Сказ про волшебный ларец, отрубленный палец и богатого жениха для снежной девки

1

Никто не видит, как медленно, пядь за пядью, сползает с севера глубокий лед, – будто шапка на глаза огромного сущего бога. Никто не чует, как день ото дня крепчает полночный ветер и как зима с каждым годом становится злей и дольше.

Новая река уже пробила путь в Кронозеро, а вода в нем делается все солоней – скоро ее нельзя будет пить.

– Хвалиться добычей все горазды, а я вот расскажу вам охотничью байку совсем другого толка. Обложили мои егеря медвежью берлогу аккурат накануне Солнечного рождества. И ведь говорили мне знающие люди: не ходят в такой день на охоту, тем более на медведя. «В какой такой день?» – спрашиваю. «В самый короткий день года», – говорят. И ведь подождать ничего не стоило! Но я молодой был, гордый и горячий, – не захотел ждать. И что вы думаете – не задалась охота. Подняли медведя из берлоги, так он от нас подранком ушел. Не дело подранка в живых оставлять: пустили собак по следу, сами за ними вдогонку направились. Долго ли, коротко ли, а день-то и погас… Но отступать поздно: зажгли факелы, идем по кровавому следу. Свора впереди тявкает, медведя чует. Погода ясная была, морозная, мы по пути можжевеловку для тепла хлебали. Как вдруг слышим – по верхам прошел ветер, зашумел лес, и, я вам скажу, сразу нам всем жутковато стало… А мы не пацаны были – чай, на медведя шли, – человек восемь здоровых парней, да еще и хмельных. Ветер по верхам прошел, а потом и к земле спустился, – ледяной ветер, будто из преисподней. Поднял низовую метель, стало медвежий след заметать, собаки след потеряли: бегают бестолково, тявкают, как дворовые шавки. И тут замолчала свора… Потом глядим: бегут. Сломя голову к нам бегут, хвосты поджавши. А вслед за ними будто катится что-то – вихрь снежный. Псы к нам в ноги бросились, повизгивают, как кутята, – вихрь до нас докатился, снегом колючим в лицо ударил, факелы захлопали и погасли. И тут такая тишина наступила – слышно, как мороз в стволах потрескивает. И нешуточный такой мороз: деревья вмиг в иней заковало, каждую иголку еловую выбелило. Гляжу на товарищей – побелел и мех на шапках и воротниках, бороды, усы, брови – и те инеем покрылись. Мне под ноги ворона с ветки упала – замерзла чуть не на лету. А от ужаса ноги будто вмерзли в землю: стоим не шело́хнемся. И видим: идет нам встречь босой старик в рубище, на посох опирается, а вокруг волки вьются, целая свора, два на девять штук, не меньше. В глаза ему заглядывают, как преданные псы, хвостами помахивают, поскуливают от нетерпения.

Бежали мы оттуда себя не помня. Двое по пути упали замертво, а один навсегда лишился рассудка…

3421 год таянья глубоких льдов (377-й теплый год), 6-й день студеного месяца

Ветер подвывал тоненько, высоко взвивал сухой легкий снег и бросал в лицо пригоршнями. Лахт и без того продрог за день на морозе, но не успел согреться чаркой горячего вина, как за ним прислали мальчика – Солнечный Яр, володарь Росицы, велел своему ученому механику поскорей явиться на Ржаную мызу. Мыза стояла в Грязной деревне и, понятное дело, звалась родовым именем хозяев. Из Рождественной деревни в Грязную идти было недалеко, а потому седлать Ветерка Лахт поленился – направился туда пешком, гадая, какая на этот раз вожжа попала под плащ володарю… А мог ведь не послушаться, подождать-погреться в жарко натопленной избе пильщиков, у которых жил уже три дня, – помогал наладить зимнюю работу пильной мельницы, чтобы льдом не порвало ее колеса. Мельница стояла неподалеку от святилища Солнечного рождества – сооружения красивого и богатого, за что деревня и получила свое название.

Мог бы, да… И Солнечный Яр мог бы подождать своего ученого механика часок-другой: раз володарь приехал на Ржаную мызу, вряд ли соберется домой, в Росицу, на ночь глядя, – наверняка заночует в гостях.

В тепле Лахта слегка разморило, он чувствовал сонный озноб – а теперь на морозе зуб на зуб не попадал…

Сзади приближался перезвон бубенцов, топот копыт, и вскоре Лахта догнали богатые сани. Их хозяин придержал лошадей, поравнявшись с Лахтом, и спросил:

– Не скажешь, мил человек, где тут Ржаная мыза?

Лахт поглядел на хозяина саней – показалось, или они уже встречались? В темноте было не разобрать.

– Прямо поезжай, как дорожка ведет. А как она в лес упрется, к реке поворачивай, – ответил Лахт. – Мыза над Рядежью стоит.

– А далеко ли до нее?

– С полверсты будет. Боишься заблудиться в темноте – за мной поезжай, я как раз туда направляюсь.

– Что ж ты сразу не сказал? Садись в сани, за минуту домчим!

Лахт не стал ломаться: поблагодарил и сел скромно с краю. Не тут-то было! Хозяин саней гикнул, лихо щелкнул кнутом, и лошади сорвались с места – а Лахт повалился в дорогие меховые шубы, постеленные в санях.

Мыза, освещенная янтарной магией, была видна издали – Рядежь еще не замерзла и продолжала крутить колеса янтарных породителей.

– А ты, часом, не свататься туда шел? – спросил хозяин саней, оглянувшись на Лахта.

Ну да, под шапкой не видно стянутых шнурками височных прядей – отсюда и дурацкие вопросы.

– Я давно женат, – ответил Лахт. – Можно подумать, на Ржаную мызу толпами валят женихи…

– Ну, толпами не толпами, а я третьего дня просватал девицу с мызы… Вот и подумал: не соперник ли мой туда идет?

– Не соперник. И как? Ударили по рукам?

Хозяин саней был примерно ровесником Лахта – лет тридцати с небольшим.

– Пока нет. Невеста, понимаешь, не желает меня в мужья. В Исзорье свои обычаи – у нас в Великом городе невесту бы спрашивать не стали. Да и какой с нее спрос: она дитя!

– И давно ты с нею знаком?

– Увы, нет. Десять дней назад увидел ее с подружками у дороги – и сразу понял: вот моя судьба!

– В Великом городе за кота в мешке девиц тоже отдавать не любят.

– А я похож на кота? – с улыбкой оглянулся жених.

В этот миг из-за тучи вышла луна, и Лахт уверился в том, что видел незнакомца совсем недавно. Дня четыре назад, на Сиверной дороге, по пути из Росицы в Куровичи, – этот человек ехал ему навстречу, верхом. И одет был попроще, по-походному, – явно не свататься собирался. Лахт запомнил его, потому что подумал, какое хорошее и открытое у этого человека лицо.

– Ну хоть подарки приняли? – спросил Лахт.

– Приняли.

– Тогда еще не все потеряно.

И хотя хозяин саней был очевидно богат, но под дугой у него звенели бубенцы, а не колокольчики, а значит землей он не владел и знатностью рода не отличался. Вряд ли за него отдадут володарскую дочку. А родители простой дворовой девки, увидев только его лошадей, не стали бы спрашивать дочь, охота ли ей замуж, – отдали бы на следующий день.

Встречать сани выскочили человек пять дворовых разом – значит, жених и вправду был здесь желанным гостем.

При свете янтарных ламп Лахт убедился, что видел его направлявшимся в Росицу. И чем же он мог не угодить невесте? Не парень уже, но далеко не старик. Лицо чистое, красивое или нет – трудно сказать, но приятное и, пожалуй, обаятельное. Располагающее к себе лицо. Вот посмотришь и сразу поймешь: перед тобой хороший человек. И говорит хорошо, открыто. И глаз не прячет, и улыбается доверчиво. С деньгами, сразу видно. Так чего же девке еще надо? Только один в этом случае может быть ответ: у нее уже есть другой возлюбленный…

Володарыня, фрова Милана, встречать гостей не вышла – немолода была, чтобы скакать по лестнице, и отличалась приятной телесной пышностью. Горничная девка проводила их под второй потолок, где в скромной чайной комнате фрова Милана и Солнечный Яр пили чай с сушками.

– А вот и жених пожаловал! – со свойственной ей сварливостью провозгласила володарыня. – Прошу любить и жаловать, Коренной Шуст Минич, великогородский купец. А кто там еще в дверях мнется? Ба, да это твой ученый механик! Заходи, Лахт Акархович, помню тебя и люблю сердечно!

Лахт когда-то помогал налаживать на Ржаной мызе янтарную магию и снискал уважение фровы Миланы, что было весьма непросто.

Надо же, жених оказался славитом – а Лахт решил было, что тот исзор или карьял: лицо скуластое, глаза поставлены широко, короткий нос… Ну да всякое бывает: в землях Великого города обитает множество народов, – может, мать жениха была исзоренкой.

Лахт сел поближе к своему володарю и не преминул шепнуть:

– Что за спешка-то? Я вина не выпил, не согрелся, не поужинал… Непременно надо было сломя голову бежать?

– Ни тебе здрасьте, ни тебе спасибо! – фыркнул Солнечный Яр. – Милаша, вели дворовым принести поесть йерру Лахту, он еще не ужинал.

Вот как: Милаша! Не просто так ездит к вдове-соседке Солнечный Яр – а до Ржаной мызы от Росицы двадцать пять верст. И ведь сидел смирно, чай попивал, а не можжевеловку…

Фрова Милана позвонила в колокольчик, и из-за двери тут же появилась горничная девка, которой велено было подать ужин гостям прямо в чайную комнату. Богатая была мыза и богатая володарыня – сама в кухню не спускалась, белы ручки не пачкала.

– Вот какое дело к тебе, Лахт Акархович… – тут же взяла она быка за рога. – Чтобы ты соображал что к чему, пока суд да дело. Посватал тут Шуст Минич мою подопечную, Найдёнку. Ты ее, может, видал, но тогда она еще в одной рубашонке ходила. А теперь вошла в возраст: не век девице вековать. Приданое я за ней даю скромное, так что навряд ли Шуст Минич имеет тут какую-то корысть. Но девка у нас хороша, ничего не скажешь! Такую и бесприданницей возьмут, если что.

Володарыня строго покосилась на жениха – услышал ли? И продолжала, обращаясь к Лахту:

– В общем, я решила, что Шуст Минич жених ей вполне подходящий. Конечно, я еще подожду рекомендательных писем из Великого города, не щенка, чай, отдаю: нужно удостовериться, что жених – человек порядочный, а не проходимец какой… Но вот загвоздка: невеста его в мужья не желает. Ревмя ревет и причитает: не погубите, тетенька! А что ей так не понравилось – не говорит. Молчит, как рыбка, сиротинушка моя… На смотринах, едва жениха увидела, так без чувств на пол грохнулась, шишку на затылке набила. Я так думаю, это у ней девичьи причуды – боится замуж идти. Она у меня робкая, ягодка… Яр Ветрович и дал мне совет: мой, говорит, ученый механик на твоей пильной мельнице сейчас ночует. И, говорит, имеет он к женщинам особенный подход. Вот и пусть он убедит Найдёнку замуж идти: выспросит подробно, успокоит – и уговорит. А? Лахт Акархович? Возьмешься за такое тонкое дело?

Лахт поморщился. А если у девки есть другой на примете? Что тогда делать? А володарь-то, а? Нашел тоже знатока женской природы…

– Поговорить могу. Расспросить могу – уговорить не обещаю.

– Ты уж постарайся, – покосился на Лахта володарь. – А то выставишь меня хвастуном.

– А не надо было мною хвастаться, – снова поморщился Лахт.

– Уговоришь – я тебя отблагодарю, не обижу, – пообещала володарыня.

За ужином поговорили, как водится, о делах государственных, о ценах на лес, о том, что зимы год от года становятся все холодней, а вода в Кронозере солонеет, – скоро ее нельзя будет пить.

На среднем пальце правой руки у жениха был надет тяжелый перстень-кастет с тремя затейливыми выступами. По всей видимости, золотой. И грани выступов были остро отточены.

– Зачем тебе такая тяжелая штука за едой? – спросил Лахт исключительно для поддержания беседы.

– Он не снимается. Врос в палец. Я, понимаешь, много ездил на полдень и на восход, возил дорогие товары – дело опасное. Хотел, чтобы никто не мог врасплох меня застать, чтобы всегда хоть какое-то, да оружие при себе было. Перстень с трудом на меня налезал и с трудом снимался – вот мне и надоело возиться, перестал его снимать. А он взял и врос в кожу. Я так думаю, тут не без коренной магии, потому что я и пилить его пробовал, и нагревал – все без толку. Но теперь я к нему привык, он мне не мешает.

Поговорили о полуденных странах, где случалось побывать жениху. Он хорошо рассказывал, не хвалился, о себе говорил мало – больше о попутчиках и заморских диковинах. Несмотря на строгие взгляды володарыни, было заметно, что жених давно ее очаровал – да и трудно было не попасть под его обаяние, – и Лахт решил, что, пожалуй, не видит ничего зазорного в том, чтобы уговорить девочку пойти замуж за этого человека. Разумеется, после того как володарыне придут письма из Великого города… Обаяние обаянием, а кота в мешке брать в мужья не стоит.

Фрова Милана нарочно не торопила Лахта – хотела, чтобы и он тоже пригляделся к жениху, – а потому сперва в подробностях рассказала о приготовлении поданного после ужина вина: из черной смородины и винной ягоды с вишневым листом, – и лишь потом поведала историю о том, как Найдёна стала ее воспитанницей.

– Жил у меня в Грязной деревне ученый лекарь, я его из Сиверного к себе сманила, – хороший был человек, земля ему пухом… Жена его долго родить не могла, потому девочка у них случилась поздняя, надышаться на нее не могли. А как случился мор лет шесть назад, все больше детки мерли, так оба они, и лекарь, и жена его, по деревням туда-сюда мотались, много жизней, говорят, спасли… И сами заразу подхватили, сгорели оба за несколько дней… Я в этих лекарских делах не сильно понимаю, но говорили, что были бы живы, если бы детушек не спасали. Так Найдёнка сиротой в один день и осталась. Не по́ миру же ей идти… Вот я и поклялась на могиле ее батюшки с матушкой, что не оставлю сироту, выращу и замуж выдам за хорошего и богатого человека, чтобы она никогда нужды не знала, ни у меня в доме, ни замужем. Поселила я ее при мызе, во флигельке, няньку к ней приставила и велела ей девку холить и баловать, наряжать и не поручать никакой работы, кроме рукоделия. И потому как отец ее был ученым человеком, я и учителей ей нашла: из Сиверного к нам ходил старик-виролан, ученый зелейник, а теперь мой ученый казначей ее наукам обучает. Слыхал, Шуст Минич? Балованное дитятко в жены берешь.

Йерр Шуст на это только радостно улыбнулся и кивнул.

– Очень хорошо! – разулыбалась ему в ответ володарыня. – Осталось только уломать невесту.

Она хотела сбыть с рук на руки «балованное дитятко» любой ценой… Несмотря на сладкие улыбки и ласковые слова. И дело даже не в наитии, которое кричало об этом Лахту в оба уха, – просто неискренними были улыбки и лицемерными слова.

Разумеется, во флигельке Лахта встретила немолодая нянька-исзоренка, опрятная и строгая. Пришлось долго объяснять поручение володарыни – старушка никак не могла взять в толк, что чужому мужчине нужно от «ее ягодки». В отличие от фровы Миланы, нянька свадьбы не хотела, девочку искренне любила и избавиться от нее не торопилась – наверное, поэтому упрямо выдумывала повод не пускать Лахта к своей подопечной.

Да, Лахт искренне считал, что все девы в пятнадцать лет хороши собой. Но это было прекрасное дитя… Девочка вполне осознавала свою красоту и власть над мужчинами, но не спешила ими воспользоваться. Она была тиха и задумчива, и, войдя к ней в комнату, Лахт застал ее за книгой. Она заробела, увидев незнакомого мужчину на пороге (хотя Лахт постучал, прежде чем войти), поднялась из-за стола, повернулась к двери лицом, прижав книгу к груди обеими руками.

– Не бойся меня, я тебя не обижу, – сказал Лахт. – Фрова Милана попросила меня поговорить с тобой.

– А ты кто? – угрюмо и недоверчиво спросила девочка.

– Я? Ученый механик из Росицы. Меня зовут Ледовой Лахт. А тебя?

– Батюшка с матушкой звали Найдёной, – осторожно ответила она.

Славиты – не вадяки, редко прячут имена детей, а уж ученому лекарю это и вовсе не к лицу. Но имя девочки было больше похоже на прозвище…

– А почему Найдёной?

– Батюшка так шутил: говорил, что нашел меня в капусте. Я тогда была маленькая и верила. А твои батюшка с матушкой тебе такое разве не говорили?

– Я подкидыш, меня нашли не в капусте, а на пороге, – сказал Лахт. – Можно я сяду поближе к очагу? Я сегодня весь день мерз и до сих пор не согрелся.

Он уже давно согрелся, но надо же было как-то добиваться ее доверия… И он не ошибся.

– Конечно садись! – Девочка отбросила книгу на стол и принялась двигать к очагу тяжелое кресло. – Можешь еще мехом накрыться.

Лахт помог ей сдвинуть кресло, принес к очагу второе, придвинул к нему столик с рукоделием и настольную янтарную лампу.

– Теперь рассказывай, – сказала Найдёна, когда Лахт, усевшись в кресло, накинул меховое одеяло на плечи, а сама она взялась за пяльцы.

– Что рассказывать?

– Почему ты подкидыш.

В роли гостеприимной хозяйки она чувствовала себя куда смелей и спокойней, а властному тону научилась, должно быть, у фровы Миланы. Впрочем, она имела полное право на этот тон – в силу своей необычайной красоты и притягательности. Пожалуй, Лахт понял жениха, который, лишь однажды взглянув на нее, немедля посватался.

И Лахт рассказал ей о своем детстве – она слушала не перебивая, приоткрыв по-детски пухлые губы. У нее были темные глаза с очень большой радужкой, и казалось, что они не помещаются на узком лице. И лицо было очерчено удивительно мягкими, округлыми линиями, как у младенца, и нежная кожа просвечивала насквозь. Прекрасное дитя, в ней вообще не было изъяна.

– Даже не знаю, кому из нас больше повезло… – сказала она, вздохнув, когда Лахт закончил рассказ. – Нянечка меня любит и балует. Я бы лучше всю жизнь с ней жила и вообще не шла бы замуж…

Она поглядела на Лахта с вызовом.

– А если ты влюбишься? Такое иногда бывает с девушками…

– Я не влюблюсь. Зачем?

– Ну… Сердцу не прикажешь. И разве ты не хочешь детей?

– А у тебя есть дети? – спросила Найдёна.

– Есть. Двое. Мальчик и девочка, она еще грудная.

– И жена есть?

– Конечно. Откуда бы взялись дети, не будь у меня жены? Не в капусте же я их нашел…

– И она в тебя влюблена?

– Когда-то была влюблена.

– А теперь?

– А теперь мы… Ну, как одно целое. Мы не думаем и не говорим про любовь, это само собой разумеется.

– И что, можно вот так вот стать одним целым с кем-то чужим?

– Нянечка же полюбила тебя, а когда-то вы были совсем чужими.

Она задумалась, по-детски подняв глаза к потолку и шевеля губами.

– Да, наверное, ты прав. Но пока я ни в кого влюбляться не собираюсь.

– А чем тебе не угодил твой жених? – напрямик спросил Лахт.

Найдёна переменилась в лице: на нем застыл испуг, щеки побелели и глаза забегали по сторонам.

2

– Он мне пока не жених, – выговорила она с трудом. – Тетенька еще не дала ему согласия.

– Хорошо. Не жених. Чем тебе не угодил йерр Шуст?

– Ничем. Просто не угодил. Он старый, – сказала она очень тихо, опустив глаза.

– Да ладно, не старше меня…

Она его боялась – это бросалось в глаза. Впрочем, у девочки в пятнадцать лет есть множество причин бояться зрелого мужчину, который к тому же не скрывает своих самых что ни на есть серьезных намерений. И тем не менее, Лахт почему-то счел ее страх неправильным, необъяснимым.

– Но ты-то давно женат.

– Моя жена моложе меня лет на десять.

Никаких слез, никаких попыток давить на жалость, о которых говорила фрова Милана, – «не погубите, тетенька»… Спокойное осознание своего права на прихоть: «Просто не угодил». С такой красотой можно и поломаться.

– А правда, что ты упала без чувств на смотринах? – спросил Лахт.

– Это тебе тетенька рассказала?

– Да. Так правда или нет?

– Правда. Я подумала вдруг, что моя судьба уже решенная… Что с этим чужим человеком мне придется жить до самой старости…

Не по годам зрелая мысль…

– Ты хочешь меня обмануть, – неожиданно сказал Лахт. – Ты испугалась совсем не этого. А чего?

Наверное, не стоило задавать девочке столь тонкий вопрос, – если она и тетеньке на него отвечать не захотела.

– Ладно. Хорошо. Я созна́юсь тебе, если ты поклянешься никому об этом не рассказывать.

– Клянусь, что никому не расскажу об этом, – без колебаний пообещал Лахт. И подумал, что Найдёна согласилась раскрыть свою тайну слишком легко.

– Прошлой зимой, в канун Солнечного рождества, мы с подружками гадали на зеркалах. Если нянечка об этом узнает, она обидится и огорчится. Она всегда говорила мне: не смей гадать на зеркалах, ничего хорошего из этого не выйдет. Она сама в юности едва не лишилась рассудка от такого гадания: вместо суженого в зеркале появился упырь и схватил ее за горло.

Упыри обычно не появляются в зеркалах. Зеркалами пользуется бесплотная навь, которая никого за горло схватить не может. Но всем известно, что на зеркалах гадать опасно: через зеркальный проход навь является в сущий мир, а в благодарность готова показать глупой девочке внешний облик ее суженого.

– Я увидела его в зеркале. Шуста Минича. Он стоял у меня за спиной, а потом взял меня за подбородок и ножом перерезал мне горло… Ну, то есть, наверное, мне так увиделось в зеркале. Потому что потом оказалось, что я цела и невредима. Но я чувствовала и его руку на подбородке, и его нож, и видела, как брызнула кровь… Из зеркала прямо мне в лицо… Я не могла дышать и не могла кричать – только хрипела. А потом все почернело, и когда я пришла в себя, то была цела и невредима.

Она говорила холодно и отстраненно, будто не о самом страшном своем кошмаре рассказывала, а о том, как собирала на лугу цветы.

– Навь, которая показывает тебе суженого, частенько шутит именно так, – пробормотал Лахт не вполне уверенно.

– А она показывает непременно суженого? Того, с кем жить до старости? – спросила Найдёна.

– Не знаю. Думаю, бывает по-разному. А что, ты теперь хочешь обмануть судьбу?

Она опустила лицо и покачала головой. А потом сказала:

– Он и раньше мне снился. Вот так же и снился – будто я смотрю на себя в зеркало и вижу его за спиной. В зеркале. А он спокойно достает нож и меня убивает. И когда я это увидела наяву, я подумала, что вот он и сбылся – мой сон… И что нянечка недаром говорила мне не гадать на зеркалах. Я тогда думала, что умираю.

Она пережила свою смерть – может, из этого и происходят ее отрешенность и спокойствие. Должно быть, сперва, увидев жениха, девочка перепугалась не на шутку, но потом опомнилась и взяла себя в руки. Лицо у йерра Шуста не редкое, обычное такое лицо – тысячи других мужчин на него похожи. Вполне достаточно объявить его женихом, чтобы память заменила смутный образ из зеркала на сущий образ из жизни. Это Лахт и попытался объяснить Найдёне. А также рассказал, что замужество – это новая жизнь, второе рождение, и недаром приравнивается к смерти: ведь чтобы родиться заново, сначала надо умереть.

А потом он поймал себя на мысли, что убеждает себя, а не ее. В том, что все хорошо, что ничего не стоит ни за этим гаданием, ни за ее снами. Но он не успел додумать эту мысль: Найдёна нагнулась в его сторону и прошептала (будто поведала страшную тайну):

– Но я видела именно его. Шуста Минича. Ты заметил шрам у него над бровью? В зеркале я видела, как он кровоточит. Я и упала без чувств, когда разглядела этот шрам.

Лахт кашлянул. Сны часто преломляют, искажают прошлое и очень редко предсказывают будущее. Но иногда… Иногда жертва сна сама стремится к его исполнению, чаще всего неосознанно.

Лахт не мог представить йерра Шуста перерезающим человеку глотку – тем более ребенку, девочке. Вряд ли он сумасшедший, убивающий своих жен, – слухи о нем уже разошлись бы из Великого города по всей Угорской четвертине. Да даже если он хоть раз был женат и овдовел – выяснить это ничего не стоит, шила в мешке не утаишь. А потому девичий сон – это скорей аллегория, преломление когда-то увиденного, услышанного. Может, Найдёна видела его в детстве и он чем-то ее напугал – тем же кровоточащим шрамом. Надо будет его расспросить, бывал ли он в этих краях раньше, не обращался ли за помощью к ученому лекарю здесь или в Сиверном.

Если бы Лахт никогда не полагался на собственное наитие, если бы не проверял каждую его подсказку логическим рассуждением, он бы на этом и успокоился. Сны редко предсказывают будущее, но часто наитие дает во сне подсказку, опираясь на ускользнувшее от взгляда, забытое, прошедшее мимо сознания. А женское чутье гораздо тоньше мужского… Может быть, ей в самом деле лучше не выходить замуж за йерра Шуста?

Лахт представил себе, как скажет об этом володарыне… Которая, похоже, спит и видит, как бы избавиться от девочки… Пожалуй, тогда это будет его последняя встреча с Найдёной.

Вот спрашивается, почему володарыне ее клятва стала поперек горла? Вряд ли дело в расходах – фрова Милана богата, серебра не считает. Может, на дочь ученого лекаря положил глаз кто-то из ее сыновей? Надо будет хорошенько расспросить Солнечного Яра – тот, как дитя, ни одной тайны за душой удержать не может.

– Вот что я тебе скажу… – Лахт кашлянул, подбирая слова. – Если в ближайшие дни не объявится другой жених, богаче этого, фрова Милана выдаст тебя замуж за йерра Шуста, хочешь ты этого или не хочешь.

Найдёна кивнула спокойно и уверенно:

– Я понимаю.

Вот как… Знает свое место… Смущало только ее ледяное спокойствие.

– Она говорила тебе об этом?

– Нет. Просто я знаю тетеньку: она, конечно, хочет быть хорошей и доброй, но если что-то выходит не по ней, она сердится и делает по-своему.

– Я попробую разузнать, стоит ли тебе опасаться йерра Шуста. Может быть, ты отказываешься от своего счастья, а может, как раз наоборот. Поскольку свадьбы с ним тебе не миновать, то и счастье мимо тебя не пройдет. А вот несчастье попробуем предотвратить…

Девочка посмотрела на Лахта с легким прищуром, почти незаметным. И сказала так же отрешенно, уже не глядя в глаза:

– Тетенька наверняка посулила тебе серебра, если ты меня уговоришь. А потому через три дня ты придешь снова и объявишь, что опасаться нечего.

Не по годам умная девочка…

– Ты считаешь меня негодяем? – усмехнулся Лахт.

– Нет. Я считаю, что у тебя нет никаких причин что-то вызнавать о Шусте Миниче, – тетеньке пришлют рекомендательные письма из Великого города, и этим все кончится. Наверное, в Великом городе его знают лучше, чем здесь.

– Тогда я тебе скажу вот что: из Великого города наверняка придут самые восторженные рекомендательные письма. Ведь йерр Шуст сам указал володарыне, кого о нем расспросить. И у тех, кому она писала в Великий город, тоже нет причин что-то всерьез вызнавать: придут к тем, на кого указал йерр Шуст, зададут два-три вопроса и напишут твоей тетеньке, что все хорошо. Так что не надейся на счастливый исход с письмами. А лучше всего скажи мне правду: почему тетеньке так не терпится выдать тебя замуж?

– Я не знаю. Может, она боится, что меня больше никто не посватает, – пробормотала Найдёна.

– Да ну? У нее еще года два-три есть в запасе. И с такой красотой тебе только однажды довольно появиться на людях – отбоя не будет от женихов. Почему она не отвезет тебя в город Священного Камня?

– Я не знаю, почему тетенька меня так невзлюбила… – прошептала девочка, и на глаза ей навернулись слезы.

Пожалуй, на этот раз она сказала правду. Интересно, а про гадание и сны она солгала или нет? Непростая девочка, ох какая непростая!

– Я не знаю, приду ли я к тебе через три дня или позже, но обязательно приду еще раз, – подвел итог Лахт. – Уговаривать тебя я не стану. И если ты не согласна выйти замуж за йерра Шуста – я буду на твоей стороне. Вряд ли мне удастся предотвратить твою свадьбу, а потому я не буду давать пустых обещаний. Но сделаю все, что от меня зависит, чтобы тебя не выдали замуж насильно. Подходит?

– Скажи, а зачем тебе это нужно? – спросила она.

– Ты дочь ученого человека, а все ученые люди – братья. Твоего отца нет в живых, но кто-то же должен стоять на твоей стороне. Считай, что я твой дяденька, брат твоего отца. Подходит?

Она все равно ему не поверила. И именно поэтому непременно захотелось доказать ей, что не все люди в сущем мире думают только о себе.

И начал Лахт с няньки.

Теремок, в котором фрова Милана поселила воспитанницу, был просторным и уютным, разделенным на четыре комнаты. Нянька, покончившая с делами по хозяйству, сидела в столовой комнате за шитьем.

– Погибнет рыбка моя серебряная, как есть погибнет, – заныла нянька, когда Лахт спросил, как ей понравился жених Найдёны. – Где такое видано – малое дитятко за матерого мужика отдавать?

– Сплошь и рядом такое видано, – проворчал Лахт. – И от чего же она погибнет?

– Как от чего? Как от чего? Она же сердечком чует свою погибель! Погляди на нее: тоненькая, как веточка, а ну как понесет и не разродится? Или еще чего похуже…

– Куда уж хуже.

– А ну как залюбит ее до смерти этот проходимец? По глазам-то видать: кот блудливый!

– От любви девушки обычно не умирают.

– Это деревенские девки, кобылы здоровые, не умирают, а моя ягодка – как былиночка в чистом поле, как листочек на ветру… Сомнет этот Шустр красу девичью – и не поморщится…

Ягодка как былиночка… Какие-то странные у няньки опасения. Впрочем, если она искренне любит девочку, то выдумает тысячу причин, чтобы с нею не расставаться. Надо посоветовать володарыне отдать няньку йерру Шусту – раз он такой богатей, то почему бы не держать в доме служанку для молодой жены?

– Конечно, сомнет, – поддакнул Лахт. – Зачем еще мужу жена? И что же, вашей ягодке теперь всю жизнь сидеть в девках?

– А и лучше в девках сидеть, чем насовсем жизни лишиться.

– Скажите мне тогда, бабушка, отчего это володарыня ваша хочет поскорее сбыть Найдёну с рук? Ведь за первого встречного ее отдать собралась.

– Вот и я говорю: за проходимца! За разбойника!

– Почему за разбойника?

– Все купцы, что своим умом забогатели, – все как есть разбойники!

Ну, тут она во многом была права – праведным путем сильно разбогатеть редко кому удается. И перстень-кастет, вросший в палец, тому подтверждение. Конечно, теперь йерр Шуст будет рассказывать, что только оборонялся… Сколотив же состояние, купцы обычно остепеняются и разбоем более не промышляют. Зачем рисковать попусту? Так что если такая страница и была в жизни жениха, то он ее давно перелистнул – потому жениться и собрался.

– А никто из сыновей володарских на Найдёну не заглядывался?

– Нет. Да они женатые уже. Володарыня обоим содержание хорошее назначила, они тут и не бывают-то у нас – в городе службу служат.

– Так почему володарыня так хочет поскорей отдать девочку замуж? – напомнил Лахт.

– А кто ж ее знает? Надоела ей моя ягодка, не по сердцу пришлась.

Девочка умная, знающая себе цену, – а володарыня женщина властная. Ждала, небось, что воспитанница будет лебезить перед нею, в пояс кланяться, в благодарности рассыпаться? И не дождалась.

И снова Лахт решил на этом остановиться – все просто и логически верно. А проклятое наитие, зудящее в ушах, – попросту желание понравиться красивой девочке… Или, на худой конец, заслужить ее доверие.

Не тут-то было. Перед тем как возвращаться в Грязную деревню, следовало все-таки доложить фрове Милане о разговоре с Найдёной, и, несмотря на поздний час, Лахт вернулся в володарский дом, о чем немедленно пожалел: там уже погасили янтарные лампы. Дворовые давно ушли спать, горничной девки тоже нигде видно не было… Лахт сунулся в кухню ее поискать, когда услышал хлопок входной двери и нарочитый топот на пороге – кто-то сбивал с валяных сапог налипший снег.

– Уффф… – раздался женский голос. – Наконец-то уехал…

И ему с лестницы тут же ответил другой:

– Точно уехал?

– Да точно, точно! Я за ворота его проводила.

– Ни с кем на мызе не говорил? Не выспрашивал?

Второй голос, похоже, принадлежал володарыне.

– И не пытался! Довольный весь – чует, что сладим дело.

– Ну вот и славно. Вот и хорошо. Я боялась, как бы не сорвалось: вдруг кто-нибудь да проговорится? Иди уж спать – час поздний…

Это они про жениха или про Солнечного Яра? Лахт шагнул поглубже в темноту кухни, но разговор на этом оборвался.

– Уж пойду… Доброй вам ночи, Милана Расславишна.

– Да мы с соседом еще посидим, о том о сем поболтаем.

Значит, это они про жениха.

Пришлось переждать, пока обе говорившие отойдут от входной двери, а потом сделать вид, что явился в дом со двора. Потопать сапогами, стряхивая снег. И на этот раз горничная девка, зевая, выбежала к двери.

– Фрова Милана, должно быть, спит давно? – спросил Лахт полушепотом.

– Иди, они с Яром Ветровичем еще лясы точат – не иначе тебя ждут, – ответила та. – Дорогу найдешь или проводить?

– Найду.

– Заждались тебя, – проворчал володарь, когда Лахт, постучавшись, осторожно заглянул в дверь. – Что ты там с девкой делал столько времени? Жених взревновал и уехал.

– Ну как? Хороша наша невеста? – задрав подбородок, спросила фрова Милана. – Ты садись, садись… Чаю вот выпей.

– Хороша, нечего сказать. В самом деле и без приданого возьмут. Что же вы ее за первого встречного-то отдаете? Выбирать еще есть время…

– А этот-то чем тебе плох? – насупился Солнечный Яр.

– Да нет, не плох. Но на всякого неплохого можно найти еще лучше. Зачем спешить?

– Уж больно хорош… – мечтательно вздохнула володарыня, откинувшись на высокую спинку стула. – Так как? Уговорил?

– Дело долгое, фрова Милана. Я еще не раз приду, прежде чем она согласится. Если вообще согласится. Страшно ей замуж идти за чужого человека. Он не мальчик – зрелый муж, она его боится.

– А я говорил тебе, Милаша: надо им видеться почаще, разговоры разговаривать, а то и погулять, поиграть с деревенскими парнями и девками, с горы покататься… Он человек-то, сразу видно, хороший, веселый, – глядишь, она бы к нему привыкла, разглядела, полюбила. Или еще лучше: давай я их на охоту позову. Как будто бы случайно…

– Ага, случайно он дитя в лес потащит… И гулять она с ним не хочет тоже. И без присмотра я их тоже оставлять пока побаиваюсь. Кто он такой? Чего от него ждать?

– Можно и под присмотром. Вот чего ты не позвала ее сегодня с ним чаю попить? Посидели бы все вместе – чего бояться-то? Наверное, мы бы с Лахтом ее в обиду не дали.

Володарыня не ответила – а Лахт хотел бы услышать ее ответ. Брезгует приживалкой? Не зовет в володарский дом? Или в самом деле видеть ее не хочет? И жениха она без присмотра не оставляет – что-то скрывает от него. И от Солнечного Яра – тот бы сейчас таких советов не давал, он притворяться не умеет. Может, девочка нездорова? Может, володарыня знает о какой-нибудь ее наследственной болезни? Или знает, например, что у нее не будет детей? И переживания няньки тогда делаются понятней…

Что гадать! Надо поговорить с дворовыми женщинами – какая-нибудь да проговорится… Раз они боятся расспросов жениха, значит, эта тайна многим известна, а шила в мешке не утаишь.

– Я вот еще что хотел сказать… – продолжил Лахт осторожно. – А не скоробогач ли он? Не бывший ли разбойник? Тогда понятно, почему девочка его боится: чует в нем душегуба.

– Милый мой, все купцы – бывшие разбойники. Или отцы их разбойники, или деды, – с ленцой ответила володарыня. – И по мне так ничего в этом плохого нет, а одно только хорошее: значит, человек за себя постоять может и за семью. Не тюха-матюха какой…

Вот так… Фрова Милана готова отдать воспитанницу даже разбойнику, душегубу… Впрочем, богатым, но не знатным может быть только купец. Не этот, так другой.

Солнечный Яр подивился ее ответу, но не возразил, а, можно сказать, поддакнул:

– Ну, в молодости все мы озорничали…

– А насчет охоты – хорошая задумка, – помолчав, сказал Лахт. – И разглядеть жениха можно хорошенько, и с невестой его поближе свести…

– А я что говорю? – обрадовался Солнечный Яр. – Давай-ка я их обоих в гости к себе зазову, в Росицу, денька на три – на пять. Йерра Лахта тоже на охоту возьмем, чтобы за дитем присматривал и в обиду не давал. Пока снега не много – самая охота. Сухо, чисто, следы как на ладони.

Фрова Милана поморщилась, но на этот раз спорить не стала. Решили сперва дождаться рекомендательных писем из Великого города, а потом и затевать охоту.

3

3421 год таянья глубоких льдов (377-й теплый год), 7-й день студеного месяца

На следующий день на пильной мельнице ставили тепляк над колесом. Здесь мельница была небольшой, и крутило колесо течением, а не падающей водой. По Рядежи шла шуга, колесо обледеневало, до ледостава не то что дни – часы оставались, а потому пильщики торопились. Ну и доторопились: подломилась доска над водой, Лахт и с ним трое пильщиков ввалились в воду, да еще и рядом с колесом, где глубоко. Из воды, конечно, все выбрались – народу вокруг было полно, не дали пропасть. И протопленную баню нашли тут же, и можжевеловки налили. Но, понятно, никакой работы после этого быть не могло. И если сорочка, хоть и суконная, высохла за час-другой, то полушубок нужно было сушить не меньше суток. У пильщиков нашелся нагольный волчий полушубок, старый и засаленный, паршивой выделки, но выбирать не приходилось. Потому к жениху Лахт поехал сущим голодранцем, да еще и в чужих валяных сапогах.

Жених остановился в почтовом стане в Вуири, в двух верстах от Грязной деревни, – взял комнату у станового смотрителя. И Лахта принял как доброго друга, обрадовался, велел ставить самовар, послал мальчика в трактир за можжевеловкой и огурцами.

И первое, на что Лахт поглядел хорошенько, – шрам у жениха над бровью. Почти незаметный был шрам, несколько тонких выпуклых полосок. Но вот что любопытно: рисунок, образованный полосками, совпадал с рисунком выступов на перстне, вросшем в палец йерра Шуста.

За можжевеловкой поговорили, как водится, о делах государственных, о ценах на сукно в Великом городе и городе Священного Камня, о том, что зимы год от года делаются все холодней, и только потом перешли к разговорам о женщинах.

– Ну и как, йерр Лахт, понравилась тебе моя невеста? – в некотором роде смущенно спросил жених.

– Если бы я не был женат на лучшей женщине от полуденных до северных морей, я бы и сам попытал счастья, – ответил Лахт и не сильно покривил душой. – Невеста хороша на редкость.

– Теперь понимаешь, почему я, едва глянув на нее, на следующий день заслал к ней сватов?

– Теперь понимаю.

Лахт рассказал о разговоре с невестой, не упомянув о ее тайном гадании на зеркалах. Не стал он говорить и о желании володарыни побыстрей сбыть невесту с рук. Но посоветовал йерру Шусту просить у фровы Миланы и няньку: нет лучшего способа расположить к себе невесту, чем обещание взять ее нянечку с собой.

– Это ты мне отличный совет дал! – искренне восхитился жених. – Как же это я сам не додумался? Конечно, девочке страшно расставаться с привычной жизнью, с любимой нянечкой…

После этих слов в голове снова появилась уверенность, что йерр Шуст родом из здешних мест. Вот и откуда бы? Он еще за ужином на Ржаной мызе говорил, что родился и вырос в окрестностях Великого города, где-то в устье Шелони. Его отец – безродный своеземец, а мать из семьи великогородских бондарей.

– И часто ты бываешь в Угорской четвертине? – решил уточнить Лахт.

– Нет, не очень. Да, можно сказать, почти не бываю. Года три назад ездил в город Священного Камня…

– А здесь никогда не останавливался? Понимаешь, невеста твоя тебя раньше видела, но не помнит, где и когда. Может, ты виделся с ее отцом, ученым лекарем?

– Нет, я никогда не останавливался здесь. И на что мне ученые лекари? Я здоров, как жеребец.

– И в Сиверном никогда не бывал?

– Даже мимо никогда не проезжал. Если я и бывал в городе Священного Камня, то всегда ездил по Полянской дороге, никуда не сворачивал.

Фрова Милана прожила в Угорской четвертине не меньше двадцати лет, а продолжала называть Лахта на великогородский лад, Лахтом Акарховичем. Солнечный Яр здесь родился и обращался к знакомым «йерр», но сам терпеть не мог, когда его называют йерром Яром, – и, в общем-то, понятно почему. А великогородец Шуст Минич привычно обратился к Лахту «йерр Лахт». Нянечки и тетеньки – угорский выговор, в Великом городе они нянюшки и тетушки. Откуда бы великогородцу, лишь проездом бывавшему в угорской земле, перенять такие слова? Все верно, наитие и на этот раз просто опередило логический вывод.

Если он никогда не проезжал мимо Сиверного, то и на Сиверной дороге, по пути из Куровичей в Росицу, Лахт встретить его не мог?

– Знаешь, у тебя лицо такое… Как у многих. Мне вот тоже показалось, что я тебя видел по дороге в Куровичи.

– Нет, ты, наверное, обознался: в Куровичах я тоже никогда не был.

Глядя в его глаза, смотревшие прямо и умно́, Лахт никак не мог взять в толк, что же в этом человеке могло напугать Найдёну. Это был открытый человек, человек с чистой совестью – и прямой честный взгляд был тому свидетельством.

Только когда жених достаточно размяк под воздействием можжевеловки, Лахт издалека завел разговор о перстне. Впрочем, на вопрос о шраме йерр Шуст ответил так, как Лахт и ожидал:

– Перстень я взял в честном поединке. И прежде чем я победил, его хозяин, как видишь, засветил мне кулаком в лоб. Хотя, сознаться по правде, я и поединок тот затеял ради редкого перстня: у меня с юности страсть к необычным кастетам. Такие перстни носят на дальнем восходе, а вот в Гурзыни принято надевать кольца-кастеты на большой палец. Вообще-то кольцо-кастет на среднем пальце не очень удобно, отдача идет в сустав, а не в ладонь, при сильном неудачном ударе можно раздробить головку кости.

Да, кастеты действительно были его страстью… Он долго рассказывал о них Лахту и даже показал несколько штук, которые возил с собой. Глаза его горели, на щеках проступил румянец – Солнечный Яр с таким же пылом рассказывал об удачной охоте. Впрочем, кастет – не смертельное оружие, годится для обороны, случайной драки или поединка. Разбойники-душегубы выбирают оружие понадежней.

– Кастетом трудно кого-то убить, каким бы страшным он ни казался, – подтвердил йерр Шуст мысли Лахта. – Вот гляди, этот называется «рысьи когти»…

Кастет в самом деле выглядел жутковато: четыре остро заточенных стальных когтя на железной пластине.

– Страшный, правда? – улыбнулся жених. – А между тем им можно разве что сильно расцарапать противнику лицо, но убить почти невозможно. Если, конечно, противник не подставит тебе голую шею.

Расцарапать? Ну да, примерно так, как царапается лесная саблезубая кошка…

– Но лишить противника глаз – запросто… – пробормотал Лахт.

– Очень трудно. Для этого предназначена вот такая штучка: нож-кастет. Это оружие посерьезней рысьих когтей, но до сердца лезвие все равно не достанет.

Это был совершенно бесхитростный человек. Не просто открытый – открывшийся для удара, беззащитный. Если в поединке противник вместо кулаков вдруг покажет тебе ладони – сможешь ли ты его ударить? Только если ты подлец.

Доверчивый человек вызывает доверие. И простодушный рассказ йерра Шуста о его невинном увлечении перечеркивал все подозрения Лахта.

3421 год таянья глубоких льдов (377-й теплый год), 16-й день студеного месяца

Почту из Великого города в Вуири везли через Плесков, по Полянской дороге, – потому Лахт и заметил почтовые сани, проезжавшие мимо по мосту через Рядежь. И именно тогда ему в голову пришла нехитрая мысль: вот почему богатый купец взял скромную комнату в почтовом стане, а не на богатом постоялом дворе. И, конечно, обвинять жениха в намерении перехватить «лишние» письма было как-то некрасиво, но Лахт все равно бросил работу на пильной мельнице, оседлал Ветерка и поехал в Вуири. На всякий случай.

И не зря…

Жених ушел обедать в трактир, а простодушный становой смотритель, не задав ни единого вопроса, отдал Лахту письма, пришедшие на Ржаную мызу, стоило его об этом попросить. Впрочем, вскрывать чужую почту Лахт не собирался.

С женихом он столкнулся в воротах почтового стана, уже сидя на коне. Поздороваться одним кивком после вечера, проведенного в его обществе накануне, было бы некрасиво, и Лахт спешился.

– Похоже, пришли рекомендательные письма из Великого города, – сказал он йерру Шусту, показав перевязанную бечевкой почту.

– Наконец-то! – Жених вздохнул с облегчением и улыбнулся. И, глядя ему в лицо, было трудно поверить в его злонамеренность… Нет, он не опасался, что рекомендательные письма ему навредят. – Вези их скорей фрове Милане, я жду не дождусь, когда она их получит… И… наверное, с этими письмами тебе будет проще уговорить невесту?

Йерр Шуст посмотрел на Лахта смущенно, снизу вверх.

– Скажу тебе заранее: Солнечный Яр хочет позвать тебя и твою невесту на охоту. Ну и погостить дня три-четыре на его мызе. Чтобы вы могли лучше узнать друг друга.

Эти слова смутили жениха, но лишь на миг. В Великом городе володаре не водят тесной дружбы с купцами (как и в городе Священного камня) и в гости к себе купцов зовут редко, но вдали от городов, где от мызы до мызы иногда надо добираться полдня, нравы проще.

– Солнечный Яр ведь володарь Росицы? – спросил жених.

– Да, Росицы и прилежащих к ней деревень. Я, конечно, считаю, что юной деве на его мызе делать нечего, – други володаря, напившись допьяна, любят подраться и потискать дворовых девок…

– Ну, за это можно не опасаться: свою невесту я в обиду не дам, – искренне рассмеялся йерр Шуст.

Володарыня обрадовалась почте и похвалила Лахта за сообразительность и расторопность, позвала погреться и попить чайку. И, конечно, не утерпела – взялась читать рекомендательные письма не медля ни минуты. Собственно, на это в том числе Лахт и рассчитывал, когда отправлялся в Вуири за санями с почтой: посмотреть, что, увидев письма, скажет жених и что сделает володарыня.

Рекомендательных писем было шесть – все, разумеется, от старых знакомых фровы Миланы, которым она вполне могла довериться.

Володарыня нетерпеливо сломала первую печать и развернула письмо, написанное на дорогой гербовой бумаге.

– Так-так-так… – начала она. – Пропустим несущественное… Ага, вот: «Коренной Шуст Минич – уважаемый в Великом городе купец, имеет четыре собственные лавки на Новом торге, все – в первом торговом ряду, и собственный каменный дом на Торговой стороне Великого города. Кроме того, Коренной Шуст имеет лодьи числом восемь, шесть – на двадевять гребцов и две – на тридевять гребцов. Торгует больше по-крупному, скупает драгоценные меха и продает полуденные товары». Скучища-то какая, ты не находишь, Лахт Акархович? Еще бы полную опись его имущества прислали…

– Не скажите, фрова Милана. Каменный дом, лавки и лодьи говорят о богатстве купца. Пустить пыль в глаза – много серебра не надо, а каменный дом в Великом городе не каждый володарь может себе позволить.

– Хорошо, хорошо… Я и без того не сомневалась в его богатстве. Поглядим, что там дальше. «Дела Коренной Шуст ведет честно, по совести, великогородские купцы верят его слову. Ни под земским, ни под торговым судом никогда не был. Жен не имел. В Великом городе поселился в году три тысячи четыреста одиннадцатом таянья глубоких льдов, девять лет назад, нажив начальное богатство в походе на полдень, которое за эти девять лет многократно приумножил». Нет, а что люди-то о нем говорят, а? – снова прервала чтение володарыня. – Добрый он, злой, пьющий, не пьющий?

Второе письмо, написанное великогородской господарыней, оправдало надежды фровы Миланы: разумеется, люди говорили о йерре Шусте только хорошее.

Распечатав и развернув третье письмо, волдарыня нахмурилась.

– Опять лавки и лодьи… Лавки крыты тесом – очень мне надо знать, чем там крыты его лавки… Батюшки, а это что такое? «В Великом городе Коренной Шуст объявился девять лет назад. Где он был раньше и чем промышлял – никто в Великом городе не знает. Родителями он называет давно умерших своеземцев из деревеньки Голина в устье реки Шелони. В деревне той никто Коренного Шуста, Минина сына, ребенком не помнит, хотя в володарских метрических книгах от года три тысячи триста девяностого есть запись о его рождении». Гляди-кось, не поленился Радим Дроздович на Шелонь съездить и разузнать… – Володарыня поморщилась, вовсе не обрадованная рвением рекомендателя. – Так, что там дальше? «В Великий город Коренной Шуст явился, имея чеканное серебро, драгоценные самоцветы и золотые украшения, будто собранные по всему свету, полуденной, восходной и закатной работы. От роду ему тогда было двадцать лет, если верить записи володарской метрической книги. На вырученное от продажи золота и самоцветов он купил две лодьи и собрал ватагу для похода на полдень, откуда вернулся с богатым товаром, удвоив вложенное в поход серебро. И тогдашние, и нынешние его соватажники сплошь люди безвестные, часто дрянные и похожие более на разбойников, нежели на купцов. Из написанного мною выше следует, что Коренной Шуст Минич – темная лошадка, происхождение его богатства никому неизвестно: по-видимому, и нажито оно было неправедным путем, и тем же путем поныне умножается».

Володарыня совсем скисла. Небось, пожалела, что стала читать письма вслух.

– Знаешь что, Лахт Акархович? А не будем мы это письмо показывать Найдёнке… Незачем ей подозревать жениха неизвестно в чем. Вот когда наши морские купцы грабят ротсоланские шнавы – они герои. А когда где-то на далеком полудне наши купцы грабят чьи-то караваны – они воры и разбойники. Разве это справедливо?

– С ротсоланами мы воюем, а с полуденными странами – торгуем. И грабить тамошние караваны – нарушение торговых союзов Великого города. И всякому купцу это известно.

– По мне, так никакой разницы… Опять же, не пойман – не вор. – Володарыня брезгливо пробежала письмо глазами еще раз, сложила в несколько раз и спрятала на груди.

Прочие письма всячески нахваливали жениха.

Значит, он мог родиться где угодно. И в этих краях тоже. Девять лет назад Найдёне было лет шесть… Неужели она его все-таки видела?

Такое совпадение просто невозможно. Даже если предположить, что йерр Шуст когда-то жил здесь, то не просто же так он хочет это скрыть. А если он хочет это скрыть, то зачем свататься именно в том самом месте, где его могут узнать, вспомнить? Одно дело – проехать раз-другой Полянской дорогой, и совсем другое – прожить с месяц в Вуири, да еще и зная, что твое прошлое будут шерстить вдоль и поперек… Нет, таких совпадений не бывает – если, конечно, судьба не сплела йерру Шусту хитрую ловушку. А даже если сплела, то человек, сумевший выдать себя за другого и за десяток лет не разоблаченный, не так глуп, чтобы в такую ловушку попасть.

– Ты, Лахт Акархович, человек проницательный, понимающий человеческую природу, – ласково улыбнулась володарыня. – Вот и скажи мне, составил ты мнение о женихе? Я слыхала, ты давеча ездил к нему в гости.

Лахт вздохнул.

– Мне он показался человеком честным и открытым. И смущает меня только одно: слишком нарочито он честен и открыт. Вот посмотришь на него – и сразу поймешь: хороший человек. Разве такое бывает?

– На себя посмотри. – Володарыня недовольно сложила губы. – Сам-то, небось, такой же. Все-то тебе доверяют, все тебе душу открыть готовы чуть не с первой встречи. Отчего тебя и позвали Найдёнку уговорить. Вот и давай. Уговаривай.

– Надо бы Солнечному Яру весточку послать, что пришли рекомендательные письма. Он молодых на охоту позвать хотел…

– Ох, выдумает Яр Ветрович! На охоту! Девочке зимой по лесу болтаться – еще простудится! Я уж не говорю о его товарищах – только бражничать и горазды.

– А жених обрадовался предложению. Да и я как раз собираюсь домой возвращаться – готов приглядеть на Найдёной.

– Ладно, ладно… Пошлю кого-нибудь. Может, в самом деле растает Найдёнка, когда жениха поближе разглядит.

4

Прежде чем идти в теремок Найдёны, Лахт, пока не стемнело, решил взглянуть на колесо янтарного породителя, укрытого в тепляк на зиму. Здесь Рядежь разливалась шире и текла спокойней, потому уже покрылась льдом, и довольно крепким, – Лахт издали услышал шум, выкрики, веселый гомон: деревенские парни с девушками скатывались с ледяной горы, залитой по крутому берегу Рядежи, и выезжали на голый тонкий лед реки, не опасаясь провалиться в воду. Даже завидно стало, вспомнилась юность в Великом городе, где школяром Лахт так же катался с крутого берега реки Волховы… Но решив, что он отец семейства, а не школяр, направился Лахт все же к тепляку, а не на горку. А когда в начинавшихся сумерках выбрался из тепляка, ребята уже не катались, а грелись у большого общего костра и пели под каннель юного и пригожего исзора. Запевалой тоже был он. Красиво пел и играл, заслушаешься… Не иначе как сын пастуха. Пастухи – гордость Исзорья, и не только потому, что умеют договориться с отцом-хозяином леса…

Ягода-брусника

На болоте спеет,

Девочка-сиротка

Без пригляду зреет.

Ягода зимою

Только слаще пахнет,

Девочка-сиротка

Без тепла зачахнет.

Лахт поднялся на берег и направился в сторону мызы, как вдруг увидел Найдёну, – она стояла за деревом и неотрывно смотрела на костер, на деревенских ребят и прислушивалась к песне. Лахт не хотел ее напугать, но она не заметила его приближения, не услышала скрип снега под его сапогами – а потому ахнула и попятилась, когда он ее окликнул.

– Ты меня напугал… – Она выдохнула с облегчением, разглядев Лахта.

– А чего ты не подойдешь к костру? Зачем подглядываешь?

– Я не подглядываю. Просто смотрю. Слушаю. Я люблю слушать, как Лемпи поет.

А Лахт-то подумал, что девочка таки влюблена в юного пастушка, – но нет. Слишком спокойно и откровенно она ответила: не смутилась, не зарумянилась, не спрятала глаза.

– Лемпи – сын пастуха из Рождественной деревни, – пояснила она. – Его отец тоже хорошо поет, но все равно не так.

– Тебе он нравится?

– Лемпи? Не знаю. Мне нравится, как он поет.

– Он красивый… – намекнул Лахт.

– Да, я заметила. И девушки его любят. Я бы, может, хотела его полюбить, но тетенька все равно за пастуха меня не отдаст.

– А я шел к тебе. Сказать, что пришли рекомендательные письма из Великого города.

– Значит, тетенька вот-вот назначит день свадьбы? – Найдёна глянула на Лахта с тоской.

– Думаю, да. Сразу после того, как вы с женихом вернетесь от Солнечного Яра. Он собирается позвать вас обоих на охоту, в Росицу.

Она испугалась было, но Лахт поспешно добавил:

– Я поеду с тобой, не бойся. И всегда буду рядом.

Как ни странно, она выдохнула с облегчением, однако заметила:

– Тебя я боюсь тоже. Но, наверное, ты вряд ли сделаешь мне что-нибудь дурное, ты же не настолько глуп.

– Твой жених тоже не настолько глуп и тоже ничего дурного тебе не сделает, – усмехнулся Лахт.

Почему-то собственные слова показались ему неубедительными. Почему?

3421 год таянья глубоких льдов (377-й теплый год), 19-й день студеного месяца

Володарыня решила, что в одних санях с женихом Найдёне ехать пока рано, – снарядила свои, не менее богатые и просторные, нежели у жениха, с возницей из дворовых. Лахт собирался ехать верхом, но побоялся вдруг потерять сани из виду – дорога дальняя, – а потому привязал повод Ветерка позади саней, а сам уселся рядом с невестой.

Пришлось напомнить себе, что он женат на лучшей женщине от полуденных до северных морей…

Фрова Милана вышла проводить воспитанницу, утерла лицемерную слезу и погладила Найдёну по голове – верней, по меховой шапочке.

– Ягодка моя… – вздохнула и тут же повернулась к Лахту. – Чуть не забыла! Лахт Акархович, не сочти за труд… Нам тут подарили затейливый янтарный светильник, из чистого хрусталя, с зеркалом внутри. Одна беда – в дороге разбилась янтарная лампа. Лампа не простая – плоская, в вершок толщиной, три на три вершка размерами… А мне очень охота взглянуть, как светильник засияет, если лампу зажечь…

– Во сколько свечей лампу сделать? – спросил Лахт.

– Делай сорок, чего уж там… – Володарыня мечтательно поглядела на солнце.

– Сорок много, нагреваться будет сильно.

– Ну сделай сорок, а?

– Ладно, – усмехнулся Лахт. – Сорок так сорок.

Выехали не рано, хоть и засветло, но задержались в Сиверном – возница, пользуясь оказией, хотел пройтись по здешнему богатому торгу. Лахт же, чтобы не застыли разгоряченные лошади, собрался тем временем покатать Найдёну по Сиверному, поискать, где она жила с родителями.

– Как странно, – сказала Найдёна. – Я ничего здесь не помню. Будто никогда здесь не бывала. Торг помню – но сюда мы с нянечкой не раз приезжали.

– А сколько тебе было лет, когда вы перебрались в Грязную деревню?

– Не помню. Наверное, лет пять или шесть. А может, и меньше.

– Ну, за столько лет все могло измениться.

Он остановил сани у колодца, где собрались бабы с ведрами, и спросил, не вставая:

– Бабочки, тут где-то лет десять назад жил ученый лекарь, не покажете, где именно?

– Тебе на другую сторону Рядежи надо. По Большой улице в сторону Куровичей ехай, на последнем перекрестке остановись и тамочки спроси дом старого лекаря.

Сначала дождались возницу – не тащиться же потом назад к торгу. У последнего перекрестка тоже стоял колодец, но на этот раз пришлось вылезти из саней. Найдёна, оглядевшись по сторонам, направилась к колодцу вместе с Лахтом.

Если мужики собирались в кабаках или трактирах, то бабы точили лясы у колодцев – здесь их тоже было пять или шесть.

– Бабочки, не покажете, где тут дом старого лекаря?

Они оглянулись разом и уставились на Найдёну, а не на Лахта. Попятились. Одна, постарше и посмелей, подбоченившись, выступила вперед, сузила глаза, нагнула голову и угрожающе зашипела:

– А ну-ка вези ее прочь отсюда.

– Да вы чего, бабочки? Это же Найдёна, дочка старого лекаря…

– Вот ее прочь и вези, – кивнула старшая.

– Сейчас и увезу. Но сначала дом ее отца мне покажите.

– И нечего там показывать – вон он стоит, у леса.

Дом лекаря был заколочен – богатый дом, двужильный, на каменном подклете. И двор большой: каменный хлев, сараи, баня. Продать – так и неплохое приданое выйдет, кроме назначенного володарыней.

Лахт догнал сани. Найдёна стояла в снегу у ворот, глядела через щелку во двор.

– Да, я помню… Вон качели, которые батюшка для меня смастерил. Корову помню, Зайкой звали. И Ласточку помню, гнедую кобылу. Но их мы с собой взяли, я поэтому, может, их помню так хорошо. Но качели мы с собой не брали, мне в Грязной деревне батюшка другие сделал, лодочкой. А я эти помню. Лахт Акархович, а почему эти женщины так меня вдруг прогонять стали?

Она подняла на Лахта глаза – темные и печальные.

– Они глупые и суеверные. Решили, небось, что ты несчастья приносишь. Такое бывает.

Найдёна вдруг сжала руками виски, поморщилась.

– Я помню. Мне батюшка ничего не рассказывал об этом, но я помню. Как мы с матушкой в подполе прятались, как страшно было. Факелы помню, много факелов. Я ведь их до сих пор боюсь.

– Кого? – не понял Лахт.

– Когда много факелов. Они ворота сломали, тогда батюшка нас с матушкой и спрятал в подполе. И я боялась, что его убьют почему-то. Очень боялась. А матушка говорила мне: не бойся, доченька, батюшка их лечит, они не посмеют его убить. А я ей не верила почему-то. Но все хорошо кончилось, они ушли, когда батюшка с ними поговорил.

– А он смелый был человек… – Лахт кашлянул. Не всякому ученому лекарю достанет отваги выйти против толпы озлобленных смердов, которые уже сломали ворота во двор.

– Да, мой батюшка был смелый. И добрый. Потому и погиб.

Куровичи проезжали уже в сумерках, а на полпути к Росице совсем стемнело, однако полная луна хорошо освещала путь. Лахт было задремал под теплыми меховыми одеялами, как вдруг Найдёна сказала:

– Мне кажется, что я однажды уже ехала этой дорогой. Ночью. Знаешь, так бывает: когда кажется, что это с тобой уже было когда-то. Не хватает только березы…

– Какой березы? – спросонья спросил Лахт.

– Белой. Ветки белые-белые, над дорогой низко нагибаются и лошадям головы задевают…

– А ты никогда в Росице не бывала?.. – Лахт кашлянул. Года три назад на Сиверной дороге по пути из Росицы в Куровичи срубили старую березу, склонявшуюся над дорогой, чтобы ее ветки не выхлестнули всаднику глаза, буде тот помчится во весь опор.

– Нет. Но, может, когда была совсем маленькая, с батюшкой. Он в Росицу ездил часто, у него там жил друг, ученый зелейник.

– Случаем, не йерр Шат его звали?

– Да. Шат Якунич. Я его помню, он и в Грязную деревню к нам приезжал. А ты его знаешь?

– Я же рассказывал тебе про себя. Дядька Шат и есть мой первый учитель.

Вот кто расскажет о Найдёне чистую правду! Без глупых суеверий. Лахт собирался ночевать дома: Йочи, небось, уже соскучилась, да и сам он стосковался по ее ласке. Но у дядьки Шата можно и не засиживаться…

На мызе Солнечного Яра было, как всегда, шумно и многолюдно. Володарский дом сиял янтарными лампами, во дворе суетился народ: володарь не мог принять гостей тихо и скромно, решил отметить их приезд богатым и пьяным ужином.

Жених уже прибыл, Лахт увидел его приметные сани под навесом у конюшни. Сани володарыни встретили сразу двое конюхов, дворовый мальчик помог Лахту и Найдёне вылезти из саней, проводил до дома. Передней у Солнечного Яра не было, входная дверь вела в гостиную комнату. Или, правильней сказать, в гостиный зал, длинный и узкий, который отапливался четырьмя очагами. В каждом очаге на вертелах жарилось мясо, капая жиром в огонь, отчего воняло в гостином зале преотвратно. К запахам жареного мяса и горелого жира примешивался запах псины – охотничья свора паслась под столом, выклянчивая куски: володарь любил своих собак и баловал без меры. Хорошо, что его любовь к лошадям не шла так далеко, чтобы и их тоже звать на пиры.

Народу за длиннющим столом в тот вечер было не очень много, всего десяток володарских друзей и бедных родственников, хозяин мызы, ну и прибывший жених, конечно. Вокруг сновали дворовые девки, подавая еду и подливая кому вина, а кому и можжевеловки.

Володарыня была права: девочке в этом пьяном вертепе не место. Вполне хмельной уже володарь поднялся с кресла, увидев Лахта с Найдёной.

– Милости просим к столу, дорогие гости! Не дождались вас – сели ужинать. Что-то долго вы к нам ехали, наверное, не очень спешили.

– А я думал, вы тут с обеда сидите… – проворчал Лахт.

– Кое-кто и с обеда, – хохотнул Солнечный Яр.

– Значит так, – постановил Лахт. – Юная фрели устала с дороги, а потому покушает у себя в комнате. Со мной и йерром Шустом. Когда ты, сын Ветра, закончишь жрать можжевеловку, можешь к нам присоединиться.

– Нет, а как же тогда йерр Шуст проявит свою молодецкую удаль? – спросил володарь.

– А вот завтра утром устроим кулачные бои с твоими друзьями-родственниками, там и проявит.

– Видали? Видали, как умен мой ученый механик, а? – Солнечный Яр расхохотался. – Так тому и быть! Завтра! Кулачные бои. Филина немого не звать. Этого… толстого… как бишь его? Прокуду, во. Тоже не звать. Только мои други, йерр Лахт и жених.

– А я-то тут при чем? Я со стороны посмотрю, – хмыкнул Лахт.

Бабка с кухни проводила Лахта и Найдёну под второй потолок, где Солнечный Яр отвел той гостевую комнату, просторную и светлую, наиболее подходящую юной деве. Очаг уже пылал вовсю, и, несмотря на большие окна, выходившие на Рядежь, в комнате было тепло. Посредине стоял крепкий стол с двумя скамейками, и вскоре дворовые водрузили на него самовар, притащили еще пяток блюд со снедью, включая печеную белорыбицу и верченый свиной окорок.

– Зачем ты сказал, чтобы йерр Шуст ужинал с нами? – обиженно пробормотала Найдёна, оглядевшись.

– Это было меньшее из зол. Иначе володарь заставил бы нас сидеть со всеми.

– А ты во всем слушаешься володаря? – Она едко, не по-детски усмехнулась.

– Ты не заметила, что в итоге володарь послушался меня? Это потому, что я знаю, как с ним говорить, чего можно требовать, а чего нельзя. И он бы не приказывал вовсе, он бы долго уговаривал тебя остаться с женихом. А я проголодался и слушать его уговоры не хотел.

Вот и зачем перед нею оправдываться?

Найдёна тем временем подошла к окну.

– Тут Рядежь так широко разливается… Совсем не так, как у нас, – сказала она задумчиво.

– Это из-за плотины. Ниже по течению – плотина пильной мельницы. – Лахт встал рядом с ней.

– Ты ее построил?

– Нет, плотина была раньше. Я восстанавливал пильную мельницу, она не работала.

Жених понимал толк в том, как очаровать девицу. Он превзошел самого себя – такое источал обаяние. Но Найдёна сидела уставившись в стол, глаза поднимала редко – и тут же с испугом их опускала. Она его боялась. И вовсе не так, как девушка боится мужчину, – а как боятся медведя, столкнувшись с ним в малине. Как боятся стаи волков, которая догоняет сани на пустынной дороге. Найдёна не робела, ее страх был острым, как клинок, она сжималась пружиной, в любую секунду готовую распрямиться: или бежать, или сопротивляться.

Понятно, Лахт не мог уйти, бросив девочку наедине с ее страхом. А потому пришлось дождаться, когда она пожелает лечь в постель. Разумеется, одну в чужом доме девочку не оставили: володарь поручил заботу о ней дворовой женщине, достойной доверия.

3421 год таянья глубоких льдов (377-й теплый год), 20-й день студеного месяца

У Ютты резались зубки, и Йочи не спала уже вторую ночь – качала дочурку. Пришлось дать жене поспать – полночи Лахт проходил по кухне с дочкой на руках, пока его не сменила встававшая затемно кухарка. А с утра пораньше он неожиданно вспомнил о просьбе володарыни и по пути на мызу Солнечного Яра заехал к стеклодуву, заказал колбу для лампы необычной формы.

Поглядеть на кулачные бои володарских гостей и родственников собралась едва ли не половина Росицы. Лахт, верный обещанию, держал Найдёну за руку и не отходил от нее ни на шаг. Забава эта ее не радовала: она не отворачивалась, но вздрагивала, морщилась от каждого удачного удара, и ее холодная рука сильней сжимала руку Лахта. Тем временем ее жених успел побить троих соперников – и сделал это шутя, без видимого напряжения. Понятно, купец, привыкший защищать свои обозы от посягательств лихих людей, явно превосходил и силой, и ловкостью, и удалью бездельников-приживалов, привыкших разве что бражничать со своим благодетелем. При этом дрался он в рукавице на правой руке, потому что не мог ни снять, ни даже повернуть внутрь свой перстень-кастет.

И хотя володарь велел не звать глухонемого Филина, тот, должно быть по глухоте своей, этого приказа не услышал и явился едва ли не самым первым. Впрочем, в бои он не совался, стоял в сторонке и посматривал, прищурившись, как дерутся другие.

– А ты чего тут стоишь? – Веселый и румяный с морозца володарь хлопнул Лахта по плечу.

– Невесту йерра Шуста оберегаю от твоих родственников, – ответил тот. – Пока сам йерр Шуст являет ей свою молодецкую удаль.

– А ну давай в круг! Я сам ее за ручку подержу, – крякнул Солнечный Яр и хорошенько подтолкнул Лахта вперед. – А то больно умный… Вон, друг мой Неделя без противника остался.

Неделя был существенно моложе Лахта, но ни ростом, ни силой ему не уступал, а потому выбор соперника Лахт счел справедливым. Куража не было никакого, но кто-то сунул Лахту в руки чарочку – и вместо горячего вина в ней оказалась ледяная можжевеловка. На морозе можжевеловка не пьянит, но согревает и веселит, – и, выйдя на середину большого круга, Лахт уже чувствовал себя знатным кулачником и даже радовался предстоящему поединку. Впрочем, подначки и свист со всех сторон располагали к этому не меньше, чем выпитая чарочка.

Победителем Лахт вышел случайно, Неделя оказался ловким и полным сил, не хватало ему только хладнокровия и хитрости: Лахт уложил его на снег ударом в подбородок, когда тот неосторожно открылся в третий раз, – обидно было не воспользоваться. Однако глаз ему Неделя все же подбил.

5

Лахт, прикладывая снег к глазу, вернулся к Найдёне, володарь снова хлопнул его по плечу, хохотнул, довольный, и, поискав глазами бутылку можжевеловки, ходившую по рукам, направился в ее сторону. Найдёна снова поморщилась, когда Лахт взял ее за руку.

– Что? Не нравится тебе володарская забава? – усмехнулся он.

Она равнодушно пожала плечами.

– Не знаю. А что хорошего? Тебе не больно разве?

– Да нет. Разве что самую малость. На кураже боли не чувствуешь.

– Нет, я все равно не понимаю. Ну и какой в этом смысл, какая радость?

– Узнать, кто сильней. Да и просто размяться. Ну, это как с горы кататься. Или как сплясать. Тоже вроде никакого смысла, но ведь весело.

Тем временем жених продолжал являть невесте чудеса молодецкой удали, побивая одного соперника за другим, – уже из тех, кто вышел победителем в предыдущих схватках. И когда подходила очередь Лахта, Найдёна вдруг дернула его за руку и спросила:

– А ты сможешь его побить?

– Не знаю. – Тот пожал плечами. – Вряд ли.

– Пожалуйста, побей его. Не может же он вот так всех побивать…

– Я ученый механик, а не боец. Куда мне против него?

– Тогда зачем ты вообще идешь с ним драться? Если знаешь, что он победит?

Столь простой вопрос Лахту в голову не приходил…

– Ну… Так положено. Такие правила, – неуверенно ответил он.

– Глупые правила. Пожалуйста, побей его, а?

Понятно, если она замуж за йерра Шуста не хочет, то порадуется его поражению, но почему-то никакого озорства, никакой женской хитрости Лахт в ее взгляде не нашел, наоборот: в ее глазах была отчаянная мольба, будто от этого жизнь ее зависела… И отказать прекрасной деве, пусть и чужой невесте, в необычной ее просьбе Лахт не посмел.

– Я попробую.

А жених, похоже, вошел в раж. Ни боли, ни усталости не ощущал, хохотнул и потер руки, увидев перед собой Лахта.

– Ну держись, ученый механик! На одну ладонь положу, другой прихлопну! – сказал со смехом.

– Давай. Попробуй, – в тон ему ответил Лахт.

Не злая драка – дружеский поединок. Но кто сказал, что в дружеском поединке надо сразу сдаваться? В собственную победу Лахт все равно не верил, однако подначка жениха сделала свое дело – появился азарт. Если не победить, то не даться так просто. Да и обещание юной деве тоже что-то значило.

И так просто Лахт не дался. Ему давно не приходилось драться с такой отчаянной злостью. Йерр Шуст был не столько силен, сколько ловок и быстр, и удар у него был поставлен, и от чужих кулаков он уклонялся мастерски, и держал удар легко. Надо сказать, рукавица на правой руке жениха не делала его кулак сколько-нибудь мягче, и бровь он Лахту рассек до крови с легкостью, но только разозлил, добавил азарта. Должно быть, кулаки Лахта тоже злили и задорили йерра Шуста, потому что в какой-то миг в глазах жениха появилась сумасшедшинка, а в руках прибавилось силы и быстроты. Раз – и Лахт не успел увернуться от прямого удара в нос. Два – и кулак влетел в ухо, оглушив и лишив опоры под ногами. Три – в передние зубы ошеломляющей болью. Четыре – в подбитый уже глаз. Пять – снова в рассеченную бровь. Шесть – снова по губам. Перед глазами крутились три или четыре йерра Шуста с безумным взглядом…

Из-за удара по уху Лахт не слышал привычного шума вокруг, только звон. И как сквозь вату до него долетел крик володаря:

– Эй, эй! Хватит! С ума сошел?

Однако кулак снова влетел в лицо, на этот раз опрокинув Лахта навзничь.

Во рту была кровь, и Лахта едва не стошнило. Он сгреб ногтями пригоршню утоптанного снега и приложил к носу и губам.

Первым, кто кинулся ему на помощь, был йерр Шуст.

– Прости. Прости, йерр Лахт… В азарт вошел, не рассчитал силу…

Лахт поморщился и сел. Прошипел сквозь зубы:

– Да ладно, чего уж… Поединок есть поединок.

– Со мной бывает, – продолжал оправдываться жених. – Когда в драке я себя не помню. Находит на меня…

– Да ерунда, сказал же. Все по-честному было, – проворчал Лахт. Вот чего оправдывается? Обидеть хочет?

Подошедший володарь смерил йерра Шуста задумчивым взглядом. А потом неожиданно спросил:

– А Филина побьешь?

Филина в Росице еще никто не побивал.

Йерр Шуст выпрямился, поглядел в сторону глухонемого и пожал плечами.

– Можно… Попытаться.

Лахт поднялся с трудом – в голове шумело и трудно было удержать равновесие. Володарь накинул ему на плечи полушубок и нахлобучил на голову шапку. Спросил озабоченно:

– Ну? Живой?

– Чего мне сделается? – осклабился Лахт. Признаться, было слегка не до веселья, но до какой же степени надо себя не уважать, чтобы дать это кому-то заметить?

Да еще и прекрасная дева поглядела на Лахта с омерзительным сочувствием… Но самое обидное, что на жениха она теперь смотрела с еще большим ужасом, втягивая голову в плечи. Даже жалко его стало: незачем юным девам любоваться на мужские забавы, они в этом ничего не смыслят и делают неверные выводы.

Теперь радостно потирал руки Филин, которому давненько не находилось достойного соперника. И Лахт всей душой желал победы жениху – вовсе не из добрых дружеских побуждений, а потому лишь, что победителю Филина проиграть поединок не зазорно.

Но и тут его надеждам сбыться было не суждено: костлявый длиннорукий Филин только со стороны казался огородным пугалом, на самом же деле в бою был неуязвим для чужих кулаков – как раз из-за длинных рук. Он неожиданно быстро и с легкостью оглушил йерра Шуста простой тяжелой оплеухой, от которой тот вмиг слетел с ног.

Проигрывать жених умел: поднялся со смехом, пожал Филину широкую костистую ладонь, развел руками в ответ на взгляд Солнечного Яра и сказал, будто извинился:

– И на старуху бывает проруха!

А Лахт спросил у Найдёны:

– Ну, теперь твоя душенька довольна?

Она медленно покачала головой.

Вот и пойми этих женщин… И с чего Солнечный Яр решил, что Лахт понимает женскую природу?

– Ты же хотела, чтобы его кто-нибудь побил? – решил уточнить Лахт.

Она просто не ответила.

– Или тебе надо было, чтобы его побил именно я?

Она снова покачала головой. И Лахту показалось, что на глаза ей навернулись слезы.

Перед обедом, ненадолго оставшись в спальне с Лахтом наедине, Найдёна спросила:

– Ты лицо не хочешь умыть? Я тебе солью́… – Она кивнула на умывальник.

– Да я же вроде снегом умылся уже… – удивился Лахт.

– Чего ты там умылся? Кровь по лицу размазал… Смотреть страшно.

– Ну слей… – Лахт пожал плечами и подошел к умывальнику.

Вообще-то саднило лицо, особенно после умывания снегом.

– Я думала, он тебя убьет.

– Глупости.

– Даже Яр Ветрович перепугался.

– Ничего он не перепугался. И вообще: это только со стороны страшно, на самом деле – ерунда. – Лахт плеснул водой в лицо, поморщился. – Меня просто удар в ухо оглушил, я поэтому руки не мог толком поднять.

Он плеснул в лицо водой еще раз – и втянул воздух сквозь зубы.

– Больно?

– Да нет, не очень.

– Знаешь, мне что-то такое показалось тогда. Что-то очень страшное еще было в том сне, в котором он мне снился. И я почти вспомнила. Ну, бывает такое, когда сон вот-вот вспомнится, а потом вдруг опять не вспоминается…

– Я уже говорил: это не он тебе снился, а… просто человек. У йерра Шуста лицо…

Найдёна его перебила:

– Это он мне снился. Я уже говорила про шрам. И… Я потому чуть не вспомнила этот сон, что у него глаза сделались злые. Злые и… радостные, понимаешь? Во сне он мне горло перерезал с такой же вот улыбочкой. Он радовался, понимаешь? И теперь я вообще уверена, что это именно он был во сне!

– Хорошо, хорошо, – поспешно согласился Лахт. – Пусть он.

– После обеда на тройках поедем кататься, Яр Ветрович сказал, что меня с ним в одни сани посадит. Ты только, пожалуйста, меня не бросай с ним, ладно?

– Конечно не брошу. Я же обещал, – заверил ее Лахт.

Передние зубы шатались. Или это только показалось? Лучше бы он не давил на них языком – во рту снова появилась кровь.

А Найдёна вдруг прошептала:

– Послушай, пожалуйста… Скажи ему, что я порченая. Может, он тогда от меня откажется?

– Сомневаюсь.

– Тогда придумай что-нибудь такое, а? Ну, например, что я по ночам в лягушку превращаюсь… Или что у меня детей никогда не будет. Придумай, а? Вот в Сиверном женщины чего-то испугались ведь…

И Лахт снова подумал: не рассказать ли йерру Шусту о желании володарыни что-то от него скрыть? Ну и о том, как в Сиверном Найдёну встретили бабы? И не только для того, чтобы он испугался и отказался от невесты, а… по-честному.

– Придумаешь?

– Попробую. – Лахт пожал плечами.

– Ну что, часок передохнем, и – кататься! – объявил володарь после сытного обеда.

– От чего отдыхать-то собрался? – криво усмехнувшись, спросил Лахт. – Ложкой, что ли, работать устал?

– Не скажи, после еды немного подремать полезно. – Володарь зевнул во весь рот.

– Так через два часа стемнеет!

– А нам-то что? Думаешь, дорогу не разглядим? Разглядим!

В общем, целый час Лахт просидел с женихом в его спальне. Пили горячее вино с медом, но понемногу совсем.

Йерр Шуст снова вздумал было извиняться, но Лахт его окоротил:

– Хватит уже. Обидеть хочешь? Думаешь, я зло на победителя держать буду? Не буду.

– Ладно, – пожал плечами жених. – Значит, мир?

– А то нет… Слушай лучше, что я тебе скажу…

И Лахт рассказал о подслушанном на Ржаной мызе разговоре, о своих соображениях насчет того, что фрова Милана хочет поскорее сбыть Найдёну с рук, ну и о встрече с бабами в Сиверном.

Нет, йерр Шуст не испугался. И, наверное, даже обрадовался.

– Что ж, при таких делах моей будет Найдёнка… А что там с нею не так – какая разница?

– Я бы на твоем месте все же разузнал, что к чему, – посоветовал Лахт. – Чай не курицу на базаре покупаешь. Может, у нее дитя чужое под сердцем, вот володарыня и торопится.

– Знаешь, если по-честному, мне все равно. Но разузнать, конечно, разузнаю, тут ты прав.

Солнечный Яр в самом деле усадил Найдёну в одни сани с женихом… Ну и Лахт с другой стороны от нее устроился. Да не тут-то было! Достойная доверия дворовая женщина, приставленная к Найдёне володарем, увидев эдакое безобразие, уперла руки в боки и раскричалась на всю мызу:

– Ты что это такое, старый хрыч, удумал, а? Невинную девочку меж двух мужиков в сани усадил! На всю жизнь ее опозорить хочешь? Что про нее люди скажут?

К ее возмущению присоединились и другие дворовые бабы, подняли шум, – в общем, Найдёна поехала в санях с девушками, а Лахт и йерр Шуст остались в его богатых санях вдвоем.

Кое-как добрались до Сиверной дороги, и там уж покатили весело, с ветерком, под звон бубенчиков. Володарь на своей резвой тройке сразу вперед вырвался, йерр Шуст пристроился за ним – раззадорился, не захотел отстать, поднялся, а потом и встал, уперся ногой в передок. Погоняет лошадей, горячит, кнутом размахивает, хохочет от радости. Сзади – сани с девицами, кони Лахту в уши дышат, девчонки смеются, возницу своего подгоняют, – а за ними еще трое саней с володарскими друзьями-родственниками катятся, девок догнать не могут… В общем, весело…

До Куровичей меньше часа ехали, даже темнеть не начало.

Мыза здешнего володарского семейства стояла поодаль от деревни, но Солнечный Яр решил непременно нарушить покой соседей и покатил в гости.

И тут йерр Шуст предложил:

– Слушай, до Сиверного пять верст отсюда. И дорога накатана. За час туда-обратно обернемся. Поехали?

– Зачем? – удивился Лахт.

– А расспросим людей про мою невесту. С чего это они на нее взъелись?

– Ну поехали, – пожал плечами Лахт.

До Сиверного добрались в сумерках, у колодца никого не было, но Лахт, окинув взглядом слюдяные окошки рассыпавшихся по обеим сторонам дороги изб, безошибочно выбрал дом, где в тот вечер девки собрались на посиделки. Никакое наитие не потребовалось – где больше света горит, там и девки сидят за рукоделием.

Как и ожидалось, за девками присматривала строгая мать семейства, как раз из тех, что Лахт видел у колодца.

Серебряной великогородки хватило, чтобы гостей приняли со всем возможным радушием и усадили на лавку поближе к печке, выгнав на полати троих детишек. Даже квасу выпить предложили. Но Лахт от кваса отказался, сразу приступил к расспросам – некогда было рассиживаться, чтобы лошади не застыли.

Понятно, спрашивал он мать семейства.

– А ну-ка расскажите мне, матушка, что вам дочка лекаря плохого сделала, что вы ее так негостеприимно встретили?

– Никакая она ему не дочка, – фыркнула баба. – Она ледяная девка, снегурка.

– Да ну? – усмехнулся Лахт, переглянувшись с женихом.

– Точно тебе говорю. Снегурки, известно, ночами по чужим домам ходят и тепло человечье забирают. И она ходила. Сгубила троих человек.

Снегурка? Никогда Лахт ледяных девок не встречал, только слышал о таких – и, признаться, в россказни эти не сильно верил. Ну да всякое бывает…

– Мы йерру лекарю говорили, так он и слушать нас не захотел. Снегурки хитрые, в доверие втираются бездетным старикам… Вот и йерр лекарь, добрый был человек, не поверил. А ему говорили: сведи ее обратно в лес! Не захотел. Мужики ему и сказали, чтобы он вместе со своей ледяной девкой ехал прочь отсюда. И что же? Уехал! То ли в Вуири, то ли в Рождественную деревню. И чем дело кончилось, знаешь? Обоих стариков в могилу отправила ледяная девка, обоих! Выпила все тепло ихнее, высосала…

– А с чего же вы взяли, что она снегурка?

– Как с чего? Из лесу она пришла, точнехонько в карачунову ночь, в Солнечное рождество.

А вот такое вполне возможно: недаром девочку зовут Найдёной.

Лахт снова покосился на жениха – тот, казалось, нисколько не огорчился услышанному, улыбнулся и покивал нарочито.

– Может, дитя в лесу заблудилось. С чего вы взяли, что она снегурка? – продолжил Лахт.

– Дитё, которое в такую ночь в лесу заблудится, живое из лесу уж не выйдет, – объяснила мать семейства. – И что дитю делать в лесу в карачунову-то ночь? Гусей пасти?

– Ну мало ли, за хворостом послали…

– Да ей годика четыре было на вид, а может, пять годков. Какой хворост? – поддакнула другая баба, помоложе. – Мы все ее видали, я еще девкой была. Ночь-то праздничная, до рассвета с парнями бегали, а как солнышко из-за леса выглянуло, тут снегурку все и увидали. Сразу хотели обратно в лес вести – так йерр лекарь не дал. Забрал к себе в дочки ледяную девку.

– Так сразу же видно было, что она снегурка. Одета как фрели, как володарышня. Шубка беленькая, шапочка беленькая, пушистая, муфточка тож, сапожки красенькие, из софьяну.

Н-да, володарские дети в лес за хворостом не ходят и так просто не пропадают – даже если заблудятся в лесу, родители шум до небес поднимут, искать будут, других володар с дворовыми на поиски созовут, – сотни человек по лесам будут рыскать, пока не найдут маленькую фрели, живую или мертвую. Впрочем, купеческую дочь будут искать не менее ретиво – а о пропавшей девочке все Исзорье услышит, не только ближайшие деревни и мызы.

Жениху сказанное, однако, понравилось, – наверное, тем, что Найдёна все же оказалась не дочкой смерда, а ребенком из богатой семьи.

– А почему вы решили, что она троих человек сгубила? – спросил Лахт.

– А кто же еще? – фыркнула старшая из баб. – Как она появилась, так и начали люди помирать безвременно. Старый Лудя первым помер…

– И сколько лет было старому Луде?

– Да кто же их считал, его годы-то? Внука старшего женил. Здоров был, как лошадь, все ему было нипочем. А тут слег, в прорубь провалившись. Так в горячке и помер. А за ним его сноха слегла, тоже горячкой отдала концы. А за нею и ее дочка. Йерр лекарь, понятно, сказал, что это лихорадка, грудное воспаление. Так что ж ему оставалось говорить-то? Вот тогда ему дорогу и указали…

Ну-ну. Старик столетний в прорубь провалился и простыл – кто же еще виноват, как не пришлая девочка? Двое родственников от него заразу подхватили – понятное дело, снегуркиных рук дело! Лахт глянул на жениха – глаза у того смеялись. Тоже оценил степень снегуркиной вины в чужих смертях.

– Так я слыхала, и йерр лекарь с женой тоже горячкой померли, – добавила девка посмелей. – Снегуркам ведь что всего дороже? Тепло человечье. Вот и насылают горячку, чтобы греться…

– Что ж она на меня-то горячку до сих пор не наслала? – проворчал Лахт.

– Поумнела, небось, – хохотнула мать семейства. – Сразу не станет человека губить, чтобы на нее не подумали да в лес не свезли.

Поговорили еще немного, но ничего полезного больше не узнали и поспешили к лошадям. Едва сошли с крыльца, йерр Шуст откровенно расхохотался – согнувшись и смахивая с глаз слезы.

– Ой, не могу! Снегурка!

– Чего смешного-то? – удивился Лахт. – В деревнях народ такой – могли в самом деле ребенка в лес отвезти и бросить… И отца ее приемного запросто могли убить, чтобы не мешался.

– Нет! Я не про то! – Жених никак не мог остановиться. – Я про фрову Милану! Во дает володарыня, в какие глупости верит! Снегурка! Ну надо же: тайна за семью замками!

Ну да, наверняка именно это суеверие володарыня и хотела скрыть от жениха… Поэтому и боялась Найдёну, не звала в дом. И сбыть с рук поэтому собиралась. Ведь в самом деле глупости – чай, ученый лекарь живую девочку от нежили-то отличит. Однако нелегко ему пришлось: если местные жители что в голову себе вобьют, так просто не выбьешь… Да оно и понятно: не от всех болезней есть средства даже у ученых лекарей.

И только одно огорчило Лахта: из-за такой ерунды йерр Шуст от невесты не откажется…

– А знаешь, руки у нее холодные, – как бы между прочим сказал он жениху, но тот, похоже, этого не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

6

Снова пришлось торчать на мызе, пока Найдёна не отправилась в постель, но на этот раз Лахт сперва заехал к стеклодуву, забрать колбу для лампы, а потом все же решил заглянуть к дядьке Шату и только потом возвращаться домой.

Тот, разумеется, еще не спал – не изменил своей привычке поздно ложиться. В его доме, как всегда, пахло едкими растворами, терпкими лекарственными травами и спиритической лампой – она издает особый запах, если заряжать ее можжевеловкой. Лахт жил в доме ученого зелейника недолго, но запомнил это счастливое и сытное житье навсегда.

– Ба, кто ко мне пожаловал! Сам йерр ученый механик! Слыхал я, как тебе сегодня приезжий купчик рожу расквасил, – и вот пожалуйста, результат налицо. То есть на лице.

– Я там Ветерка к тебе в конюшню поставил, – проворчал Лахт. Ну надо же, уже и дядьке Шату доложили! – Но я не надолго, надо домой ехать.

– Заходи, садись, ученый человек. Надеюсь, никто не заболел?

– Никто. У Ютты зубки режутся, Йочи ночами не спит.

– А, ну это дело поправимое, дам тебе хорошей настойки. У тебя-то зубы целы?

– Не знаю. Пока не выпали. Но я вообще-то не за этим. Тут мне такое дело доверили – выдать замуж дочь твоего покойного друга, ученого лекаря из Грязной деревни.

– Да ну? Найдёнку, что ли? Так она ж дитя!

– Пятнадцать лет.

– Уже? Какой я старый… Годы летят – и не замечаю. Как вчера ее отца хоронил… Хороший был человек. Ее же фрова Милана пригрела, так? Клялась на похоронах, что не оставит сироту. Держит клятву?

– Держит. Только… странно немного держит. Будто сбыть с рук поскорее хочет. Вот и скажи мне: Найдёна твоему другу родная дочь?

Дядька Шат замялся.

– Тут такое дело… Они, чтобы девочка об этом не узнала, в Грязную деревню из Сиверного уехали.

– Да ладно, – хмыкнул Лахт. – На десяток верст отъехали и думали, слухи до Грязной деревни не дойдут?

– Слухи – одно, свидетели – другое. Понимаешь, народ в Сиверном решил, что Найдёнка – ледяная девка, снегурка. И что ее надо обратно в лес отвести.

– А у них была причина так решить?

– Девочка в самом деле появилась очень странно, из лесу вышла, да еще и в карачунову ночь. Ее названый отец все объездил в поисках ее настоящих родителей – ясно, не деревенская девчонка в лесу заблудилась: одета была хорошо, в дорогие меха, и золотое очелье под платок было надето. Приметное очелье, тонкой работы, – по нему родители могли бы опознать ребенка. Если бы в Суиде это случилось, или в Вуири, или где еще возле большой дороги, можно было подумать, что ее родители проездом тут очутились и попали в беду. Так ведь в Сиверном, где самая большая дорога в Росицу ведет, где на виду каждый проезжий. Впрочем, мы с ним в конце концов решили, что с ее родителями впрямь случилась беда, если дитя никто не ищет. Но народ заладил: снегурка, снегурка… Едва не убили их. Может, слухи до Грязной деревни и доходили, но володарыня так ученого лекаря у себя иметь хотела, что языки-то сплетникам пришлось прикусить, чтобы не отрезали. Да и девочка была больно хороша: умная, красивая, тихая, кроткая…

– А ты вообще снегурку видал когда-нибудь? – спросил Лахт.

– Нет, не видал. Да я – не ты, с навью не знаюсь… Но есть у меня полный список с вироланского трактата о нежили, писанный для ихней вироланской Конгрегации, чтобы знали врага в лицо… Там и о снегурках есть несколько страниц. Труд основательный, в нем много правды написано, жаль, что цель нехороша… Но была бы другая цель – может, правды бы вообще не написали. Ну, ты не дурак, отличишь правду от вымысла: понятно, опасность нежили там преувеличена. Но преувеличена не сильно – дабы славные воины вироланского Ландмайстерства не опустили руки и не наделали в штаны, столкнувшись с нежилью.

– Дашь почитать?

– Дам, конечно. Только вряд ли Найдёнка – ледяная девка. Небось ее приемный отец живую девочку от неживой отличить мог с первого взгляда.

– А ты? – вскинулся Лахт.

– Что я?

– Можешь с первого взгляда живую девочку отличить от неживой?

– Кто его знает… Но я ее не купал, не одевал и не кормил, даже за руку никогда не брал, только издали смотрел.

– А я вот брал сегодня… – вздохнул Лахт.

– И как?

– Знаешь, если каждую девочку с холодными на морозе руками причислять к нежили и отвозить в лес, девочек на белом свете скоро вообще не останется.

Йочи не спала – ходила туда-сюда по кухне, качая дочурку на руках, чтобы ее плач не разбудил сына. И встретила она Лахта добрым словом:

– Явился – не запылился!

– Я к дядьке Шату в гости заглянул…

– Ну да, куда еще пойти из гостей, как не в гости?

– Дядька Шат мне настойку дал для Ютты… – попытался оправдаться Лахт.

– А я тут места себе найти не могла: порассказали мне, как тебе сегодня едва мозги не вышибли в кулачном бою.

– Кто это успел?

– Нашлись добрые люди.

– Мозги – ерунда, вот зубы и вправду чуть не вышибли…

Ютта снова захныкала, и Йочи приложила палец к губам.

– Хочешь, я ее покачаю? – шепотом спросил Лахт.

– Разденься сперва. И можжевеловкой от тебя за версту несет.

– Да ладно, что я там выпил-то? Самую малость.

Он скинул полушубок, повесил шапку на гвоздь и уселся на лавку снимать сапоги.

– Слушай, а у тебя дома, в полночных землях, ничего не рассказывают о снегурках? Ледяных девушках?

– Нет. Но здесь мне о снегурке рассказывала бабка Арва. Будто живет поблизости ледяная девка, Карачунова внучка, по ночам в чужие дома пробирается, у деток тепло забирает. И чтобы она в дом войти не могла, надо горшок с горящими угольками на пороге оставлять.

– А где поблизости, она не сказала?

– Раньше, говорят, в Сиверном где-то жила, а потом оттуда сбежала. И где теперь живет – никто не знает. Потому зима с каждым годом все холодней становится, что снегурка жива и невредима где-то рядом ходит. Снегурки у бездетных стариков обычно поселяются, морок на них наводят. Вот старики и берегут приемное дитятко, прячут от злых людей. А извести снегурку очень просто – она тает от мужской ласки. Потому, если ее отдать замуж, она в первую же ночь и растает.

– Нормально! – неуверенно хохотнул Лахт. – И нянька, значит, тоже ее снегуркой считает?

– Это девочку, которую ты замуж хочешь выдать?

– Ну да.

– Тогда я понимаю, почему она не хочет замуж. И почему боится жениха.

Йочи с такой легкостью сказала вслух то, о чем Лахт боялся даже подумать… Нет, не снегурки он опасался – ему была неприятна мысль, что Найдёна его обманывала.

Настойка дядьки Шата подействовала, Ютта уснула крепко и спокойно. Йочи и рада была ответить на ласки мужа, но так и заснула у него в объятьях, оборвав разговор на полуслове, – понятно, устала.

Лахт повалялся немного – тоже спать хотелось, – но не выдержал, поднялся потихоньку, чтобы не разбудить жену, и пошел вниз, в библиотеку, – прочесть, что же виролане написали о снегурках в своем трактате…

Снегурки, как и подменыши, – не совсем нежиль, эта навь почти неотличима от живых детей, потому что растет, взрослеет. Впрочем, как снегурки, так и подменыши редко живут долго.

Главная черта снегурок: они никого не любят и тем более не влюбляются. В отличие от навок, снегурки умны и хитры, потому что живут среди людей и вынуждены притворяться обычными девушками. Они не любят огонь, но и не боятся его.

Снегурки рождаются долгими зимними ночами, до Солнечного рождества, – Рогатый хозяин полночных земель выводит их к жилью на рассвете, и непременно туда, где живет немолодая бездетная пара.

Чем взрослей снегурка, тем холодней зима в тех местах, где она живет. И тем меньше там любви и тепла в человеческих душах, тем меньше свадеб и детей – и тем больше безвременных смертей, особенно смертей и болезней от холода.

Выявить снегурку просто: ее убивает любовь мужчины. Если девушка не растаяла, лишившись невинности, она обычная девушка.

Лахт кашлянул: вряд ли йерру Шусту этот способ выявления снегурки придется по душе… Впрочем, ведьм Конгрегация выявляла еще более радикальными способами, а насиловать девок черные всадники никогда не брезговали.

Далее трактат переходил к подменышам, и логика снова порадовала Лахта своей простотой (которая, как известно, хуже воровства). Если дитя некрасиво, непослушно, прожорливо, крикливо и непохоже на отца с матерью – речь идет о подменыше. И избавиться от такого дитяти незазорно. Впрочем, сначала стоит попытаться вернуть родное дитятко – для этого подменыша следует бить посильнее или жечь огнем, тогда его настоящие родители сжалятся над младенцем и обменяют его обратно. В отличие от снегурок, подменыши привязываются к приемным родителям и, если доживают до юности или даже зрелости, могут одарить приемную семью неожиданным богатством. Особняком стоят подменыши, которых подменили не в младенчестве, а в возрасте трех-семи лет, – чаще всего пропавшие в лесу и неожиданно вернувшиеся дети. Лесная навь забирает себе настоящего ребенка, а взамен отправляет к родителям чурку, похожую на их сына как две капли воды. Родители не сразу замечают подмену и растят чурку как родное дитя. Такие подменыши опасней прочих и часто несут смерть той семье, в которой растут. В отличие от подменышей-младенцев, чурки ласковы, послушны и льстивы, но выявить их все-таки возможно: они не знают слов благодарности, не могут их выговорить. Если угостить чурку леденцом или пряником, он только кивнет в ответ, но ни за что не поблагодарит.

Н-да, по этой примете вироланская Конгрегация, наверное, нашла немало чурок среди детей-невеж…

3421 год таянья глубоких льдов (377-й теплый год), 21-й день студеного месяца

На охоту выехали с рассветом: егеря Солнечного Яра обложили стадо кабанов и быстро выгнали бы на стрелков, но володарь такой охоты не пожелал, – дескать, жениху не в чем будет проявить молодецкую удаль. Ружья же он именовал не иначе как хлопушками, больше доверял рогатинам и самострелам. Впрочем, ружья были и у егерей, и у володарских друзей-родственников.

– Ты ничего лучше не мог придумать? – спросил Лахт, когда, уже по дороге в лес, разузнал, на кого володарь собрался охотиться. – Ты моей смерти хочешь? Во время гона на свиней охотиться?

Жених ехал верхом рядом с невестой и вел с ней неторопливую беседу – Лахт счел, что им лучше не мешать.

– Самое то, – безо всякого чувства вины ответил володарь. – Кто девкам удаль собрался показать – и секача взять может, а остальные поросят к ужину настреляют.

– И брать секача он будет на глазах у невесты?

– Было бы неплохо, – не желая замечать подвоха, кивнул володарь.

– А секача в свои замыслы ты посвятил? Он догадается, что переть надо вот на того героя, у которого рогатина в руках? Вдруг он решит, что с юной девой сладить проще?

– Да где это видано, чтобы секач на девок бросался? Свиней ему мало, что ли? Не, секач на охотника бросается, девки ему без надобности.

– А где видано, чтобы девок на охоту с собой брали? Наверное, потому кабан на охотника и прет, что обычно больше не на кого.

– Вот ты и постоишь рядом с невестой, за ручку ее подержишь, – расхохотался Солнечный Яр.

– Я сразу так и сказал: ты смерти моей хочешь.

– Хочешь, ружье дам?

– Не надо мне твоего ружья, у меня свое есть. Толку с него? Один раз стрельнул, а потом секача прикладом в рыло бить, что ли?

– А нож тебе на что?

– Значит так, – постановил Лахт. – Я с невестой вон на тех дровнях посижу, возле лошадей. А ты ей потом в подробностях расскажешь, до чего удалой жених ей достался. Идет?

– Ладно, – неохотно согласился володарь. – В самом деле, девка только под ногами будет путаться.

На дровнях в лес везли оружие, а назад собирались тащить охотничьи трофеи. Вместо теплых меховых одеял застланы они были сеном, и, усаживая туда Найдёну, Лахт даже извинился. Она покосилась на него с удивлением.

Лошадь не распрягали, и она понуро стояла между оглоблей, время от времени дергала телегу, сдвигаясь на шаг-другой: пробовала пожевать ветви краснотала, отгородившие лес от опушки. Похоже, прутья ей пришлись не по вкусу…

Понятно, ружья и рогатины разобрали, в санях остались только отточенные колья, и, разумеется, те, на которые никто не позарился, – потоньше и покороче… Трое конюхов, оставленных с лошадьми, топтались чуть в стороне – костер им разжечь позволения не дали, чтобы дым не напугал зверей, а потому они зябли, прятали руки в рукава и приплясывали от холода.

Лахт, сидя на дровнях, тоже вскоре промерз и, чтобы не стучать зубами, прошелся туда-сюда, размялся, похлопал себя по плечам.

– А тебе не холодно? – спросил он Найдёну.

Она покачала головой:

– Я тепло одета. А почему ты не пошел со всеми?

Одета она была не теплей Лахта.

– Не люблю охоту. Не чувствую азарта, – соврал Лахт.

Впрочем, одно дело пойти в лес и подстрелить зайца на ужин жене и детям, и совсем другое – пьяной толпой загонять стадо свиней.

– Тогда расскажи что-нибудь. Скучно просто так сидеть, – сказала Найдёна.

– Что тебе рассказать?

– Что-нибудь. Ты же ученый человек, наверняка бывал в чужих краях.

– Бывал.

Лахт успел рассказать несколько историй, когда далеко за деревьями захлопали ружейные выстрелы и раздался поросячий визг. Он на всякий случай сполз с дровней на снег, поглядывая по сторонам, – с самого начала почему-то чувствовал тревогу. И, как оказалось, не напрасно. Секач, не посвященный в замыслы володаря, вышел не на героя с рогатиной, а на стрелков с ружьями – и те недолго думая подняли беспорядочную пальбу, но, понятно, не убили, а лишь подранили зверя. И тот, развернувшись, кинулся бежать в противоположную сторону, как раз туда, где охотников ждали оставленные лошади и дровни…

Лахт, пристально смотревший в сторону выстрелов, заметил бегущего кабана издали – тот несся, не разбирая дороги, быстрей, чем вчера неслись володарские сани, запряженные тройкой лошадей. Нет, он не спасался бегством, потому что, завидев Лахта, слегка изменил направление – решил, должно быть, поквитаться хоть с кем-нибудь. Трое конюхов бросились врассыпную, Найдёна привстала с дровней и ахнула.

– Сядь на сани, ноги подбери и держись крепче, – велел ей Лахт, потянувшись к заточенным кольям: все лучше, чем с голыми руками.

Перепуганные лошади забились, срывая поводья, вслед за ними дернулся и битюг, запряженный в дровни, но то ли полозья примерзли, то ли снег впереди оказался слишком глубок – дровни не тронулись с места.

А секач приближался, и Лахт с ужасом увидел, что за ним по снегу тянется кровавый след. И лишь тут догадался, насколько неудачную выбрал позицию: когда на тебя несется подраненный кабан, достаточно в последний миг сделать шаг в сторону, и неповоротливый зверь промахнется, пробежит мимо. Но за спиной у Лахта стояли дровни, на которых сидела девочка, и неизвестно, чем кончится дело, если туша весом больше десяти пудов со всей дури врежется в хлипкий тесовый настил саней.

Потому больше ничего не оставалось, как встать потверже и пригнуться, выставив вперед хлипкий кол. Надо сказать, в последний миг Лахт едва не отшагнул в сторону – когда увидел прямо перед собой налитые кровью глазки секача и направленные в живот кривые клыки.

Удар кабаньей туши оказался гораздо тяжелей, нежели представлялось: кол, воткнувшийся в грудь зверя, переломился в двух местах, но Лахта швырнуло назад, ударило настилом дровней под колени, и он растянулся не на снегу, а на дровнях, – полозья сдвинулись, и битюг в панике рванул с места в карьер, а Лахт едва не соскользнул в снег, под ноги бившемуся в агонии секачу.

Обычно битюги спокойны и неторопливы, но тут, понятно, перепуганный мерин понесся вперед вдоль лесной опушки не хуже лихого скакуна полуденной породы, по неглубокому еще снегу, – порванные поводья болтались у него под ногами. Лахт перевернулся на живот и попытался подняться, но лишь покрепче вцепился ногтями в тесовый настил. Найдёна тоже держалась изо всех сил. Впереди кромка леса поворачивала в сторону, и на пути лошади вставали кусты подлеска, а за ними – тяжелые стволы вековых сосен… Только бы за кустами не было оврага! Битюг убьется, переломает ноги, как пить дать!