнул весельчак из компании молодых людей.

Смех, радостные приветствия, здравные тосты раскатились по залу старого заведения.

— Не надобно мне много хмельного, Колояр. А вот от помощи крепких рук не откажусь. Повозка моя во дворе стоит, лошадь я расседлал, а вот добро одному заносить не сподручно.

— Поможем, дядька, куда класть скажи, а мы всё сами.

Молодняк высыпал на улицу, треть зала опустела, и путник прошел к трактирщику за стойку.

— Рад видеть, друже, — протягивай теплый травяной отвар, не менее теплой улыбкой приветствовал трактирщик. — Знакомый ночной мрак. Не лучшее совпадение.

— То верно.

— Комната наверху, твоя, — свободна.

— Супружнице привет передавай. А пока принимай гостинцы.

В таверну стали заносить груз с телеги. Двое парней внесли большую трофейную медвежью голову. В открытую пасть уместились бы головы обоих. Остальные кумекали возле двери, как посноровистей пронести дивное чучело. Извернувшись, таки смогли втиснуть и, раздвинув столы да лавки, поместили на освободившееся место груз.

— Дядька, что эт за зверь дивный? — озвучал общую беду кто-то помоложе.

— То, Первослав, Грифон. Молодой. И не весь.

— И он настоящий? Ты его изловил?

— Купец один инорубежный в благодарность отдал. А так вроде настоящий. Купец честный был, насколько его душа торговая позволяла.

Путник вытянул из-под плаща скрученный в свиток лист толстой бумаги.

— Глянь, как он выглядеть должен, — протянул он свиток парню. — Да токмо потом рисунок прикрепить рядом не забудьте.

—Не забудем, дядь. Ой диво. А у него ещё и крылья должны быть? Тут только голова да лапа на постаменте.

Свиток начали передавать по рукам, и гам снова стал заполнять тишину.

—А мы-то думаем, что ночь такая мрачная, а это от того, что дядька с такими дивами приехал.

— Нет, дружи, ночь не от того такая. Так совпало. А бывает она таковой не завсегда, но отчасти от того, что нечисть в такую ночь рождается.

Тишина снова вступила в свои права, смывая веселье с лиц посетителей. Мужичек прошёл к центру зала и уселся на табурет.

— Было это давно, в одном приморском городке.

Я тогда заморе сплавать хотел, больно интересно там. Остановился в том городке да наймом промышлял, чтобы за место на судне заплатить. Городок маленький, здешние друг друга знали по лицам. Я как в город тот на постой встал, так ночь такая и была. Наемников в городе том мало было, да и брал я не дорого, меч мой тоже знали. Через три дня, как солнце встало, ко мне в комнату девушка явилась. Перепуганная. Ждать в трактире не стала, покуда проснусь, сама будить пошла. Красивая, да притом высокая, лик хоть и красив, да не обыден: сразу видно — не иноземка.

Поведала мне, что приплыла недавно, на сбережения дом купила в этом городе. Да купила с ценой низкой. Поведали ей, мол, вчера пара там умерла пожилая, а родни у них не было. Дочь молодая — и та пропала. Да и дом не на наш лад построен, не с дерева, а каменный. Супруги тоже пришлые, хоть и давно осели. Местным камень не по нраву, а ей самое то. И все хорошо было, радоваться бы такому удачному приобретения, токмо беда случилась. Ночью скребся кто-то в дверцу погреба - да настойчиво. Она проснулась, но вставать не стала с кровати, лень было. Подумала: может кот пришёл, хозяев старых, поутру разберется. Так и были слышен скрежет, а к рассвету ближе скрежет утих ненадолго, а потом во входную дверь стал раздаваться. Ну точно кот —через погреб не сумел, так с другой стороны попробовал.

С солнцем встала, умылась, глядь, а дверца то в погреб открыта. А на ней следы от когтей, да всё так исполосовано и изрезано, аки стол разделочный у мясника. Ей страшно стало, она к двери входной, а тут видит следы от когтей, да только не снаружи двери, а изнутри.

Ужас её охватил, да из дома она выскочила в чем была да с чем есть. А много ли в ночной рубашке добра? То тоже. Пошла помощь искать да не хотели её местные слушать, а кто слушал, то за дарма помогать тоже не желал. Говорила, мол, что заплатит как домой воротится, так обещаний в плату некто брать не хотел. Отправили её люди добрые ко мне. Молва о том, что с такими делами я шашни водил и дотуда уже пришла, да обещанием плату взять могу.

Ещё мол говорит, бабка заветы всякие соблюдала и, пока нянчилась, её учила. Она в то особо не верила, но заветы соблюдала. Оттого в ночь первую перед сном четыре знака обережных нарисовала, чтобы кровать между ними стояла, да сбором трав, бабушкой наказанных, прямоугольник обсыпала, и слова заветные произнесла. Может от того её беда и не тронула.

Согласился я ей помочь. Вернулись мы в дом. А я мыслю, что сила та в погребке, наверное, живет да из дома за кровушкой выйти хочет. И что она хозяев прошлых и загубила. Двери осмотрел в погреб, в дверях отверстие процарапано и засов в щепку размочален. Спустился в погреб, а там нет ничего. Хороший, каменный, на всю площадь дома сделанный, да два отдельных помещения имеет, запираемых, аккурат по углам напротив спуска. Дверь одного из них также ободрана, да засов также перебит. Я туда, а там пусто. Только следы от когтей. Девушка говорит, что при покупке она тут все осматривала, и дверь эта такой и была, да сильного значения она не придавала.

Я готовиться стал, засов на дверь погреба восстановил, отверстие залатал. Ритуал зашитый девушку повторить попросил. Да ещё символы её на окна нанести попросил да на дверь входную. Негоже, думается мне, будет, если вырвется тварь из дома.

Под вечер, покуда время оставалось, мы к продавцу пошли выпытывать, что он про все это знает. Не хотел сознаваться, да токмо давил я на него знатно. Он и рассказал, что поутру задранных да погрызенных аки зверем хозяев нашёл. В погребе.

Их в землю хранить положено по их традициям, да только там что осталось от них, тем только людей пугать, он их, как положено, сжёг. А дом продать решил. Он их родственник дальний, потому право имеет. И ещё, говорит, дочь у них была-пропала, два года назад. Она как пропала, так им жених её всё покоя не давал. Всё прознать пытался, куда делась. Даже в дом к ним залезал, так его стража из города выводила. Живет он в деревне возле города, снедью с лотка торгует.

Тут у меня уже мысли появится стали, что связано всё это. Ага, по вашим глазам вижу, что кто-то уже додумался.

Так вот пошли мы к тому парню. Он ничего таить не стал. Поведал, что любили он друг друга, да только родители её супротив этого были. Из знатного рода они мол, да негоже с коробейником каким-то их дочери женихаться. Не богат, не знатен. А им средства нужны. Они ей за морем уже и жениха сыскали подобающего. Встречались они вопреки её родителям. Сбежать хотели, он денег сберег. Да только не успели. Пропала она. Как камень, в ночной лес брошенный. Ни следа, ни звука. И не видал её никто боле. Как он только правду не искал, да не нашёл. Понял, что может отправили его любимую заморе замуж и не увидится больше. Вызнать смогли ещё, что с одним из капитанов супруги дружбу водили, и что ныне он в городе.

Пришлось к капитану попасть, долго с ним толковать да спорить пришлось. Поить да монету звонкую давать. И узнали мы что с ним они за моря отправляли письма своим сородичам. Так год назад переписка прекратилась, пришел к нему значит тот же человек что всегда письма забирал, да отдал ему все письма. Сказал, что господин его видеть эти бумаги больше не желает, и надо их вернуть отправителю, дабы те с ними жили. А он, капитан, волею судьбы с тех пор в порт этот зайти не мог. Благо сам уцелел да судно спас. Письма те при нем, и мы его отдать у болтали. Сам он их не читал, хотя и любопытно было.

Солнце к закату уже клонилось, и я в дом поспешил, дабы за нечестью проследить да вылезти из дома ей не дать, коли обереги не удержат. Хозяйка дома за мной увязалась.

Ели поспели мы двери запереть да за обережным периметром спрятаться. Как только в доме свет от свечей остался услышали мы как кто —то в дверь скребет, сильно так. Аж самому не по себе стало. Сели накрывать, стали письма читать. Много разного прочли да то что нужное в последних письмах и вычитали. Переписывались хозяева со своими соплеменниками, и с женихом уговорённым. Все их свадьбы хотели, кроме дочери. По расчету, разумеется, дворяне они знатные, хоть и обедневшие.

Решили они дочь насилу к решению замуж выйти привести. Да заперли её в погребе. Сперва просто уговаривали, потом колотить стали, затем и вовсе кормили изредка. А она в ответ и вовсе есть перестала да голодом себя до смерти уморила. Побоялись они суда народного, стенку одну разобрали в помещении где её держали, там закопали, да стену обратно заложили.

Тут нам всё ясно и стало. А к этому времени как раз нечисть снова дверь из погребла выломала. На пороге дева, рубашка на ней ночная длинная рваная, в крови да в грязи. Ростом высока, волосы длинные, худая, к полу как зверь дикий прижимается, а лицо пастью изуродовано. В глазах окромя голода и ненависти нет нечего.

Нас за оберегами не увидела, к двери входной прошла, тихо так, что и кошка не сможет. Начала было выход скоблить, да только знаки защитные ей не дают. Она скребла, скребла, ногти у нее длинные, что нож мой. Опосля окна пробить пробовала, да одно из них ей поддалось, и начала она засов на ставнях отодвигать.

Деваться некуда, меч я выхватил, горсть соли в неё бросил, следом сам кинулся. Дико было мне с таким биться, братцы. Все руки исцарапала, покусала. Еле её до рассвета сдерживал. Думал пару раз: всё, да благо девка та смела оказалась, на выручку пришла. Я тварь мечем бью, она ухватом. Так остаток ночи и провели. А с рассветом ставни распахнули, невеста в погреб бросилась и исчезла.

Стал я думать, как её одолеть. К ведуну местному съездить хотел, да только до заката воротится бы не сумел. А потом подумалось мне, что умерла она от нелюбви да голода, и коли утешить её, несчастную, авось упокоится. Да только родной человек её лучше всех утешит. И пошли мы за помощью к коробейнику, что любил её. Поведали всё ему, огорчен он был очень, да только всё равно не верил до конца, что любимая его в нечисть обернулась. Согласился с нами следующую ночь в доме провести. Я же его попросил еды с собой взять, да вещь какую, для них обоих особо знаковую.

И вот втроём мы следующую ночь встречаем. В этот раз не успел последний луч солнца в окне скрыться, а нечисть уже в разбитую дверь руку сует, да засов сдвигает.

Чуть свечи проем открывшейся осветили, предстала пред нами фигура страдалицы. Коробейник за грудь свою схватился да замер. Шутка ли, утром всё это байки да приметы для него были, а к ночи сам лицом к лицу столкнулся. Да непросто так, а на любимую его злой рок упал.

А покойница с порога бросилась на угощения заготовленные. Мы загодя на полу съести разложили. Выпечку, да кости куриные. Половину приманки мы своей кровью окропили. Дабы глянуть мысль мою: она выберет. Так она на пирог бросилась, с картошкой. Да не простой он был, а с сукровицей возлюбленного. Кости, на которые я свою кровь полил, ак не увидела. Так ведомо мне, что нечисть больше мясо любо да кости, коли свежие.

Я, время не теряя, парню растеряться не дал. Он руку-то порезал да начал кости, что мы в большом количестве заведомо закупили, поливать. А я за барьер бережный выкидывать. Когда почти весь мешок скидали, у нечести аппетит почти на нет сошёл да пасть исчезла, будто не было. Да лицом девы обернулось, только цвет мертвенно бледный. Парень свистульку достал глиняную, в форме рыбки вылепленную. То вещь их любимая была. Он мелодию ей наигрывал, когда гуляли вместе. Вот он снова мелодию играть стал, за периметром стоя. Она, мелодию услыхав, бесноваться перестала да села у порога. Он свистит, времечко идет, да слышим мы плач тихий да всхлипывание. Думается мне надо бы, чтобы кто подошёл, а лучше любимого её как это сделать некому и не ведомо. Да только боязно, коли пропадет мелодия, кабы она снова не озверела. Я уже было порываться хотел из оберега выйти, да врасплох её застав, кол в сердце аки копьё воткнуть. Да токмо подруга наша меня осадила. Свистульку у парня переняла да сама играть мелодию продолжила. Я ему кол вручил, да к ней направил. Сам на изготовке стою, а он за полог обережный шаг делает. Она его то учуяла, голову подняла, глазами залитыми смотрит.

— Ты пришёл за мной, ненаглядный мой.

—Пришёл—пришёл, расскажи куда делась, любимая.

Подошёл он к ней аккуратно, обнял. Выслушал. Опосля она молвит слезливым голосом:

— Уведи меня отсюда, родной.

—Прости, не могу тебя наружу пускать, нет теперь тебе среди людей жизни, — кол ей еловый в сердце втыкая, произнес он в ответ. —Только в сердце моем ты жива осталась.

Застыла, глядя на него. Я тут же подскочил, мечом ей голову снес, а владелица дома новая сразу следом её солью обсыпала. Тело в мешок сунули, да тайком той же ночью из города вывезли. А днем уже у волхва местного были. Да он обряд погребения на огне как следует провел, дабы душа упокоилась да путь в иной мир нашла.

Дом мы знамо дело тоже поправили, двери починили, обряд очищения провели. Коробейник всё время уныл был да задумчив. Оно и ясно. Дева иноземная меня деньгами благодарить хотела да парень сбережения свои отдать пытался. Не стал я денег брать. В том году так и не побывал я в странах заморских. Скопил через пару седмиц в том городе плату на корабль, да только он в шторме потонул, чудом что сам я уцелел да на берег меня обратно выкинуло.

— Ладно, други, утомила меня дорога, пойду я ко сну, — странник встал из-за стола да направился на лестницу, что вела в покои постоялые на втором этаже.

Поднимаясь по леснице, кто-то из молодых его окрикнул, нарушая тишину.

— Дядя, а что с девушкой-то стало да с коробейником? Тебе не ведомо?

— Ведомо, живут они вместе, дочь у них, ровесница дочки Зданемира. — посмотрел он в сторону трактирщика, и подмигнул так, чтобы только тот видел. — Да сынишка мал пока совсем.

Он скрылся в тени лестничного марша, а поутру его уже и не было. Как ушёл, никто увидеть не сумел.

Рассказ №6 Стрыга.

Необычайно жаркий осенний день плавно переходил в вечер. Бабье лето только начиналось. Ухоженные, солидные дома на хуторе будто пригрелись на солнышке. Озеро, за общим тыном, своей спокойной и чистой гладью пускало солнечных зайчиков прямо на редкие облака. И будто нарушая идиллию размеренности, толпа ребятишек, словно идя на приступ, штурмовала ворота большой таверны. Она миновали двор, всполошив служак и гостей и ворвавшись в общий зал через крепкие, большие двери разноголосыми детскими голосами огласила то, что так их волновало:

— Дядька Путислав вернулся!

Лица посетителей понятливо заулыбались. Будет деткам интересный сказ, да и не только деткам.

Следом за ратью сорванцов во двор неспешно въехал статный мужчина. На красивой, явно породистой лошади, ведя за собой двух вьючных. Лошади были нагружены скарбом, не выглядели столь статно, но от того не были хуже качеством.

Лихо соскочив с седла, сколько не показывая свою прыть, а привычки боле, чокнув о мостовую каблуками крепких сапог, мужчина жарко поприветствовал присутствующий люд. Народ отвечал ему дружбою да теплом. Закончив обниматься да жать руки, мужичок, сунув конюху пару звонких медяков, припросил позаботится о лошадях. Снял одну из сумок, приметную своей прямоугольной формой, направился в таверну.

Гам и хохот поднялись, как только он шагнул за порог. Почти всех он тут знал поименно, как и его крепко помнил каждый. Потому череда рукопожатий да объятий с некогда походными товарищами повторилась вновь. Изрядно растрёпанный, он всё же, пройдя весь круг, как корабль, что мотался в штормовом океане, словно к пирсу, пристал подле стала таверщика.

— Зданемир, друже. Вот и до тебя ноги донесли. Примешь на постой? — молвил путник, сдержанно улыбаясь.

— Ох, труд сей непростой, ежели вокруг тебя вновь весь хутор соберется, всех обслужить надобно. Как я такое сдюжу?

— Неужто помощников не сыщется? Али места у тебя мало.

— Места-то с избытков. Вот из-за таких гостей токмо такой большой зал и держим. Так бы сократил его втрое, порядок в нем знамо дело проще будет поддерживать.

— Токмо из-за таких? А не в этой ли таверне по весне дружина князя Серебрегривого на постой встала? Или караван Адиля Пряного морозы зимние пережидал?

— С друзьями восточными глаз да глаз нужен, главы то у них разумные, а вот служак какой нрав показать желает. А дружины княжие более покладисты, да токмо долго не стоят, а по сему проще упразднить размерчик. Да токмо из-за тебя держим. Как и вино вот это.

Хозяин таверны поставил на стол небольшой серебряный кубок с вином.

— Уже подышало, — вдохнув букет, произнес гость, да осушил одним махом, возвращая кубок на стол. — Только из-за вина суда возвращаюсь.

— Знамо дело, — пожал плечами трактирщик.

После приветствия гостя оставили в покое, усадили на плетеный стул в центре зала, да яств поднесли. К тому времени, когда он трапезничать закончил, зал таверны был полон людом малым да великим.

— Я что ли тут один поведать могу, где путешествовал, да какие жизнь приносила сюрпризы? — обратившись к люду, спросил мужичок, раскатывая рукава изумрудной рубахи.

— Ты, друже, не обессудь, — сидящий по правую руку солидный мужчина произнес. — Мы тебе тоже своё новое поведаем. Но дума у нас есть, что ты чего поинтересней, нежели мы, молвить можешь. Весть до нас дошла одна. С града славного Стрелков, что на стрелке стоит реки Порожя да Волчина, — мужчина интригующе замолчал.

— И что же за весть сиё, Драговит?

— А вот про то и весть, что некто, по описанию на знакомца нашего схожий, князю в сыске душегуба помог. Да душегуба, молвят, непростого. Нечисть, сказывают.

— То может и нечестью окрестить можно. Да токмо не совсем верно будет. Вроде и стырга, а вроде и нет, кабы не простая она. С мира другого.

— С какого другого? С Запада аль с Востока?

— А вот настолько с другого, что даже не с этого, создателем нашим сотворенного.

— Дивно. Неужто правда, другие миры есть, так и Создатели другие быть могут?

— Могут, друже. Могут. Сам убедился. А дело так было…

Друг мой, Болот, живет нынче в городе Родницово, что в истоке реки Порожя стоит. Ну то дело знамое, вы сие уже ведаете. Так вот, решили мы с ним прошлой осенью старое помянуть. Да в торговый поход вместе сходить. Он то, купец Старшей Гильдии, знамо дело - по два раза в год ходит. Но без меня, стало быть. Решил я к нему присоединится. Приехал по осени, покуда слякоть да сырость на улице, мы в его усадьбе, значится, пересидели. Морозов дождались, пока лед встанет, товары припасали, с людьми договоры строили да снаряжение готовили. Ну и гулянья, знамо дело, разные да охоты нас стороной не обошли. А как реки встали, собрали обоз. Большой, людей торговых, извозчиков, приказчиков да прислуги всякой десятков двадцать. Да охраны добрая сотня. Ну то не дива. По пути знамо дело ещё люд присоединялся со своими обозами. Воибор вот тут присутствует, десятником у купца Богумила Масляного был, что у городка Срубино присоединился. Сплочённо оно, знамо дело, ехать безопасней. Ни татей, ни ушкойников, ни северян — никакое лихо не страшно. Знамо дело, пару раз уже у устья реки кочевники-налетчики наскакивали. Но зима — не их время в наших-то землях. Ведуны наши, знамо дело, знают, как сие время на благо обернуть в волшбе своей. Но да не про то сказ.

Останавливались мы, стало быть, на торги и в граде Стрелкове. Что вниз по течению шли, что вспять, с другим товаром расторговавшись. И познакомился я там, стало быть, с художником одним славным да именитым, Кандидом рода Зиноновых, прозванным Животворящим. Картины он рисует разные. Галерею свою в граде том держит, свои полотна выставляет да других авторов. А полотно его-то просто и не опишешь всё. Самому лучше видеть. Знамо дело, деньги за вход берет, но стоит оно того. Три медяка за взрослого, да за отрока медяк. Чай деньга, да простому люду всё же посильная. Искусство — оно, стало быть, для всех и каждого; так он считает, с чем я согласен.

Но есть в его галерее не простые полотна, а колдовством прорисованные. Условия у всяких картин разные. Но эффект их общий объединяет — двигаются они, словно и не нарисованы. Будто в окно смотришь али на игрушку, коей дитятко играется.

Вот смотришь на одну, а там Жостовской росписью два скакуна изображены, сильные, величавые, на дыбы встают. А как солнце их лучами касается, так они бьют передними копытами о ткань полотна, аж искры летят. Аллюры разные на месте показывают. Фыркают да ржут.

Смотришь на другую, а там шуты Городецокй росписью нарисованы, труппа целая. Да каждый свой акробатический номер исполняет. Хлопаешь рядом пару раз в ладоши, они раз — да и оживают, трюк делают да на место другого по кругу переходят. Один фляк исполняет, другой колесо крутит, третий жонглирует, четвертый на дудочке играет, каждый свое. Да музыку слышно, пущай и не громко.

Но самая диво —это когда картины реалистично так написаны, и не отличишь толком. Смотришь, поляна лесная. А на неё зверь неведомый выходит, по типу рыси. С котятами. Котята играют, пищат. Через несколько месяцев воротаешься а котята, уже подросли да игры у них другие. Чай, в самом деле наблюдаешь. И днем и ночью такие картины движутся.

И вот через такие картины, бывает, и муха какая залетит или птичка. За стеклом дорогим такие картины от того.

А художник тот - мужик ладный, свойский. И уболтал я его показать мне, как он сие картины рисует. То дело не одного дня, с делами купеческими некогда было. Когда с другом своим назад в его усадьбу воротились, уже и весна заканчивалась. Лед треснул. Ну я в начале лета в Стрелков сам воротился. Да к художнику, чтобы чудо сие показал.

Там ,стало быть, всё вовсе непросто. Краски нужны особые колдовские, кисти редкие да заговорные, заклинания сложные, рисунки да предметы для концентрации. Дорогое всё, не каждый купец сдюжит. Так ещё без особого дара да навыка и бесполезное. Так этого всего мало, кровь его, особая потребна. Я ему одно из перьев птицы Гамаюн вручил, он меня на сотворение одной из картин и пустил. Посмотреть. Да картина не простая — игровая. Вот до чего хвастаться не люблю, но я сие придумал. Предложил ему, стало быть, двух молодцов нарисовать, что мешками с сеном на бревне бьются. Знаю, всем сия забава знакома. И пущай два человека, что картину смотреть будут, этими молодцами управляют. Ну, чтобы уклонятся там, да удары наносить. Долго мы с ним кумекали, как бы сделать так, да придумали, что точки управления будут за каждое действие. Пальцем жмёшь, стало быть, а он шаг веред. В другую точку жмешь - шаг назад. Прыжок, блок, удар. Долго думали. А он и говорит, коли такие точки нарисую на полотне, и каждый их не раз тыкать будет, то попортят скоро полотно. Ну мы снова кумекать стали. По чарке не одной выпили. И докумекали до того, что рамку, значится, для картины мы не простую сделаем, а так, чтобы она на нее опиралась. И притом вперед, значимо, подставка выходила. Как стул со спинкой, но без ножек. И вот на подставке-то точки для управления и нанесем. А полотно стеклом закроем, дабы не повредил никто. Червонец серебром за то стекло выложил – не жалею. Да мастера резьбы по дереву пригласили, он всё так оформил, как мы и представить не могли.

Вообще вышло любо, братцы. У входа в галерею поставили. Лукавить не буду, пока отмечали, два дня вечерами сами забавой той развлекались.

В гостях хорошо, как говорится, а честь знать надо. И собрался я в путь-дорогу. Отъехал от города на сутки пути. А к вечеру догнал меня срочный посыльный да вручил письмо. Ждёт меня к себе Кандид обратно да срочно. Беда у него стряслась. Мой опыт пригодится шибко. Пришлось воротаться.

Встретились мы с ним, переговорили. Да поведал он, что сюжеты для картин его реалистичных не просто так берутся. А во снах к нему приходят. И видит да чувствует он там всякое. Иногда битвы страшнее, оружием неведомым, иногда совсем места дивные, порой существ разумных да неописуемых, вещи волшебные. И что далеко не всё, что он рисует, в галерее стоит. Оно, знамо дело, долго да дорого, но не может не нарисовать. И всякое бывает с тех картин в наш пир переходит. Как мухи, что упомянул. Потому держит он их накрытыми полотном непроницаемым да взаперти. По большей части всё безобидны для наблюдателя, но была там и совсем одна дурная. Особая – опасная. Приснился ему, стало быть, сон, что он с чердачного окна, домика какого-то, на луг смотрит холмистый, бескрайний. Лепота, красота. Солнце садится прямо за полем. Да только людей группа проходила и переживала сильно, от того что светило уходит. А как оно село, последние лучи с неба едва уходили — что-то злое за людьми теми следом прошло. Да быстро так, будто тень от стрелы. И с ночью чувство опасности его аж за душу взяло. Да проснулся он. И вот дернула его неладная всё же нарисовать то поле из окна. Мол, сон и сон, мало ли чего приснится могло.

Когда он рисовать закончил, ожила та картина. Словно и правда окно с чердака, из-под конька на поле за изгородью преддомовой смотрит. А за окном тем солнце садится. Да садится точь-в-точно что и в нашем мире. Можно подумать, что на наше Ра и смотришь, да только то всё же свет немного другой дает, более алый.

Смотрит он в это окно. А к ограде тень метнулась. Кандид насторожился, вспомнил сон свой, испугался. К укрывному материалу потянулся. А оградка раз — да покосилась. Через неё чудище высокое, цвета черного, с кожей как у человека, да только морщинистой, даже на вид грубой, выскочило. Руки длинные, атрофированные, но жилистые, когти страшные, ноги сильные, высокие. Будто человек выглядит. Внешне на нетопыря схоже чем-то. Оно этими ногами оттолкнулась да к окну подпрыгнуло, лапу свою через картину сунуло. Художник в лапу сию свое перо художественное серебренное с перепугу-то и воткнул. Оно завопило, на землю упало, перо с собой унесло. Он картину тут же закрыл. Да и не открывал никогда боле.

И вот случилась беда, обокрал кто-то ночью его галерею. Как раз мы да слуги и сторожа картину новую отмечали да потому спали беспробудным сном. А может, и подмешал кто чего нам в кувшины. И среди прочих картину ту и внесли.

Он это только сегодня увидал, когда в хранилище зашёл. Утром уже молва ходила, что пропала пара горожан, только следы от крови и видели. Не предал сему значения. А когда пропажу обнаружил. Сошлось всё. Князю он сие уже всё поведал. Тот меры принял. Патрули по городу расставил. Да час комендантский ввел. Сыщики его стали по городу искать место, где картины могут лежать, да по логике не только там картины будут, но и скорей всего тела воров. Да город большой. Не сыскали пока.

Вот и от меня помощь в сём дела требуется. Чай и в этом городе про то, что с нечестью сталкиваюсь, слышали.

Достал я, стало быть, свою сыскную грамоту. Князем Касьяном Исидоровичем, земель Хвористовых владыкой, мне вручённую. Да к местному князю и пошёл. Там поведали план, что сыщики да ведуны местные издумали. устроить ловушку монстру сему. К тому времени уже тела найдены были, кровь во всех выпита, будто из чарки брага. Да на патруль чудище напало. Трое выживших покусаны, поцарапаны, в беспамятстве с жаром лежат. И из них тоже кровь стрыга басульманская тянула. А потому найти место подходящие. Да забить там кроваво живность всякую. Тварь почует — придёт. А мы её поджидаем. Наконечники из серебра сделаем да раним её. Она, раненая, обратно воротиться захочет. Да к складу воровскому, где картины, нас и приведет. Известно всем, что нечисть ещё и хладного железа боится, но знамо мне, что только младшая. А эта, ясно, к старшим относится, лучше в ближний бой не вступать.

Приехал я поутру. Потому пришлось вечера ждать. Третья ночь начиналась, как кровопийца сей по городу гуляет. А то и не один, может статься.

Устроили мы на одной из площадей вечером забой. Да попрятались, на крышах за тюками, да где угодно с глаз долой. И как лучи с небосвода ушли, погодя слегка, явилась эта тварь. Да как явилась. Спрыгнула с крыши одного из домов быстро, ловко. Вот только на доме том стрелки сидели. Трое. А никто из них и сигнала не дал. Пропали, стало быть.

Присосалась чудища к шее теленка забитого. Клыки как колья, острые, вытянутые, несколько рядов, язык – что у змеи; длинный. Мы из убежищ повыскакивали да дали залп. От половины стрел тварь увернулась. Часть кожу не пробила, часть лапами сшибла в полете. Ловкость больше звериной. Благо все под заговорами усиления были. Попали пара стрел в цель. Твари этого хватило. В бой вступать не стала да восвоясье торопясь подалась. Благо, нога подбила. Ели поспели.

Бежала та не честь, аж силуэт смазывался — до чего быстро. Да не просто, а прыгала по стенам, по крышам. Извивалась, как змея, чтобы стрелки просто не выцелили. За городскую стену нас увела, к дому на окраине. Дом ладный, крепкий, для постоя купца приезжим сдавался, с подворьем своим да оградою. Скота там, ясно дело, не держали.

Обложили мы этот дом, значится. Вестовых к другим охотничьим командам разослали да решили время не терять — на штурм идти.

Вызвались мы с художником да ещё пол дюжины смельчаков первыми внутрь войти. Мы с ним, значится, при щитах башенных, копья серебряные в руках. А те полдюжины с огнеплюями ручными. Это, для тех, кто не видывал, поршень такой. По типу тех, коими наши детки брызгаются. Только не из дерева вделан, работа точнее сделана, знамо дело не протекает. Сопло специальное стоит, перед соплом держатель для фитиля, стало быть. Как брызгалка и работает, только заправляется жидкостью горючей, да пружина стоит на усиление спуска, чтобы осечек избежать, стало быть.

—Тебе зачем, друже, так рисковать? – спросил я Кандида. – Творец, а не воин. Хоть и муж крепкий.

—Я эту картину рисовал – мне в первых рядах с её напастью и бороться.

Тут, стало быть, проще дом тот запалить, да не ходить во внутрь. Да токмо дело то какое. Во-первых, коли дом полыхать будет, всё внутри погорит. Как по пепелищу определишь – был там холст или нет. Одна же зола останется. Во-вторых, не было ещё такого. А коли картину спалишь, а переход останется, да ещё и на том месте где картина была. Как закроешь? И как картину уже не унесешь. В-третьих, намаслили волхвы да ведуны изучить явление сие, авось поможет излечить пострадавших. Они переход то живых существ, и без того изучали, на других картинах. А тут другого пошиба будет. Вот посему и решили штурмовать. Мы первые, а следом другие группы.

Дверь вышибли резко. Кувшин, стало быть, специально изготовленный, в нем жидкость горючая, всё заговорено — зачаровано. Грохнуло… Ой! Сквозь шлем по ушам дало.

Врываюсь следом за разлетевшимися щепками. Позицию сразу за порогом беру. Я влево, следом Кандид – вправо. Фланги прикрыли. Проседь нас дружинник с плювалом наизготовку. А там…

Сразу-то и не разобрал. Сперва твари ночные ошарашенные со сторон разных заклокотали. Звук издают по типу крика, только короткий и частый, на писк комариный отдаленно похожий, да по ушам режет. Да давай на нас бросаться, по дому метаться. Хорошо, что не все разом кинулись, ведать, сильно их снаряд обрадовал. Ну одну, значится, залили. Других копьями отгонять. Дружинник сменился с товарищем, тот свою струю в нечисть выпустил да другому место уступил. Тварей положили аж четыре штуки. Да только всё шестеро огнемётчиков то разрядились, чтобы попасть, стало быть. Последняя так и приближаться уже не хотела. В угол её зажали, дружинников уже больше в дом зашло да пожгли. А шестая, мол, и вовсе восвоясье вернулась. На второй этаж за ней не поспели. Только и видали, как она в окно межмирное забирается.

А когда горячка боя прошла, осматриваться стали. Всех богов вспомнили. Когда скот убирают, аккуратно работают, да всё равно деткам малым смотреть на подобное тяжко. А тут. Мы как сами малые дети в сей ситуации. Тела вроде и не растерзаны страшно. Чай всё мужи ратные, всякое видали. Да токмо как скот…Висят вверх ногами, за веревки подвязаны, только на шеях голов нет. Отрезаны аккуратно – под самое основание черепа. А под телами тары всякие, корытца, тазы, ведра – всё, что нечисть сыскала. И кровь в эти ёмкости, стало быть, аки с забитого ската, стекала. До мурашек пробрало. Что бы людей, как скот били. Да не по злобе, как это у ворогов бывает, а словно на скотном дворе большом. Да и там у работников с большей любовью к зверю отношение. А головы на столе лежат, да токмо разворочены, и содержимое будто выели. Лекари да волхвы потом поведали, что сперва аккуратные отверстия делали, в головах-то, небольшие. А потом уже раскурочивали. Когда останки обратно для погребения собирали да для науки изучали.

Ну, в общем, пока мы дом зачищали, други отряды стало быть ещё пару изловили. Но несколько штук ушли. Дом осмотрели. Тела опознали, всех пропавших не нашли, только часть. Детских тел не было с дюжину, возрастом малым. Да с десяток голов не сыскалось. Среди погибших и грабители сыскались. Раньше всех от лап когтистых и пострадали.

Князь, значится, картину изъял и в оружейной палате под стражей оставил. Ответственные люди, знамо дело, лучше уберегут, чем только замки.

Мы оставшихся ещё две седмицы по округе вылавливали, вокруг города разбежались. Пару раз и твари наши отряды губили. Один из стрелков, с дома того, с которого тварь явилась, кою преследовали, выжил после нападения. Да только отряд его разведывательный на тварь, видать, матерую наткнулся. Всех семерых и одолела. Трое с ним, считай, в беспамятстве да горячке только и остались. Дальше что было не ведаю, токмо знаю, что к моему отъезду двое за Калинов мост перешли. Да и всё те, кто сразу не умер, того горячка сгубила. А покинул я город только когда ясно стало, что некто больше из стрыг этих народа не губит.

Вот и вся история. Деткам, надеюсь, кошмары снится не будут.

Мужичок закончил сказ, выпил из подставленной кружки ещё теплого, ароматного сбитня и, ставя её на стол, поставил точку и в рассказе.

— Не переживай за то. С тех пор, как ты перо Гамаюново под потолком повесил, никто на всём хуторе кошмаров не видывал во снах, — Драговит так же отхлебнул из свой кружки, потрепал густую бороду. — Выпьем за дружинников земель наших, что не с ворогом, не с нечестью схлестнуться не боятся.

Тост был поддержан. А после гость достал из-под стола принесенную сумку да извлек наружу картину. На дощечке из лиственницы две птицы, на фазана схожие, самец и самка, хохломой нарисованы. Выбрали место для сей картины, да так, чтобы на неё часто солнце светило. Ещё повесить не успели, а под лучами птицы ожили да под потолок кружась и поднялись. Как картину на стене закрепили, они на ветку свою нарисованную вернулись да давай перья поправлять, насвистывать.

Изъята была и вторая картина, сумка опустела, а на другой стене, где чаще тень, появилась другая картина. Да нарисована столь искусно, что от окна не отличишь, даже рамки оконные изображены были, правда, не свойские какие-то стекла в них больше шибко, цены великой видимо, да сами импост в окне узкий, будто и не видно, да и на окно такое большое всего один. В окне же виднеется город. Такой город, что и воображение не выдумает. Дома, коле окна посчитать, так и до двух десятков доходят. Да все стеклом выделанные, будто оно там дармовое. Материал самих домов разный, по всей видимости на западный манер, каменный да нечто схожие. Дороги меж домов виднеются да широкие. Во многих окнах будто люстра целая из масляных светильников набрана. В небе веретено какое-то летает, под ним лодка привязана да огнями мигает. А по дорогам и вовсе телеги сами ездят да дымом с паром из труб чадят.

Долго люди ещё обсуждали: удобной жить ли эдак? Да по лестнице столько ходить? Воду носить, али там насосы неведомые стоят, что так высоко воду поднимают? И сколь же богаты там люди живут, коли столько стекла дорогого имеют да светильники без счёта жгут.

Так допоздна и просидели. Да песни пели, да яства ели. Да днем хорошим наслаждались, да ночью тёплой расходились.

Когда же осенняя слякоть сменилась первыми заморозками, то и вовсе многие разъехались по делам разным, среди них и завсегдатай постоялец – старый друг трактирщика.

Рассказ №8 Бессмертный.

Древняя Былина повествует нам о том, что был некогда на Мертвых Землях сильный род. Род богатый, процветающий, силою крепкий да родством дружный. Была у того рода и слава в народе добрая, и казна всем соседям на зависть богатая. Главенствовал в те времена родом старый князь. Правил мудро, с соседями торговлю вел, с союзниками ратью выходил.

В лето одно, знойное, пришлось свой долг ратный роду выполнять. Отправил князь среднего сына во главе дружины своей и с ополчением.

Были у того рода и враги свои внутренние. Подговорили враги соседей вместе с ними против их выступить. Покинул сын крепость, ушел далеко, что сообщение быстро не доставишь, так и сгруппировались заговорщики. Силой, числом превосходящим, осадили крепость да скорым приступом и взяли. Потери не считая. Не слуг не бояр не жалея, пленных не брали. Настолько овладела ими злоба и жадность. Крепость, как смогли, порушили да, уходя, запалили. Казну богатую, что совесть им заглушила, похитили да между собой разделили.

Про беду страшную средний сын узнал уже когда домой войска вел. Как услышал весть — вне себя был от ярости. Гнал воинов три дня маршем, отдыха толком не давая. О разведке и разъездах не думая. Попал на подступах к родным землям в засаду.

С трудом отступить сумел, остатки дружины уберег, да рану получил смертельную.

Взмолился он на смертном одре всем богам, дабы помогли ему месть свершить лютую и справедливую. Но не разделили его злобы боги, не откликнулись. Все кроме одного. Пришёл к нему Чернобог и слово взял: коли будет он его почитать своим богом и дары приносить большие, то поможет ему месть свершить. Согласился молодой воин, не размышляя.

Обратился Чернобог к Велесу, дабы излечил он воина и дал тело ему, которое сразить нельзя ни силою, ни хитростью. Неведомо как боги договариваются меж собой — согласился Велес. Но взамен забрал у сего тела возможность жизнь порождать.

Обратился Чернобог к Маре, дабы не забирала она душу смертельно раненого юноши за Калинов Мост. Коя уже её полагалась. Согласилась Мара. Но взамен забрала возможность перейти Реку Смородинку до конца времен, да возможность души родные перед возрождением встретить.

Обратился Чернобог к Ладе, дабы остудила воспалений разум мстителя, уменьшила страдания. Согласилась и Лада. Но взамен притупила все чувства, кои были человеку доступны.

И восстал Средний Сын. Раны его зажили. Разум расчетлив стал, дух остер и быстр, ак стрела в горло.

Собрал он остатки дружины и повел на земли соседей изменников. Месть воротить. Жег сёла, хутора, капища. Всех татей к себе в дружину брал. Кто служить отказывался — принуждал. Набрал силу лиху да сперва малых соседей пожёг, злато родовое обратно забирая. Да про казну, что у соседей самих водилась, не забывал. Скот уводил, холопил всех, кто пригоден. Беспощаден был и жесток, ровно как они.

Стало его воинство ещё больше, чем было, и пошел он уже соседей что побольше жечь. А как всех пережёг, казну родовую до монетки собрал и в родную крепость воротился.

Богаче стал пуще прежнего. Крепость восстановил да пировать стал, тоску вином запивая.

Шли годы, вел он политику не хуже отца. За дела его лихие всё боялись и уважали. Множились ряды его воинов, количество башен и стен в крепости, батраки и слуги, наложницы в палатах каменных.

Но сколь не гулял он, не пил, а горечь потерь всё не как не сходила с губ. Шло время, все его верные друзья да воины состарились. Затем и вовсе к праотцам ушли.

Затем ушли их приемники, их дети, приемники их детей, и внуки. Годы шли, выцветали под солнцем штандарты. Богатая казна становилась всё богаче, пиры всё распущенней, походы всё кровавей. Шли и люди возле Среднего Сына, шли во времени, свозь года, от колыбели до могилы. Шли всё быстрее и быстрее, будто опадающие осенние листья. Золотые осенние листья — словно клятое золото. Будто падая с высоты деревьев, оседая в глубоких подвалах проклятыми кучами, выцветали и чувства, всё меньше принося жизнь, всё больше обжигая смертельным одиночеством. Всё черствей и злей становилось сердце в груди, перекачивая прах прошедших лет. Новый князь стал сходить сума.

Началось всё с малого. Пошли шепотки сперва по крепости, потом по округе, а потом уже и кто-то из соседей, сказавший чего-то не так, растворялся в собственном крике глубоких подвалов, ставшей темной, крепости.

Земля округ, что ещё после мести была выжжена опустела совсем, стала Мертвой. Слуги и воины всё меньше шли на службу и всё больше бежали.

И вот однажды, дожигая единолично костер тризны последнего верного воина, что остался с ним до глубокой старости и смерти, увидел Средний Сын маленькую девочку, что блуждала в его пустых землях.

С голоду бросили её родители в Мертвых Землях.

Схожа она была с его младшей сестрой. Пропустило старое сердце удар и забилось в новом ритме. Принял он её, словно родную дочь.

Время будто снизило темп. Но так лишь казалось. Ведь дети быстро растут.

Учил он её грамоте, мудрости, счету, и всем другим известным наукам, что от тоски изучил за минувшие годы. А как год шестнадцатый стукнул, так и сосватал её за последнего из бояр благородных, чей род с ним общенье держал.

Уехала девица, а спустя пару лет и вести пропали. Отправился он сам, правду вызнавать, а как узнал, снова безумие разумом завладело. Пал муж её в сече, а её в полон увели. Да только те, кто потом ворогов нагнал, молвили, что из полона никто не выжил, всех перебили, дабы пред смертью насолить.

Вернулся к себе в крепость князь да стал пуще прежнего горевать. Мысли черные все сильней холодный некогда разум грели. И решил он, что нужно ему детей завести. Во что бы то ни стало. И стал с соседних земель девок молодых воровать. Коли не выходило ничего, мучал их страшно, думая, что они повинны.

Годами кошмарил он округу, бывало даже витязи ездили в Мертвые Земли, дев своих вызволять пытались. Да только потехою ему были перед своей гибелью. Опадали их кости в крепости, будто снег, что собою со временем поле застилает.

Устал Князь и от этих забав, и от бесплодных попыток. Пришел к нему очередной богатырь. Читал его старый воитель как ясное писание, не было ни каких трудностей. Сразил он его и понял, что надоело сиё. Отпустил он последнею деву живой, да богатств её отсыпал. И велел ей за то вещать всем, мол, сама она сбегла да тайну страшную выведала. Мол смерть его в игле швейной железной заключена, а игла в зачарованном яйце, яйцо в утке, утка в заколдованном сундуке, сундук на древнем дубе, а дуб стоит неведомо где.

Так и сделал девушка. И оставили бы Князя в покое, да только богатство в его подвалах о себе забывать не давало. Тверда была в памяти крестьян мысль о богатстве той, что воротилась.

Прошла горесть утрат, прошла злоба, прошло время. Пришли Тоска и Одиночество. Чах он, один, в крепости, над подвалами семейного злата.

И в тот однажды под стены крепости девушка явилась, сама. Предложила себя в обмен на приданое младшем сестрам. Согласился Средний Сын, оттого как тосковал в замке.

Весны две спустя ещё одна явилась, в обмен на злато себя предлагая. Затем пришла и другая. Глубокие золотые подвалы и не почувствовали растрат. Но двор руки трудящихся ощутил. Снова наполнилась жизнью крепость. Приводится стали в порядок крыши построек, палисадники, теплице, сады, и даже любимы некогда почившим князям старый фонтан вновь зажурчал.

И вроде наладилась жизнь, загудел быт. Сознание всплыло из потоков мрака и времени, но…

…но ворвался однажды в каминный зал богатырь, вооружённый иглой…

Стояла глубокая осень. Зима, которой уже пора было вступать в свои права, ограничивалась лишь ночными заморозками. Тонкий молодой лед вставал поутру, дабы прокатить по себе в последний путь упавший золотой лист. И таял под дневным солнцем, чтобы вечером звонкой капелью разлететься под копытами породистой лошади очередного странника.

Лошадь вела за собой караван вьючных лошадок, увешанных всякими тюками. Будь вьючных животных всего трое, как это бывало зачастую, гость никак бы не мог не остаться не замеченным. Стража на барбаканах не дремала. А весть о таком госте разлетелась по хутору раньше, чем он успел коснуться сапогами земли во дворе трактира.

И только посетители таверны, не зная, что творится на улице, вольготно наслаждались вечером в знакомой компании. Пока входная дверь не открылась знакомым, плавным, уверенным, но беззвучным движением. Позволяя переступить свой порог паре завсегдатых сапог, предварительно бережно отбитых и отчищенных на крыльце.

— Вот так новость! — воскликнул человек за стойкой. — Три лета тебя не видел, друже!

— Скажи ещё, что скучал, старый прохвост! — молвил вошедший и, ни сколь не стесняясь, пошел навстречу, заключая старого друга в объятья.

— Скажешь тоже, скучал, вино просто без тебя стоит, никто такую дрянь, что ты пьешь, брать не стал. Пропадает.

— Ну так лей, чтобы не пропало, — подошёл гость к стойке, скидывая с плеч сумки.

Пока трактирщик наливал вино, дружные приветствия наполнили всю таверну.

— Там, друже, три юнца с далёких земель на улице. Лошадей во двор заводят. Помогали мне они в пути, как пастухи. Много было помощников, но кто назад воротился, кто дорогой своей поехал. Этих троих, коли не тяжко, пристрой до поры до времени к делу. Потом видно будет, — осушив бокал с вином, молвил гость. — И вот ещё, список, здесь что из вещей кому передать по случаю, а что вам, на хуторе, на общину остается. И табун, что привел, тоже здесь осядет. Своих только четверых заберу.

— Ты чего, друже? Нам конюшню новую сроить что ли? Куда нам столько лещадей. Али забыл, что тут мало кто пашет? Бортничество, рыбалка, наёмничество да скотоводство - вот наш промысел. Лугов не хватит, чтобы ещё одно стадо пасти.

— Извиняй, но придется мне эту проблему на тебя, по старой дружбе, переложить. Там в обозе и монета имеется, на казну общинную. Тем более вон вы, на все руки мастера.

— Мы барбакан западный перестроили. Теперь то башня каменная, надвратная. Не ведал что ли?

— Я ж с востока въезжал.

— Ну так поселок то хуторской всего нечего, с одного конца центральной улицы другой видно, мог и обратить внимание.

— Да видел, видел. Молодцы. Округ вала улица, смотрю, теремами приросла. Раньше только избы Михея да Горела стояли. Ну и терем Факи. А теперь ещё три терема да склад. А с обратной стороны ещё чего-то нагородили и сруб под башню стоит.

— Так в той башне, надвратной, средств потраченных половина тобой дарована. А сруба касательно. То башня водонапорная. В столице чудо сие подглядели. Так ещё и про ходы специальные подземные, канальей зовущиеся, разузнали. Смрадны они, но, молвят, быт улучшают. Недёшево это обошлось, но за науку сию заплатили. Родник сильный под башней течет. Сам в прошлом году на поверхности вышел.

— Вот, значится. Вы небось частокол хотите на тын сменить, да ещё один вал округ выкопать. С такими планами и табун пригодится.

— А вот и нет, мешаться только станет.

Начался спор дружеский, вступили и посетители таверны. Да долго спорили, что вечер настал. Закончив все дела, жители хутора собрались в таверне, по случаю приезда старого друга.

— Так где же ты пропадал? — оставив свои обязанности таверщика по такому случаю на помощников, спросил Зданемир. После того, как поставил на стол глиняную кружку с теплым сбитнем, которой только что запил копченую рыбу.

— Так где, у Людей Чайных. Последний раз как виделись, я же их в Стрелков отвез. Там мы артефакт собрали, что вместе со шкатулкой действует. Ну и смогли вызволить душу молодой боярыни. А после я их провожать поехал, путь не близкий, сам знаешь. Да ещё и товаров набрать решили, с охраной договорится надо было. В общем, не скоро это. А затем гостил у них ещё. Да и обратный путь долгий был, с таким-то обозом. Понятно, что и так с ними торг идет. А чему-то я у друзей, купцов, всё же научился. Вот воспользовался случаем.

— Богат, стало быть, нынче стал. Того и гляди ж в тереме своем жить захочешь. А вот, смотри-ка, и терем-то есть. И жену мы тебе сыщем. Какую хошь.

— Нет, уезжаю я. Притом завтра, поутру. Дела у меня за время это накопились. Я бы и суда, извини, не заезжал бы. Коли не одна вещь важная. Только из-за неё крюк делал.

По таверне пошёл недовольный ропот. Предполагали жители, что такой ответ будет, но всё же на другое надеялись.

— И что же это за вещь такая любопытная?

— А что, ты, Драговит, о бессмертных знаешь? — спросил отставного сотника путник.

— Так что в былинах сказано, да то, что молва по землям о нынешних носит. То и знаю.

— Так и я то знаю. Бессмертные они разные бывают. Илья Стоянов, что на Засечной Черте у князя Глуховского служит. Про него, наверное, всё слышали? Ежели сразили его, то тризну надобно по нему справить. А костер погребальный опосля в землю сырую втоптать. Тогда по весне на том месте он из земли и вылезет. Переродит из пепла и праха Мать земля. Так ещё больше и крепче буде. Я с ним рядом стоял, на две головы меня выше! Силен, как медведь, пьёт мед хмельной бочками. Меч давно не применяет. Нет кузнеца, что под большую руку его оружие достойное выкует. Потому бердышом он пользуется, как северяне боевым топором. Лук у него с мой рост, сложно сделанный. Простому мужу тетиву то сил не хватит натянуть, не точно выстрелить. Руку не защитишь, не довернёшь, так перебьёт всё предплечье. Могучий человек.

Но бессмертие, оно разное бывает. Кто после гибели в новом теле через время разное перерождается, уже взрослым да сильным. Кто после гибели три года на леднике в погребе лежит, а затем встает как ото сна. Кого убить можно только голову отрубив, да сердце вырвав. А кто только от огня окончательную смерть принять и может. Или от волшбы какой специальной. У одних условия одинаковые, у других разные, да только нет единого. Потому не постижимо это. Кому это дар от Богов, кому проклятье. Каждому за деяние, одиноким по случаю. Сложно судить. Про самого известного, Кощея Бессметного, я думаю все слыхали? А коли не слыхали, то пусть вам сказители молвят да шуты, не буду у них хлеб отбирать. У них и сказ лучше, чем я могу. Но есть и такие которые часть своей души в предметах заключают. Дабы потом с их помощью путь в наш мир найти. Вот ради такой вещи я суда и приехал. Вот.

Гость достал из-за пазухи большой рог-ритон, украшенный орнаментом, в центре которого был символ бога Велеса.

— Тут заключены часть души бессмертного. Леший, мне его когда отдавал, Рогом Велеса назвал.

— Леший?

— Ого?

— Вот так диво.

Прокатились возгласы среди присутствующих.

- Да, леший. А было это так, слушайте.

Держал я путь обратный, после того как гостил в землях восточных. Пересек Горы Самоцветные, и нужно было мне вдоль их на север проехать. Мне местные помогали с табуном управиться, до определённой версты, а взамен попросили туда заехать. Товары передать, вести; служивых проведать. Крюк конечно, но без их помощи в тех землях тяжко управиться.

А горы - они красивые, когда солнца лучи последние или первые их вершин касаются — сияют. Будто и правда самоцветов до облаков гору насыпали. И рудники там водятся богатые, не только железом.

Вот возле рудников эта деревня и стоит. До городка не дотягивает, но народу немало. Как и дворов.

Когда к деревне подъезжать стали, чувство тревожное во мне заиграло знакомое. Что уже не раз меня выручало. Шалила сила нечеловеческая округ. И сильно.

Я огляделся, а лес будто стеной становится. Все непроходимее и непроходимей, с дороги съехать нельзя. Пешим не пройти от буреломов, не то что конному. В деревню заехали, за частоколом скрылись – а чувство, будто в осаде. А вместо ворогов кругом будто сами деревья.

На улице зима, так снег, упав на бурелом, будто и правда контрвалацию вокруг деревни изображает. Благо нападать его много не успело. Лежал молодой, пушистый. До середины голени.

Местные по деревне с делами разбрелись, а я с десятником, что с нами поехал, вместе к старосте пошёл.

— Говори, отец, что не так? — молвил десятник, обращаясь к длинноволосому седому мужчине. — Нутром чувствую случилось что-то? Рудники обвалились?

— Нет, Хотомир, не рудники. С тех пор, как ты нас последний раз посещал, лес изменился. Злой он какой-то стал. Сперва Таислав ушёл по грибы - так его, растерзанного, через два дня нашли. А затем и другие так же сгинули. А сам понимаешь, заготовки делать надо. А потом лес и вовсе будто на нас ополчился. Будто леший дарам не рад был. Сперва плутать стали. Как отойдешь от частокола, скроется он за деревьями; раз - и снова на него выходишь. Вообще не отойти от деревни, только по дорогам. После он, лес, нас и вовсе внутрь не пускать стал. Совсем в него не углубиться. Зима настала, так охотники тоже выйти не могут. Так мало того. Слышали рев какой-то страшный из лесу. Небось, действительно осерчал леший и орет от злости.

— Вот какая проблема, а чего молчали. Не послали никого в другие поселения.

— Посылали. Так те не доходили, обратно воротились. Трое пропали. От одного только ошметки кровавые нашли. А пару дней назад двое деток пропали, решили, что они смогут по дороге дойти, втихомолку и ушли.

— Беда, как же так не заметили мы, что сообщение с вами пропало?

— Как же пропало? До того, как детки ушли, в деревню ведун пришёл. Сказал, что его суда Любим направил. Как раз один из пропавших. Вырвался, значится, да до людей дошёл. Затем ещё и десяток из крепости, на излучине реки которая стоит, к нам на усиление прибыл. Да только дело это не простое. Так что на постое они у нас сейчас. Посильную помощь оказывают. А вчера как раз витязь явился. Настоящий. Взялся лешего приструнить и детей вернуть. Ушёл в лес. У него и грамота верительная была. Та, что к витязям причастность подтверждает. Точно справится. Лещадей своих и скраб тут оставил. На постоялом дворе. Ведуна с собой брать не стал. Хоть тот и набивался. Сказал, что дело колдовское, и коли они оба сгинут, то грустно будет, поэтому кто-то должен остаться в деревне, дабы помочь с этим вопросом.

Остались мы в той деревне. Вопрос этот обсудить. Да от дороги малость отдохнуть. Но не явился витязь поутру. И на следующее утро тоже. Решил я следом пойти. Четыре дня дети в лесу. Шанс не велик, но ещё живы могут быть.

С ведуном познакомился. Ему так же велел за мной не ходить. А волшбу творить, чтобы проказы лешего в поселок не пробрались. Дал он мне с собой два амулета. Один дорогу к поселку покажет, коли заплутаю. И магия лешего помешать ему не должна. А другой жизнь убережет от случая. У меня таких амулетов у самого было две штуки. Что жизнь уберегают в ситуации скверной. Я, учёный, без них вообще стараюсь в путь долгий не ехать. Но третий не лишний.

Хотел я было идти. Да со мной десятник набился. И ведь правое дело говорил. Неудобно, коли найду, детей одному выносить из леса. Они явно обессилели за четыре-то дня. Решил — вдвоем шансов больше. Отдал я ему два талисмана. И пошли мы в чащу. В том направлении, куда витязь уходил.

Тяжело было в лес зайти. Далеко не с первого раза вышло. Первые два часа мы всё обратно к деревне возвращались. Хоть и прорубали поваленные деревья, только вперед глядя. Деревьев в лесу лежало – ужас: не пройти, словно строй копейщиков на тебя идет, а не ветки сухих стволов на тебя смотрят. Столько в этом лесу деревьев и не росло, мне думается, сколько на пути у нас лежало. И снег будто ноги захватывал в капкан. Тяжело шагать. Зато в обратную сторону не мешает. Испробовал я все заговоры, что ведун мне записал, все заговоры и обряды, что другие ведающие друзья мне вещали. Ничего не помогало, удавалось лешему нас обратно выталкивать. А на третей час из завалов выскочило на нас чудище.

Медведь. Белый! Большой, да не просто медведь. А были на нем, словно шкуры, кожи человечьи надеты. Стоял он на задних лапах, да имел при себе на поясе сумки, всё из той же кожи. Мех его белый был весь в пятнах бурых. Сам он высокий, в два моих роста холкой. А коли на лапы встает так и вовсе огромен. Смрадом от него разит, разложением.

— Ууууу! Поломаю! Съем! — зарычал он, обрушивая на меня лапу.

У меня в руках топор был, я первым шёл, просеку делал. Не сумел бы удар сдержать. Благо Хотомир успел меня щитом прикрыть. Вот только вышло, что оказался я между его щитом и им самим, двигаться не удобно. А медведь меж тем второй удар нанес. Сильней прежнего, всем телом навалился.

Когти огромные выбили щепу из крепкого щита. От удара нас на спину повалило. А медведь над нами навис. Впились бы его зубы мне в глотку, да только корень от дерева туда раньше угодил. А затем другие корни опутать его попытались.

Мы с десятником опомнились. Не сплоховали, вскочили да побежали. Дальше в лес. Тут все преграды у нас на пути сами собой пропали.

Так мы в лес и попали. Отбежали недалеко, а глядим: за нами это чудовище несется. Скорость страшная. Все, кто видел, как медведь бегает, знают — животное он проворное. И в своем беге хищными движениями ужасно завораживает. Это же был ещё быстрей. Тварь огромная, а пни, и сучки огибает, как кошка. Понял я, нам не уйти.

А погибать, братцы, ох как не хочется. Я вам скажу — в такие мгновения только одна жажда — жить.

У меня ещё в деревне и грамота осталась, которую мне совет племен поручил отвезти, когда я обратно ехал. Подвел я, стало быть.

Развернулся я, остановился, сорвал из-за спины щита. Крякнул десятнику чтоб тот бежал.

Стаю, страшно, мочи нет. Чего только не видал, но такой силищи никогда мне не обуздать. Сжалось всё, проснуться хочется, как от кошмара. А сам думаю, что бы такое сделать. Какое последние движение предпринять, чтобы десятник уйти успел. Я же в этот лес поперся и его за собой потянул. Из-за меня сгинет.

А медведь уже здесь, и летит на меня, как кошка на мышь. Сцапал в хватку. Мордой в щит уперся, с боков когтями в меня вонзился. Звенья кольчужные разрывая местами. В щит вцепился пастью — всю верхнюю половину щита раскусил тут же в ошметки. Только головой мотнул, из рук вырывая. Улетели остатки досок. Я встать порывался, он меня лапой придавил, да когти в пластины на груди впились. Впились так, что пробили их будто чекан и в основу кожаную зашли.

Шлема я надеть не успел, да и если бы успел когти не пробили, так погнули бы, или бы голова оторвалась. Занес он вторую лапу для удара. Я же только и сумел, что зашипеть да ножом ему шерсть на лапе обрить.

Но и в этот раз корни опутали его в последний миг. Не дали меня убить. А затем и вовсе отдернули его в сторону. Как собаку на привязи.

Я в себя ещё не пришёл, а меня волоком по земле от него воин тащит.

—«Вставай!» — кричит на весь лес — А я даже не слышу, сердце в ушах свое громче ритуальных барабанов бет. «Вставай. Ёнда! Уходить надо!».

А мох, иголки, ветки, шишки - ничего не чувствую. Всё под моей бронёй проминается. Снег хрустит. Только ребра болят — не вздохнуть. Остается только борозда за моими сапогами, алыми ручьями укрощенная. А за моими ногами чудовищный медведь из пут корней вырывается.

— Не убежите! Чую запах. По крови найду! Всё равно сожру!

Оттащил меня воин подальше. Вылил прямо на тело настой, кровь останавливающий.

— Вставай, Путислав! Даже если доспехи с тебя скину, всё равно унести быстро не сумею. Коли, брат, на ноги не встанешь, догонит нас тварь.

— Уходи, Хотомир. Уходи. Возвращайся в посёлок да поведай, что за страх ту поселился.

— Нет, вставай.

— Знание — это важно, знаешь. Иди. И не спорь.

— Прав ты. Прав. Прости.

— Уходи, и детей искать не думай, а то не их найдешь. Иди сразу в поселок.

— Понял, — он постоял немного, тишины не было. Аккомпанементом были рык медведя да треск дерев. — В Ирии свидимся.

Он побежал туда, где должен был быть поселок. Я остался лежать. Грудь ужасно сводит. Ели как уцелевший, на поясе глиняную бутылку едва беру руками. С трудом вырываю пробку и, еле подняв голову, захлёбываясь, выпиваю содержимое. Там отвар, что снимает боль, приносит облегчение. Последнее, что помню, как медведь уносится сквозь бурелом следом за Хотомиром.

Думаю, что всё, вот она смерть, будто засыпаю. Отвар снял спазмы и сознание покидает.

Очнулся я весь покрытый мхом. Весь. С головой. Нагой. На поляне лесной.

Поднял торс, стал с себя как можно скорей счищать холодный сырой мох. С лица, с груди, с рук. Ни о чём не думаю. Всё само собою.

— Очнулся, дядя очнулся! — завопил рядом какой-то мальчик. — Живой! Дедушка леший, воин сей жив!

— Не ори, Бирюк, дурачок. Дедушка занят. Знаешь.

— Ой, а сама та ты, Полеля, шибко умна. И вообще отвернись. На мужа будешь нагого зыркать.

— Ой, — девочка взвизгнула.

Я посмотрел на мальчика. Лет семь. Он стоял гордо, выкатив грудь колесом. Тёмно-русые волосы непричёсанные, торчат в разные стороны. Повернулся на взвизг. Девчушка, лет девяти. Светло-русая, волосы до пупа, аккуратно расчесаны. От чего-то не собраны в косу. Она развернулась спиной.

На детках одежда чистая, вид здоровый.

— Где я, детки? — спрашиваю.

— Как где, то изнаночный мир, поляна лешего. Как у рубахи. У неё швы есть. В шве тоже есть пространство, не большое. Вот мы в нем. — Весь из себя важный пояснил малец. Лес это стало быть рубах, а мы в шве. — Никак не унимался он.

— Я понял. А как я тут оказался?

— Так вас дедушка Леший суда занес. После того, как Лихо вас побил.

— Вот как. А вы что тут делаете?

— Так и нас тут дедушка укрыл. Мы по дороге пошли, а на нас из леса вот эта тварь напала.

— Ага, ага. Напал, — подала голос девочка. — Она хитрая. Она сперва нас из леса звала, угощения предлагала. Мы не пошли.

— Да темно было. Мы её и не видели. Только слышали. Но не пошли. Потом смотрим. Два уголёчка, как из печи, к нам приближаются.

— Да страшно так. Мы и побежали. В лес, чтобы за деревьями спрятаться.

— Там нас дедушка Леший и завел суда.

— Ага. А вы, дядя, из поселка пришли? Матушка с батюшкой уж, наверное, меня потеряли. — И Бирюшки родители тоже, небось, переживают? Они вас послали? Нас найти? Леший говорит, выйти мы не можем. Нас лихо тут же нагонит и съесть. Мы маленькие, быстро бегать не можем. Да и Лихо всё равно людей быстрее.

Я встал, стряхнул с себя весь мох. Ноги холодил свежий снег, тонкой скатертью лежавший на лесной поляне.

— Дядь, вот одежда. — Поднес мне мальчишка рубаху. — На лавочке штаны, сапоги, шапка, пояс, да обмотки.

Вся одежда была не моя. Подумалось мне тогда, хорошо, что любимые сапоги в обозе оставил.

— А где мои одеяния? Где брони?

— Дедушка сказал, что они мешали да и отслужили свое. Нет их больше. Велел вам это дать.

— Спасибо дедушке. А где он сам?

Покуда я лешего ждал успел детей поспрашивать. Еду им леший приносил, орешки, грибочки сушёные. Воду топили из снега. Кострище посередь поляны, с котелком. Так и сидели всё это время. Сам леший появлялся редко. И вот к вечерним звездам он явился.

— Ты очнулся, воин? Вижу, цел. Не потерял я хватку, стало быть. Зачем ты в лес мой ломился? Всеми силами меня отвлекая от Лиха. Я его удерживаю, как могу. Вас, людей глупых ,в лес стараюсь не пускать. А вы всё ломитесь.

— Не знали мы что тут Лихо, отец. Не серчай, хозяин лесов здешних, думали мы, ты озлобился. Решил людей извести.

— Вас, бестолковых, и изводить не надо. Сами поубиваетесь. Напасть у меня.

— Поведай, хозяин.

— А так и ведать нечего. Пришло с Севера это Лихо. Где это видано, чтобы не спал медведь зимою. Оно такое бывает, да редко, и люди сами с таким справляются. А эта беда… идет она давно. От самого моря. Мне другие духи говорят, что сперва оно от медведя только шкурою отличалась да злобой. А теперь. Пока шло, силы набрало. И как такое другие допустили? Он, как люди, все хлопоты на других переложили. Надо было давить эту погань, пока слаба была. А теперь. Мне его и не одолеть. Только сдерживать могу. Так что бы из леса не выпустить. Дабы оно ещё кого не задрало. А тут ты со своей ворожбой лезешь. Мне тяжко пришлось. Вот и не удержал, вышло оно на вас. Сами виноваты, нечего палки в колёса вставлять. Я ещё спас тебя, дурня. Коли б не детки малые, там бы и бросил. Только силы свои потребил почем зря.

— Прости, хозяин, не ведал я.

— А всё вы, люди, не ведаете. Тпу. Ладно боги с тобой. Амулеты твои держи.

Он хлопнул в ладоши, и мне под ноги упали два амулета, что жизнь берегут.

— Сегодня поспи. А завтра по утру я вас с детками с поляны выведу. И бегите к поселку. Уж помоги им добраться.

— Помогу. Как имя твое, радушный хозяин.

— Угрюм.

— Благодарю тебя за все, Угрюм. Знай я, Путислав, обязан тебе.

— Вот детей и выведи. Твоя обязанность.

— Скажи, Угрюм, а не было ли в твоем Лесу три дня назад витязя?

— Был витязь. И тут он тоже был. Только дурень он. Я ему говорил, выведи сперва детей. Мне легче будет, за ними на надо будет следить. А он знай свое гнул, Лихо, говорит, сразить попробовать обязан. Попробовал, как же. Ну глядишь, в другой жизни получится.

— Пал стало быть витязь?

— Пал. Сильнее его Лихо оказалось. Один только в этом плюс, ранил он его, мне хоть легче. Правда, коли не честь кого есть, силы увеличивает. А тут ещё и бессмертным полакомиться довелось. Хорошо, что ранения больше оказались, чем выгода от такой трапезы.

— Погоди, хозяин, бессмертный говоришь?

— Да. Мы духи, сразу таких видим. Этот и отпирала не стал. Бессмертный. Коли умрет всё равно возродится, со временем. Не страшна ему смерть. От того с Лихом биться и пошёл.

— Так и чего? Придет снова его разить, коли воскреснет?

— Нет. Быстра он к жизни этой не воротится. Потому будет тебе ещё наказ.

Дедушка снова хлопнул в ладоши и передо мной повис Рог Велесов.

— Возьми эту веешь. И отнеси её людям. Таким, коим её доверить можно. Маяк это, для витязя павшего. Кои сохранится она, он вернутся может. И её заберет. Из-за напасти этой, боюсь, не доберется он до нее, коли у меня она останется.

Я взял ритон да за темляк на пояс подвесил.

Отоспался я, как и сказал леший. А на утро развеял он вокруг нас чары. И оказались мы в простом лису, в Яви. Показал направление, а сам исчез. К лиху переместился. Сподручней было с ним бороться.

Мы с детками и двинулись в указанном направлении. Они быстро выдохлись. Дети энергичные, неутомимые, но и лесные прогулки зимой, веешь не простая. Не смогли мы всё время бежать. Снизили темп. А как в далеко частокол увидали, тут беда случилась.

Вырвался, видимо, Лихо из пут лешего. Увидел я, как он из глубины леса нас нагоняет. Взял деток на руки да понёсся что есть мочи. А как он совсем близко приблизился, спустил их. Да велел бежать.

Досада меня взяла. Всё равно не вживе значится. Отломал блажащую ветку подлиней да покрепче - и всё. Время вышло. Вот он тут.

— Ушёл! Спрятался тогда! Всё равно нагнал! Хитрый. Провел меня. Пока за другим гнался, ты спрятался. А вот и нашел тебя!

— Я думал, что умер. Тварь ты поганая. И тебя теперь не боюсь.

Бросился палкой, в глаз ему метя.

Первым ударом сломал он палку. Вторым ударом метился мне в грудь. Повезло мне увернуться. Отскочил, назад и в сторону. Памятуя, какой он рывок первый раз сделал, полагал, что на дистанции он снова так поступит. Так и вышло. Кинулся на меня, будто кошка. Я к земле, стелясь ему подоги, навстречу. Пролетел меж задних лап, упал грудью на снег. Полагал, хватит проворства встать и принять атаку. Да только Лихо ловчее меня оказался. Успел он уже развернуться и изготовиться. Как только встал я, ударил он меня лапой в бок. Бросило меня силою нечеловеческой в сторону. А там, где я стоял, только прах от амулета в стороны разлетелся. Не успел я от боли в себя прийти да силы найти, чтобы встать, как кинулся на меня нечистый.

Но только не упала на меня погибель лютая. Схватили её в полете, словно птицу сети, ветки и корни. Опутали. Сумел я в себе силы найти. Да продолжить путь к спасению. С трудом, но вышел из лесу. Детки как раз к воротам добежали.

В поселке с десятником встретился. Он еле ушёл тогда. И щит потерял, и оба оберега сгорели, раны получил, но жив остался. Он всё народу и поведал. Ведун смекнул что к чему. Соорудили они новое капище, старое то в лесу осталось. И стали дары лешему приносить, дабы силы он восполнил.

Уезжал я оттуда с тревогою в сердце, но оставаться смысла там более не было. А по дороге и князю местному и вече, сие сообщил. Дружина там нужна полноценная, чтобы Лихо это одолеть, да с чародейством крепким. Соберут, так отправятся. А я свой путь продолжил. Остаток зимы в седло из-за ран больше не садился, всё в санях ездил.

Так у меня рог и появился.

— А чего витязь рог в поселке-то не оставил? — спросил непоседа паренек.

— Оттого, Мичура, что поперву думал одолеет напасть, — пояснил странник. — А как осознал силы, так и передал на хранение. Что касается хранения, отдаю я его тебе, Зданемир. Считаю, что лучший ты для этого.

— Одна морока от тебя, друже.

— И часть его вещей тоже. Другую часть в оплот витязей столичный отвезу. Они пущай решают, что делать. Устал я, други. Вам не велю, гулять сколько угодно можете. Сам спать пойду. Коли не держите.

— Не держим, друже, не держим.

Кто-то из людей покинул таверну, кто-то сел за отдельный стол, другие остались за общим, каждый занялся тем, что ему интересно. Хозяин таверны вернулся за стойку. Путник, встав из-за стола, устроился напротив. Проложил на стойку ритон.

— Бери, друже.

— И кому же мне его отдать? Как я пойму?

— Не переживай. Велесов Рог как маяк: плохой человек использовать не будет, не даст на такое согласие Велес. А узнаешь просто, — гость говорил тихо, но понизил голос ещё больше. — Хозяин попросит: «Выпить меда липового из Рога Велесова, с вином из одуванчиков и гвоздикой». Кто попросит, тому рог и отдай.

— А где же я это вину возьму, ишь, из одуванчиков. Первый раз слышу.

Гость наклонился к сумке, что всё это время стояла возле стойки, извлек и поставил бутылку.

— Вот. И в обозе ещё четыре бочонка. А также книга с рецептом. Мед липовый, думаю, у тебя водится. Гвоздику тоже я привез. Но полагаю, что ты купишь. Да и наливать не обязательно. Это лишь код.

— Я держу таверну, друг, и, если кто-то просит налить, для меня это обязательно. Как для тебя доставить сообщение.

— Понимаю. Пойду наверх. Устал с дороги. Завтра поутру уезжаю.

— И всё? Как всегда. Вот так?

— Да, друг, всё.

Таверна ещё галдела, когда завсегдатые сапоги, цокая каблуками, промаршировали наверх, к спальным комнатам.

Поутру, раньше петухов, хутор покинул уже не обоз, но одинокий всадник.

P.S.

…Долго хохотал и гикал Кощей, когда засовывал обломки иглы дураку под ногти. Отсмеявшись, отсыпал злата, выгнал восвояси.

Автор Уляшов Д.Ю.

Редактор Малахова А.Д.

Художник иллюстратор PunkArt