Сказания Гвадемара

Белая дева

Всадница что есть мочи гнала коня, иногда поднимая голову и с тревогой вглядываясь в порозовевшее небо.

Вокруг насколько хватало взгляда, раскинулась бескрайняя зелёная равнина и только где-то далеко впереди у самого края горизонта виднелись поддернутые дымкой синеватые контуры гор.

«Скорее же, скорее...», — одними губами шептала женщина, прижимаясь к мощной шее белоснежного коня.

Несчастное животное давно бы уже пало замертво от бешеной, непрерывной скачки, если бы не сила, которую хозяйка щедро в него вливала.

Если бы не крайняя нужда, она бы ни за что не позволила себе рисковать Ордо — любимым подарком мужа, однако сейчас обстоятельства оказались сильнее давней привязанности.

Резкий порыв ветра сорвал с головы женщины капюшон, открывая не по возрасту юное лицо, сияющие белизной волосы и пугающе прозрачные глаза. Внешность, из-за которой родня мужа долго не могла смириться и принять её в семью.

«Скорее же, мой хороший, скорее!», — мысленно уговаривала женщина хрипящего коня, и в этот момент готова была возненавидеть собственного отца за предосторожности, из-за которых на эти земли невозможно было открыть порталы.

Драгоценное время ускользало как песок сквозь пальцы.

Сила, данная от рождения, давно стала для неё проклятием. Знать и видеть то, чего не желаешь. Понимать, что не вправе вмешиваться в ход вещей - тем более, пытаться что-то исправить.

Но последнее видение заставило её забыть о том, чему обучали с самого детства и теперь, она впервые за долгие годы возвращалась домой, с отчаянной надеждой на то, что перед лицом всеобщей гибели отец отречётся от своих убеждений и позволит ей сделать всё, чтобы предотвратить страшное.

Через несколько часов, когда небо потемнело, а лилово-розоватое сияние на нём наоборот — стало ярче, справа и слева вырос тёмный еловый лес — охотничье угодья вышгорцев — полудиких племён которых отец отчего-то никак не прогонит со своей территории. Огромные, с лохматыми, нечёсаными волосами всех оттенков рыжего, привыкшие носить звериные шкуры — и зачем родителю возиться с ними, пытаться обучать?

«Знания — великая сила», — любил повторять отец, но вот только для его дочери знания стали тяжким бременем.

Для неё всё переменилось в тот самый миг, когда она повстречала Андира — молодого наследника одного из древнейших родов Гвадемара. Он пришёл в Дом за знаниями, и отец не стал отказывать ему в этой милости, предоставив для изучения библиотеку.

Но вместе со знаниями, Андир увёз с собой кое-что, а точнее, кое-кого ещё...

Элью — единственную дочь старшего хранителя Иэльна, до того момента никогда прежде не покидавшую Вышегорья. Он привёл её к себе в дом, назвал женой перед лицом Бескрайнего Мироздания, и со временем изыскал способ избавить любимую от так мучающих её вещих снов. В благодарность Элья подарила ему четырёх сыновей и на долгие годы стала для своего супруга верной спутницей, оберегающей род и семью от любых посягательств. Она была счастлива, но всё рухнуло в один миг, когда ей снова пришло видение — невероятное, пугающее, безумное...

Впервые она пошла против воли Андира и отправилась в путь, так и не сказав никому ни слова. И теперь, она обязана сделать всё возможное и невозможное, чтобы разрушить планы авгуров и помешать впустить в этот мир их проклятое божество.

Лес поредел и расступился, и над Эльей нависли величественные, укрытые таинственной серебристой дымкой, горы.

Женщина натянула поводья, заставляя Ордо перейти на шаг и, наконец, остановиться. Она удивительно легко соскочила с его спины. Конь дышал тяжело, роняя на землю хлопья пены и Элья, обняв морду своего любимца, передала ему ещё немного силы, а затем прошептала заклинание. Животное крупно вздрогнуло и замерло, стремительно покрывшись чем-то похожим на тонкую ледяную корку.

— Потерпи, потерпи, мой хороший, — тихо и ласково произнесла она, касаясь кончиками изящных пальцев неприятно холодной шерсти. — Я постараюсь скоро вернуться.

Оставив Ордо под защитным пологом, Элья развернулась лицом к горному подножью, прикрыла глаза и развела руки в стороны, пытаясь почувствовать Путь. Каждый раз, тропа ведущая в Дом Памяти появлялась в новом месте, и то, если таково было желание хранителей. Наконец, она ощутила это — тонкую незримую нить, тёплую и пульсирующую, протянувшуюся от её сердца в нужном направлении.

Вновь открыв глаза и позволив себе слабую улыбку облегчения, Элья уверенно пошла туда, где брала своё начало тропа. Отец позволил ей пройти. Он ждал её.

Пришла запоздалая мысль — если даже она, отказавшаяся от собственных сил, смогла увидеть грядущие перемены, то хранители и подавно ведают о происходящем. Возможно даже, что отец предвидел и её возвращение.

Элья поднималась всё выше и выше, не обращая внимания на всё усиливающиеся порывы холодного ветра, треплющего и развевающего её свободные белоснежные одежды. Ветер не страшил её — она выросла в этих местах, была их неотъемлемой частью. Здесь навсегда остался кусочек её души.

Наконец, отец сжалился над ней — тропа, которая уже начинала казаться бесконечной, всё-таки закончилась и женщина вышла к широкому плато на котором, сверкая стеклянным синим куполом, стоял Дом Памяти. Сердце тут же охватили, казалось бы давно забытые трепет и благоговение.

Из широких дверей к ней навстречу неспешно вышел худой мужчина с длинным бледным лицом и заплетёнными в косу белыми волосами.

— Отец, — дрогнувшим голосом произнесла Элья, низко склонив голову в знак почтения. — Я пришла просить тебя о помощи.

— Знаю, — бесцветно ответил ей хранитель и всё так же невыразительно велел: — Ступай за мной.

Они не виделись больше двадцати лет, но с момента последней встречи ни он, ни она, ничуть не изменились. Высокий молодой мужчина и юная хрупкая девушка, оба — беловолосые и белоглазые с бледной, словно бы не знавшей солнца, кожей.

Дом Памяти, созданный с помощью первозданной магии хранителей, менялся в зависимости от желаний и предпочтений хозяев или гостей. Главный зал — сердце Дома, представлял собой то благоухающий сад с журчащими водопадами и поющими в густой зелени птицами, то просторное помещение с зеркальными стенами, многократно отражающими и повторяющими любого вошедшего, то освещённую чадящими факелами пещеру, с загадочно мерцающими слюдяными вкраплениями. Невозможно было предугадать, какой именно вид примет Главный зал Дома Памяти.

В этот раз зал оказался совершенно пустым, если конечно не считать разноцветных светлячков, падающих на пол и стены из огромных витражных окон, хотя снаружи Дом не имел не единого окна.

Эти пёстрые радостные пятнышки, пляшущие вокруг них с отцом, отчего-то показались Элье совершенно неправильными и неуместными. Они словно дразнили женщину — веселились, вопреки тому, что тяжким камнем лежало у неё на душе.

Хранитель Иэльн остановился, повернулся к дочери, глядя на неё выжидающе. Элья знала — чувствовала, что за ней наблюдают остальные вещуры. За ней наблюдает Дом.

— Мне было видение, — неловко начала Элья. Заметила, что нервно переплетает пальцы и с усилием одёрнула себя. — Я видела, как содрогается Гвадемар, а Дармантир и вовсе — полностью уходит под воду.

Отец продолжал всё так же безучастно взирать на неё в полном молчании, и Элья почувствовала, что начинает раздражаться, однако не подала виду.

— Я видела, как над Дармантиром открывается портал, и Она тянется сюда своими сотканными из мрака щупальцами. Я видела, как гибнут сотни — тысячи магов и обычных людей. Я видела...

Тут её голос предательски сорвался, но Элья всё же нашла в себе силы продолжить:

— Я видела, как гибнет моя семья...

Хранитель Иэльн, не меняя бесстрастного выражения лица, произнёс:

— Нам это известно. Всё случится так, как должно случиться.

— Должно? — глаза Эльи расширились, руки сами собой сжались в кулаки.

В памяти вновь, словно наяву предстало безжизненное, окровавленное лицо мужа, и разрушенный в дом, в котором их семья была так счастлива. Нет, она не могла этого допустить! Она должна попытаться убедить отца.

— Ты знаешь, что нам под силу это предотвратить! Верни мне Сердце Альора, отец, и я смогу помешать ритуалу авгуров, пусть даже ценой собственной жизни!

Хранитель сделал шаг навстречу дочери, взял прохладными пальцами за подбородок и заставил посмотреть в свои белые глаза.

— Нет, — единственное слово-приговор, сорвавшееся с его губ и разбившее надежды.

— Ради чего? — прошептала Элья, ощущая, как по щеке скатилась одна единственная слеза. — Ради чего ты готов позволить Алиссаре погубить этот мир?

Хватка хранителя Иэльна стала чуть мягче, хотя взгляд его оставался всё так же холоден.

— В тебе моя сила и кровь, Элья, и порой тебе может приоткрыться туманная завеса грядущего. Увы, даже ты не способна увидеть то, что доступно нам. Именно поэтому я откажу тебе.

— Отец... умоляю тебя, — уже понимая, что проиграла, всё же произнесла женщина, отстраняясь, и продолжила говорить с тихим отчаянием, сама не осознавая, зачем это делает. — Это же твои внуки! Младшему всего двенадцать, но он такой смышлёный, и тянется к знаниям, а средние — близнецы, несмотря на юный возраст уже считаются лучшими наездниками во всей Феррии! Старший... — она запнулась, на мгновение, — Старший обещает стать талантливым магом — ему особенно даётся созидательные чары. Они такие славные, отец! Не дай их погубить!

Наконец, взгляд хранителя Иэльна чуть смягчился, и теперь в нём появилась едва уловимая грусть.

— Обещаю тебе, Элья, что род Паттаки не прервётся. Но, увы, ради блага этого мира, я не позволю авгурам прервать ритуал. Иногда приходится жертвовать малым, чтобы спасти большее.

— Малым? — покачав головой, переспросила женщина. — Ты же видел, что должно произойти...

— Да, это произойдёт, — спокойно подтвердил хранитель. — И это даст нашему миру ещё несколько веков покоя прежде, чем Алиссара вернётся вновь. Вмешаемся сейчас - изменим судьбу, и все погибнем.

Элья отвела взгляд, пряча его от вещура.

— Я... я поняла...

— Отдохни и возвращайся обратно к своей семье, — произнёс хранитель. — Завтра на рассвете ты должна покинуть Дом Памяти. Ты ещё успеешь воссоединиться с родными до того, как всё начнётся.

Элья ничего не ответила.

Она уже приняла решение.

Солнце наполовину показалось из-за горизонта, вызолотив равнину и верхушки деревьев. Там, далеко внизу, только магически усиленное зрение сумело бы различить стремительно удаляющуюся белоснежную точку.

— Ты всё-таки решил отпустить её? — спросил Виэль, подходя к брату со спины. Остальные хранители безмолвно замерли рядом. — Вместе с артефактом?

Иэльн не ответил. Он мысленно потянулся к Сердцу Альора, в котором когда-то самолично запечатал большую часть силы своей дочери. Энергия артефакта отозвалась в груди пульсирующим теплом.

— Ты уверен, что это необходимо? — тихо обратился к нему Раэль и, догадавшись, покачал головой: — Ты сам позволил ей пройти к Сердцу. Что же, выбор твой, брат.

Иэльн, который всё это время стоял неподвижно, вскинул руку, и следом за ним это повторили остальные вещуры, объединяя и направляя свою силу.

В этот самый миг, Сердце Альора, что покоилось на груди у Эльи, ослепительно вспыхнуло, и женщина внезапно почувствовала необыкновенную лёгкость во всём теле.

Хранители наблюдали за тем, как внизу закружился снежный вихрь, а равнина стремительно покрылась льдами, в которые навечно вмёрз опустевший артефакт.

Элью больше не волновала судьба мира, она уже не помнила о семье — она танцевала в снежном буране. Смеясь, проносилась над своими новыми владениями — бескрайней ледяной пустыней.

В память о дочери Иэльн вложит в вышгорцев новое Знание, и даже века спустя, став хельмами, они будут продолжать почитать свою защитницу и покровительницу — Белую деву.

Мотылёк

Лента дороги вилась, рассекая изумрудную зелень лугов и утопая в золоте полей, а там, дальше, уже виднелись сияющие на солнце шпили отстроившегося Фендора.

Аника смотрела в запылённое окно кареты и не могла сдержать мечтательной улыбки. Она любила эти места, и каждый год с нетерпением ждала начала осени, чтобы вновь побывать здесь. Именно с этим небольшим городком, раскинувшимся на морском побережье, были связаны самые светлые и самые... будоражащие воспоминания.

— ... говорю тебе, Совет своё дело знает: и года не пройдёт, как они окончательно разберутся с последними авгурами.

Аника вздрогнула, и бросила взгляд на тётушку. Девушка не любила эту тему и всё что было связано с Вторжением — слишком много горя оно принесло этому миру.

— На твоём месте, я бы больше беспокоилась об этом новом религиозном культе, который разжигает среди простых людей ненависть к магам, — заметила матушка, изящным движением поправляя выбившийся из аккуратной причёски тёмный локон. — Эриас говорит, что это может стать куда большей проблемой.

— Твой муж любит сгущать краски, дорогая сестрица, — отмахнулась тётушка, презрительно поморщившись. — Что нам может противопоставить жалкая горстка человеческих фанатиков?

Аника поёжилась и посмотрела на сидящую рядом сестру, которой, кажется, все эти взрослые разговоры были совсем не интересны. Амара развлекалась тем, что создавала иллюзии золотисто-голубых мотыльков и заставляла их порхать в довольно тесном пространстве кареты, так что матушке и тётушке то и дело приходилось от них отмахиваться.

— Я слышала, — чуть понизив голос, произнесла матушка, — что они воздвигают храмы и призывают к себе на службу Детей Альора.

Аника сцепила пальцы и насторожилась, обратившись в слух.

— Пустых? — фыркнув, переспросила тётушка. — Помилуй, дорогая сестрица, большей глупости и вообразить сложно! Эти миролюбцы безобидней младенцев!

В груди у Аники поднялась волна негодования — много они знают! Её Эймур вовсе не такой! Он храбрый, сильный, и смотрит на неё так, что сердце сладко замирает, и слабеют колени. При воспоминании об их первом поцелуе, щёки девушки предательски запылали, так что ей совсем пришлось отвернуться к окну, дабы старшие родственницы не заподозрили неладное.

Подумать только, уже год прошёл с их последней встречи!

Она встретила Эймура когда ей было всего шестнадцать, во время прогулки по набережной Фендора. Аника часто с трепетом вспоминала тот день и не сомневалась, что сама судьба тогда свела их вместе.

Амара была ещё совсем мала и её оставили дома, а она с матушкой и тётушкой отправилась подышать морским воздухом, полакомиться жареными в меду орешками и пройтись по лавкам где торговали всяческими диковинками, сделанными из перламутровых ракушек, кораллов и жемчуга. Как же ей нравилось разглядывать все эти чудесные безделушки! Бережно перебирать их одну за другой, чтобы, в конце концов, отыскать именно своё Сокровище. Местные изготавливали такие поделки специально для тех магов, что имели в Фендоре резиденции и наведывались сюда на отдых раз в год, в начале осени, когда солнце палит уже не так жарко.

Эймур был сыном лавочника и в тот день подменял отца за прилавком. Аника сразу приметила его — светловолосого юношу с пронзительно голубыми глазами и такой открытой улыбкой, которая без труда могла растопить любое сердце. В тот день он улыбался только ей и смотрел только на неё, подарив «прекрасной леди» — так он её назвал, чудесную перламутровую брошь в виде раскинувшей крылья бабочки. Уже потом Аника узнала, что за эту выходку Эймуру сильно досталось от отца, но по его словам, оно того, безусловно, стоило.

Каждый последующий день до отъезда, Аника приходила к этой лавке, а он ждал там, расцветая при её появлении. Иногда они встречались тайком — гуляли по городу, разговаривали. Она рассказывала ему о своей жизни в Арфине — столице Феррии, а он поделился с ней своей тайной: Эймур был одним из тех, кого маги презрительно называли Пустыми. Людьми, не восприимчивыми к магии. Такие как он чаще всего отправлялись на службу в орден Детей Альора, но Эймур говорил, что подобная судьба его совсем не прельщает. Жизнь миролюбца, посвятившего себя служению Светлому Богу, казалась юноше скучной и однообразной. Поэтому ему и приходилось скрывать ото всех эту свою, как он иронично выражался, «маленькую особенность».

Аника улыбнулась воспоминаниям.

С тех пор прошло шесть лет, и каждый год она с нетерпением ждала поездки в Фендор, чтобы вновь увидеть своего Эймура.

— ... Антайверы устраивают приём в честь открытия сезона, — тем временем вещала тётушка. — Наверняка там соберётся много молодых и талантливых магов, так что вы с Эриасом сможете присмотреть для Аники подходящую партию.

Аника дёрнулась, словно от удара, дыхание сбилось, и она почти с ужасом посмотрела на мать. Нет-нет! Только не это! В этот момент она готова была возненавидеть собственную тётку за вредные идеи. Замуж? Да ей всего-то двадцать два! Для магов это считается ещё вполне юным возрастом, поэтому слова тётушки застали Анику врасплох.

К счастью, матушка к предложению сестрицы отнеслась прохладно:

— Когда придёт время, мои дочери несомненно войдут в достойный род и укрепят влияние Бодраков, но пока, я считаю, думать об этом несколько преждевременно. А вот тебе, дорогая Приам, я бы посоветовала наконец озаботиться собственной личной жизнью.

Тётушка недовольно поджала губы и отвернулась. Эта тема была для неё болезненной, поэтому остаток пути до города, к облегчению Аники, они проделали в молчании.

К рынку, раскинувшемуся неподалёку от набережной, Аника летела словно на незримых крыльях. Сердце то неистово колотилось в груди, то замирало от предвкушения скорой встречи. Она с наслаждением вдыхала тёплый морской воздух, наполненный запахом сладостей, которыми торговали лоточники, пьянящим ароматом цветущих на клумбах солнечных рудбекий и кудрявых агератумов. Девушка улыбалась ясному, тёплому дню, кружащимся в небе белокрылым чайкам, последним дням лета, которому на смену придёт нежная, мягкая осень. Она улыбалась прохожим в лёгких, ярких одеждах, улыбалась, глядя на стайку визжащих и хохочущих детишек, играющих у фонтана, улыбалась... пока взгляд её не наткнулся на группу людей в белоснежных одеждах и алых плащах. Недоброе предчувствие на миг кольнуло в груди острой иглой, и Аника поспешила пройти мимо, свернув к торговым рядам.

Не удержавшись, оглянулась через плечо, встречаясь глазами с направленным на неё колючим взглядом. Было в этом взгляде что-то необъяснимое, заставляющее леденеть кончики пальцев. Стремительно отвернувшись, Аника ещё прибавила шаг, продолжая ощущать на себе чужое, пристальное внимание.

Но вот, наконец, впереди показалась знакомая лавка, и сердце девушки зашлось с новой силой, стоило ей только увидеть знакомое до последней чёрточки лицо. Именно эти голубые глаза снились ей ночами во время долгих разлук, именно воспоминания об этой улыбке освещали её даже самые ненастные дни.

Эймур ещё не успел заметить её, и Аника с удивлением отметила, что возлюбленный выглядит чем-то встревоженным. Он хмурился, чуть склонив голову, и бесцельно переставлял товары на прилавке с места на место.

Что могло случиться?

— Эймур! — позвала она, приблизившись, и когда молодой человек поднял на неё взгляд, на мгновение ей показалось, что в нём промелькнул страх.

Но нет, лицо его просияло улыбкой, он поспешно вышел к ней, принимая в свои объятия.

— Ты всё-таки вернулась, Анни, — выдохнул он ей в волосы, и в этот самый момент девушка ощущала себя абсолютно счастливой. Эймур отстранился, разглядывая её, и тепло заметил: — Подумать только, ты совсем не изменилась.

Аника рассматривала его в ответ, отмечая и ставшее более мужественным лицо, и широкий разворот плеч, и светлую, едва заметную щетину на подбородке. Её Эймур стал настоящим мужчиной и по сравнению с ним, она действительно, наверное, выглядела совсем ещё девчонкой.

— Как твой отец? Здоров ли? — проявив вежливость, спросила она, не в силах отвести взгляда от любимого.

— Здоров, хвала Альору, — начал Эймур с улыбкой, но тут же в глазах его снова мелькнула тревога.

Хвала Альору...

С каких это пор Эймур поминает Светлого Бога?

— А как ты? Как семья? — словно ни в чём не бывало, поинтересовался молодой человек. — Тётушка Приам так и не вышла замуж?

Сомнение, зародившееся было в душе, растаяло без следа. Аника рассмеялась и покачала головой:

— С её-то характером? Нет, это должен быть особенный мужчина с огромным запасом терпения.

Эймур снова улыбнулся и ласково коснулся её щеки.

— Я так скучал по тебе, Анни.

Обратно Аника возвращалась в самом радужном настроении. Странные мужчины в алых плащах ей больше не попадались, а мысль о том, что завтра она снова увидится со своим Эймуром в тайном условленном месте, вызывала в ней желание петь от счастья. И плевать на то, что у этого счастья будет так много свидетелей!

Однако стоило ей войти в дом, как хорошее настроение поникло под суровым и чем-то озабоченным взглядом вышедшего ей навстречу отца.

— Где ты была? — напустился он на ничего не понимающую девушку. Раньше он никогда не разговаривал с ней в подобном тоне.

— Гуляла по набережной, — растерянно ответила Аника, замечая, как из гостиной к ним выходит отчего-то бледная матушка. — Что случилось?

Фендор, из руин восстановленный после Вторжения, считался одним из самых безопасных мест в королевстве. Это был солнечный уголок, полный ярких красок, тепла и света. Здесь никогда не происходило ничего плохого... по крайней мере, Аника ни о чём подобном раньше не слышала.

— Пойдём, — чуть смягчая тон, позвал её отец, и девушка послушно последовала за ним.

Тётушка сидела на софе в гостиной с бокалом вина и при появлении племянницы облегчённо вздохнула.

— Хвала Мирозданию, вернулась, — пробормотала она, делая несколько больших глотков.

— Да что происходит?! — не выдержала Аника, поочерёдно глядя то на мать, то на отца. Такими она их прежде не видела и это по-настоящему пугало.

— Присядь, — велела матушка, и Аника послушно опустилась на софу рядом с тётушкой.

Уходящее за горизонт солнце окрасило лёгкие шифоновые занавески багрянцем — это отчего-то показалось девушке недобрым знаком.

— Через два дня, как только я улажу срочные дела с господином Антайвером, мы вернёмся обратно в Арфин, — сообщил отец, нетерпящим возражений тоном. — До этого момента, Аника, тебе запрещено покидать дом.

Девушке показалось, что в груди у неё закончился воздух, глаза защипало от навернувшихся слёз. Нечестно! Несправедливо! Год ожидания, и одна лишь мимолётная встреча...

Зачем родителям так жестоко поступать с ней? Неужели она больше не увидит Эймура?

— Но... почему, папа? — дрогнувшим голосом спросила Аника.

Она понимала, что такие эмоции могут выдать её — натолкнуть на подозрения, но в этот момент ничего не могла с собой поделать.

Отец переглянулся с матерью и тётушкой, провёл рукой по коротким тёмным волосам и хмуро сообщил:

— В Фендоре стали находить убитых магов. Это началось не так давно, но главы родов волнуются. Злоумышленников ищут, но, увы, пока безрезультатно. Подозревают, что это дело рук фанатиков недавно появившегося религиозного культа поклоняющегося Всевышнему. — Он строго посмотрел на дочь и уточнил: — Надеюсь, этого объяснения довольно, чтобы ты вела себя благоразумно?

Аника опустила взгляд, сминая нервными пальцами ткань длинной, расшитой цветами жасмина юбки.

Через два дня ей придётся покинуть Фендор и она больше не сможет увидеть Эймура...

Фанатики, Всевышний — здесь, в мирном приморском городке? Это казалось чем-то немыслимым и невозможным. Как они могут являться для магов угрозой? Разве под силу им совладать с магической силой? Быть может, здесь какая-то ошибка или чей-то злой розыгрыш?

А потом Аника вспомнила — Дети Альора. Не так давно матушка, кажется, упоминала о том, что миролюбцев склоняют на сторону приверженцы новой веры. Вдруг, эти слухи — правда?

Остаток дня Аника ходила сама не своя, была неразговорчива, а если и отвечала, то невпопад. Она никак не могла отделаться от мыслей об Эймуре. Он будет её ждать — там, под старой яблоней в Солнечном парке, а когда она не появится, что он подумает? Что если решит, будто разлюбила?

Уже лёжа в кровати и прислушиваясь к стрёкоту цикад, Аника приняла решение — она должна увидеть любимого, хотя бы и в последний раз перед тем, как они покинут Фендор.

«В конце концов, — убеждала она себя, — что может со мной случиться посреди дня? К тому же, рядом будет Эймур, а он никому не позволит меня обидеть!»

Девушка заснула и до самого рассвета ей снились светящиеся нежностью голубые глаза и сводящая с ума улыбка.

— Присматривай за ней, Эвона, — обратился к жене господин Бодрак, перед тем, как отбыть в резиденцию господина Антайвера.

Если бы не срочное послание, которое он обещался передать в столицу, Эриас немедленно вывез бы семью из города.

Эвона вздохнула, и обняла мужа, пряча лицо у него на груди.

— Кто может творить подобные зверства? Убивать, да ещё так глумиться над несчастными — вырезать на лбу символы! — прошептала она, не пытаясь скрыть свой страх. — Возвращайся скорее, Эриас, я так боюсь за наших девочек!

Мужчина мягко отстранил от себя жену, ласково поднял пальцами её подбородок, заставляя заглянуть себе в глаза, и пообещал:

— Мы уедем, как только станет возможным. Сама понимаешь, нужно сообщить в столицу — Ардан обещал подготовить подробный отчёт.

Как только господин Бодрак покинул дом, Эвона недолго постояла у окна, провожая взглядом отъезжающую со двора карету, после чего поднялась на второй этаж, чтобы проверить дочерей.

Тихо скрипнула, отворяясь, дверь в спальню младшей.

Амара спала, крепко обняв тряпичную куклу, и в этот момент казалась особенно беззащитной. Лёгкое одеяло почти сползло на пол, и Эвона поправила его, после чего, не удержавшись, провела по шелковистым чёрным волосам дочери. Та, не просыпаясь, улыбнулась и, вздохнув, перевернулась на другой бок.

Госпожа Бодрак вышла. Немного подумав, оставила дверь приоткрытой. Прошла чуть дальше и внезапно замерла перед спальней старшей дочери. В груди похолодело от страшного предчувствия, и ей пришлось собрать все свои силы, чтобы толкнуть створку и заглянуть внутрь.

Первым в глаза бросилось распахнутое настежь окно с шевелящимися на лёгком ветру светлыми занавесками, второй — пустая разобранная постель.

Уже зная, что не получит ответа, но с какой-то безумной надеждой Эвона позвала:

— Аника?

Истина была очевидна — старшей дочери не было дома. Она ушла, тайком спустившись из окна по кованной декоративной решётке, вокруг которой вился зелёный плющ.

Всю дорогу до Солнечного парка Аника то и дело оглядывалась, опасаясь, что родители раньше времени заметят её побег и пустятся на её поиски.

Чуть расслабилась, только вступив на дорожку сложенную из феррийского камня. Дальше девушка двигалась уже более уверенно, направляясь к заветному месту их тайных свиданий с Эймуром.

А вот и он!

Сердце радостно трепыхнулось в груди, и все недавние страхи отступили и стали такими незначительными!

Он стоял под сенью раскинувшей густые ветви яблони, на небольшой, укрытой от посторонних глаз полянке, с трёх сторон окружённой пышно разросшимися кустами жасмина.

Эймур встретил её улыбкой — такой же светлой и ясной, как сегодняшний день, и Аника радостно кинулась к нему в объятия. Вот только встретившись с ним глазами резко остановилась, словно налетев на незримую преграду. Что-то было не так — она не узнавала этот взгляд. Было в нём что-то чужое, пугающее.

— Эймур? — робко позвала она, невольно пятясь.

Он продолжал стоять, не шевелясь, разглядывая её всё с тем же незнакомым выражением.

Обострившиеся до предела чувства кричали — беги! Уходи немедленно! Но Аника медлила.

Это же Эймур — её Эймур! Тот самый, о ком она грезила ночами, встречи с которым с таким нетерпением ждала каждый год!

Зашелестела листва, и на полянку, один за другим вышли мужчины в белоснежных одеждах и алых плащах. Только сейчас девушка поняла — Эймур тоже был во всём белом — и почему она сразу не обратила на это внимания?

Сердце сковал холод, ноги ослабли. Происходящее никак не желало умещаться в голове и Анике казалось, что всё это случилось не с ней. Всё это — лишь дурной сон. Скоро она проснётся в своей кровати, и они с семьёй покинут Фендор.

Наконец, она нашла в себе силы и, развернувшись, рванула прочь — туда, откуда пришла, однако тут же попала в цепкую хватку неслышно подошедшего сзади мужчины. Крепко схватив девушку за плечи, он затем с силой оттолкнул её от себя, прямо под ноги обступившим её незнакомцам.

Не удержавшись, Аника растянулась на влажной траве и, трясясь от ужаса, попыталась отыскать взглядом Эймура. Не сразу сообразила, что он стоит прямо перед ней, смотрит сверху вниз с бесстрастным выражением лица, с которого пропала улыбка.

— Эй...Эймур, что происходит? — запинаясь, пролепетала Аника, пытаясь отыскать в памяти защитное заклинание, но от страха мысли её совсем спутались.

— Я хочу спасти тебя, Аника, — мягко произнёс он. — Очистить твою душу от скверны и привести к Свету.

— Ч-что?

— Вы, маги, уже однажды едва не погубили мир, призвав в него Тьму, — не меняя интонации, пояснил Эймур. — Вы запятнали свои души магией, и только обряд искупления поможет вам пройти за грань к Альору чистыми и безгрешными.

«Он сошёл с ума!» — догадалась сама почти обезумевшая от страха Аника. — «Эти фанатики затуманили его разум!»

Эймур склонился к ней и ласково провёл рукой по вьющимся тёмным волосам.

— Не бойся, Анни, я помогу тебе очиститься — это моё посвящение, — сказал он, доставая из-за пояса кинжал со странным волнистым лезвием. — Ты сможешь увидеть истинный Свет.

И тут Аника словно очнулась от наваждения. Отшатнулась, одновременно сотворяя защитное заклинание и формируя единственное атакующее, которое совсем недавно успела выучить.

Пустые...

Их называют Пустыми из-за невосприимчивости к магии.

Слишком поздно пришло осознание.

Сверкнуло на солнце лезвие, и горло полоснуло нестерпимо острой болью.

Аника пыталась вздохнуть, зажимая рукой шею, из которой пульсирующими толчками сквозь пальцы сочилось что-то тёплое. Перед глазами всё поплыло, и трава вдруг прыгнула ей навстречу, в ушах стал нарастать странный гул. Краски вдруг сделались нестерпимо яркими и Аника, тщетно пытаясь схватить ртом воздух, закрыла глаза.

В стремительно угасающем сознании в солнечном луче танцевали золотисто-голубые мотыльки, и Эймур - её прежний Эймур, протягивал к ней руки предлагая присоединиться к этому танцу.

Последний вздох слетел с губ Аники и она шагнула навстречу.

Выбор Барта

Сани летели, рассекая бескрайние просторы ледяной пустыни. Снег ослепительными искрами рассыпался из-под копыт лошадей и широких полозьев, заставляя Барта невольно щуриться.

Плотный магический кокон, надёжно оберегающий его от ветра и холода, подпитывался от накопителей, которых молодой мужчина в избытке прихватил с собой из дома. Наверняка отец был в ярости, когда обнаружил пропажу, но Бартиам верил, что высшая цель, с которой он отправился в это опасное путешествие, сполна искупает его бесчестный поступок. Если всё выйдет так, как он задумал, то у них появится шанс склонить чашу весов на свою сторону и покончить, наконец, с ненавистными угнетателями.

Вещуры – таинственные хранители знаний из Дома Памяти были его последней надеждой на то, что однажды положение магов сможет перемениться. Не придётся больше бежать, скрываться, терять свои земли и расположенные на них источники. Не нужно будет больше подобно ворам тайком проникать на подконтрольные рыцарям церкви территории, чтобы восполнить запас магической энергии.

Сыны Всевышнего – так себя назвали те, кто раньше был достоин лишь презрительного слова: «Пустые». Как так вышло, что маги вовремя не почувствовали угрозы? Неужели, их погубила собственная гордыня и самоуверенность?

А потом стало слишком поздно – влияние церкви росло с поразительной скоростью, захватывая умы, как простого населения, так и власть имущих. Подобно заразе оно расползалось от королевства к королевству, пожирая старый порядок и насаждая новый.

Не осталось на Гвадемаре магического рода, которого бы не коснулись эти перемены. Особенно в первые годы расцвета нового религиозного культа и становления рыцарского ордена Сынов, давшего обет истреблять всех, кто отказывался почитать Светлого Бога и владел магической силой.

Барт знал, что в те чёрные дни беда пришла и в его семью – фанатики жестоко расправились со старшей сестрой его бабки. Тело несчастной обнаружили в городском саду у старой яблони – для рода Бодрак это стало настоящим ударом и поводом возненавидеть как самих церковников, так и поступивших к ним на службу Пустых.

Увы, ненависть эта оказалась бессильной. Привыкшим полагаться лишь на свои способности магам, нечего было противопоставить человеческому оружию в руках тех, кто был совершенно не восприимчив как к защитным, так и к боевым заклинаниям.

Правда, были те, кто предлагал нанести удар по обычным людям – показать свою силу и скопившуюся за долгие годы ярость. Одним из самых горячих сподвижников этой идеи считался род Бодраков, однако Единый Совет отверг подобный способ возмездия. Более того – строжайше запретил причинять вред обычным людям, пообещав отчуждение посмевшим ослушаться семьям. Возможность лишиться доступа к итак немногочисленным источникам страшила магов ничуть не меньше ордена Сынов, поэтому приходилось скрипеть зубами от бессильной злости, но подчиняться решению Совета.

Так бы, наверное, продолжалось и дальше, если бы Бартиаму однажды не попалась старинная книга, в которой рассказывалась о вещурах: им, судя по легендам, были ведомы ответы на любые вопросы.

И пусть отец считал всё это глупыми сказками – Барт видел в них спасение. Если хранители знают всё, то им наверняка известно и о том, как победить невосприимчивых к магии Сынов.

Да, ради этой возможности ему пришлось забрать из семьи почти все накопители, но Барт верил, что если он вернётся со Знанием, ему простят этот проступок.

***

Вместе с наступлением темноты на ледяную пустыню налетела настоящая снежная буря.

Лошади, хоть и находились вместе с санями под защитным пологом, крупно дрожали и время от времени оглашали округу испуганным храпом и ржанием.

Барт сидел на меховой подстилке, нахохлившись и спрятав лицо в поднятом воротнике куртки так, что наружу выглядывали одни лишь испуганные голубые глаза.

Он видел их – тени, которые пришли вместе с вьюгой.

Тени двигались совсем рядом с защитным пологом, то исчезая, то появляясь снова.

Иногда молодому магу чудился в завываниях снежных вихрях и другой вой – голодный, злой, пробирающий до противных мурашек.

Несколько раз Бодраку показалось что он видит вспыхивающие огоньки хищных глаз, и тогда он по давно казалось бы забытой детской привычке, начинал шептать придуманный матерью стишок, что когда-то помогал отгонять ночные кошмары.

Только теперь это не помогало – тени, бродящие вокруг саней, не были порождением детских страхов. Они пришли вместе с вьюгой – были её верными спутниками, почуявшими чужака.

Барт не сомкнул глаз до самого утра, а с наступлением рассвета снежная буря утихла так же внезапно, как и появилась. Вместе с ней бесследно пропали и тени.

Это происходило каждую последующую ночь.

Бодрак чувствовал себя совсем измотанным, решаясь спать лишь урывками, в светлое время суток. С наступлением же темноты, для него не оставалось ничего кроме снежных вихрей, бьющихся о защитный полог, да силуэтов, скользящих с какой-то завораживающей звериной грацией.

Поэтому когда на горизонте показались горные вершины, счастью Барта не было предела.

Добрался! Сумел!

О том, как будет возвращаться обратно, молодой маг в этот радостный момент старался не думать. Сейчас важнее всего для него было отыскать вещуров и исполнить то, ради чего он преодолел такой долгий и сложный путь.

***

Бартиам достигнул раскинувшегося в предгорье поселения уже в сумерках. Ещё немного и ему снова пришлось бы провести ночь в ледяной пустыне, однако к счастью, он успел достигнуть своей цели до наступления темноты и прихода вьюги.

Поселение укрылось за высоким, сложенным из плотных ошкуренных брёвен забором, с ворот которого на приблизившегося мага внимательно смотрели несколько крепких, облачённых в меховые одежды бородатых мужчин.

К удивлению Барта, створки ворот почти тут же открылись, позволяя лошадям беспрепятственно провести сани в образовавшийся проход.

Бодрак посчитал это добрым знаком, хотя не был уверен в том, что местное население способно понять его язык.

Однако, к удивлению молодого мага, встретивший его беловолосый гигант с заплетённой в косу бородой, обратился к нему на чистейшем западном наречии, которое было в ходу почти по всему Гвадемару:

- Приветствую тебя на наших землях, путник! Моё имя хьёльд Скёльден и мне приказано проводить тебя к Тропе.

Бартиам осмотрелся: заснеженные, вымощенные камнем улочки, невысокие каменные же дома, мужчины и женщины разодетые в одежду из меха и дублёной кожи. Как успел заметить Бодрак, почти все жители за исключением беловолосого хьёльда, могли похвастаться всеми оттенками рыжего – от тёмно-медного, до золотисто-медового.

- Лошадей и сани придётся оставить здесь, - предупредил его Скёльден, и Барту пришлось убрать защитный полог и слезть с нагретых шкур, перекинув через плечо сумку с оставшимися накопителями. Их как раз должно было хватить на обратный путь.

Пока хьёльд вёл его по улице к противоположной стороне довольно большого поселения, Бодрак решился полюбопытствовать:

- Простите, мне показалось, или вы ожидали моего появления?

Мужчина бросил на него чуть насмешливый взгляд до прозрачности голубых глаз и, ухмыльнувшись в бороду, ответил:

- Хранители предупредили о тебе, как только ты в ледяной пустыне объявился.

Сердце Барта радостно зашлось.

- Значит, это правда? – жадно спросил он, от волнения сбавляя шаг. – Вещуры действительно могут дать ответ на любой вопрос?

На этот раз хьёльд промолчал, жестом поторопив Бодрака. Тогда молодой маг решил утолить иное своё любопытство:

- Скажите, почтенный хьёльд Скёльден, а что это за вьюга такая странная опускается на ледяную пустыню каждую ночь?

На этот раз, мужчина посмотрел на него с куда большим интересом. Чуть помедлив, он всё же пояснил:

- Это, друг мой, была сама Белая дева и её снежные спутники. Повезло тебе, парень, что колдовством владеешь и защититься можешь, иначе бродить тебе в её свите до скончания времён.

Бодрак поёжился и попытался отрешиться от мыслей о предстоящем пути обратно.

***

Уходящая вверх извилистая тропа казалась нескончаемой.

Барт брёл, уже едва переставляя ноги, и лишь упрямство не позволяло ему сдаться и повернуть назад.

В конце концов, не зря же он преодолел такой опасный путь, чтобы остановиться, так и не сделав последний, решающий шаг! Цель, которая двигала молодым магом, не давала ему отступить и опустить руки.

И вот, наконец, его старания были вознаграждены – тропа сначала заметно расширилась, а потом вывела Бодрака на широкое каменное плато, к величественному белоснежному зданию с причудливым куполом из синего стекла.

Пятеро хранителей выступили к нему навстречу и Барт почувствовал себя неуютно под пристальным взглядом их жутковатых бесцветных глаз.

Он прошёл за вещурами в просторный зал, в центре которого, прямо в воздухе, зависла объёмная полупрозрачная карта Гвадемара, со всех сторон окружённая бескрайними водами.

Бодрак знал, что когда-то существовал ещё один материк – Дармантир, но он полностью ушёл под воду после Вторжения.

Взгляд мага отметил небольшой клочок суши, расположенный неподалёку от уцелевшего материка. Его, так же как и Гвадемар, пронзали мерцающие синие жилки источников.

- Мы знаем, зачем ты пришёл Бартиам Бодрак, - обратился к нему один из хранителей холодным, словно зимняя стужа, голосом. – И мы готовы помочь тебе.

Надежда расправила крылья в душе Барта, и в этот момент он наконец осознал, что всё оказалось не зря. До последнего он боялся признаться себе в том, что его поход может закончиться неудачей, но теперь…

- Мы готовы помочь, - повторил хранитель, не сводя с Бодрака пугающего взгляда, - но ты должен знать, чего именно хочешь.

Барт сжал руки в кулаки и уверенно заявил:

- Я хочу спасти магов и навсегда уничтожить Сынов!

Вещуры переглянулись. Слово снова взял тот, кто стоял в самом центре, хотя Бодрак уже успел заметить, как сильно они похожи между собой.

- Это две разные просьбы. Мы готовы помочь только с одной. Выбирай же.

Бартиам растерялся. Ему казалось, что одно невозможно без другого. Если удастся избавиться от ордена Сынов, то маги смогут больше не бояться церковников.

Поэтому, чуть помедлив, он всё же сказал:

- Я хочу знать, как уничтожить тех, кто невосприимчив к магии.

Хоть бледное лицо главного хранителя ничуть не изменилось, слова его прозвучали жёстко:

- Что же, ты предпочёл ненависть, поступившись благоразумием. Это твой выбор и мы не станем ему противиться.

Он вытянул вперёд руку, и в ней появилась книга, в плотной коричневой обложке.

Барт с трепетом принял этот дар, но не успел открыть её.

- А теперь, мы просим тебя покинуть Дом Памяти и вернуться домой, Бартиам Бодрак, - велел хранитель таким тоном, что спорить с ним молодой маг не осмелился.

Бережно спрятав книгу в сумку, он развернулся на выход, перед этим, бросив последний взгляд на магическую карту.

Отчего-то, несмотря на охватившую его радость, Барту казалось что он упустил из своего внимания нечто очень важное.

***

Стило поселению окончательно скрыться из вида, Барт поудобнее устроился на шкурах и наконец, извлёк из сумки своё сокровище. Именно эта книга содержала в себе знания, которые помогут совладать с Сынами всевышнего и вернуть магам утраченное когда-то.

С замиранием сердца он раскрыл книгу, несколько раз моргнул, словно не верил в то, что видит.

- Мраковы отродья! – выругался он, вглядываясь в вязь давно забытого магического наречья, на котором его далёкие предки разговаривали ещё до Вторжения.

Теперь уже вряд ли остался хоть кто-то, способный разобрать и перевести эти письмена.

Барт судорожно пролистывал станицу за страницей, убеждаясь в том, что вся книга написана на квирре.

Он сделал свой выбор и проиграл.

***

Хранитель Иэльн задумчиво изучал карту мира.

В этом зале она появилась отнюдь не случайно. Если мальчишка окажется достаточно умён, то однажды поймёт, в чём именно заключалась подсказка.

Если же нет… судьба уйдёт на другой виток и придётся искать иные способы воздействия на грядущее.

Взгляд вещура остановился на куске суши, когда-то отколовшемся от материка.

Сейчас только от мальчишки, исполненного ненависти и жажды мести зависело, станет ли он новым домом и убежищем для магов.

А что до гримуара… Иэльнт видел, что однажды – когда придёт время, он снова вернётся сюда. И этот день станет новой точкой отсчёта перед новым Вторжением.

Совет

Наимери Аверти вошла в зал Совета последней.

Единственная женщина, допущенная на заседание, принявшая на себя ответственность за семью после гибели мужа.

Всё ещё привлекательная в свои тридцать восемь лет, с по-девичьи изящным станом, уложенными в косы золотисто-каштановыми волосами, аккуратным чуть вздёрнутым носом и умными тёпло-карими глазами, она производила впечатление женщины мудрой и властной. Таковой она, собственно, и являлась.

Наимери заняла своё место за массивным овальным столом, на котором была разложена истрепавшаяся по краям карта Гвадемара. Двери зала закрылись.

— Итак, наше положение плачевное и с каждым годом становится всё хуже, — без лишних предисловий начал главный Советник Антайверс, переводя тяжёлый взгляд с одного мага на другого. — Мы потеряли три королевства и почти лишились источников. Сегодня мне сообщили, что Сыны отбили источник в Тарготе и отрезали путь на запад. Как не прискорбно это осознавать, но единственный шанс уцелеть — покинуть эти земли и искать себе другое пристанище.

— Оставить свой дом, который принадлежал магам сотни лет? Позволить церковникам и их псам победить? — гневно встопорщив бороду, тут же возмутился Советник Эсмор. — Нет, это немыслимо!

— Да и куда мы отправимся? — поддержал его более спокойный и рассудительный Вердис Диас. — Переправить такое количество магов — только представьте себе, сколько энергии на это понадобится! К тому же, нам попросту некуда идти — взгляните на карту: свободных источников почти не осталось, а без них мы, так или иначе, обречены.

Наимери прикрыла глаза.

Рано.

Они должны быть готовы её услышать, а пока, пусть убеждением строптивцев занимается Антайверс.

— Что насчёт халийских степей? — перегнувшись через стол, Советник Шелди указал пальцем в нужную точку на карте. — Да, здесь не отмечены источники, однако ходят слухи, что их жрецам подвластна некая сила...

— Полагаете, они откуда-то черпают энергию? — живо заинтересовался Советник Диас.

— Увы, но это маловероятно, — вновь заговорил Антайверс. — Однако, степи свободны от влияния церкви — халийцы поклоняются иным богам.

— Сомневаюсь, что они примут нас с распростёртыми объятиями, — усмехнувшись, заметил Ааром Шелди — самый молодой из Советников.

— С этими дикарями мы справимся без труда, — презрительно отмахнувшись, заявил Эсмор. — Понадобится — расчистим эти земли для себя.

Советник Антайверс нахмурился, но не успел ничего ответить. Наимери, наконец, решила что пора вмешаться.

— В этом нет необходимости, господа Советники, — она говорила негромко, но внимание мужчин тут же прикипело к госпоже Аверти. — Вот.

Она достала из поясной сумки сложенную в несколько раз карту и развернула её поверх той, что находилась на столе.

— Взгляните на этот участок суши, — попросила она, отмечая нужное место. — Это остров, полностью отгороженный от воды скалами, который имеет собственные источники.

На короткое время в зале повисла изумлённая тишина.

— Откуда у тебя это, Наимери? — подавшись вперёд, напряжённо спросил Антайверс, не сводя взгляда с нанесённых ореховой тушью линий, складывающихся в очертания материка и небольшого острова рядом с ним.

Госпожа Аверти с достоинством выдержала на себе взгляды остальных Советников, после чего, ответила:

— Прадед моего мужа видел подобную карту в Доме Памяти. Уже позже, много лет спустя, он решил воссоздать её.

Антайверс нахмурился.

— Почему нам не было известно об этом раньше?

Наимери чуть вздёрнула подбородок, встречаясь глазами с главой Совета. Она знала, что ей не избежать этого вопроса, но выдавать некоторые тайны, хранящееся в семье её мужа поколениями, не собиралась.

— Многие годы у нас ещё сохранялась надежда переломить ход борьбы и сохранить за собой хотя бы север и восток, однако сейчас иного выхода не осталось. Да, цена спасения будет велика — портал, который способен пропустить через себя такое количество магов потребует огромных энергетических затрат. Чем это грозит для тех, кто будет его удерживать, думаю, говорить не нужно.

Антайверс тяжело опустился на стул и, кивнув, произнёс:

— Даже сильных магов подобный портал выпьет досуха.

Он вновь обвёл взглядом Советников, и на этот раз в его глазах читалась решимость.

— Мы должны это сделать. Должны, ради благополучия наших потомков. Теперь я хочу спросить вас — одних из самых сильных магов, готовы ли вы пойти на этот шаг?

На сей раз тишина в зале стояла гораздо дольше. Советники избегали смотреть друг на друга, понимая, что от их решения зависит судьба всего магического сообщества. Но цена... цена действительно оказалась слишком велика.

— Я готова.

Внезапно раздался голос Наимери, и она первой поднялась со своего места.

Следом, один за другим, начали вставать и остальные Советники. Последним, тяжело опираясь на стол, был Эсмор.

Решение принято.

***

— Пообещай мне кое-что, сынок.

Наимери опустилась на колени перед серьёзным темноволосым мальчиком, которому этой весной исполнилось одиннадцать лет.

— Что, мама?

— Позаботься о своей сестрёнке. Ей нужна будет твоя защита. Теперь ты, Ниал, глава рода Аверти.

В синих глазах ребёнка блеснули слёзы. Он судорожно вздохнул и прижался к матери, обвив её шею руками.

Наимери гладила чуть вьющиеся волосы сына, вдыхая его запах и изо всех сил стараясь держаться.

Завтра.

Уже завтра они откроют портал, давая возможность магам навсегда покинуть Гвадемар, давно переставший быть их домом.

Больше она не увидит своих детей, но зато они будут жить.

Жить, а не выживать, гонимые церковниками и Сынами.

Наимери верила что там, на новых землях её народу удастся построить новый мир — мир, в котором её потомки наконец-то смогут быть счастливы.

Свобода

— Нелла!

Сердитый окрик матери заставил девочку вздрогнуть и отпрянуть от окна. Сердце забилось чаще, ладони неприятно вспотели, и она поспешила спрятать их за спину.

— Сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не подходила к окнам!

Госпожа Эсмор — как всегда безупречная и надменно-холодная в этой безупречности, стояла на пороге детской, взирая на дочь с неодобрением и искоркой страха тлеющей в глубине ореховых глаз.

Мать часто смотрела на Неллу именно так, а последний год даже не пыталась скрыть свои истинные чувства под маской родительской заботы. Отец и дед предпочитали делать вид, что её и вовсе не существует. Прятали в родовом особняке как некую постыдную тайну, каковой она, по сути, и являлась.

— Прости, матушка, — прошептала Нелла, наблюдая за тем, как мать быстрым шагом пересекает комнату и резко задёргивает плотные тяжёлые шторы.

Госпожа Эсмор обернулась к дочери. Взгляд её чуть смягчился, складки в уголках губ разгладились и стали почти незаметными. Нелла смогла перевести дух.

— Меня никто не видел, четно, — поспешила заверить девочка, по привычке теребя браслет-эрд, выполненный в виде серебряной змейки, сжимающий в открытой пасти аманрат.

Госпожа Эсмор склонилась к ней, окутывая ароматом духов с медово-коричными нотками и заглянув в глаза, строго произнесла:

— Ты не можешь знать этого наверняка, Нелла, — она положила тёплые ладони на хрупкие плечи дочери и чуть сжала пальцы: — Если кто-нибудь узнает о тебе, нам всем будет грозить опасность. Ты понимаешь это, верно?

— Да, матушка, — потупив взгляд, робко ответила Нелла, ощущая, как к горлу подкатывает тугой горький ком.

«Несправедливо! Нечестно!»

Сколько раз подобные мысли терзали её, вспыхивали в груди обжигающим огнём и выходили наружу злыми, бессильными слезами.

Госпожа Эсмор отстранилась, расправила плечи и одарила дочь скупой улыбкой.

— Вот и славно, — сказала она.

Убедившись в том, что шторы закрыты плотно, женщина направилась к двери. Уже на пороге обернулась и предупредила:

— Завтра нас посетит господин Видлоу, веди себя тихо и не покидай комнаты.

Вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок, живот потяжелел от неприятных предчувствий. Но Нелла лишь покорно ответила:

— Хорошо, матушка.

Оставшись одна, девочка залезла в глубокое мягкое кресло прямо с ногами, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Хотелось плакать, но глаза почему-то оставались сухими.

— Господин Видлоу... — проворчала Нелла, кривя губы. — Знаю я, зачем он сюда ходит.

Матушке давно пора было замуж — девочка слышала, как об этом спорили дед с отцом. От одной мысли о том, что это может случиться, становилось так тоскливо, что хотелось кричать — сильно, так чтобы до хрипа.

Нелла не обманывалась: если мать выйдет замуж, то уйдёт жить в другую семью, а она останется здесь — живым мертвецом, навсегда запертым в этих стенах. С отцом, который предпочитает не замечать и дедом, который ненавидит.

Выродок — вот кого она всякий раз видит в отражении. Плод преступной страсти, надёжно спрятанный от чужих глаз. Причина, по которой матери и отцу грозит смерть, если кто-нибудь узнает о её существовании.

Нелла часто задавалась вопросом: почему от неё не избавились, едва только увидев её глаза? Обрекли на одиночество, не проходящее чувство вины и собственной ущербности.

За десять лет своей жизни, Нелла так и не сумела примириться с собственной участью, дразня себя смелыми мечтами о мире раскинувшемся за пределами родового особняка Эсморов.

А в последнее время положение усугубилось ночными кошмарами: яркими, одновременно пугающими и завораживающими. И голос-шелест, шепчущий её имя. Зовущий, обещающий, манящий.

Нелла ласково провела пальцами по плоской голове серебристой змейки-эрда. Что будет, когда в ней проснётся магия? Станет ли хоть кто-то из родных обучать её, или снова предоставят самой себе? Будет ли матушка рядом, или к тому времени она уже станет госпожой Видлоу и уйдёт в другой дом?

«Я буду с тобой. Я всегда буду с тобой, Нелла»

Девочка испуганно сжалась услышав вкрадчивый шёпот, раздавшийся казалось сразу отовсюду и в то же время словно бы ниоткуда.

— Кто ты? — срывающимся голосом спросила она и тут же ахнула, почувствовав, как нагрелся камень в эрде.

С удивлением взглянув на аманрат, девочка увидела, как небесная синева окрашивается в лиловый — ненавистный цвет её глаз.

— Что происходит? — получилось жалобно и совсем тихо.

«Твоя сила просыпается, мой маленький авгур», — довольно прошелестел бестелесный голос, обдав девочку волной мрачного удовлетворения. — «Совсем скоро ты познаешь истинную себя, обретёшь свободу»

— Свободу... — эхом повторила Нелла, заворожено глядя на тускло мерцающий, словно пульсирующий лиловым светом аманрат. Но тут же спохватилась: — Мне нельзя... нельзя покидать дом.

«Нелла», — на этот раз в Голосе послышалась улыбка. — «Разве справедливо, что ты должна отвечать за содеянное твоими родителями? Они преступили запретную черту, смешали кровь, но именно на тебя возложили вину за своё падение. Скрыли твоё существование, трусливо опасаясь кары».

— Матушка любит меня, — пробормотала Нелла, осознавая, как жалко и неубедительно это звучит.

Внезапно, девочку окатила леденящая волна страха.

Началось...

Она знала, что рано или поздно выродки — дети магов, рождённые в результате кровосмешения, сходили с ума, становясь опасными для окружающих. Именно поэтому Совет более сотни лет назад строжайше запретил браки между представителями одной семьи, и в случае нарушения этого запрета принимали самые суровые меры: родителей такого ребёнка лишали эрда, обрекая на мучительную смерть от магического истощения, а сам выродок подвергался немедленному уничтожению.

Нелла никогда не задавалась вопросом о том, что толкнуло мать и отца в объятия друг друга — да и какая, собственно, разница? Свершившегося не изменишь. Она навсегда останется живым напоминанием об их падении.

Стараясь успокоиться, Нелла сделала несколько глубоких вдохов и вновь взглянула на аманрат. Лиловый, по-прежнему лиловый.

Она нахмурилась и до боли закусила губу.

Нельзя, чтобы мать увидела это. Теперь придётся следить за тем, чтобы браслет-эрд всегда был надёжно спрятан под рукавом платья.

И надеяться на то, что таинственный Голос не вернётся вновь.

Стоило ей подумать об этом, как в голове шелковисто прозвучал удовлетворённый смех.

***

Нелла слышала, как во двор въехала карета, но, пересилив себя, удержалась от того, чтобы подсмотреть в окно. Хоть одним глазком взглянуть на этого господина Видлоу который, возможно, совсем скоро, заберёт у неё матушку.

Однако вся её осторожность и самообладание лопнули, едва девочка услышала за окном весёлый детский смех.

Метнувшись к окну, девочка чуть отодвинула штору и осторожно выглянула наружу. Увиденное заставило её вцепиться в оконную раму и стиснуть зубы.

Господин Видлоу - высокий, в синем сюртуке и с элегантной тростью в руках о чём-то оживлённо переговаривался с дедом, а чуть поодаль матушка с нежной улыбкой, которую Нелла так часто мечтала увидеть на её лице, ворковала с двумя детьми как две капли похожими на господина Видлоу.

Что-то жгучее поднялось из глубины души, цепкими коготками впившись в сердце, когда Нелла наблюдала за тем, как матушка, обняв чужих детей за плечи, повела их в дом. Следом,смеясь над какой-то общей шуткой, шли господин Видлоу и непривычно благодушный дед.

«Несправедливо»

«Несправедливо», — эхом повторил Голос. — «Они свободны и счастливы. Но разве ты не заслуживаешь того же?»

Нелла уткнулась пылающим лбом в прохладную раму и прикрыла глаза. Скоро у её мамы будет новая семья, новый дом — она будет любить других детей, любить так, как никогда не любила её. Однажды и папа найдёт себе жену, и тогда, возможно, дед всё-таки решится раз и навсегда избавиться от постыдной и опасной тайны.

«Но ты сильнее их всех», — прошептал Голос, — «И станешь ещё сильнее, как только примешь меня».

— Кто ты?

«Гораздо важнее, кто ты»

— И кто... кто же я?

«Ты мой авгур. В тебе живёт моя магия, моя сила. Совсем скоро мы станем неделимы и ты, наконец, сможешь обрести свободу»

-А как же мама? — робко спросила Нелла, тыльной стороной ладони вытирая мокрую от слёз щёку.

«Она никогда не примет тебя, не поймёт твою суть. Смертные всегда боялись того, чего не в силах понять, и только я вижу, какая ты на самом деле, Нелла. Только я люблю тебя»

— Любишь?..

«Как можно не любить часть себя?» — с мягкими, ласковыми интонациями поинтересовался Голос. — «Взгляни в окно, что ты видишь?»

— Мне нельзя...

«Взгляни!» — на этот раз в голосе послышалась настойчивость, и Нелли сдалась.

Вновь отодвинула штору и сощурилась от яркого золотистого солнца, заливающего сияющими лучами сочную, изумрудную зелень раскинувшегося вокруг особняка сада.

«Что ты видишь?» — спросил Голос.

— Небо, птиц, солнце... — неуверенно ответила Нелла, жадно глядя наружу.

«Мир — целый мир, и весь он ляжет у твоих ног, если только ты пожелаешь» — шептал голос, проникая в сознание сладким ядом. — «Довольно прятаться в тени, расправь крылья и познай свою истинную суть».

— Я не понимаю... не знаю как...

Искушение было велико. Здесь она никому не нужна, для всего остального мира она никогда не рождалась. Так почему бы не сбросить с себя эти оковы и не познать то, к чему так долго стремилась? Хотя бы ненадолго, но почувствовать себя по-настоящему живой!

Даже если мир не примет её, теперь у Неллы есть Голос.

Девочка решительно сжала кулаки и рвано выдохнув, направилась к двери. Осторожно приоткрыв створку, нетвёрдым шагом вышла в скудно освещённый коридор. Там, внизу, слышались голоса матери, деда, господина Видлоу и звонкие детские. Жизнь, частью которой она никогда не станет.

Спустилась по лестнице, замирая на каждой ступени и цепляясь пальцами за гладкие перила, Нелла ощущала, как внутри неё кипит, ища выхода, сила.

Когда она вошла в обеденную залу, все разговоры резко оборвались повиснув в недоумённой тишине, которая взорволась хлёстким:

— Что это такое?!

Господин Видлоу так резко вскочил с места, что стул под ним опрокинулся. Во взгляде его удивление уступило место брезгливости и страху.

— Откуда здесь взялся выродок?!

Побледневшая матушка прикрыла рот ладонью, глядя на Неллу глазами полными ужаса, дед хватался за сердце, а лицо отца словно окаменело. Только дети глядели на девочку с любопытством и непониманием.

— Оттис, нет! — воскликнула госпожа Эсмор, когда на пальцах Видлоу засветилось заклинание, но Нелла едва обратила на это внимание.

Чувствуя, как клокочет в груди какая-то весёлая, шальная злость, она резко взмахнула рукой, отчего господина Видлоу отшвырнуло от стола, с противным хрустом впечатав в стену. На осветительном кристалле, вставленном в деревянную панель, осталось смазанное алое пятно.

— Нелла, что же ты наделала... — охрипшим голосом прошептала госпожа Эсмор.

— Не дайте ей выйти из дома! — воскликнул дед, быстро сплетая новое заклинание.

Нелла осуждающе покачала головой, развела руки в стороны и вновь дала силе выплеснуться наружу. Свечи в тяжёлых подсвечниках на обеденном столе ослепительно вспыхнули, и жадное пламя тут же перекинулось на скатерть. Несколько мгновений — и обеденную залу затянуло дымом.

Не обращая внимания на испуганные крики и детский плач, Нелла уверено направилась к выходу.

Впереди её ждала свобода.

Дверь перед ней распахнулась с такой готовностью, словно только и ждала, чтобы выпустить, наконец, маленькую пленницу из её темницы.

Стоя на крыльце, Нелла задрала голову, подставляя лицо ласковым солнечным лучам, и счастливо улыбалась, словно не замечая треска горящего дерева за спиной.

Это было упоительное, ни с чем не сравнимое ощущение.

Не в силах больше ждать, она подобрала длинные полы платья и бросилась к воротам.

У её ног лежал целый мир.

«Свобода!» — это слово звенело и пело в её голове, когда она бежала по широкой улице, заставляя прохожих с испуганными возгласами шарахаться в разные стороны.

Девочка с горящими лиловыми глазами летела на обретённых крыльях, не разбирая дороги.

«Свобода!» — хотелось крикнуть во всё горло, задыхаясь от счастья.

«Свобо...»

Внезапная, ослепляющая боль прошила тело. Ставшие вдруг непослушными ноги подкосились, и девочка рухнула на мощёную дорогу.

В голове раздался исполненный ярости и досады крик, который резко оборвался, оставив после себя лишь пустоту.

Сердце гулко ухнуло раз-другой, а потом остановилось.

Трое магов в серых кителях ищеек склонились над бездыханным телом. Один из них брезгливо перевернул его на спину, глядя в широко открытые мерзкие лиловые глаза выродка.

— Рикфор, немедленно разузнай откуда взялась эта тварь, — приказал самый старший из них, раздражённо поглядывая на начинающих собираться зевак. Понизив голос, закончил: — Если кто остался в живых, отправляй к дознавателям.

— Что делать с телом? — деловито поинтересовался молодой Арбер, который совсем недавно поступил на службу к Ищейкам. Первый выход с патрулём и уже столько впечатлений...

— Отдадим в Магриум, — поморщившись, решил старший. — Пусть копаются, изучают... но сперва предоставим отчёт Совету.

Арбер покачал головой и с лёгким сожалением произнёс:

— Совсем ведь ещё дитя...

— Дитя, — передразнил старший, провожая взглядом стремительно удаляющегося от них Рикфора, спешащего в ту сторону, откуда виднелся столб поднимающегося в небо чёрного дыма, — много ты понимаешь. Все выродки безумны и невероятно сильны. Последний такой, лет восемьдесят назад, еда не разрушил Коссхоэн.

— Помню, — вздохнув, отозвался Арбер, — проходили на третьей ступени.

— Тогда хватит болтать, накинь на неё полог и пойдём, — распорядился старший, распрямляясь.

Арбер снова вздохнул и аккуратно закрыл невидяще глядящие в бескрайнее небо, лиловые глаза.

Дурная кровь

В трапезной всё ещё вкусно пахло едой, немного - свежей соломой, которую подготовили для замены, и свечным воском.

Ноэль, высунув от усердия язык, скоблил стол, приставив лезвие ножа почти отвесно, стараясь не оставлять заметных царапин, иначе попадёт. Руки уже устали и ныли, особенно в запястьях — он всё ещё не привык к такой работе и, несмотря на усердие, давалась она ему тяжело.

За полгода, проведённые при храме в столице, прежняя жизнь казалась Ноэлю подзабытым сном: хорошим таким, уютным, вызывающим глухое томление в груди. Он вспоминал свою комнату — такую огромную по сравнению с узкой кельей, в которой он теперь обитал, вспоминал деревянных искусно раскрашенных воинов, которых привёз ему с ярмарки Улле, вспоминал доброе, улыбчивое лицо нянечки Бретты, её низкий, чуть хрипловатый голос, когда она пела ему колыбельные.

Ничего этого не осталось. Отныне каждый день молитвы, работа при храме, да душеспасительные беседы о Всевышнем, будто они взаправду могут помочь справиться с влиянием дурной крови.

Ноэль был самым младшим из прибывших в этом году мальчишек и, по словам братьев-послушников, до роковой черты, когда кровь безвестного отца-мага может начать проявлять себя, оставалось ещё почти три года. Если бы не благородное происхождение, его наверняка до нужной поры оставили бы под надзором дома, но... случилось так, как случилось, и теперь он здесь.

Мальчик распрямил затёкшую спину, утёр тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, и обвёл взглядом просторный зал трапезной. Все были заняты своей работой: чистили пол от старой соломы, скребли длинные столы и лавки, меняли свечи в массивных латунных держателях. Такие же мальчишки-служки, обречённые ожидать своей участи. Ноэль не знал, что именно случалось с теми, у кого дрянная кровь магов всё-таки пробуждалась — слухи между ребятами ходили самые разные, но в одном он был уверен точно: такие дети никогда не выживали. Поэтому и было страшно, поэтому и в молитвах своих ежеутренних и ежевечерних он просил Всевышнего о чуде, всей душой своей стараясь поверить в то, что чудо это может с ним произойти и его минует притаившаяся до поры опасность.

Громкий вскрик заставил нож-скребок дрогнуть и оставить за собой толстую светлую царапину на поверхности стола. Ноэль вскинул голову на тревожный звук, ещё не понимая, что именно происходит.

Трин — высокий для своего роста, нескладный мальчишка с вечно торчащими в разные стороны непослушными русыми волосами. В начале лета ему исполнилось одиннадцать, что означало — он перешагнул опасный рубеж, и сумел истовой верой своей не допустить пробуждения богопротивной магической силы.

Теперь он катался по полу, дико крича и царапая ногтями лицо, оставляя на нём длинные алые полосы. Глаза его закатились так, что казались теперь совсем белыми, из искривлённого от боли рта по подбородку текли слюни.

Ноэль не мог пошевелиться от охватившего его ужаса, так же как и другие мальчишки, на лицах которых застыло одинаково испуганное и непонимающее выражение.

Откуда-то набежали старшие, прижали руки и ноги Трина к полу, а он продолжал биться — неистово, отчаянно, словно пойманная в силки птица.

И кричал.

— Чашу милосердия, скорее! — распорядился старший брат-монах Пиам, приставленный наблюдать за работой младших послушников. — Уведите детей!

Ноэль и сам не знал, зачем полез под стол, спрятавшись за лавкой, продолжая наблюдать за развернувшимся перед ним зрелищем. Уже позже, спрашивая себя об этом, понял — он должен был знать. Должен был увидеть то, что возможно, однажды ожидает и его самого.

Со своего места Ноэль видел бьющегося в судорогах Трина, мотающего головой, уже охрипшего от крика, продолжающего странно клокотать и гортанно булькать. Его голову чуть приподняли над полом, наверное, чтобы не захлебнулся.

Потом мальчик услышал звук чьих-то быстрых шагов, взволнованные голоса и над несчастным, загораживая его от Ноэля, склонился брат-монах Пиам. В руках его на мгновение стало возможно разглядеть широкую медную чашу.

По трапезной, заглушая вскрики и клёкот Трина, разнеслась отходная молитва.

Ноэль с трудом вздохнул, дрожа от страха, но не смея отвести взгляд.

Вдруг стало тихо. Страшно тихо.

Хватка послушников ослабла — удерживать Трина больше не было необходимости.

— Отнесите его вниз, — ломким голосом приказал брат-монах Пиам. — Подготовьте к погребению.

Ноэль, затаив дыхание, наблюдал из своего укрытия за тем, как на тело набрасывают отрез некрашеной ткани, как его, завёрнутого с головой, поднимают и уносят.

— Отмойте пол, — обратился Пиам к кому-то, и вскоре послышались его удаляющиеся шаги.

Ноэль сидел, прислонившись спиной к ножке стола и обхватив худые колени руками. Слушал, как перешёптываясь между собой, чистят пол старшие послушники.

Теперь он знал, что бывает, когда пробуждается дрянная кровь — она сводит с ума, приносит нестерпимые страдания, избавить от которых может только Чаша милосердия.

«Не позволю!», — решительно пообещал себе Ноэль, до боли закусывая губу, — «Не позволю силе поглотить себя! Когда придёт время, я сумею с ней справиться!»

И он исполнил своё обещание.

Всего одна капля

Небольшой домик скромно выглядывал из-за живой изгороди, его жёлтая черепица казалась особенно яркой в лучах полуденного солнца.

Медея Диас поправила капюшон плаща, оглянулась по сторонам и поддев тайный крючок, открыла густо оплетённую зеленью кованую калитку. Убедившись, что за ней никто не следит, вошла во двор, стремительным шагом направившись к крыльцу.

«Удивительно милое местечко, - подумала Медея, разглядывая выкрашенные в светло-голубой цвет резные ставни. - И совершенно не подходящее для такого как Паттаки».

Взявшись за дверное кольцо, выполненное в виде цветочного венка, постучала особым образом и прислушалась, но по ту сторону стояла тишина.

Сердце кольнула тревога.

Что если он обманул? Или не сумел? Или, что вполне в его духе, решил заложить её отцу, поимев с новой сделки двойную выгоду?

Медея знала предводителя Гончих ещё со времён обучения в Магриуме и не сказать, чтобы питала кнему особую симпатию, однако ещё ни разу Дирк Паттаки не давал ей повода усомниться в своём профессионализме.

Пусть нынешняя её просьба не входила в сферу его работы, но доверить столь щепетильное дело кому-то постороннему Медея не решилась. Паттаки убийца и подлец, но далеко не дурак и должен понимать, что с ним сотворит Марджи, если он вдруг решит предать её любимую племянницу.

О том, как отреагирует тётушка, если каким-то образом узнает, что именно замыслила Медея, лучше было не думать.

Наконец, за дверью послышался едва различимый шорох и створка немного приоткрылась.

- Ты рано, -раздался недовольный голос.

- Появились планы на вечер, - отозвалась Медея и деловито поинтересовалась: - Так и будешь держать меня на пороге?

Створка открылась чуть шире – ровно настолько, чтобы гостья сумела пройти внутрь, и тут же вернулась на место, щёлкнув щеколдой.

Паттаки прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди и без выражения глядя на неё своими рыбьими, бесцветными глазами. Влажные белоснежные волосы гладко зачесанные назад делали его и без того костистое лицо ещё более худым и вытянутым.

Медея откинула капюшон, позволяя тугой косе чёрной змеей скользнуть на грудь. Пальцы ловко расстегнули пуговицы на плаще, открывая взгляду серый китель Ищейки.

Паттаки недовольно поморщился и заметил:

- Не самый удачный наряд, учитывая, за чем именно ты пришла, Диас.

- Не было времени переодеться, - нехотя призналась Медея и тут же перешла к делу: - Ты раздобыл то, о чём я тебя просила?

Вместо ответа Паттаки криво улыбнулся и, достав из-за пазухи небольшой деревянный футляр, протянул его своей визитёрше.

Чувствуя, как предательски подрагивают пальцы, Медея щёлкнула хитрым замочком и открыла крышку. Внутри, на бархатной подложке лежал совсем крошечный, плотно закупоренный пузырёк из толстого алого стекла.

- Достаточно одной капли, - пояснил внимательно наблюдавший за её действиями Паттаки. – Уверена, что хочешь этого?

Медея подняла на предводителя Гончих тяжёлый взгляд и ровным, лишённым эмоций голосом спросила:

- Сколько?

- Пятьдесят. Золотом.

Голубые глаза Медеи нехорошо прищурились, но пронять Паттаки оказалось не так-то просто.

- А что ты хотела, Диас? Достать необходимое согласился только Декстон, а договориться с ним за дёшево ещё никому не удавалось. Зато он не отягощён излишней моралью и умеет держать язык за зубами.

Неопределённо хмыкнув, Медея отстегнула от пояса объёмный кожаный кошель и передала его Паттаки.

- Пересчитывать будешь? – поинтересовалась она с лёгкой насмешкой.

Дирк несколько раз подкинул на ладони глухо позвякивающий мешочек и покачал головой.

- Пожалуй, не стану оскорблять красивую женщину своим недоверием.

На этот раз его улыбка получилась почти что дружелюбной.

Эту игру они вели уже давно.

Не прощаясь, Медея спрятала во внутреннем кармане кителя футляр и потянулась к ручке, когда Паттаки негромко произнёс:

- Не знаю, стоит ли пожелать тебе удачи.

«Решимости, - мысленно ответила Медея. – Её-то мне и не хватает».

***

Родовой особняк Диасов располагался в старой части Коссхоэна, надёжно отгородившись от мира высоким каменным забором.

Когда-то это место Медея с теплом могла назвать своим домом. Когда именно она перестала считать его таковым? После смерти матери или позже, когда на свет появился Деннис, своим рождением испортивший всё, что казалось для неё таким важным?

Медея ненавидела брата с тех самых пор, как он сделал свой первый вдох, и продолжала ненавидеть до сих пор, тщательно скрывая свои истинные чувства от тёток и отца, который души не чаял в мальчишке, объявив его наследником рода прежде, чем тот научился ходить.

Моррон Диас с гордостью и восхищением рассказывал о каждом новом успехе сына, в то время как заслуги дочери как правило оставлял без своего внимания. Ему не нравилось, что после Магриума Медея пошла по стопам своей тётки и стала Ищейкой. Он терпеть не мог когда она приходила на семейные ужины в форме, поэтому Медея, раз за разом упрямо бросая вызов, заявлялась в сером с серебряными нашивками кителе и прямого кроя серых же штанах заправленных в высокие сапоги из прочной кожи.

Вот и сегодня она не изменила себе, чем заслужила рассерженный взгляд отца и неодобрительный – мачехи.

Они все разместились в гостиной: Медея с тёткой Марджи на софе, отец со своей супругой в изящных креслах напротив. Деннис же, по-хитрому скрестив ноги - прямо на ворсистом ковре, разложив на коленях раскрытую книгу. Мальчишка то и дело поглядывал на старшую сестру с доброжелательным любопытством, но тут же отводил взгляд, стоило Медее повернуться в его сторону.

«Сейчас или никогда», - набираясь решимости, мысленно подстегнула себя Медея, нервно сжимая пальцы в кулак.

- С тобой всё в порядке, девочка моя? – склонившись к её уху, встревоженным шёпотом спросила тётка Марджи. – Ты побледнела.

- Пожалуй, мне стоит немного освежиться, - потупив взгляд, призналась Медея. – Отец, вы не будете против, если я оставлю вас ненадолго?

Морран Диас, который всё это время почти не обращал на неё внимания, предпочитая вести беседу с супругой, взглянул раздражённо и отрывисто кивнул, бросив:

- Будь добра привести себя в порядок к ужину.

- Как скажете, отец, - учтиво отозвалась Медея, покидая гостиную.

«Сейчас или никогда», - мысленно повторила она, невольно дотрагиваясь ладонью до того места, где во внутреннем кармане лежал заветный футляр.

«Милосердие» - самый редкий и дорогой яд, который изготавливали только в Асгалоте. Ни капли магии – лишь тайное знание, которым обладали немногие посвящённые лекари, приближенные к церкви. Медея слышала, что «Чашу Милосердия» подавали безнадёжно больным, чтобы облегчить их страдания. Без вкуса, цвета и запаха, яд этот мгновенно останавливал сердце.

Сегодня она готовилась раз и навсегда остановить одно и разбить сразу несколько.

«Зато я верну себе отца, - убеждала себя Медея, уверенно продвигаясь по залитому золотистым солнечным светом коридору. – Верну себе его любовь и уважение. Всё снова станет так, как было раньше».

Остановившись напротив двери, ведущей в комнату брата, Медея убедилась, что поблизости нет никого из слуг, и торопливо прошмыгнула внутрь.

Широкая кровать с лёгчайшим шифоновым балдахином, шкаф, на полках которого красовались стройные ряды книг и раскрашенных деревянных солдатиков, письменный стол со стопками чистой и исписанной бумаги, пузатой чернильницей и деревянным лоточком с писчими принадлежностями.

Медея приблизилась к столу. Она знала, что ей нужно искать: серебряный стилус с родовой гравировкой – подарок отца Деннису на десятилетие. Мальчишка любил сочинять стихи и имел привычку во время очередного прилива вдохновения покусывать кончик стилуса.

«Достаточно одной капли» - вспомнила она наставление Паттаки.

Всего одна капля и она вернёт себе прежнюю жизнь. Снова станет наследницей рода, любимой дочерью.

Ей было двенадцать лет, когда Деннис появился на свет.

И вот, двенадцать лет спустя, она готова…

Почти не чувствуя собственных пальцев, Медея достала футляр. Раздался тихий щелчок, блеснуло красное стекло пузырька.

Всего одна капля.

Смочить кончик стилуса, который так любит покусывать Деннис.

Так просто…

Серебряный стержень приятной тяжестью лёг в свободную руку, заострённый кончик темнел подсохшими ореховыми чернилами.

Одна капля…

Медея, бледная и хмурая заглянула в гостиную. К ужину ещё не подавали, поэтому семья по-прежнему беседовала здесь.

- Простите… - неверным голосом произнесла она и вымучено улыбнулась: - Что-то мне совсем нездоровится, должно быть, перегрелась на солнце. Пожалуй, мне лучше отправиться к себе.

- Позволь проводить тебя, - тут же подалась вперёд тётушка Марджи.

Мачеха тоже смотрела на неё с искренней тревогой, и лишь взгляд отца привычно выражал недовольство.

- Не стоит, тётушка, я возьму экипаж, - поспешила ответить Медея и, наспех распрощавшись со всеми, покинула особняк Диасов.

«Однажды, я пожалею об этом», - мрачно думала она, стремительно шагая по высаженной цветущими каштанами улице.

Остановившись у неширокого канала, через который был перекинут горбатый мостик, Медея подошла к парапету, достала из-за пазухи футляр и, вынув из него содержимое, выкинула продолговатый деревянный короб в воду. После этого размахнулась и зашвырнула пузырёк, который с глухим звоном разбился о противоположную стену каменного желоба, оставив на ней тёмное мокрое пятно стоимостью в пятьдесят золотых.

Медея ещё долго стояла там, тяжело опершись на парапет и низко опустив голову.

«Всего одна капля, - подумала она, - но для меня это оказалось слишком много».