Сказание о Малике Страннике

Глава 1

1

Путник сидел у фонтана в центре Базарной площади и играл на флейте. Весёлая толпа детей смеялась и возилась вокруг странника.

— Дядь, дай саблю потрогать!

— Острая, брат, порежешься, — Малик легко вспорхнул на каменный парапет, встал на руки — плащ мягко опустился рядом, — поднёс ко рту флейту и выдул затейливую мелодию. Дети засмеялись, захлопали в ладоши, видя такие фокусы, а он стоял на одной руке, ловкий, сильный, прекрасный, как юный бог.

Был ясный день, журчал фонтан, многоголосо шумела толпа. Любой путник, обожжённый солнцем, обветренный пустынными ветрами, что режут, как нож, в оазисе чувствовал себя попавшим в рай. Ветер колыхал листья пальм, и финики падали на головы прохожим, а если тебе на голову падают финики, то обижаться и грустить совершенно невозможно.

Малик отнял от губ флейту и рассмеялся, и даже смех его был прекрасней музыки. Легко перевернувшись в воздухе, будто взлетев, он мягко приземлился перед человеком на чёрном стройном аргамаке; человек был запыхан и потен, кушак с эмблемой Султанской армии съехал набок.

— Эфенди… — гонец спрыгнул с коня и подошёл к нему. — Эфенди, вы ведь…

Малик молча вытянул ладонь с выжженной на тыльной стороне печатью: глаза с тремя зрачками. Он стал серьёзен, предчувствуя беду.

— Эфенди, разведка обнаружила… — он огляделся по сторонам, наклонился и зашептал Малику на ухо. Тот кивал. — …И ещё говорят, что их начальник тоже… — он указал глазами на печать. Странник потёр виски.

— Готовьте город к обороне, — приказал он и улыбнулся, беспечно хлопнув гонца по плечу. — Не понадобится, скорее всего… Но готовьте.

Он побежал к воротам, на ходу подзывая коня особым свистом, неслышным для людей. Сзади ровный и звучный голос разносил весть.

***

Кровь лилась на песок.

Малик взмахнул саблей, развалив очередного разбойника до бедра. Увернулся от копья, сломал пальцами древко, дёрнул ладонью — тело упало под копыта.

Конь танцевал под ним, привычный к виду крови, к крикам, к звону оружия, к свисту клинков. Но такого побоища он ещё не видел, и нет-нет подёргивался чёрный глаз, вырывалось из ноздрей сдавленное ржание.

Малик снёс разом три головы, кулаком выбил всадника из седла. Уткнулись в песок обломки разрубленной стрелы.

Горячая кровь лилась на раскалённый песок, сверкало солнце на доспехах и шлемах, мерцала ослепительными вспышками сабля.

Он спрыгнул с коня, когда стало совсем жарко. И красный плащ завертелся в гуще боя, засвистал разрезаемый воздух, полетели в стороны капли крови, части тел, обломки доспехов, мечей, копий, стрел и пайракских боевых цепов.

Почувствовал сзади движение, махнул клинком, уходя от удара. В кувырке свернул попавшуюся под руку голову и приземлился на песок.

— Разойдитесь! Он вам не по зубам.

В белом одеянии, смуглый, седобородый, с узкими глазами, будто прорезанными кинжалом, он сидел в седле гордо, высокомерно, и собственный конь, казалось, боялся его. В руках не было оружия, если не считать обломка клинка, зажатого меж пальцев. В руках у Малика остался только эфес.

— Хорошая игрушка, мальчик.

Короткое движение — Малик поймал осколок в двух кабдах от горла.

—Неплохо, неплохо. Из какой ты школы, мальчик?

Странник бросил обломки в песок, поднёс одну руку к печени, двумя пальцами другой, клеймёной, коснулся лба.

— Я Малик Странник, пятьдесят шестой наследник Мусин Хаш.

— Хо-хо, — старик спрыгнул с коня. — И как давно наследник Мусин Хаш стал нуждаться в другом оружии, кроме своего тела?

— Устав Мусин Хаш этого не запрещает.

Он сплюнул в песок.

— Ха! Устав не запрещает! Недурное оправдание для собственной слабости.

— Мои кулаки не потеряли силы.

— Правда? — он усмехнулся и встал в боевую стойку. Малик нахмурился — поза была ему знакома.

— Дато Каждум, — сказал он, поднимая руки и подшагивая вперёд: то одна была одна из сотен позиций, предназначенных для схваток с разными школами. — Вы… Дософ, я полагаю?

— Верно, мальчик, — Дософ оскалился. — Сейчас мы проверим, потеряли ли твои кулаки силу.

Они сошлись — и загудел рассекаемый кулаками воздух, и затрещали кулаки, сталкиваясь друг о друга, и тени не успевали за бойцами.

Брызги крови усеивали песок алыми крапинами. Старик использовал только одну руку, заложив вторую за спину сразу после начала боя. Однако защита его была безупречна.

— Почему вы не используете вторую руку?

— Ты устал после боя с моими людьми, мальчик.

— Это ничто для адепта Мушин Хаш.

Дософ оскалился, и Малик повернулся, едва уклонившись, подставившись под удар. За такую ошибку в храме Мушин Хаш давали пятьдесят плетей. Он защитился коленом, шагнул назад — кровь плеснула из разорванной жилы.

Нагнулся к земле, хлестнул секретной техникой Удара, Ломающего Хребет Верблюду — короткий порез набух на лице старика.

Бандиты смотрели на поединок, раскрыв рты, тщетно пытаясь уследить за движениями. Воздух наполнялся боевыми криками, пыль летела в стороны.

Малик отшатнулся, сбился с дыхания, лишь на удар сердца; старик вырвал ему глаз. Он заблокировал боль и пнул осколок сабли в Дософа; тот прыгнул; прыгнул и Малик.

Зрители разевали рты, не сразу угадав, куда делись бойцы. Сверху полилась кровь.

— А-а-х!

Малик упал на ноги, качнулся, повалился; из дыры в груди торчали обломки рёбер. Дософ упал рядом, рухнул на колени, распростёрся на мокром от крови песке. Наступила тишина.

Разбойники молчали, преклонив головы, едва дыша. Они знали, что нельзя тревожить атамана, когда он молится.

Дософ встал, трижды поклонился солнцу — и обернулся к толпе.

— А теперь — по коням! — торжествующий крик взвился к небу.

— Дософ-ага, но как же...

Он пренебрежительно глянул в сторону трясущегося в агонии тела — загребали по песку ноги, струилась кровь из ран.

— Если он забыл заветы Мушин Хаш, то ему конец. Если же нет, то добивать его — оскорбление. По коням! — зарычал он.

Шумная ватага мчалась к городу, поднимая пыль. Развевались плащи, сверкали в лучах солнца доспехи. Впереди всех скакал старик с окровавленной бородой, с яростным блеском в узких, будто прорезанных кинжалом глазах.

***

Мальчик шёл по пустыне, хромая, спотыкаясь, всхлипывая и не утирая слёз. Две зари полыхали с двух сторон — кроваво-красное солнце спереди и горящий город за спиной. Чёрный дым поднимался в небо, заслоняя мерцающие звёзды.

Он и сам не заметил, как оказался на поле битвы. Здесь вповалку лежали изуродованные тела, трупы лошадей, отсечённые головы; мёртвые лица корчились в смертной муке. И посреди побоища — он.

Мальчик упал на колени перед окровавленным телом юного бога, прикрывающего окоченевшей рукой страшную рану на груди со спокойным выражением обезображенного лица.

Сколько их было… А он — один.

Вдруг покойник дёрнулся и отчаянно втянул воздух, закашлялся, отхаркивая кровь. Из пустой глазницы вытекла алая слеза. Уцелевший глаз открылся, уставился на плачущего на коленях мальчика.

2

Пел ветер. Тихо шуршал песок. Он пытался представить, что это зовёт его Внутренняя Пустыня, но ум знал, что то просто шумела пустыня внешняя.

Коченела спина. Он хотел было потянуться — но стерпел. Глубоко вдохнул, повторяя мысленно айат:

«Разве не безумны те, кто в самонадеянности

Возжелали большего, чем есть в сосудах их?

Среди людей есть такие, которые поддались гнусным нашёптам

Дьяволов, скитающихся меж Пламенем и Пустыней Невечной.

Среди людей есть такие, которые возжелали большего,

Чем есть в сосудах их.»

Чесался нос. Царапал кожу набитый меж пальцев песок. Он дышал, размеренно, тихо, пытаясь услышать Внутреннюю Пустыню.

«Слушай!

Вот Слово Верное, Вечное, Сказанное и Услышанное.

Разве Мы не сказали тебе, что ты сосуд силы нашей, Слова нашего?

Разве нужно тебе большее, чем есть в сосуде твоём?

Разве не видишь ты, что гнусные нашёпты

Дьяволов, скитающихся меж Пламенем и Пустыней Невечной,

Коварством напитаны, как скорпионье жало, как клык гада ползучего;

И не в Сад ведут, но в Пламя ведут из Пустыни Невечной?»

Затекли ноги. Побежали по коже джинны-искусители, забрались внутрь, щекотали иглами нервы. Он чуть двинул ногой — незаметно, казалось, бы, но вдруг острый взгляд процарапал кожу.

Малик Странник сидел напротив, недвижный, спокойный. В единственном глазу плясало пламя костра.

Он ждал ответа.

Взгляд был выжидающий, строгий. Хотел было соврать, но врать нельзя, за исключением Шести Исключительных Случаев; да и бесполезно — Малик запросто отличает ложь от правды.

— Я не сумел попасть во Внутреннюю Пустыню. Для меня это — просто слова, Малик-ага.

Странник с грустью качнул головой.

— Плохо.

— Я не понимаю, Малик-ага! — вскричал он тонким, несломанным ещё голосом. — Дайте хоть намёк, хоть что-то!

— Нет, — Малик разломал в руках ветку саксаула, бросил в огонь. Взметнулись к звёздам искры. — Ты сам должен понять. Иначе загубишь своё обучение.

— Но я стараюсь впустую! Покажите мне хоть один приём, я буду учить его, я буду тренироваться сколько угодно!

— Нет. Сначала ты должен попасть во Внутреннюю Пустыню. Только тогда ты сможешь овладеть техниками Мушин Хаш.

Тени плясали на песке, длинные, кривые, ухмыляющиеся.

— Но мне нужно уметь защитить себя и других! Как я стану наследником Мушин Хаш, если у меня не будет силы?

— Прежде ты должен научиться применять силу, — он вздохнул и укутался в плащ. Жалость появилась во взгляде, напомнив путника, пришедшего много лет назад в их город. — Я убил множество людей, не сумевших совладать со своей силой. Мой наставник убил множество людей, не сумевших совладать со своей силой. И его наставник, и наставник наставника. Понимаешь, Гасан?

Мальчик горестно покачал головой и опустил взгляд.

— Понимаю, но…

— Умом понимаешь, но не сердцем. Продолжай, — оборвал его Странник, и вдруг замер, повернул голову, поднял ладонь.

— Крики… — пробормотал он. — Седлай коней, Гасан. Там нужен мой кулак.

Мальчик встал, хмурый и разочарованный, и пошёл выполнять приказание.

***

Огни носились по селению, отражались в доспехах, в саблях, в озверевших глазах. Воины вламывались в дома, вскрывали ящики, забирали еду, воду, ценности, ковры, женщин. Кричали в яростном исступлении, хохотали, как дьяволы; вздымались сабли, палаши, дубины — и опускались, опускались, опускались.

Несли всё на площадь, в большую кучу — к паланкину из красной ткани, в котором восседал главарь. Подпирал кулаком голову, скалился белыми зубами, выщипывал волосы из тонкой бороды; гладил любовно гравированный металл дорогого ружья.

Вдруг: выбежал на площадь человек со старой фузеей, приложился, крикнул:

— Мы не подчиняемся тебе больше! Умри, Сорайя!

Грохнуло, осветив на мгновение замершие в ужасе лица, высветив на песке длинные тени; тиран схватился за грудь, замер — и расхохотался. Блеснул из-под плаща золочёный доспех.

— Глупец! С такой дрянью — и на меня? Убейте его!

Вскочил карлик в цветных лохмотьях, горбатый старик с перекошенным лицом, один глаз — с финик, другой — с инжир; Сорайя наслаждался зрелищем самых зверских казней, но на шута без тошноты смотреть не мог.

— Господин, постойте! — Сорайя поднял руку. Воины остановились, один из них уже сидел на наглеце, держа кинжал у горла. Карлик оскалился в слюнявой угодливой улыбке, нагнулся, зашептал на ухо. — Вы ведь хотели испытать новое ружьё.

Он осклабился и встал.

— И верно. Эй, ты, как тебя! — стрелок молчал. — За твою смелость я дарую тебе свободу. Отпустите его!

Он встал, шатаясь, не отрывая взгляда, не веря.

— Ну же! Беги. И не забудь рассказать всем о моей доброте!

Дошло наконец. Повернулся, побежал, петляя из стороны в сторону. Пуля ударила в лопатку, оросив кровью песок.

Сорайя смеялся.

— Хороший выстрел, господин, — захихикал шут.

— Перезаряди, — скомандовал воину. И сел, закинув ногу на ногу, довольно ухмыляясь. — И дайте вина!

Ещё одна фигура появилась меж домов. Наклонилась к телу, накрыла плащом. Повернулась к трону.

— Это ещё кто? Эй, схватите его! И смотрите, чтоб жив был! — слишком много наглецов для одной ночи. Показательная казнь покажет, что бывает с такими. Он отпил вина из чаши.

Затопотали сапоги по песку. Взвились к потускневшим звёздам плащи. Зазвенели доспехи.

Выпала чаша из дрожащих рук.

— Ты… Ты! — прохрипел Сорайя. Повизгивал, спрятавшись за паланкином, карлик.

Он шёл по телам, спокойно, твёрдо глядя единственным глазом ему в лицо. За ним следовал мальчик, напуганный, дрожащий, но держащийся ровно.

— Малик Странник!

Он остановился в трёх шагах — и поднял указующий палец; Сорайя вжался в трон.

— Те, кто унижают и убивают слабых, держат ответ перед моими кулаками. Умри.

— Стой! Стой! Я знаю, где Дософ!

Малик остановился; крикнул что-то мальчик; громыхнул выстрел. Сорайя ухмыльнулся во все зубы — и вдруг ружьё выпало из ослабших рук.

Малик Странник стоял недвижимо, вытянув вперёд кулак. Горел всё так же спокойно взгляд. Он разжал ладонь, катая меж пальцев пулю.

Сорайя взвизгнул.

— П-пощади! Бери что хочешь, но не убивай!

— Где Дософ?

— Он идёт на север, в Торезм! Он охотится на оружейных мастеров!

— Я услышал достаточно.

Он щёлкнул; свистнула пуля; тело с дырой во лбу выпало из паланкина. Странник повернулся и зашагал прочь.

— Малик-ага, там ещё один!

— Он слишком жалок, чтобы причинить вред, — бросил он.

Его взгляд был обращён на север — к Торезму.

***

Скакали всю ночь — песок шуршал под копытами, взметался струйками, сверкал в лунном свете. Лошади хрипели, роняли пену, наливались кровью чёрные глаза.

Малик слышал крики и выстрелы, понимал — опаздывают, уже почти опоздали. Пришпоривал, и летели лошади; ещё быстрее, и ещё.

Разгорался бледным пламенем восток, светились розовым дюны, когда прибыли в Торезм, город мастеров, Город-над-городами; прошли сквозь ворота из белого камня — и увидели следы страшной бойни.

Торезм!

Завалены телами твои улицы и площади, лежат вповалку людские тела, обезображенные, закоченевшие в агонии; кони чёрные, как ночь, гордость юбских коноводов, кони белые, как душа праведника; чужестранные иноходцы, поджарые, длинноногие. Чернеет кровь в их ранах, блестят в утреннем свете внутренности.

Торезм!

Белый мрамор твой забрызган кровью, выщерблен пулями, разбит вдребезги яростными ударами. Твои орнаменты стали пылью, твои обелиски — обломками, и красна вода в арыках.

Только минареты твои, как прежде, высятся в небо, молчащие, созерцающие. Блестит, как прежде, золото и лазурь.

О, Торезм! Нескоро забудешь ты эту ночь!

Бой ещё шел — в серале, где укрылся властитель. Они были у входа, когда из галереи второго этажа вылетело тело. Это был охранник шаха: кровь изо рта течёт на чёрную бороду, в искусном нагруднике пробита дыра — такой доспех не мог прорубить ни один меч, ни один молот, ни один зверь. Это мог сделать только кулак Клеймёного — или сам Творец, случись ему спуститься на Землю.

Малик закрыл воину глаза, вытащил из окоченевшей руки диковинное ружьё: длиной едва ли в треть обычного, оно напоминало игрушку, но три ствола, три убийственные чёрные пасти таили смерть. Изделие местных мастеров, не иначе.

— Гасан, — он протянул ему маленькое ружьё. — Оставайся здесь и помоги выжившим. Ты слаб, поэтому тебе нужно оружие.

— Но Малик-ага…

— Я могу не вернуться, так что слушай внимательно. Помни заветы. Не полагайся на оружие, когда вырастешь и окрепнешь. Попытайся попасть во Внутреннюю Пустыню — там ответы.

— Малик-ага! Возьмите, оно может вам спасти жизнь! — Гасан отказывался брать ружьё.

— Я наследник Мушин Хаш. Моя честь не позволяет мне использовать оружие.

— Но вы нужны этим людям, Малик-ага! Если вы умрёте, ваша честь умрёт вместе с вами!

Странник горько усмехнулся и покачал головой.

— Если я запятнаю её, в ней не будет смысла. — Он слышал, что во дворце уже стих шум. Значит, Дософ уже закончил. — Хватит разговоров, Гасан! Это приказ!

Он не мог ослушаться приказа. Ему оставалось только смотреть, сжимая приклад чудного оружия, как Малик Странник проходит в раскрытые настежь ворота и как красный плащ растворяется в темноте.

***

Он шёл. Раздавались во мраке шаги, метались меж стен, возвращались с эхом обратно. Лежали кругом мёртвые тела — разорванные, переломанные. Капала с барельефов кровь.

Это место пропахло порохом, висел в тёмных коридорах прозрачный едкий дым. Стены ещё помнили крики ярости, предсмертные вопли и стоны, грохот выстрелов, треск камня, ломающегося под ударами кулаков. Он впитывал в себя эту память, это напоминание о своём поражении. Он был спокоен.

Он шёл — и страшен был разрушенный сераль, страшен был вид погубленной красоты. Златотканые ковры, статуэтки со смарагдовыми глазами, дорогие одежды из далёких краев, изящные орнаменты, дорогие вазы, пёстрые цветы, резные колонны — посечены саблями, прострелены пулями, разбиты, испачканы, вмяты в землю. Здесь шёл монстр, и монстр был неостановим.

Он шёл. Шелестел плащ. Бугрились под кожей стальные мышцы, выкованные в суровых тренировках, раскалённые пламенем сотен битв, остуженные часами медитаций. Ровно билось сердце, ровно вздымалась грудь, и только губы его, позабывшие флейту, непрерывно шептали молитву.

Малик Странник остановился на пороге напротив фигуры во мраке. С опущенных рук её капала кровь.

— Давно не виделись, мальчик.

Он молча поклонился. Косой свет чертил линию на полу, высвечивал чью-то руку, судорожно вцепившуюся в приклад. Он выпрямился — и поднял указующий палец.

— Здесь вашим злодеяниям пришёл конец. Я пришёл забрать вашу жизнь, Дософ.

Блеснули в темноте зубы.

— Ты ничего не понял, мальчик?

— Примите боевую стойку, пожалуйста.

Он прыгнул; Малик отклонился; резкий порыв взметнул плащ; стена за спиной взорвалась обломками — и розовый свет залил комнату. Он повернулся и увидел старика, стоящего в проломе.

— Ты ещё не понял? — Теперь он видел покрытое ранами тело, перебитую ключицу, торчащую из руки кость, видел отверстие во лбу: пуля застряла в черепе. — Ты ещё не понял? — Дософ развёл руками. — Бой уже закончен, мальчик!

Он захохотал, закашлялся — и упал. Странник подхватил израненного старика.

— Кто это сделал? Здесь был другой Клеймёный?

Дософ усмехнулся; чёрная кровь текла изо рта на свалявшуюся бороду, на грудь, на пол, блестела в утренних лучах.

— Ты вырос, мальчик. Стал сильнее. Я вижу… — судороги выгнули его тело, вздулись жилы, закаменели мышцы. — …Я вижу это по твоему лицу. Ты мог меня победить, мальчик.

Блестели узкие, будто прорезанные кинжалом глаза. Дософ поднял ладонь, окровавленную, стёртую до мышц — и провёл по его щеке.

— Я пытался убить эпоху. Удавить в зародыше, как младенца, — он снова закашлялся. Пули выпали из ран, покатились по плитке. — Но она выросла и окрепла, мальчик. Эта эпоха раздавит всех нас… потому что мы ей больше не нужны.

Малик молчал. Из уцелевшего глаза текли слёзы: он проливал их за всех, кто сегодня расстался с жизнью, кто пошёл в безнадёжный бой — и победил; за всех, лишившихся сегодня сыновей, мужей и отцов, за старика, бросившего вызов эпохе, за эпоху, умирающую у него на руках.

— Окажи мне последнюю услугу, мальчик. Я хочу… к-кха!.. умереть, как подобает.

Малик кивнул. Он понимал, о чём идёт речь.

Тоза-Кардан. Очищение.

***

Они сидели друг напротив друга, сложив ладони: левая — к Небу, правая — к Земле. Стояли три священные свечи, выстроенные треугольником — одна у провожатого, две у провожаемого; и посередине — лампа. Струйка благовонного дыма поднималась из носика.

Малик хлопнул в ладони и поклонился. Дософ развёл руки и поклонился тоже.

Ритуал начался.

Странник вытащил из кармана кинжал и протянул его старику.

— Тоза-Кардан.

Дософ принял нож.

— Тоза-Кардан.

Он взрезал себе палец и начертил на полу круг. Остановился, не доведя одной кабды.

— Тоза-Кардан.

Нож вернулся обратно. Малик проколол мизинец и завершил круг. Кинжал лёг по левую руку.

Он запел.

«Я сказал — Творец Всемогущий, Неделимый.

Страшен лик его, недоступный взору.

Он забирает, ниспровергает, низводит.

Страшна судьба тех, кто не чтит его!»

Он поднял лампу правой рукой — и зажёг свою свечу.

Запел Дософ.

«Я сказал — Творец Милостивый, Всепрощающий.

Мудр лик его, недоступный взору.

Он одаряет, возвышает, прощает.

Счастлив тот, кто живёт по законам его!»

Очередь следующей свечи — той, что по правую руку от провожаемого.

— Творец простит и малый грех, и великий, и какой угодно грех простит Творец, — свистящий хрип вырывался из горла старика.

— Кто раскаялся искренне, тот прощён, рано раскаялся или поздно, или кто даже перед самой смертью раскаялся, то прощён.

— Кровь свою тебе отдаю, Творец Милостивый, Всепрощающий. Сердце своё тебе отдаю, Творец Милостивый, Всепрощающий. Душу свою тебе отдаю, Творец Милостивый, Всепрощающий.

— Тоза-Кардан, — сказал Малик.

— Тоза-Кардан, — сказал Дософ.

— ТОЗА-КАРДАН! — крикнули они вместе, так, что голоса зазвенели в каменных стенах. Дософ вскинул руку; Малик остался недвижим.

— Прощай, Дософ.

— Прощай… Малик.

Пламя дрогнуло, замерцало, борясь за жизнь, источая сладкий дым — и погасло. Застывший, окаменевший старик сидел недвижимо, маска смерти навсегда застыла на его лице, и вытянутая рука сжимала ещё бьющееся сердце.

***

Они стояли у одинокой могилы, той, что в отдалении от других, и солнце, огромное и красное, тонуло в дюнах за их спинами. Длинные тени кривились на песке.

Гасан не сдержался и плюнул в песок.

— Не понимаю! Он злодей и убийца, Малик-ага! Как вы можете так… так…

— Спокойно, Гасан, — положил ему руку на плечо Малик. — Он очищен. Он прощён.

— Скажите это всем им! — он махнул рукой в сторону толпы на кладбище. Оттуда доносились стоны и рыдания. Странник молчал. — Скажите это всем, кого он убил! Скажите это моим… — рыдания сдавили его горло.

— Он мёртв, Гасан. Он больше никому не повредит.

Великий плач стоял в городе, и ветер стонал в барханах, вторя ему.

— Вытри слёзы. Смотри и учись. И помни: я больше не потерплю неуважения к мёртвым.

Малик тоже плакал. Слезы стекали по линиям шрамов, по морщинам. Он старел, Малик Странник.

— Он покалечил вас…

Голос его был тих, как шорох песка.

— Он был великим человеком. И одним из нас, — Малик поднял к глазам ладонь, всматриваясь в печать — знак родства между ним и Дософом. Знак отречения. Знак долга. Он умер — тот, кто разделял с ним это клеймо.

Малик упал на колени, взял пригоршню песка в руку и высыпал на могилу, шепча молитву. Поднёс руку к печени и коснулся пальцами лба, склонив низко голову. Так стоял он, и певцы на минаретах выпевали молитвы. Так стоял он, и вечерний прохладный ветер обдувал его плечи. Так стоял он, когда пуля ударила в затылок, проломила кость и устремилась дальше, дальше, дальше...

Вскоре после окончания битвы некоторые видели в толпе карлика — отвратительного старика с перекошенным лицом; один глаз — с финик, другой — с инжир. Многие в этом городе знали, что торговцы оружием нечисты на руку и что мародёры (покарай их Творец!) сегодня утяжелят свои карманы. Один бродяга утверждал, что на закате фигура в плаще вышла из города, неся ружьё на плече.

И все слышали, как во время вечерней молитвы пронёсся по пустыне грохот выстрела, забравшего жизнь Малика Странника.

3

Шпоры звонко цокали по вырезанным в скале ступеням. Он поднимался, завернувшись в истрёпанный в последней передряге плащ, и в прорехи задувал ветер — здесь, наверху, было холодно.

Он остановился передохнуть у источника. Набрал во флягу ледяной воды — свежей, обжигающей горло. Огляделся.

Горная цепь уходила змеёй на юг. Кругом из обточенных временем скал торчали кривые деревья, усыпанные жёлтой листвой. Ветер срывал сухие листья, кружил меж скал.

Подножие скрывала пелена облаков — он присвистнул, оценив расстояние, — и вдали вставала сплошная пустыня, великая и беспощадная. Где-то гудел водопад. Он поднял взгляд — лестница вилась по горе на добрые сотню метров вверх. Высоко.

«И они спускались сюда за водой…»

Резкий порыв хлестнул по щекам, едва не сдув шляпу, и он поспешил подняться. Он надеялся, что в храме будет теплее.

По крайней мере, там не будет ветра.

Ещё одна площадка, мощённая плитами. Большая, шагов эдак сорок на сорок пять; здесь, вероятно, проходили тренировки. По краям возвышались зеленоватые скалы; он разглядел на них бессчётные выбоины — будто стреляли из пушки.

Вот только пушек у них не было…

— Ты кто такой!

В темноте за аркой проглядывал силуэт человека с винтовкой в руках. Он услышал, как стучат о камни приклады, как справа, слева и, кажется, ещё на той скале, да, точно, на той скале двое; отовсюду выглядывают стволы. Расхитители, вероятно. Или бандиты. Всё одно.

Ладонь легла на рукоять револьвера.

Горы подхватили эхо выстрелов, разнесли, растрепали по небу, всё повторяя и искажая звук. В оглохшей тишине звон металла о камень и сдавленный вскрик прозвучали как гром.

— Ты… Стрелок! Гасан Стрелок! — его голос скрипел, как забитый песком револьвер.

Он усмехнулся, поправил дымящимся стволом съехавшую на лоб шляпу.

— Ну да, я.

— Ты… Что ты здесь делаешь?

— Эй-ей! Эфенди, скажи-ка, у кого в руках ствол?

«Эфенди» мельком глянул на перебитую пополам винтовку, вздохнул. Он заметно дрожал.

— У тебя.

— Значит, и вопросы задаю я. Согласен?

— Всё равно ведь убьёшь.

— С чего это ты взял? Выложишь только оружие и побрякушки, сам понимаешь, тоже, и иди куда хочешь.

Он почесал голову.

— Ну… так спрашивай.

Гасан выщелкнул барабан и стал неспешно перезаряжаться; он казался полностью погружённым в занятие, но бандит был не столь глуп, чтобы на это клюнуть.

— Кто у вас главный?

— Он сидел… вон там, — Стрелок проследил за направлением пальца и увидел ногу, торчащую из-за скалы.

— Хм… много вы успели вынести?

— Только два сундука… Основные сокровища у них в хранилище, мы не сумели взломать замок.

— Ясно, — Стрелок кивнул, складывая дымящиеся гильзы в сумку. — Хорошо. Ты знаешь, эфенди, далеко ли идти до Ландокана?

— Ландокан?! — испугался бандит. — Никто не идёт в Ландокан! Все бегут оттуда! Это место проклято с тех пор, как…

— Я знаю. Так далеко?

— Кхм… — он закашлялся, из его груди донёсся булькающий звук, будто из иссякшего кальяна. — Три недели, если по караванному пути. Но можно пойти напрямик, если через…

— Через Пески Смерти, спасибо, эфенди.

— Ммм… — он снова откашлялся. — Да, через Пески Смерти. Держась западных скал, выйдешь к оазизу — так ходят контрабандисты. Ходили, до тех пор, пока...

— Отлично, отлично, — Стрелок не верил ни слову, но, возможно, у них найдётся карта. — Ладно, вытаскивай всё из карманов и делай ноги… Подожди, попрыгай… Попрыгай, говорю! Ну-ну, бросай и это… И сумку! Ага… Слушай, хороший у тебя плащ… Давай, бросай в сторону… Бросай же! Отлично, — гавкнул выстрел, отбросив тело на камни.

Гасан заменил патрон, сдул со ствола дымок и зашагал ко входу в храм.

***

Пока Зверь был жив, все боялись его. Ходил он по миру, сотрясая ногами Вселенную, торжественный и неукротимый, и боялись его люди, и твари, и всё сущее на земле. Но умер Зверь, и всё отребье мира накинулось на него, терзая мёртвую плоть, гогоча и насмехаясь.

Никто из этой швали не казал бы сюда и носа, будь здесь хоть один мастер с клеймом на руке, будь живо искусство Малика Странника и Дософа и тех, кто до них. Но Мушин Хаш мёртв, и пустой холодный храм напоминал скелет могучего, но сгинувшего Зверя.

Шаги гулко раздавались в тишине, метались в резных колоннадах, в барельефах, в голых изгвазданных стенах. Стрелок тронул рукой сложный вращающийся механизм для отработки ударов — он заскрипел и завалился набок. Рассыпалось гнилое дерево.

Череда статуй демонстрировала последовательность движений — сложная ката начиналась и заканчивалась поклоном и включала в себя как простые стойки, так и позы столь изощрённые, что, казалось, принять их человеческое тело неспособно. Но Гасан видел от Малика и не такое. Он попробовал интереса ради несколько приёмов; завалился на спину, звякнув револьвером о гранит.

На стенах — таблички с выбитыми в камне текстами; Гасан узнал несколько айатов. Когда-то обитые золотом, теперь священные стихи были ободраны и изуродованы. Чернели сиротливо выемки из-под драгоценных камней.

И всюду — разрушение, осквернение, запустение мерзости. Это место могло быть памятником, но стало могильным камнем само себе.

Выбитая в стене ладонь с двумя большими пальцами и клеймом посередине отполирована многими прикосновениями. Он приложил к ней руку — будто током ударило пальцы. Её касался Малик Странник, её касался его наставник и наставник его наставника — и многие до них. Он отдёрнул руку.

Хранилище, снабжённое сложным механизмом. Не владеющий Священной Тайной не сможет и не должен попасть в давир, узнать тайны Мушин Хаш. Не осталось достойных владеть их секретами, и секреты должны сгинуть тоже; пока не откроют их вновь, пока Спираль не вернётся к началу, пока не появятся сердца, достойные владеть ими.

Он вытащил из сумки связку динамита и стал прилаживать к ней фитиль.

Скоро всё было кончено.

***

Под чёрным небом, усыпанном крупными двухкаратными звёздами, пылал костёр. Белая во тьме, необъятная расстилалась пустыня. Спал верный конь.

Человек у костра чистил револьвер и пересчитывал патроны, устало потирая щетину. Завтра его ждали новые схватки.