Сказ про тридевять лисиц, трех красавиц, лесную школу и вещую птицу Гамаюн

Эпиграф

3426 год таянья глубоких льдов (382 теплый год)

Никто не видит, как медленно, пядь за пядью, сползает с севера глубокий лед – будто шапка на глаза огромного сущего бога. Никто не чует, как день ото дня крепчает северный ветер и как зима с каждым годом становится злей и дольше.

Новая река уже пробила путь в Кронозеро, а вода в нем делается все солоней – скоро ее нельзя будет пить.

1

5-й день полузимнего месяца, вечер

– Высокая магия убьет не только землю – это будет конец лесной школы, – с горечью сказал Добробуд, однокашник Лахта, ученый лесничий. – Но если убийства людей может остановить только высокая магия…

– И ты хочешь, чтобы я нашел другой способ остановить убийства? – спросил Лахт. Лесную школу было жалко. Людей, понятно, тоже.

Лахт гостил на мызе Хорка третий день, скрашивал его одиночество и тоску по молодой жене, которая отправилась к батюшке с матушкой, на соседнюю мызу. Мыза его тестя стояла на мертвой земле, год назад убитой высокой магией на глазах Хорка, и Хорк, как ни уважал родителей жены, не мог заставить себя ступить на мертвую землю – слишком велико было его потрясение от страшного ритуала высоких магов. Потому беду лесной школы Хорк сразу принял близко к сердцу.

Ну а Буду, посланному за Лахтом из лесной школы в Росицу, пришлось проехать лишний десяток верст. С каждым днем темнело все раньше – начинался скучный полузимний месяц, морозы если и случались, то только по ночам, и вместо первого снега шли муторные холодные дожди, превращая дороги в болота, где вязнут копыта коней. В распутицу лишний десяток верст никому сладким не покажется: Буд не успел добраться до мызы Хорка засветло, устал, промок и продрог, а потому сперва говорил сбивчиво и малопонятно, – пока его не усадили у огня и не налили горячего рябинового вина с медом и пряными травами.

Лахт пока понял только, что за последний месяц в школьном лесу убили трех человек, потому смерды из ближайших деревень постановили на совече звать высоких магов. Известное дело: высокая магия убивает любую опасную для людей нежиль, но вот, к сожалению, только вместе с землей…

– Солнечный Яр хвастался твоими способностями к таким делам… – пожал плечами Буд. – Даже школьный глава поверил. Ну, не совсем, конечно, но сказал, что попытка не пытка и время еще есть. Обещал заплатить, но ты же понимаешь, школа – заведение казенное… Это йерр Хорк серебра не считает.

Хорк ничего не сказал, но посмотрел на Буда с недоумением.

Обычно хвастовство володаря Росицы и окрестных деревень своим ученым механиком, то есть Лахтом, выводило того из себя. Но не в этот раз. Все ученые люди – братья, и не на словах вовсе. А лесная школа – маленький осколок Высшей школы Великого города, alma mater и Лахта, и Буда.

– Это неважно, – ответил Лахт. – Рассказывай по порядку, почему мужики решили звать высоких магов.

– Они считают, что людей убил оборотень. Но… это, конечно, никакой не оборотень, что не меняет дела. Скорей всего, их убил лесной хозяин.

– С чего вдруг вы сделали такие выводы?

– Понимаешь, люди погибали так странно…

– Так как же странно погибали люди? И что это были за люди?

– На них нападала стая лисиц и рвала на клочки… – тихо сказал Буд, опустив глаза, но немедленно вскинул взгляд и добавил погромче: – Я знаю, что лисицы не сбиваются в стаи! Я ученый лесничий, мне ли не знать? Я знаю, что лисицы не нападают на людей! Да и глупо с их стороны на людей нападать. И это не охота – они не ради поживы… Разорвут и бегут прочь.

– Это были слабые и очень больные люди? – спросил Лахт.

– Нет. Молодуха на сносях была первой. Вторым был наш мальчишка, школяр, шестнадцати лет. И третьим – подгулявший мужичок. Пьян был, но не вусмерть, на ногах стоял.

– Как узнали про лисиц?

– И егеря разглядывали следы, и ученый лекарь изучал раны. Чай, и в обеих деревнях, и на Лисиной мызе, и в лесной школе охотников и егерей выше крыши, следопытов хоть отбавляй. Мужики говорят, будто оборотень превращается в тридевять лисиц…

– А чего не в три сотни белок? – невесело усмехнулся Лахт. Оборотней он в своей жизни не встречал, но вот чтобы человек сразу в тридевять лисиц перекинулся – такое точно за гранью возможного. Если это лисицы, без лесного хозяина вряд ли обошлось.

– Мы почти все уверены, что это лесной хозяин. Но с чего вдруг, почему, зачем?

– А пастухи? Ну или кто там в деревнях еще знает?

– В Лисине пастух первый за высоких магов выступил.

– Нормально… Исзорский пастух – за ротсоланскую магию?

– То-то и оно. Объяснять он ничего не хочет, и вообще себе на уме мужик. Может, тебе как своему он бы что-то и рассказал, а нам – ни в какую.

– Ладно. Завтра, как рассветет, и поедем, – вздохнул Лахт.

– Я знал, что ты не откажешь. – Буд выдохнул с облегчением, будто только и ждал от Лахта отказа.

– Я тоже поеду, – заявил Хорк. – Йерр Лахт жизнью своей не дорожит, а человек он исключительный…

– Хорк! – одернул его Лахт. Понятно, на что Хорк намекал, – на редкое происхождение Лахта.

– А что? Вот и Солнечный Яр на каждом углу тобой хвастается, – не смутился Хорк. – Пока фрова Ойя гостит у батюшки с матушкой, я совершенно свободен. Заодно познакомлюсь с хозяином Лисиной мызы…

– А ты уверен, что он захочет с тобой знакомиться? – хмыкнул Лахт. Володарем Лисиной мызы был человек ну очень высокого звания, известный своим высокомерием и нежеланием дружить с соседями – ни больше ни меньше тайный советник Владыки города Священного Камня, Костяной Ульяс.

– Да, как раз хотел сказать, – оборвал их Буд. – У нас еще одно подозрение есть. Насчет тайного советника. Он заносчив и спесив, ему соседство со школьным лесом всегда было поперек горла, он бы давно нашу землю купил, и с нашим главой он вечно в ссоре. И жена у него ротсоланка. В общем, подозреваем мы, не его ли рук это дело…

– Лисицам в вашем лесу приказы отдает, что ли? – спросил Лахт.

– Я думаю, не сговорился ли он с лесным хозяином.

– И чем же он с лесным хозяином расплатился? Не серебром ли? Так навь серебро не ест.

– Мало ли… Может, жертвы ему приносит.

– Лесной хозяин сам себе жертвы берет, ему помощь володарская не требуется. Так что не надейтесь.

– Да. – Буд опустил голову. – Согласен – надеемся. Надеемся, что без высокой магии дело обойдется.

Лахт почти не сомневался, что это дело рук лесного хозяина, – ему подчиняются лесные звери, он и белок способен на человека натравить, не то что лисиц. Но, как и Буд, приезда высоких магов Лахт не желал, а потому тоже надеялся – на то, что с лесным хозяином удастся сговориться, или на то, что виной тому не лесной хозяин…

– Но раз вы тайного советника подозреваете, то с него можно начать, – решил Лахт. – Хорошо бы найти предлог завернуть на его мызу… Что если нам заплутать где-нибудь возле его мызы? Хорк теперь володарь, куда ему еще стучаться на ночь глядя, как не к соседу?

– Я бы и в деревне мог переночевать – не развалился бы… – проворчал Хорк. Володарем он себя пока не чувствовал, а морские купцы неприхотливы, даже бывшие и очень богатые.

– Хорк, ты же сам хотел познакомиться с соседом! – возмутился Лахт.

– Ну не обманом же…

– Да нет в этом никакого обмана. Военная хитрость, – усмехнулся Лахт.

– Тогда надо выехать с рассветом, – кивнул Буд. – Чтобы в сумерках добраться до Наннекюле. Это деревня советника, в двух верстах от школы. Оттуда дорога как раз поворачивает к Лисиной мызе, на развилке можно якобы повернуть не в ту сторону.

6-й день полузимнего месяца, вечер

Все шло почти как было задумано, только к наступлению сумерек до Наннекюле они не добрались, а потому заплутали не якобы, а на самом деле.

Лошади давно выбились из сил и едва не падали с ног, и вроде под их копытами была дорога – если грязь почти по колено можно считать дорогой, – но Лахт почему-то чувствовал, что это вовсе не Сиверная дорога, по которой они проехали девять десятых пути и где должна была стоять Наннекюле.

Ночи в полузимнем месяце непроглядны – протяни руку, и ту не разглядишь, а вот деревню с огоньками в окнах и просветом неба вместо подступившего к дороге леса можно заметить издали. Сиверная дорога редко поворачивает, а та дорога, по которой они ехали, очевидно вилась змеей – несмотря на темноту, Лахт чувствовал, когда лошади меняли направление.

Нет, не взгляд в спину не давал ему покоя – никто им в спину не смотрел. Просто в лесу таилась опасность и ощущалась остро, кожей. Время от времени вздрагивал Ветерок – и непонятно было, то ли ему передается тревога Лахта, то ли наоборот.

– Это в самом деле опасный лес, – сказал Лахт. От усталости давно ехали молча.

– С чего ты взял? – удивился Буд.

– Наитие.

– На конных лисицы пока не нападали.

– Не то чтобы я не верю в лисиц… Но опасность я чую совсем другую.

– Какую же? – поинтересовался Хорк.

– Не знаю. Не могу объяснить.

Белые перья… Острые, как стрелы. Шорох широких крыльев. Знамение беды.

– Ты никогда не слушаешь свое наитие, – посетовал Хорк. – И я не понимаю почему. Ладно, раньше ты не хотел признавать, что колдун. Но теперь-то что тебе мешает?

– На наитие нельзя опереться, – поморщился Лахт. Ему не нравился этот разговор. – Наитие слишком легко перепутать с досужими домыслами или с сиюминутными желаниями. Вот не понравится мне йерр тайный советник, и в глубине души я буду хотеть, чтобы именно он оказался виноватым. А еще наитие – это слишком удобно и просто.

– А тебе непременно надо посложней? – усмехнулся Хорк.

– Мне надо правильно. Без ошибок. А без ошибок работает только логика.

– А что, твое наитие когда-нибудь ошибалось?

– Наитие, может, и не ошибалось – я могу ошибиться, если неправильно пойму его подсказки.

– Значит, тебе надо научиться пользоваться его подсказками, чтобы не ошибаться, – сделал Хорк простой и очевидный вывод.

Нет, ни прислушиваться к наитию, ни учиться им пользоваться Лахт даже не думал.

– Сейчас лошади ноги переломают… – к месту заметил Буд.

И Лахт уже собирался достать янтарный фонарь, чтобы подсветить дорогу, когда за деревьями наконец показались огни Лисиной мызы. И не было никаких сомнений, что это именно мыза, потому что в деревне вряд ли жгли столько свечей в комнатах под вторым, а тем более под третьим потолком.

Лес расступился, и из темноты показался настоящий каменный замок – тайный советник Владыки города Священного Камня жил сказочно богато. Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что не так уж замок и велик – игрушка, а не крепость. Дорогая и красивая игрушка.

Подъемный мост через ручей шириной в две сажени был поднят, а в бойнице воротной башенки светился огонек.

– Добрые люди! – крикнул Буд. – Мы заблудились в темноте и просим ночлега!

Никто ему не ответил.

– Эй! К вашему хозяину в гости прибыл володарь Ковшовой деревни! Открывайте! – присоединился к нему Лахт.

Вряд ли огонь стали бы жечь там, где никого нет. И не так высока была башенка, чтобы никто не услышал криков с берега ручья.

– А ну-ка живо опускайте мост! – рявкнул Хорк и добавил несколько слов, присущих речи сердитого морского купца.

Свет в бойнице закрыла чья-то тень, и раздался сонный голос:

– Кого принесла нелегкая?

– Я велел живо опустить мост! И беги доложи хозяину, что приехал его сосед, Каменный Хорк сын Эло сына Корпи!

– Прощения просим, йерр Хорк, – донеслось из бойницы. – Не разглядели вас в темноте.

– Йерр Хорк, тебя здесь знают? – удивился Буд.

– Вряд ли… – фыркнул Хорк.

Напрасно он так думал – слухи о том, что йерр Тул отдал единственную дочь замуж за морского купца, наверняка дошли и до этих мест.

Заскрипел подъемный механизм моста, и тяжелый дубовый настил, стянутый железом, хлопнулся в грязь под ноги лошадям – брызги попали Лахту в лицо. Он утерся. Поползла вверх кованая решетка, послышался стук засова, запирающего тесовые ворота. От кого, интересно, тайный советник запирался? От лисиц?

Двор у тайного советника был вымощен ледниковым камнем и освещался двумя огромными нескончаемыми светильниками сродни тем, что Лахт видел в соборах Триликой. Богато… По сторонам вместо крепостных стен двор окружали многочисленные каменные постройки в один потолок, а в центре возвышалась башня, ступенями поднимавшаяся вверх – на четыре потолка.

К гостям уже спешили двое конюхов – принять лошадей, – а вход в башню распахнулся, и на пороге показался хорошо одетый молодой человек.

– Это Прилежай, – шепнул Лахту Буд. – Управляющий мызой. Скользкий тип.

– Я рад приветствовать вас на Лисиной мызе, йерр Хорк! – красивым певучим голосом возгласил управляющий. – Йерр Ульяс и фрова Ингри ждут вас в гостином зале. И ваших спутников, конечно…

Вместо соломы при входе лежал широкий половик с высоким ворсом. И первым делом Лахт заметил открытую дверь в богатую капеллу Триликой.

Кругом сияли нескончаемые свечи, а наверх вела широкая каменная лестница, на площадке между первым и вторым потолком разделившаяся на два параллельных пролета вдоль стен.

Гостиный зал расположился под вторым потолком и не шел ни в какое сравнение со всеми гостиными залами, которые Лахту приходилось видеть раньше: его украшали колонны и заморские мраморные статуи, пол ослепительно блестел, а на потолке, по краям отделанным лепниной, была нарисована картина. Не хватало в гостином зале только уюта.

– Я давно хотел посмотреть на тебя, йерр Хорк, – гулко разнеслось по залу.

Тайный советник был сух: сухощавое тело, худое лицо, бесцветные губы, сухой взгляд прищуренных глаз, в которых светился лишь холодный ум, сухой голос – и сухие слова. Он напоминал высокого мага. Темный стеганый халат из шелка, затянутый расшитым золотом кушаком, не мешал этому сходству.

Фрова Ингри годилась ему в дочери и была красива надменной холодной красотой, свойственной ротсоланкам. Ее домашнее платье стоило примерно столько же, сколько дом Лахта.

Вроде бы все подтверждало слова Буда – холодное высокомерие, взгляд поверх голов… Вроде бы… Не только Буд так считал, Солнечный Яр так же отзывался о йерре Ульясе и не желал водить с ним знакомства. Однако проклятое наитие почему-то с мнением Буда и Солнечного Яра не согласилось.

– Мне жаль, что я не приехал в твой дом раньше, – вежливо ответил Хорк. – И сегодня оказался здесь волей случая.

Никакого обмана и даже военной хитрости – чистая правда!

– Йерр Добробуд, должно быть, пригласил тебя и йерра Лахта в лесную школу, – кивнул тайный советник.

Лахт удивился – он никогда не встречался с йерром Ульясом и не ожидал, что тот может знать его имя.

– Да, но мы не успели добраться туда до темноты и немного заплутали, свернув не на ту дорогу, – не очень уверенно ответил Хорк.

– Разумеется, вы можете остаться в моем доме на ночлег, а если пожелаете – то и на несколько дней. Я знаю, как тяжела дорога в распутицу, а потому предлагаю вам немного передохнуть и погреться у огня горячим вином. Фрова Ингри покажет вам ваши комнаты. А через час жду вас в столовом зале на ужин.

Лахт не сомневался, что в доме хватает прислуги, и не мог не оценить гостеприимного жеста – хозяйка мызы сама проводит гостей!

Гостевые комнаты располагались под третьим потолком, рядом со столовым залом и спальными комнатами хозяев – тайный советник не только Хорка, но и его спутников принял как равных.

Как ни странно, комнаты были не только роскошны, но и уютны – в отличие от гостиного зала. И богатство их в глаза не бросалось. Ну… почти…

– Сиреневая комната, я думаю, подойдет йерру Хорку, – с заметным ротсоланским выговором ворковала фрова Ингри, распахивая двери. – В ней можно собрать друзей у очага. Очаг сейчас разожгут, мы не ждали гостей и не успели все подготовить заранее.

Хозяйка зажгла три свечи от подсвечника, который несла в руках. Хорк огляделся в некоторой растерянности – к роскоши он пока не привык. Даже очень богатые морские купцы не нуждаются в роскоши и гордятся этим.

– Эту комнату мы зовем лесной поляной, – хозяйка распахнула следующую дверь. – Она подойдет ученому лесничему. Ты не возражаешь, йерр Добробуд?

– Что вы, я тронут!

Она снова зажгла свечи – на лесную поляну комната походила разве что размером, а название получила из-за отделки салатного цвета. Впрочем, огромный половик с мягким ворсом тоже был зеленым.

– Йерр Лахт, я слышала, ты любишь нескончаемые свечи, несмотря на твою янтарную магию. Эту комнату мы называем комнатой света, здесь собраны самые изысканные нескончаемые свечи.

Ничего себе! Не все друзья Лахта знали о том, что он питает слабость к нескончаемым свечам. Откуда бы об этом знать совершенно незнакомой ему женщине? Половика в комнате не было, а пол из плотно пригнанного дубового теса сиял, как зеркало, – в нем отражался подсвечник, который несла фрова Ингри. Лахт видал небольшие деревянные шкатулки, полированные и обработанные прозрачными смолами, но чтобы сотворить такое с полом… А свечи можно было разглядывать часами: и мастерство стеклодувов, и работа коренных магов поражали формами, оттенками и изысканными картинками, запечатанными внутри свечей.

2

6-й день полузимнего месяца, поздний вечер

Переодевшись, все трое собрались в комнате Хорка, где уже пылал очаг и полуденными пряностями парило горячее вино, и не рябиновое вовсе, а тягучее вишневое с легкой миндальной горчинкой.

– Чтоб я так жил всегда… – проворчал Буд, вытянув ноги – поближе к огню.

– С чего ты взял, что тайный советник заносчив и спесив? – спросил Лахт.

– Я давно его знаю. Мне, правда, не доводилось ночевать у него на мызе, но к Лесной школе он относится с высокомерным презрением, и даже школьного главу ни во что не ставит. И жена у него ротсоланка.

– Хорк, а ты что думаешь?

– Она прекрасна, – мечтательно улыбнулся Хорк.

– Мне кажется, или ты уже женат? – кашлянул Лахт. Хозяйка мызы была старше Хорка лет на десять.

– Нет, я не в том смысле, – продолжал улыбаться Хорк.

– Она прекрасна, как священница?

– Нет! – отрезал Хорк. – Вовсе не так и не этим!

Он соврал – лицо его было таким же благостным, как после посещения храма Триликой. Что ж, это простительно мальчишкам в двадцать лет.

– Ты в самом деле любишь нескончаемые свечи? – спросил Буд у Лахта.

– В самом деле.

– Как ты думаешь, когда и откуда фрова Ингри узнала об этом?

– Ума не приложу. Впрочем, как тайный советник догадался, кто я, мне тоже непонятно.

– Когда Солнечный Яр посоветовал главе тебя позвать, я обрадовался, сказал, что ты мой однокашник, – потому меня за тобой и послали. Мне кажется, этот разговор кто-то передал йерру Ульясу.

– И много людей этот разговор слышали?

– Достаточно. Не менее десяти человек. Не считая тех, кто прислуживал за столом.

Столовый зал был проще и уютней ослепительного гостиного. Жареных лебедей за ужином не подавали. Еда была простой, но вкусной, сдобренной редкими и дорогими пряностями вроде листьев лавра и черных перечных горошин. Гусятина с яблоками таяла во рту, тонюсенько нарезанная тушеная капуста была пропитана сливочным маслом, холодец с причудливым печатным оттиском блестел в свете нескончаемых свечей, и даже копченая осетрина – товар бросовый, – издавала чарующий аромат.

За столом кроме гостей и хозяев сидел Прилежай и дети советника – два мальчика восьми и пятнадцати лет и три девочки-погодки, от десяти до двенадцати. Лахт почему-то не ожидал, что у йерра Ульяса столько детей, хотя возраст фровы Ингри это предполагал. Дети не шалили за столом, но чувствовали себя раскованно: судя по всему, в их семье царили любовь и доверие.

– Йерр Хорк, расскажи о себе. Ты наш сосед, нам давно хотелось с тобой познакомиться. Я слышал, твой отец богатейший из морских купцов и заработал богатство своим трудом.

– Мой отец богат, я горжусь им, – скромно ответил Хорк. – Но моей заслуги в его богатстве нет.

– Он подарил тебе на свадьбу Ковшовую деревню?

– Мой отец не имеет права на покупку земли. Он дал серебра на покупку Ковшовой деревни.

– Я слышал, дела йерра Тула шли совсем плохо, когда он отдал за тебя единственную дочь?

– Фрова Ойя была обещана мне еще до ее рождения. Мой отец спас йерра Тула от морского змея, когда фрова Коира носила Ойю под сердцем. И йерр Тул пообещал выдать за меня свою дочь.

– И ты безропотно подчинился отцовской воле?

– Я не знаю, как это принято в родовитых семействах, а у морских купцов отцовская воля – закон для сына.

Тайный советник многозначительно посмотрел на старшего сына, но ничего не сказал.

– К тому же моя жена – самая прекрасная женщина от полуденных до северных морей, – добавил Хорк, потупившись.

– Я знаю, что морские купцы редко бывают дома. Вы росли с матерью? – спросила фрова Ингри.

– До семи лет, – кивнул Хорк. – После этого я был корабельным мальчишкой на шнаве друга моего отца. Кроме обязанностей корабельного мальчика, он учил меня навигации, управлению парусным судном, военной стратегии и тактике.

На этот раз йерр Ульяс не удержался и сказал старшему сыну:

– Слышал? Вот так вырастают настоящие мужчины. А не сидя под юбкой у матери.

– А в сражениях ты участвовал, йерр Хорк? – глядя Хорку в рот, спросил младший отпрыск тайного советника.

– Да, конечно. Мы били… – он наверняка хотел сказать, что били они ротсолан, но вовремя осекся, вспомнив, что фрова Ингри ротсоланка, а ее дети – ротсолане наполовину.

– Не стесняйся, йерр Хорк, – сказал тайный советник. – Фрова Ингри, хоть родилась не в Угорской четвертине, давно считает эту землю своей. И наши дети не знают ни другой родины, ни другого языка. Вот йерр Лахт тоже наполовину ротсолан, но ведь это не делает его вашим врагом, верно?

Лахт едва не поперхнулся.

– С чего ты взял, йерр Ульяс, что я наполовину ротсолан?

– Разве в твоем имени нет имени твоего отца?

– Я рос без отца, и меня ничто с ним не связывает. Кроме имени.

– Но и это немаловажно. Разве не его род приходит тебе на помощь, когда ты говоришь с навью?

Йерр Ульяс будто заранее собрал сведения о Лахте, сведения подробные и вовсе не поверхностные.

Хорк рассказал о двух сражениях, в которых ему довелось участвовать, чем вызвал восторг не только младшего, но и старшего сына советника, добавил историю про бой со змеем и только начал говорить о китобоях в далеком полуночном море, как в столовый зал ворвался запыхавшийся на лестнице привратник.

– Йерр Ульяс! Йерр Ульяс! Беда!

Тот резко повернул голову к двери, и его сухие глаза вспыхнули на миг. Удивлением ли? Гневом?

– Пропали две девочки из Наннекюле, не вернулись до темноты домой, – выдохнул привратник.

Тайный советник поднялся.

– Вели псарям поднимать свору, а конюхам – седлать лошадей мне и Рауху, – он кивнул на старшего сына.

– Нет! – неуверенно ахнула фрова Ингри. – Он еще мал!

– Да, Ингри, – с нажимом возразил тайный советник.

– Йерр Ульяс, – поднялся Хорк. – Если вы отправляетесь на поиски детей, то позвольте и нам ехать вместе с вами.

– Да, конечно. Чем больше людей, тем лучше, – кивнул тот и крикнул привратнику вдогонку: – Пусть седлают лошадей и для наших гостей тоже.

Со спесью и заносчивостью мгновенное решение йерра Ульяса не вязалось. Не всякий володарь промозглой осенней ночью отправится в лес искать детей своих смердов. Если, конечно, у тайного советника не было в этом деле тайного умысла.

Подморозило. А вместо дождя ветер кружил над землей снежинки – снег шел не густо, и трудно было сказать, прибавлял ли он света или затруднял видимость.

Вместе со своим володарем на поиски отправились и все дворовые мужчины – не меньше двадцати человек. Трое псарей вели впереди тявкающую, возбужденную свору. Вот только Прилежай остался на мызе.

– У меня с собой янтарный фонарь, – по пути в Наннекюле сказал Лахт тайному советнику. – Заряда в банке хватит часа на три-четыре примерно.

– Отлично. Не ожидал такого подспорья.

– А ты всегда помогаешь в поисках своих смердов, заплутавших в лесу?

– Нет. Обычно отправляю на поиски дворовых. Но мне вовсе не по нраву то, что происходит в здешних лесах. И вызова высоких магов я не хочу. Хотя мои доходы вряд ли сильно упадут, если часть и моей земли будет убита, мне все равно будет неприятно жить на такой земле. Однако дело даже не в этом. Я считаю, что людей убивают целенаправленно. Одно дело искать в лесу заблудившегося ребенка, и совсем другое – искать ребенка, которого злонамеренно собираются убить.

– Ты считаешь, что это оборотень? – удивился Лахт.

– Нет. Я не знаю, что это. Но только не случайность.

– Заставить лисиц бросаться на людей под силу только отцу-хозяину леса, – вздохнул Лахт.

– И что? Уничтожить его можно только силой высоких магов?

– Не только. Возможно, его смертельно обидел кто-то из людей. Возможно, он недоволен, что в его лесу хозяйничают люди из школы. Возможно, ему просто требуется жертва – я имею в виду петушка или барашка.

– Что ж, тогда тебя не зря позвали разобраться в этом деле.

Жители Наннекюле обыскали ближайшие окрестности деревни к тому времени, когда прибыли помощники из лесной школы. Школьный глава взял на себя руководство дальнейшими поисками, что очень не понравилось тайному советнику, который добрался до деревни всего на несколько минут позже. И, надо сказать, когда Лахт увидел советника рядом со школьным главой, то поневоле уверовал в его спесивость и заносчивость.

Совецкое место заметал снег, потому местом сбора выбрали часовню – жили в Наннекюле поклонявшиеся Триликой богине саваки́, некогда переселенные ротсоланами в Исзорье из страны Суоми.

Школьный глава, по всему человек властный и прямой, пытался расспросить родителей пропавших девочек, но не преуспел: мать рыдала, а отец слал проклятья врагам Триликой. Не сразу, но довольно быстро удалось выяснить, что две сестры, двенадцати и четырнадцати лет, отправились собирать клюкву на болото, лежащее к югу от Наннекюле и к западу от Казенной Лисины – деревни, принадлежавшей лесной школе. Девочкам строго-настрого было запрещено заходить в казенный лес. Заблудиться они не могли – знали эти места как свои пять пальцев, а от края болота до деревни было всего две версты. Болото не топкое даже в распутицу, и клюквы там видимо-невидимо, потому шли не на целый день, а часа на три, после полудня. И до заката должны были вернуться.

– А почему не утром? Почему после полудня? – спросил Лахт.

Вот надо же – всем известно, что лисицы нападают на людей. Оборотень это, лесной хозяин или другой злодей, но ведь нападают. И как мать после этого отпускает дочерей за клюквой, да еще и после полудня, ведь день так короток и хмур? Защита Триликой, конечно, хорошее дело, но любой бог бережет береженого.

Ответ матери был многословным и в основном сводился к тому, что сбор клюквы – это баловство и забава, а утром надо делом заниматься.

Нормально! Баловство и забава! Отправить детей забавляться в лес, когда за месяц лисицы убили троих человек!

Конным на болоте делать было нечего, а янтарный фонарь принес бы мало пользы в лесу, потому Лахт отдал фонарь с тяжеленной банкой-накопителем деревенскому старосте, который возглавил поиски на болоте, а сам, вооружившись факелом, вместе с тайным советником и остальными отправился в казенный лес, граничивший с болотом.

Школьный глава разбил лес на участки, двигались частой цепью от болота к Казенной Лисине, громко звали девочек по именам – Хелми и Миеликки. В лесу ветер почти не ощущался, свора тявкала где-то далеко в стороне, стояла тишина, и кружил мелкий снежок, еще не припорошивший толком землю. Из-за деревьев хорошо были видны только факелы – можно было запросто проехать мимо человека без факела и не заметить его. Уповали на то, что дети откликнутся, но Лахт обоснованно сомневался, что они найдут девочек живыми, иначе давно обратился бы за помощью к отцу-хозяину леса.

Отчаявшись разглядеть что-то впереди, он больше смотрел на землю, надеясь встретить человеческий след, – вотще. Снег пошел, по-видимому, после того, как девочки вошли в лес (если они вообще в него входили). Мысль спросить о девочках лесного хозяина с каждым шагом становилась все более навязчивой, и Лахт прислушивался, поглядывая в кроны деревьев, – следит ли за поисками отец-хозяин или, наоборот, прячется где-нибудь от шума и огня? Впрочем, говорить с навью надо потихоньку, один на один, спешившись, а не на коне, размахивая факелом, в толпе множества кричащих на весь лес людей… Остановить же цепь и заставить всех вокруг замолчать было непросто.

– Ну? Где же ты, отец-хозяин? – шепнул Лахт себе под нос. Страх накатил холодной волной, опустился с верхушек сосен, дохнул из-под еловых лап, склонившихся к земле… Вместо отца-хозяина леса нечто иное глянуло Лахту в спину – и снежинки показались вдруг острыми белыми перьями, стрелами, летящими с высоты, над головой будто раскинулись белые крылья… Гамаюн, вестник беды.

Ветерок почуял страх и неуверенность Лахта (или белые крылья над собой), всхрапнул и рванулся с места – Лахт едва удержался в седле. Спасибо, лес в этом месте был редким, почти без подлеска, под копытами расстилался черничник – Ветерок не спотыкался и не оскользался на корнях. Очень скоро Лахт оказался далеко впереди всех, даже факелов не стало видно позади, как вдруг Ветерок вскинулся, всхрапнул и шарахнулся в сторону, заплясал на месте…

Будто из-под земли вверх торчала окоченевшая человеческая рука… Снег припорошил окровавленное тело под молодым раскидистым дубом, и, если бы не рука, Лахт бы ничего не заметил в темноте. Он похлопал Ветерка по шее, спешился и поискал, куда бы его привязать, – коню было страшно, он чуял запах крови, и, отпусти Лахт поводья, чего доброго, умчался бы в лес…

– Хорк! Сюда! – крикнул Лахт. – Сюда!

Хорк не откликался.

Лахт отвел Ветерка в сторону, привязал повод к одинокой березке и вернулся под дуб, присел на корточки, тронул торчавшую вверх бледную руку – можно было этого не делать, на руке не таял снег, она заледенела, как и все вокруг.

– Хорк! – снова позвал Лахт.

Снег прикрыл страшные рваные раны, множество ран, в том числе на лице, – это, без сомнений, была одна из пропавших девочек: в теплой вязаной сорочке, синем сарафане и полосатом переднике под меховой телогрейкой без рукавов… От толстых чулок не осталось почти ничего.

– О боги, сущие и мнимые… – шепнул Лахт и вытер со лба холодный пот.

Если это сотворил отец-хозяин леса, он слишком зол и жесток, и ему не может быть прощения… Нет таких обид, что оправдали бы столь зверское убийство.

– Хорк! – крикнул Лахт безо всякой надежды – от отчаянья, от желания закричать погромче.

И на этот раз Хорк отозвался, издалека и совсем не с той стороны, откуда ожидалось. А вскоре Лахт ощутил тяжелую поступь его черного коня.

– Йерр Лахт! – снова раздалось издалека.

– Я здесь! Сюда!

За деревьями мелькнул факел – огромный конь Хорка уверенно бежал вперед и ничего не боялся.

– О боги! – воскликнул Хорк, даже не взглянув вниз, и повыше поднял факел.

Тогда и Лахт поднял глаза и тут же вскочил на ноги: над его головой верхом на раздвоенном суку раскидистого дуба сидела вторая девочка, крепко прижимаясь лицом к стволу.

– Держи моего коня покрепче, – попросил Хорк и бросил факел на землю – из седла ему было не дотянуться до ребенка.

– Навернешься, – проворчал Лахт, когда увидел, что Хорк собирается встать на седло.

Впрочем, взявшись за нижние ветви дуба, Хорк выпрямился вполне уверенно.

– Миеликки? Хелми? – спросил он, тронув девочку за плечо. Лахт с ужасом подумал, что вторая девочка мертва тоже, но сверху раздался тихий стон.

Хорк потянулся к ножу на поясе, едва не потеряв равновесие, – она привязала себя к стволу дуба опояской, поэтому не упала… Лахт прикинул: до нижних веток он смог бы достать, только хорошенько подпрыгнув. Погибшая девочка сама никак не могла до них дотянуться – скорей всего, на дерево ее подсадила сестра…

Не так-то просто оказалось снять ее с сука – девочка была без сознания, и Хорк едва не вывернул ей ногу – его огромного роста не хватало, чтобы поднять ее повыше. На их счастье подоспели тайный советник с сыном, парень легко вскарабкался на дерево, согнул девочке ногу, тайный советник придержал коня, а Лахт принял ребенка из рук Хорка. И сразу почувствовал горячую кровь на руках – у девочки на ногах были такие же страшные рваные раны, как и у ее мертвой сестры.

Вскоре к дубу подъехали школьный глава, Буд, еще несколько человек из лесной школы, одним из которых оказался немолодой ученый лекарь.

– К каким родителям? – оборвал он спор тайного советника и школьного главы. – К нам, и очень быстро! Я не уверен, что ее удастся спасти! И тело второй девочки тоже – я должен ее осмотреть.

– Хорошо, – согласился тайный советник. – Но я должен присутствовать при осмотре тела.

– Приезжай утром, – ответил ученый лекарь. – Она, в отличие от сестры, может подождать…

Тайный советник отправил свою свору по следам лисиц, но заранее не был уверен в успехе.

Живую девочку завернули в три теплых плаща, один из которых отдал тайный советник. Ученый лекарь посадил ее перед седлом и сорвался с места – даже странно было, что столь немолодой и грузный человек может так резво скакать на коне. Лахт и школьный глава, подхватив факелы, освещали ему дорогу.

Школьный глава, и без того уповавший на способности Лахта, в красках расписанные Солнечным Яром, окончательно уверился в правильном выборе после того, как именно Лахт первым нашел девочек. А тот не мог объяснить этого поразительного везения – на этот раз даже наитие ничего ему в лесу не говорило, Ветерок сам вынес его под злосчастный дуб, а вещая птица Гамаюн ему только привиделась.

3

7-й день полузимнего месяца, утро

Часам к пяти утра согретая и перевязанная Миеликки уснула. Перед этим, приходя в себя, она не говорила ни слова, не плакала, не кричала и смотрела вокруг пустым, невидящим взглядом. Она потеряла много крови и едва не замерзла насмерть, сидя на дереве.

– Можжевеловки хочешь? – спросил ученый лекарь у Лахта.

Тот покачал головой.

– А я выпью…

– Не рановато ли начинаешь? – проворчала жена ученого лекаря, фрова Туоми, сидевшая у постели девочки.

Ученый лекарь, йерр Урхок, ничего ей не ответил, выдернул пробку из фляги и выпил несколько глотков крепчайшей можжевеловки, будто это была вода.

– Мне бы где-нибудь поспать… – намекнул Лахт.

– Мне тоже, – хохотнул йерр Урхок. – Сейчас все спят, охотничий дом заперт.

– Пусть в нашу спальню идет, – сказала фрова Туоми. – Я девочку не оставлю, и ты тут ложись, на лавку. Вдруг что…

– Да я сам на лавке могу, – ответил Лахт.

– Нет уж. Пусть Урхок рядом будет. От тебя-то какой тут прок?

Лахт согласился – проку от него тут не было никакого. Да и раньше помощи от него было не много: топить печку, греть камни и заворачивать их в полотенца, кипятить воду – остальное делала фрова Туоми.

– Разбуди меня, когда приедет тайный советник. Мне тоже надо бы поприсутствовать при осмотре мертвой девочки. – Лахт зевнул.

– Хорошо. – В свой черед зевнул и ученый лекарь.

Тайный советник прибыл на рассвете вместе с Хорком – боялся опоздать, – потому спать пришлось недолго. Ученый лекарь зевал и ругался, но заставить ждать двух володар не посмел.

В школьной покойницкой было холодно и темновато, но оказалось, что Хорк привез янтарный фонарь из Наннекюле, потому осветить стол, на котором лежало мертвое тело, удалось слишком хорошо. Даже видавшему виды Хорку передернуло плечи.

– Это лисицы, без сомнений, – вздохнул ученый лекарь и принялся снимать с мертвой девочки одежду.

– Как ты это узнал? – спросил тайный советник.

– По глубине укусов и расстоянию между клыками. Собаки такого размера оставили бы укусы не такие глубокие, у лисиц клыки длинней, тоньше и острей. Да и нет в округе такого числа мелких собак. Причина смерти очевидна – порванная глотка. На ногах больше прижизненных укусов, на руках и лице много посмертных.

– Как ты их отличаешь? – снова подозрительно осведомился советник.

– Из посмертных укусов не текла кровь. Я думаю, сначала она отбивалась от лисиц, пока им не удалось уронить ее на землю и добраться до горла.

Лахт скрипнул зубами:

– Если это отец-хозяин леса, я оправдаю даже вызов высоких магов.

Хорк на миг вскинул взгляд на Лахта, вздохнул и потупился.

– А если это человек? – скептически осведомился тайный советник, приподняв одну бровь.

– Тогда, клянусь, я найду и убью того, кто это сделал… – ответил Лахт.

– Нет. Ты его найдешь, а убью его я, – возразил советник.

– Не знаю, сдержусь ли…

– Сдержись. Я его на кусочки порежу и до глотки доберусь не быстро.

– Ты так уверен, что за этим стоит человек? – спросил ученый лекарь.

– Я в этом не сомневаюсь, – фыркнул советник. – Лисицы бегут от человека прочь. Лисицы не сбиваются в стаи. Даже если это бешеные лисицы.

– Если это были бешеные лисицы, Миеликки обречена… – покачал головой лекарь. – До нее никому не удавалось остаться в живых, потому я не могу быть уверен, что лисицы здоровы. И все же я думаю, что это какое-то необъяснимое явление, заставляющее зверей вести себя несообразно своей природе…

– Или деяние, заставляющее зверей вести себя несообразно своей природе… – усмехнулся тайный советник.

– Сестра подсадила ее на дерево. Только поэтому Миеликки спаслась, – добавил Лахт.

– Как ты это понял? – повернулся к нему советник.

– Нижние ветки дуба были слишком высоко, даже мне не достать.

– Будем надеяться, что она нам все расскажет, когда проснется. Сейчас я верю в ее выздоровление гораздо сильнее, чем вчера, – сказал лекарь. – И все же опасность остается, укушенные раны обычно гниют, у девочки начинается горячка…

– А есть какое-нибудь средство от гниения ран? – спросил Хорк.

– Коренные маги продают верное средство от горячки, но оно стоит дорого, родителям девочки за год столько не заработать…

– Сколько? – переспросил Хорк.

– Серебряную полтину просят.

– Я куплю для девочки зелье, – кивнул Хорк. – Только где найти здешнего коренного мага?

– Я пошлю за ним, – ответил ему тайный советник. – И добавлю серебра от себя.

– Что, обошли коренные маги ученых зелейников? – хмыкнул Лахт. – Я пробовал это зелье, в самом деле – настоящее волшебство. У коренных магов еще посыпка есть из белого мха, от гниения ран тоже помогает.

– Посыпка из белого мха есть и у меня, – проворчал ученый лекарь.

Отец-хозяин леса не ответил Лахту… А ведь лесные звери подчиняются его приказу, и это самое простое объяснение странного поведения лисиц. Найти и наказать виновного среди людей гораздо проще, чем уничтожить злого хозяина леса. Разбираться, почему хозяин леса внезапно начал столь жестоко мстить людям, Лахту уже не очень-то и хотелось…

Впрочем, в голове все-таки сидела мысль, посеянная Будом: единственный, кто заинтересован в закрытии лесной школы, – это тайный советник. И не является ли его нарочитое рвение найти и покарать злодея способом отвести всем вокруг глаза? Какой володарь помчится среди ночи искать детей своих смердов? Разве что Хорк…

– А что свора, нашла лисиц по следу? – спросил Лахт у тайного советника.

– Нет. Да я и сразу сказал, что бесполезно это. У меня два на девять собак в своре, все в разные стороны помчались, и все – по следу. Одну лисицу псари вроде даже и видали в темноте, но подстрелить не сумели.

В лесной школе на егерей и лесничих за казенный счет обучали мальчиков из простонародья, всего около ста человек. Но кроме этого, как и Буда когда-то, там доучивали ученых лесничих из Высшей школы Великого города – человек двадцать. В общем, скопление народа для столь глухого угла было существенное, а число ученых людей уступало, наверное, только Нагорной Пулкале.

Пока йерр Урхок осматривал тело, не только закончился завтрак, но и начались классные уроки, о чем возвестил громкий и долгий звон колокольчика. В школе Великого города в начале и конце классных уроков звонили в колокол, сверяясь с механическими башенными часами, но там одновременно училось больше тысячи человек, да и места школа занимала существенно больше. Традицию звонить в школьный колокол Великий город перенял у ротсоланских гимнасиев, и лесная школа, по-видимому, последовала этому примеру. Вот только откуда в лесной школе взяться часам? Не во всяком городе есть часовые башни…

Хорку звон колокольчика был внове, и Лахт объяснил ему, что этот звон означает.

Едва тайный советник уехал, а Лахт и Хорк начали оглядываться в поисках Буда или еще кого-нибудь, кто найдет им пристанище на школьной земле, как из-за угла покойницкой выскочил паренек, должно быть из числа школяров, и кинулся к Лахту:

– Это правда? Это правда, что лисицы убили Хелми?

– Да, это правда… – ответил Лахт.

Паренек скрипнул зубами, прокатив желваки по скулам, стиснул кулаки и прошипел сквозь сжатые зубы:

– Я перебью их всех до единой! Всех!

– Ну, это вряд ли… – пробормотал Лахт. Что бы там ни было, а вина лисиц в происходящем была сомнительна.

– Она моя невеста. Мы собирались пожениться будущим летом, когда я закончу учение!

– Это не поможет тебе перебить всех лисиц в лесу, – заметил Лахт.

– Еще как поможет! – фыркнул парень и собирался куда-то бежать, как вдруг дорогу ему преградил длинный и тощий, как жердь, человек. И, хватая паренька за ухо, спросил:

– Куда это ты направился, Золотой Перегуд?

Голос у него был низкий и певучий.

– Отпусти меня! Я убью их всех! – крикнул Золотой Перегуд.

– В школьном лесу охота запрещается, – невозмутимо ответил его наставник и за ухо потащил паренька за собой, в сторону классных комнат.

Хорк и Лахт продолжали оглядываться, когда наставник вернулся, отряхивая ладони.

– Никакого сладу с ними нет… Я Терновый Гроза Догадыч, старший воспитатель школы. Вышата Гораздич велел мне разместить гостей, то есть вас. Пойдемте, я покажу вам наш охотничий дом.

– Здесь же нельзя охотиться, – кашлянул Хорк.

– Кое-кому можно.

Охотничий дом стоял на краю леса, был крепким, теплым и уютным, имел семь спальных и общую просторную гостиную комнату с уже пылавшим большим очагом. Стены ее украшали рога и черепа убитых зверей, посредине стоял тяжелый стол, на полу лежали медвежьи шкуры, кресла перед очагом были застланы меховыми одеялами, преимущественно лисьими. С роскошью Лисиной мызы дом сравниться не мог, но Лахт нашел его более подходящим для жилья.

– Скоро вместо этого дома у нас будет свой охотничий дворец, – с гордостью сказал воспитатель с говорящим именем Гроза Догадыч. – Из камня будут строить. Вон там, над бережком Лустовы…

– И кому же тут можно охотиться? – спросил Хорк с издевкой.

– Не только Владыка города Священного Камня, тут бывает даже Владыка Великого города! Так что принимаем вас не хуже, чем самых больших людей… И баню уже для вас истопили, через часок пожалуйте мыться, – сказал Гроза Догадыч. – Кушать можно в столовом доме с бессемейными наставниками, а можно попросить, чтобы еду приносили с кухни прямо сюда.

– Мы лучше со всеми, – сказал Лахт, и Хорк с ним согласился.

– Вино есть в подполе, а если захотите вечерком мяса зажарить на углях или еще чего-нибудь – на кухне спросите, там дадут.

В общем, расположились хорошо, попарились в бане, а там недолго оставалось и до обеда… Лахт, который толком не поужинал, а утром остался без завтрака, ждал обеда с нетерпением.

Окно его комнаты выходило на лес, красивый ухоженный школьный лес… Лесничие обычно дружат с лесными хозяевами, а лесные хозяева благоволят хорошим лесничим. Потому что хороший лесничий – добро для леса. Чего еще желать отцу-хозяину, если даже охотиться тут запрещено?

С ним надо встретиться. Бросить вызов, чтобы он не посмел не ответить, не выйти. Сделать это прямо сейчас? Днем это не так опасно, как ночью.

Идти в мокрый холодный лес после жаркой бани не очень-то хотелось, к тому же Лахта клонило в сон. Но не ждать же до завтра? Он накинул плащ и потихоньку, чтобы не заметил Хорк, прошел через гостиную комнату к выходу.

На школьном дворе было тихо, занятия в классных комнатах продолжались до обеда, а лес начинался сразу за дверью, надо было только перебраться через канаву, полную воды, – но Лахт быстро обнаружил перекинутые через нее два бревнышка, мокрые и скользкие в соответствии с погодой.

В лесу снег растаял тоже, под ногами хлюпала вода, а стоило дунуть ветру – вода закапала и на голову. И без того хмурый день в лесу казался сумерками. Нехорошее время для вызова отца-хозяина… Как и вообще полузимний месяц.

Лахт отошел от школьного двора на полверсты и только когда услышал вдалеке лисье тявканье, подумал вдруг, что голыми руками от тридевяти лисиц может и не отбиться. А самострел не поможет: загрызут, пока будешь перезаряжать. У Хорка было ружье, громкий выстрел мог бы распугать лисиц, а Лахт с собой ружья не брал.

В общем, и настроение для вызова отца-хозяина было неподходящим… И тем не менее Лахт остановился и прислушался.

Навь, даже самая безобидная, тянет из живого радость жизни. А злой, ненавидящий людей лесной хозяин, чего доброго, захочет забрать и жизнь.

Нет, отец-хозяин не спешил дать о себе знать: ни шороха в верхушках деревьев, ни теней меж стволов, ни дрожи земли под ногами… Боялся, что Лахт призовет его к ответу за злодеяния?

Лахт встряхнулся, как пес, – сбросить сонливость и дурные предчувствия, разогнать мурашки, ползавшие по спине.

– Лес ли стережешь? – спросил он громко и уверенно.

Как всегда, смолкли звуки и в ушах зазвенела надсадная тишина…

Лесной хозяин не мог не ответить. И Лахт ждал – шорохов и шепотов, раздающихся будто прямо в голове, пронзительного взгляда в спину, страха, который встреча с навью рождает в живущих. Но вместо этого явился совсем иной страх – страх разумного перед безумством. Сущность, ответившая Лахту, была темной и нечеловеческой, не животной даже – ему казалось, он погружается в дремучие мысли гада или рыбы… Мысли? Нет, там не было мыслей, в том-то и дело. Первородные инстинкты, мутные образы, обрывки нераспознанных желаний, простейшие привычки…

Лесной хозяин здесь – безумец? Лахт никогда о таком даже не слышал. Не просто безумец – напрочь лишенный разума, уподобившийся животному, не сознающий, к чему ведут его поступки, не знающий жалости…

Белые перья, острые, как стрелы. Вещая птица Гамаюн с обрезанными крыльями? Какую еще беду она предвещает?

Когда нужна подсказка наития, оно непременно помалкивает. Вот и что с этим лесным хозяином делать? Неужели звать высоких магов? Из пушки – по воробьям.

Белые перья. Нет, не по воробьям – по вещей птице Гамаюн.

– Ну? И кто же ты? – пробормотал Лахт сквозь зубы. И подумал, что сейчас сам сойдет с ума.

Оно не понимало человеческой речи. Даже интонаций не различало. А способен ли такой отец-хозяин на столь сложное действо, как собрать в стаю лисиц и заставить их напасть на человека?

Нет, слов оно не понимало, но стоило в голове появиться образу лисицы, и то, что должно было стеречь лес, ощутило ужас! Острый страх смерти, панику. Захлопали беспомощные крылья, полетели белые перья – и Лахту показалось, что они вонзаются в лицо, плечи, шею… Он даже вскинул руку, защищаясь. Это было невыносимо.

– Сгинь-пропади, – проворчал он. Наверное, можно было узнать об отце-хозяине еще что-нибудь и при этом не сойти с ума, но Лахт решил, что пока с него хватит.

Шорох дождя он расслышал не сразу – будто сказанное отняло последние силы. Будто отец-хозяин не хотел Лахта отпускать. Обычно случалось наоборот: навь только и ждет этих слов, чтобы снова стать свободной. А тут… Крик о помощи? Или отголосок паники?

Мысли постепенно возвращались в голову. Птица Гамаюн? Боится лисиц? Или себя боится, своей власти над лисами?

Проклятое наитие включилось, как всегда, не вовремя. И шепнуло между делом на ухо, что безоружным ходить по этому лесу опасно. Неважно, какая сущность стережет этот лес, – мозгов у нее нет и за свои действия она не отвечает. Лучше бы наитие подсказало что-нибудь о вещих птицах…

Очень хотелось с кем-нибудь посоветоваться – с настоящим опытным колдуном, например. О встречах с птицей Гамаюн врали многие, но вот видел ли ее кто-нибудь доподлинно? Слышал ли ее пророчества? Вряд ли в Наннекюле есть колдун – саваки поклоняются Триликой уже несколько поколений. А пастух в Казенной Лисине первым стоял за вызов высоких магов…

7-й день полузимнего месяца, полдень

Из лесу Лахт вышел промокшим и продрогшим, со спутанными мыслями в голове.

Хорк сидел на крыльце охотничьего дома и смотрел на приближение Лахта с обидой.

– Зачем ты один пошел в лес? – спросил он спокойно, когда Лахт добрался до крыльца.

– Отец-хозяин леса не будет говорить с тем, кто тащит с собой телохранителей.

– Банник, помнится, говорил с тобой и при мне… Только в бане опасностей гораздо меньше, чем в здешнем лесу.

– Нас обедать еще не звали? – оборвал его Лахт.

– Звали. – Хорк поднялся на ноги. – Пойдем. А в следующий раз бери в лес хотя бы ружье.

– Ладно. Ружье можно и взять, – нехотя согласился Лахт.

– Что тебе сказал лесной хозяин?

– Ничего. В общем… я и сам не знаю пока, как это понять.

– А твое наитие ничего тебе не говорит?

– Хорк! Забудь про мое наитие! Это… Это неправильно, оно неверное, оно обманет, на него нельзя опираться!

– Но вчера-то ты сразу нашел девочек. Разве это было не наитие?

– Нет, это было не наитие. Меня Ветерок сам вынес под этот дуб, я ни о чем таком даже не думал!

Он думал о белых крыльях и птице Гамаюн… И Ветерок испугался, будто прочитав его мысли. Может, наитие работает и так тоже?

– Я, конечно, не очень хорошо разбираюсь в лошадях, но обычно конем управляет хозяин, а если и случается наоборот, то ничем хорошим не заканчивается… – обиженно проворчал Хорк.

На полпути к столовому дому они услышали надсадный звон колокольчика, возвестивший конец классного урока, – и слышен он был, наверное, верст на пять окрест. В колокольчик звонил Гроза Догадыч, расхаживая под окнами учебных классов. Неподалеку Лахт разглядел и солнечные часы, и установленные над ними песочные, с пружиной для поворота. Просто, но не очень удобно, особенно осенью, зимой и в плохую погоду.

Не успели Лахт с Хорком дойти до столового дома, как из классных комнат повалила толпа школяров – и направлялась она на обед. Человек сто ребят от двенадцати до семнадцати лет с гиканьем мчались к столовому дому наперерез Лахту и Хорку, а Гроза Догадыч только усмехался, глядя им вслед. Лахту картина была привычна – в школе Великого города мальчишек было в десять раз больше, и на обед они обычно бежали так же быстро и так же шумно. Но Хорк такого безобразия никогда не видел и, должно быть, опасался, что толпа учеников затопчет их с Лахтом. А потому остановился и повернулся к бегущей толпе лицом. Наверное, на этом лице спешившие впереди всех мальчишки что-то такое разглядели, потому что остановились в недоумении – и те, кто бежал за ними, останавливались тоже. И замолкали…

Вообще-то Хорк был всего года на четыре старше школяров из выпускных классов, и Лахт удивился: мальчишки смотрели на Хорка с восхищением, снизу вверх.

– Совсем обалдели? – спросил тот, продолжая буравить толпу глазами. – Шагом ходить разучились? Еще раз увижу – до моего отъезда будете строем ходить на завтрак, обед и ужин. – Он повернулся к Лахту: – Проходи, йерр Лахт.

И мальчишки, когда Хорк сошел с их пути, направились к столовому дому шагом!

А Гроза Догадыч был уже тут как тут. И качал головой от удивления и восхищения Хорком.

– Нам к другому входу, – пояснил он. – Эх, тебе бы, йерр Хорк, к нам в школу воспитателем!

4

Стол для бессемейных наставников накрывали в большой светлой комнате столового дома, где особо поражали красотой большие витражные окна, даже в столь серый день расцветившие комнату теплыми желто-красными красками. Понятно, крашеная слюда много дешевле стекла, потому большие окна лучше делать из нее – не пузырем же их затягивать…

Бессемейными оказалось больше половины наставников, и бессемейность их была очень условной, потому что некоторые наставники пришли с супругами, вот ученый лекарь, например. Рядом с ученым лекарем сидел обер-егерь, Малиновый Варпу – на вид человек простоватый, на мужичка похожий больше, чем на ученого человека. А вот рядом с ним… О боги, сущие и мнимые! Какая красавица сидела рядом с ним! И если фрова Ингри была красива холодной зимней красотой, то тут перед Лахтом явилась сама весна: яркая, живая, с огромными темно-синими глазами, с губами брусничного цвета, с темными вразлет бровями… Встретишь такую – оглянешься и будешь долго смотреть вслед. Хорк бесцеремонно на нее уставился и не мог отвести глаз, Лахту даже пришлось подтолкнуть его в бок. Хорк смутился и забормотал какие-то извинения, обращаясь к обер-егерю, которому взгляд Хорка совсем не понравился.

– Моя жена, – ревниво сказал он Хорку. – Фрова Лада, Лада Всеславишна.

Фрова Лада легонько кивнула Хорку и улыбнулась – будто солнце выглянуло из-за туч…

– Это еще что… – шепнул Лахту Гроза Догадыч. – Вот сейчас придет фрова Айна, жена школьного главы…

По правую руку от школьного главы место пустовало, а по левую его руку, прямо напротив Лахта, сидел старший ученый лесничий – Степной Варм, с которым Лахт еще не встречался.

– Ну как? Расслеживание уже началось? – спросил школьный глава. Охотничье словечко в его устах прозвучало почти издевкой.

– Наверное, – пожал плечами Лахт. – А раз мы все тут собрались, интересно было бы послушать, что каждый из вас об этом думает. Вы лес знаете получше меня.

– Что ж, мысль правильная, – согласился школьный глава. – Тогда я и начну… Ты кушай, йерр Лахт, а то остынет все.

Кормили наставников просто, но вкусно и сытно: наваристый рассольник с ячменем и утиным мясом, рассыпчатая гречка с маслом, тушеная говядина с травами, пироги с клюквой и с грибами. Вина в обед не подавали, зато сбитень был чудо как хорош: сладкий, пряный, с самой разной ягодой.

– Что я думаю… Похоже на проделки лесного хозяина. Но с чего лесной хозяин вдруг обиделся на нас, ума не приложу.

– Если бы все было так просто… Нашли бы колдуна да сговорились с отцом-хозяином, – возразил обер-егерь. – А то и колдунов не надо – у нас в Казенной Лисине пастух ничем иному колдуну не уступает.

– Наш пастух – человек недалекий и странный… – опустив голову, пробормотал себе под нос старший ученый лесничий. – И толку от него никакого нет.

Вид он имел мрачный, а разговор его явно тяготил. Лахт решил присмотреться к нему получше.

– А говорили с пастухом? – спросил Лахт.

– Говорили, а как же! – с усмешкой ответил Буд. – Он-то народ и подбивает звать высоких магов…

– Да ну? – снова не поверил Лахт. – Ладно саваки, которые Триликой поклоняются, но чтоб исзорский пастух? И что же он говорит?

– Он говорит, что такого лесного хозяина можно извести только высокой магией.

– Расскажете мне потом, как его найти. Хочу сам с ним поговорить.

– Да я провожу, – предложил Гроза Догадыч.

– Спасибо. А что ты сам думаешь, йерр Варм? – спросил Лахт старшего ученого лесничего.

– Я думаю, совсем с катушек слетел наш отец-хозяин… Он и раньше жестоким был без меры… – Йерр Варм осекся и скрипнул зубами, будто сказанное разбередило какую-то старую рану. – Иногда и мне кажется, что высокая магия по сравнению с ним – не самое большое зло.

Расспрашивать его Лахт счел невежливым, но об этих словах задумался.

Все остальные наставники высказались примерно в том же ключе – похоже, говорить вслух о подозрениях против тайного советника никто не решался. Что ж, придется спрашивать их осторожно и без свидетелей…

И тут в комнату вошла жена школьного главы – после предупреждения Грозы Догадыча было трудно ошибиться. Нет, яркая красота фровы Лады не померкла рядом с фровой Айной. Может быть, стала даже ярче. Потому что красота фровы Айны была совсем другого сорта – тихая, скромная, неброская, фрова Айна была хороша невозможно, от ее красоты щемило грудь, пересыхало во рту и сжимались зубы, перед ней хотелось упасть на колени и поклясться в вечной любви и преданности. Хорк замер с открытым ртом, да и Лахт не донес ложку до рта. Фрова Айна попросила ее простить за опоздание и села рядом с мужем. Школьный глава довольно усмехнулся в усы и скромно опустил глаза: по всему было видно, что он влюблен в свою жену и гордится ею.

А вот обер-егеря взгляды на его жену не радовали. Ревнивец? Собственник? Наитие шепнуло Лахту, что это не так, и, поразмыслив, Лахт с наитием почти согласился. Уж очень просто и невзрачно выглядел обер-егерь рядом со своей женой, да и рядом с другими наставниками тоже, несмотря на богатую одежду и высокую должность. Он явно не был ученым человеком.

Гроза Догадыч тоже ученым человеком не был и одевался скромней, но выглядел посолидней. Впрочем, без солидного вида трудно добиться послушания от школяров.

– Это ты – янтарный маг, которого мы позвали на помощь? – глубоким тихим голосом спросила у Лахта фрова Айна.

Лахт почему-то растерялся от ее вопроса, снова не донес ложку до рта и в итоге невнятно кивнул, после чего школьный глава вспомнил, что гостей надо представить жене.

Ну надо же! С легкой руки Хорка это дурацкое «янтарный маг» приклеилось к Лахту намертво. И никому теперь не объяснишь, что янтарных магов не бывает, что янтарная магия – не магия вовсе, а он, Лахт, никакой не маг, а ученый механик.

А потом сердце вдруг болезненно сжалось: вспомнилось лицо Йочи, которое – ну вот хоть тресни! – казалось Лахту гораздо милей лица фровы Айны. А еще вспомнилось, что он по пути не заехал домой с нею попрощаться и сказать, что неизвестно когда вернется…

Наитие нашептывало в ухо что-то о трех красавицах на столь махоньком пятачке земли, но Лахт от шепота отмахнулся и, как и Хорк, не сразу продолжил трапезу.

7-й день полузимнего месяца, вечер

Вместо того чтобы после сытного обеда поспать час-другой в теплой комнате охотничьего дома, Лахт все-таки решил сначала поговорить с лисинским пастухом.

А дождь тем временем снова сменился мелким колючим снегопадом. До Казенной Лисины, которая кормила и обслуживала лесную школу, было всего с полверсты, и седлать Ветерка Лахт не стал, тем более что Гроза Догадыч пообещал, что конюхи прогуливают всех коней из школьной конюшни.

Дорога, правда, была ужасна – как и все дороги в это время года…

– А что за беда приключилась с йерром Вармом в этом лесу? – спросил Лахт Грозу Догадыча по пути к пастуху.

– Откуда ты знаешь? – искренне удивился старший воспитатель. – Не зря, выходит, тебя позвали! Сынок у него в болоте утоп. Йерр Варм вдовец, жена первыми родами умерла, а сынок живым остался. Так уж он любил сыночка! Глаз с него не спускал, няньку нанимал, чтобы дитё без присмотра не оставлять. Пять лет назад дело было. Отпустил сынка с ребятишками в лес за грибами, а тот от ребятишек отстал и, видать, оступился, на болоте-то. Шапочку его нашли над топким местом и корзинку. Йерр Варм долго по лесам бродил, все надеялся найти сыночка. Потом перестал – поверил, что мальчика нет в живых. Хуже ничего быть не может, если не знаешь наверняка. Если умерло дитё, горевать будешь, конечно, но погорюешь и нового родишь. А если все время думать, что вдруг жив мальчонка? Вот и не женится йерр Варм, и детей других не хочет. Лесного хозяина проклинает.

– Н-да, проще всего свалить вину на лесного хозяина, – покивал Лахт.

– А что, лесной хозяин мог бы и поберечь дитё. Чай, ученый лесничий немало добра его лесу сделал.

– Навь не видит разницы между живым и мертвым, – заметил Лахт. – Ладно, соглашусь: мог поберечь дитя. И не поберег. А спрашивал его кто-нибудь о мальчике?

– Спрашивал, конечно. Пастух и спрашивал – не ответил ему лесной хозяин, посмеялся только.

Если та безмозглая сущность, что стережет здешний лес, вообще понимает, что происходит в его лесу…

– А скажи мне, пока никто не слышит: не подозреваешь ли ты кого-нибудь кроме лесного хозяина?

– Так все подозревают, только помалкивают… – простодушно ответил Гроза Догадыч. – С тех пор как разругался йерр глава с йерром тайным советником из-за силков, на лисиц поставленных, йерр тайный советник и пригрозил, что от школы мокрое место может оставить, если Вышата Гораздич на уступки не пойдет. Вот высокие маги и оставят тут мокрое место…

– Мертвая земля сухая обычно, – проворчал Лахт. – Так из-за чего спор у них вышел?

– Охотники из Наннекюле силки на лисиц расставили в школьном лесу. Ну, граница между школьным лесом и лесом тайного советника не очень четко обозначена, а смерды чай не ученые землемеры – ну, ошиблись немного. С другой стороны, знаем мы это «ошиблись»: та лисья тропа к реке идет – понятно, что место подходящее. Опять же, не двадцать верст от дома топать – прямо под боком лисиц видимо-невидимо. А много их оттого, что охотиться на них тут нельзя. Понятно, лисы плодятся и из нашего леса уходят, дичи на всех тут не хватает. Но все равно тут их гораздо больше, чем в двадцати верстах отсюда. В общем, тайный советник платить за своих смердов отказался и посоветовал Вышате Гораздичу вызвать ученых землемеров и забором школьный лес обнести, чтобы точно никто границ не нарушал. Понятно, столько серебра у школы нет, да и где такое видано – лес забором обносить? Вышата Гораздич Владыке собрался жаловаться – школа-то казенная! Ну, тут тайный советник и пригрозил. А Вышата Гораздич пожаловался, и Владыка в казну положенное серебро с тайного советника взыскал.

– Не складывается что-то… – пробормотал Лахт. – Он что же, своих смердов убивает, чтобы школьный лес в убитую землю превратить? Из-за какой-то серебряной полтины?

– Тут дело не в полтине, а в кровной обиде. Не понимаю я только, как он с лесным хозяином сторговался.

Вот и Лахт этого тоже понять не мог – с таким лесным хозяином никто бы никогда не сторговался.

За разговорами незаметно добрались до Казенной Лисины. Немаленькая была деревня, дворов двадцать, – и избы в ней стояли крепкие, просторные, не соломой – дранкой крытые, на высоких подклетах с теплыми хлевами.

– Богато живет Казенная Лисина, – подивился Лахт.

– Так она школу кормит и обихаживает, а школа за то и лес позволяет рубить, и мед собирать, масло и сыр продавать разрешается – бычки на мясо идут, а молока избыток получается. А еще шерсть с овечек, да меха с охоты, перо и пух с птицы… Стадо гусей только на перья для письма нужно держать. А сколько перьев с одного гуся выходит? Штук восемь, ну десять от силы. Остальное на перины только и годится. Пахать тут нечего, огороды и луга, потому хлеб и крупы покупные, через школу дешевле выходит.

Белые перья, острые, как стрелы… Везде белые перья…

– То есть смерды лисинские рубят сук, на котором сидят?

– Выходит, рубят.

Дом пастуха был самым богатым, что неудивительно в деревне скотоводов. Особенно поразила Лахта крыша, крытая тесом, – для деревни явление редкое, исключительное. Хозяин сидел дома – скот пасли до начала заморозков и снегопадов – и плел лапти в окружении десятка внуков.

– Здравствуй, Хелле, – сказал Гроза Догадыч, низко наклоняясь под притолоку. – Я тебе гостя привел.

– Что ж, заходите, гости дорогие, – зыркнул на них пастух из-под кустистых бровей. Немолод был, но еще и не стар. Щупловат, ну да пастуху много силы и не надо. – Только мы уж пообедали, так что угощаться будете без меня.

– Не-не, мы тоже с обеда идем. Йерр Лахт из Росицы к нам в школу приехал, поговорить с тобой о лесном хозяине хочет.

– Колдун? – подозрительно спросил пастух.

– Янтарный маг, – ответил Лахт с усмешкой.

– Ученый механик Солнечного Яра, что ли? Слыхал, слыхал… Рад, что такой человек ко мне на порог пожаловал.

Надо же, и здесь Солнечный Яр успел о Лахте порассказать…

Гроза Догадыч откланялся, а пастух предложил Лахту посидеть на крыльце, не желая посвящать внуков в серьезные дела.

На ступеньки под крышей сели рядом – и Лахт счел это неудачным, потому что не видел лица собеседника.

– Я сегодня был в лесу… Хотел поговорить с лесным хозяином, – начал Лахт.

Пастух же сначала уточнил, знает ли Лахт слово:

– Во тьму ли глядишь?

– Во тьму тьмою тьмущую, – привычно ответил Лахт.

– И как? Поговорил? – с издевкой спросил пастух.

– А тебе с ним говорить доводилось? – Лахт не спешил раскрывать свои выводы, хотел услышать чужие.

– Наш лесной хозяин давно помешался. В дурочка превратился, – ответил пастух. – И говорить с ним не о чем. Если его не сжить со свету, он всех потихоньку в обеих деревнях перебьет.

Как-то слишком нарочито прозвучали его слова. Слишком самоуверенно. Будто пастух сомневался в сказанном, а самоуверенностью хотел эти сомнения разогнать.

– С чего ты взял, что это отец-хозяин убивает людей?

– А кому еще их убивать? Не видал я никогда, чтобы лисицы в стаю сбивались и бросались на людей. Такое сотворить только отцу-хозяину по плечу.

– Тогда какой же из него дурачок? – хмыкнул Лахт.

– Дурное дело – нехитрое.

И снова Лахту почудилось, что пастух не уверен в том, что говорит.

– И что, ты не знаешь способа, как избавиться от такого отца-хозяина?

– Способ известный – ротсоланское колдовство, – ответил пастух.

– И ничего больше?

– А больше ничего пока не придумали.

– Вот приедут высокие маги, убьют землю, школа закроется – или на другое место переберется, что вряд ли. А Лисина останется. Чем жить будете? Где скотину пасти?

– Лисину тайный советник тут же и купит. Он давно на нас зарится. И что? Будем жить, как жили. Наннекюле живет, и мы будем жить. А не помирать по одному каждую неделю.

Последние слова пастуха ложью не были – он в самом деле боялся. Может, потому и ратовал за высокую магию? Этот способ избавиться от лесного хозяина действительно простой и надежный.

– А зачем Казенная Лисина тайному советнику, как думаешь?

– Известно зачем: доходы получать. Кормить его с двором не надо – его Наннекюле кормит. Значит, всё из Лисины в продажу пойдет. И не ржаная мука да ячмень – масло, сыр и мясо. Часовню ротсоланскую поставит – глядишь, и трава в лесу начнет расти. Опять же, когда оно под боком – удобнее управляться.

Лахт сомневался, что доходы тайный советник имеет только с Наннекюле, – с одной деревни так не разживешься. Конечно, курочка по зернышку клюет, но убивать своих людей, детей ради столь незначительного дохода – это несерьезно.

– Но у него интерес имеется школьную землю убить, – продолжал пастух. – Говорят, здешний лесной хозяин его удачи в охоте лишил. И если лесной хозяин сгинет, то и удача вернется. А тайный советник – охотник заядлый…

– И как же эдакий дурачок может кого-то лишить удачи?

– Говорят, давно дело было. Когда отец-хозяин еще умом не тронулся.

– И когда он тронулся умом?

– Да года три как. Или четыре. Точно, четыре, – осенью тогда корова в лесу заблудилась. Не наша, из Наннекюле. Меня с лесным хозяином поговорить отправили, расспросить, что к чему, я и поговорил… В первый раз очень уж жутко было – думал, сам с ума сойду. Не понял ничего. Потом не раз пробовал – плохо без хозяина. Корова заблудилась – кто ее домой пригонит? Кто волкам на съеденье ее не отдаст? Одними заговорами стадо и берегу – но у заговора сам знаешь какая сила.

– А корову тогда нашли?

– Неа. Сгинула.

– А вот у йерра Варма сынок пропал пять лет назад. Тогда ты с лесным хозяином говорил?

– Говорил, конечно. Ничего мне лесной хозяин не ответил, посмеялся только… – вздохнул пастух.

Надо же, Гроза Догадыч теми же словами об этом сказал. Будто повторил заученную фразу.

– А давно о высоких магах разговоры начались? – продолжал расспросы Лахт.

– Когда молодуху в первый раз лисы разорвали, никто ничего такого не подумал. Подивились, и только. А как во второй раз мальчонку из школы лисы убили – вот тогда разговоры начались. Что, дескать, оборотень в лесу завелся, оборачивается в тридевять лисиц. Следы там видали не только лисьи, но и человечьи. Я-то сразу смекнул, что это отец-хозяин тронулся умом, а оборотней, чтоб в тридевять лисиц превращаться, – не бывает такого. Сначала мужики сами оборотня искали, едва Звериницу не убили – по следам на кордон обер-егеря вышли. Ученый лесничий, йерр Варм, еле отбил его. Понятно, Звериница на кордоне не сидит – по лесу бродит, а мужики решили, будто он оборотень и есть. Даже проверку ему устроили – шерсть под кожей искали, да не нашли.

– Кого-кого чуть не убили?

– Звериницу, смотрителя на кордоне. Они там с обер-егерем звериницу сделали, разных зверей лесных держат. Кого в клетках, а кто и вольный, просто так подъедается. Диковина местная. Владыка самолично ездили смотреть. Кого там только нету! И ласки, и куницы, и саблезубая кошка, и даже росомаха! Даже бурый волк! Две штуки. Вот к смотрителю и приклеилась кличка: Звериница. Пацаны за ним бегали и кричали: «Звериница, звериница идет!»

– Понятно. Давай дальше про высоких магов…

– А что про высоких магов? Когда мужичка, моего соседа, лисы разорвали, тут и начали говорить, что оборотня только ротсоланским колдовством извести можно. Сначала в Наннекюле народ на совече собрался – решили звать ротсоланских магов. Ну и наших уговорили…

– А ты что?

– А что я? Я свое слово сказал: это лесной хозяин, умом тронутый. И без ротсоланского колдовства ничего с ним не сделаешь.

Нет, неуверенность – это не то. Пастух стыдился своего слова, потому и давил на него.

– Тебе, может, подсказал кто? – наудачу спросил Лахт.

– Чего мне подсказывать? – пробормотал пастух сквозь зубы. – Своей головы у меня, что ли, нету?

Он лгал. Это не его слово. Кто-то его подкупил или напугал – не станет исзорский пастух уповать на высокую магию. Убитая земля – слишком высокая цена за избавление от безумного отца-хозяина.

– У меня внуков двенадцать штук, – продолжал, будто оправдываясь, пастух. – И я им лютой смерти не желаю.

Нет, не только за внуков – за себя пастух боялся. И, наверное, не без причины. Может, обидел он чем-то лесного хозяина? Хотя… Знающий человек, наоборот, должен лесному хозяину угождать и с ним полюбовно договариваться, иначе что это будет за пастух? Лесной хозяин такому пастуху скотину беречь не станет.

Однако пастух боялся не за скотину, а за собственную жизнь. И боялся так сильно, что подбивал односельчан к вызову высоких магов.

Поднявшийся ветер задувал под крышу колючие снежинки, и Лахт вспомнил прошлую ночь, припорошенное снегом тело мертвой девочки… Наверное, не так и высока цена. Если сравнивать убитых детей и убитую землю.

5

Грязь на дороге подмерзла, покрылась скрипучей под сапогами корочкой, но ветер дул злой, порывистый, сек лицо не снежинками даже – острыми льдинками. Снег ложится бесшумно, а этот шуршал, падая на опавшие листья, странно громко, заглушал шаги. То ли сумерки начинались, то ли день так помутнел – но, глядя по сторонам дороги, Лахт не видел леса и на три десятка саженей. Что же произошло с лесным хозяином четыре года назад? Отчего он вдруг лишился разума? И нет ли силы, способной ему этот разум вернуть?

Добравшись до школы, Лахт заглянул в дом ученого лекаря – узнать, как себя чувствует Миеликки.

Девочке было гораздо лучше: приняв зелья коренного мага, она выспалась и хорошо поела (что ученый лекарь назвал очень добрым знаком). Но, с тех пор как проснулась, она не произнесла ни слова.

Лахт вошел в выделенную ей спальню – просторную, с двумя большими окнами, где кровать стояла так, чтобы к ней можно было подойти с трех сторон, как и положено для постели больного.

Миеликки не лежала, а сидела на кровати – и не с подушками под спиной, что было бы логично, а прижавшись к спинке кровати и подтянув к себе согнутые колени. Лахт видел ночью раны на ее ногах – наверняка сидеть в этой позе ей было больно и неудобно. При том, что в доме было жарко натоплено, она подтягивала одеяло к подбородку – сжатыми до судорог пальцами.

– Миеликки? – позвал Лахт от двери.

Она медленно, спокойно повернула к нему голову – и Лахт едва не попятился. Ее взгляд был пустым и неподвижным, и глаза смотрели не на Лахта, а куда-то ему за спину, будто его тут не было. Она не моргала. Лахт подумал, что лесной хозяин заразил ребенка своим безумием… Но внезапно в самой глубине взгляда девочки он разглядел затаенный ужас – отодвинутый, перечеркнутый, выброшенный из головы. Потому что жить с этим ужасом в душе нельзя.

Это был не только и не столько страх собственной смерти – ведь на ее глазах погибла сестра. И умирала она долго и мучительно.

Белые перья, острые, как стрелы. Вещая птица Гамаюн. Птица с лицом израненной девочки… Что же она хочет сказать? О чем предупредить?

– Ты видишь? – спросил подошедший сзади ученый лекарь.

– Давай поставим ее кровать в угол, чтобы она лежала лицом к окну. Ей будет легче, – посоветовал Лахт.

– Пожалуй, ты прав… Немота после пережитого бывает у детей. Да и у взрослых. Это пройдет, нужно только время. Она все слышит, но будто не понимает, о чем ей говорят.

Они вдвоем переставили кровать, и Лахт заметил, что пальцы девочки уже не так сильно сжимают край одеяла. Он сел рядом с нею и снова позвал:

– Миеликки.

Взгляд ее остался пустым и неподвижным.

– Ты слышишь меня? – спросил Лахт.

Она подождала немного и медленно неуверенно кивнула.

– Ты живешь в Наннекюле?

Она снова кивнула с опозданием. Словно вопросы доходили до нее не сразу – но ведь доходили!

– Как зовут твоего отца?

Она помедлила и покачала головой.

Лахт задал ей еще десятка два невинных вопросов, она кивала или качала головой, но ничего не говорила.

– А мать к ней приходила? – спросил Лахт ученого лекаря.

– И мать, и отец. Она вела себя так же. Не отвечала на ласку, смотрела на горизонт. Я сказал, что здесь ей пока будет лучше.

– Мне кажется, ей не стоит оставаться одной в комнате.

– Да, я тоже так считаю. Завтра мать с отцом придут снова – но они тоже не могут сидеть рядом с ней вечно. Они потеряли старшую дочь, у всех в семье прибавилось обязанностей. Но… что-нибудь придумаем. А сегодня моя жена поспит с ней в одной комнате.

Стемнело, и окна охотничьего дома манили светом огня – янтарную магию здесь давала река Лустова, и на все школьные постройки ее не хватало.

В охотничьем доме, кроме Хорка, Лахта ждали Буд и юный жених Хелми, Золотой Перегуд. А так хотелось выпить горячего вина и завалиться спать!

– Мы рисуем для тебя карту, где лисицы нападали на людей и где на лисиц вели загонные охоты, – доложил Буд. – Я объяснил парню, что в этом будет больше пользы, чем в новой охоте на лисиц силами двух пацанов.

– Согласен, – кивнул Лахт, вешая плащ на резную вешалку у входа. – А что, есть еще один пацан, который хотел жениться на Хелми?

– Нет, жаждой мести горит ее старший брат.

– И у вас есть карта леса?

– Конечно! – фыркнул Буд. – На первой ступени учат карты рисовать и по карте ходить.

– А я бы поспал часок-другой… – Лахт зевнул.

– Скоро ужин. Я велел сюда нести на четверых, – сказал Буд.

– Можете поделить мой ужин на всех. И… попытались бы вы вспомнить, что тут могло случиться лет так пять назад, отчего здешний лесной хозяин слетел с катушек. Или четыре года назад.

– И какое это могло быть происшествие? – не понял Буд.

– А меня тут вообще не было… – добавил жених Хелми.

– Не знаю, если честно. Что угодно могло быть. Большая охота, появление высокого мага, пожар в лесу…

– Можем поднять школьные летописи. Если йерр Варм позволит, конечно…

Лахт не стал раздеваться и даже не прикрыл дверь в свою спальную комнату – думал, что если не сможет уснуть, то хотя бы послушает, что Буд будет обсуждать с мальчишкой.

Ему приснилась вещая птица Гамаюн с лицом испуганной девочки. Только крылья у нее были черными, а не белыми.

7-й день полузимнего месяца, поздний вечер

Он проснулся от восхитительного запаха жареного мяса, но выспавшимся себя не чувствовал.

Хорк с кружкой вина в руках поворачивал вертел очага с насаженной на него тушкой гуся, а за столом все так же сидел Буд, но уже с двумя мальчишками, а стол теперь был завален картами, исписанными бумагами и открытыми книгами, заляпан чернилами и пролитым вином.

– А чего это вы решили еще раз поужинать? – Лахт зевнул и походя глянул в окно – все так же шел снег, но уже не столь мелкий и колючий.

– Это нам прислали из Наннекюле, – пояснил Хорк Лахту. – Родители Миеликки за зелье поблагодарили. Вот, знакомься – брат Хелми и Миеликки, его зовут Отсо.

– А не поздно родители отправили его сюда через лес? Хотели еще и без сына остаться? – спросил Лахт, не проснувшийся толком.

– Не-не, я давно пришел. Я у Миеликки сидел, мне родители наказали всю ночь с ней сидеть, но йерр Урхок меня к вам прогнал. Сказал, что без меня справится.

– Гуся нам предлагали стушить в кухне, но я сказал, что мы сами справимся, – вставил Хорк.

– Я надеюсь, это домашний гусь, а не охотничий трофей… – проворчал Лахт. – Дикого гуся надо часов шесть варить, чтобы разжевать можно было.

– Домашний, конечно! Погляди, какой жирный! – обиженно воскликнул брат Миеликки по имени Отсо.

– Ладно, я просто ворчу.

– Сливянки хочешь? – спросил Буд. – Отличная сливянка. В этом доме останавливается Владыка города, в подполе даже виноградные вина есть, но сливянка лучше.

– Наливай.

Хорк предусмотрительно поставил вино на лавку, подальше от стола. Там же стояло и блюдо, подготовленное под верченого гуся.

– Погляди, какой тут очаг! – восхищенно продолжил Хорк. – Есть и прямой дымоход, если еду готовить, но если просто топить, то дым идет на щит, а щит выходит в две спальные. Сразу три комнаты отапливает! Надо мне чертежик спросить, у себя так сделаю.

– Я тебе скажу, тут опытный печник нужен. Непростое дело, чтобы открытый огонь без прямого дымохода не дымил, тяга должна быть сильная, труба высокая. Чай для Владыки складывали…

– Это чтобы дров меньше уходило, – пояснил Буд. – Господаре любят открытый огонь, да и дичь добытую на вертеле жарят, как мы сейчас. Дров этот очаг жрет – не напасешься. А куда тут еще печь поставить?

В общем, поговорили об устройстве печей, кухонных плит и открытых очагов, потом, как водится, о делах государственных, потом о женщинах – сливянка подняла Лахту настроение и окончательно прогнала сон. Перегуд и Отсо слушали их раскрыв рты.

– А книги вам зачем? – спросил Лахт, наконец возвращаясь к делу.

– Это школьные поденные летописи, их сшивают в книги. А вот та стопка – записи нынешнего года, еще не подшитые.

– Это не стопка, это ворох… – проворчал Лахт, отсаживаясь от «стопки» подальше – чтобы ненароком не пролить на нее сливянку.

– Н-да, если мы испортим записи, йерр Варм нам головы снимет… – кивнул Буд.

– Так как, припомнили какое-нибудь происшествие четыре года назад?

– Это какое такое происшествие? – не понял Отсо, который не слышал просьбы Лахта.

– Не знаю, если честно. Что угодно могло быть.

– В тот год грибов было много, – задумчиво сказал Отсо. – Косой коси. Нам тогда разрешили грибы в школьном лесу брать.

Наитие будто толкнуло Лахта изнутри…

– А кто разрешил?

– Так йерр глава, кто же еще? – пожал плечами Отсо.

– А в школьной летописи такое пишут?

– Конечно, – кивнул Бут. – И грамоту старосте Наннекюле выдают, и тайному советнику список с нее – чтобы не было разночтений. А то разрешишь грибы брать, а люди деревья пойдут рубить, доказывай потом, что только о грибах договаривались.

– И большая охота тоже была, – вспомнил Отсо. – Только не в школьном лесу, а у нас. К йерру тайному советнику гости приезжали, много гостей. Полмесяца жили. Мож, там и ротсоланские колдуны были, не знаю. Поросят настреляли – в Сиверный за солью ехать пришлось, четыре коптильни поставили, дров сожгли – на две зимы бы хватило.

– А правда, что у йерра тайного советника нет удачи в охоте? – спросил Лахт.

Отсо приложил палец к губам и зашептал:

– Это все знают, но помалкивают. Он беременную лосицу убил, да еще и в школьном лесу, где вообще охотиться нельзя. От школы он серебром откупился, но лесной хозяин его не простил.

– Он что же, не знал, когда лосицы телят носят?

– В том-то и дело! – так же шепотом ответил парень. – Все знают, что лосиный послед для омоложения коренным магам нужен. Видали фрову Ингри? Знаете, сколько ей лет? Пятьдесят!

– Да ты врешь! – опешил Хорк и перестал крутить вертел.

– Провалиться мне на этом месте!

– Кабы у коренных магов можно было молодость купить, володарские жены никогда бы не старились, – заметил Лахт. – Да и сами володаре тоже.

– Не у всех володар по три пуда серебра найдется, – хмыкнул парень.

Хорк спрятал снисходительную улыбку – конечно, три пуда серебра деревенский мальчишка считал огромным богатством, но, Лахт знал доподлинно, Ковшовую деревню Хорк купил за пуд золота, а не серебра. Молодость володарских жен наверняка стоила дороже.

После этого Буд, Отсо и Перегуд снова пересказали Лахту истории нападения лисиц на людей, добавив немало подробностей.

Первой жертвой была молодуха из Наннекюле – она не поздним еще вечером возвращалась домой из школы, где примерно раз в неделю брала одежду в починку. Женщины не только из Лисины, но и из Наннекюле чинили одежду для школяров и наставников – за это школа расплачивалась мукой, потому желающих было хоть отбавляй. А вот стирали в портомойне при школьной бане, где имелись огромные котлы для кипячения воды и белья. И воду туда и в баню качали механическим насосом – чай в школе жили ученые люди, знали кое-что о механике.

Свекровь у молодухи была несварливая, работой беременную невестку не перегружала и поглядывала сквозь пальцы на желание молоденькой девочки поболтать с подругами или погостить в родном доме. Вот и решили они, что из школы молодуха пошла к матери и осталась у той ночевать, не сразу забеспокоились. А когда на рассвете она не вернулась, тут муж искать ее отправился. Вечером при лучине много не наработаешь, но пока солнце светит, каждая минута дорога, потому к рассвету жена точно должна была вернуться.

Тут и выяснилось, что у матери молодуха не ночевала, а из школы направилась прямо домой, к мужу – тюк с одеждой у нее был увесистый, вот и не пошла она в Лисину, не захотела тяжесть туда-сюда таскать, ребеночка берегла.

По разбросанной одежде муж ее и нашел, недалеко от тропы, по которой ходили из Наннекюле в Лисину и обратно. Лисицы сперва тюк с одеждой разорвали, она и сыпалась по всему пути, что девочка от лисиц бежала.

Ей было пятнадцать лет. Криков ее никто не услышал, на помощь никто не пришел.

Следующей жертвой был школяр шестнадцати лет. Он с товарищами из Наннекюле отправился на ночную рыбалку – холодной осенью ночная рыбалка бывает очень хороша… Разумеется, никто его не отпускал, сбежал он из спальни через окно, никому ничего не сказав.

И что поразительно: с ним было двое товарищей, и ни одного из них лисицы не тронули. Ребята уже смотали удочки и попрощались – светало. Вышли на тропу, что вела из Наннекюле в Казенную Лисину. Школяр, понятно, повернул в сторону школы, а деревенские – к Наннекюле. Отошли они всего на сотню шагов и в эту секунду услышали лисье тявканье. Оглянулись и увидели, как их товарищ бежит от тридевяти лисиц не разбирая дороги. Ребята были не робкого десятка, с криками бросились выручать товарища, но пока догоняли его, все было кончено. И самое удивительное, что лисицы здорово их испугались – сразу кинулись врассыпную.

– Я ходил туда с йерром Урхоком, – рассказывал Буд. – И вот что меня поразило: белые перья…

Лахт вскинул голову:

– Что? Какие такие перья?

– Понимаешь, и меховая безрукавка, и вязаная сорочка, и нижняя рубаха на нем были разорваны. В крови все. А на груди рассыпаны перья. Будто птицу убили…

– Откуда у него взялись эти перья?

– Да гусиные перья, для письма. Ему Догадыч поручил перья однокашникам раздать, штук тридцать перьев, бечевкой перевязанные. Парень их за пазуху убрал, а раздать забыл – так и держал за пазухой. Мне даже подумалось, что лисицы нарочно рвали на нем одежду, чтобы до этих перьев добраться. Лисы же охотятся на гусей, вот они и решили, что он за пазухой гуся прячет…

– А у молодухи с собой перьев не было? – спросил Лахт.

– Нет. Но она могла иметь дело с домашней птицей: деревенская же, птицу кормить – как раз по ней работа.

С подгулявшим мужичком дело обстояло куда как проще: засиделся он у кума в Наннекюле до ночи, пили они можжевеловку, ночевать не остался – до дому четверть часа идти. И не дошел до дома – так же нашли его на рассвете прямо на тропе, ведущей из Наннекюле в Казенную Лисину. На мокрой тропе хорошо были видны лисьи следы, множество следов. Как и в случае с Хелми и Миеликки, послали свору по следам, но ничего не добились: похоже, убив жертву, лисицы попросту разбегались в разные стороны, что снова наводило на мысли о лесном хозяине, который в подходящее время собирает лисиц в стаю, а потом разгоняет их по сторонам.

– Он тоже кормил птицу? – с издевкой спросил Лахт.

– Не знаю. Но тащил у знакомцев и соседей все, что плохо лежит. Его и в школу никогда ни на какую работу не брали из-за этого. При нем тогда нашли немало чужих вещей. Мелочевка, конечно, – поплавки и крючки рыболовные, три огнива, свистулька серебряная, приметная вироланская монетка, охотничий нож. Я всего и не помню…

– А поплавки не из гусиного пера часом?

– Слушай, точно! Из гусиного пера! И еще на крючках перышки были, мелкие, пестрые. А я и не подумал! Кстати, и Хелми, и Миеликки тоже наверняка дома ходили за птицей.

– Хелми и Миеликки в тот день с утра перины перебирали, – вставил Перегуд. – Колючие оказались.

– Да, – подтвердил Отсо. – Им за это три фунта муки дали.

– То есть раньше были не колючие, а тут вдруг начали колоться? – удивился Лахт.

– Да нет, новые три перины, – разъяснил Буд. – С гуся шесть-восемь перьев для письма подходит, остальное на подушки и перины идет. Одну перину обер-егерю отдали, другую – Догадычу, третью – мне. Мне бы и так сошло, обер-егерь тоже не стал жаловаться, а Догадыч через три дня не выдержал, согласился фунт муки отдать, чтобы перебрали перину. Тут уж и мы с обер-егерем решили, что фунт муки – не слишком много за наши мучения.

– Не сходится, – покачал головой Лахт. – Не сходится…

– Что не сходится?

– Понимаешь, на гусей лисы охотятся, чтобы есть. Не придушить и бросить, а сожрать. А тут – наоборот. Ладно, со школяром их спугнули, но в трех остальных случаях у лисиц было довольно времени, чтобы сожрать убитых. А они убивали и сразу разбегались.

– Ну… может, им не нравилось человеческое мясо…

– Будя, человеческое мясо нравится всякому зверю. Оно мягкое и солоноватое. А теперь показывай карту, где лисицы нападали на людей.

– Я этот лес знаю как свои пять пальцев. – Буд выудил из-под бумаг карту леса. – Вот тут нашли молодуху, тут – нашего мальчишку, тут – мужичка. А вот здесь ты нашел Хелми и Миеликки…

– Миеликки нашел Хорк, – поправил его Лахт. – А я голову поднять не додумался.

Все четыре отмеченных места были возле тропы, ведущей из Наннекюле в Лисину.

– А где болото, на котором девочки собирали клюкву?

Получалось, что Хелми и Миеликки тоже надо было пройти по этой тропе шагов триста, чтобы с болота попасть домой. Значит, никто их нарочно в лес не заманивал и родителей они не ослушались. И вполне могло быть, что они не ослушались родителей совсем и возвращались домой засветло…

6

Гуся разделили на пятерых, хотя Отсо и отказывался от угощения. Говорил, что гуся он принес за зелье для Миеликки.

– Да брось, – сказал ему Лахт. – Зелье для Миеликки купил Хорк, а не я, но я же от гуся не отказываюсь. Хорк, или ты, может, хочешь съесть его в одну харю?

Хорк усмехнулся и покачал головой:

– Гусь – птица неудобная, на одного стыдно.

Лахт попросил Буда не забирать книги со школьной летописью и клятвенно обещал не проливать на них вино и не листать страницы жирными руками.

Отсо оставили ночевать в охотничьем доме, Перегуда до спальни собирался проводить Буд, но Лахт сказал, что хочет пройтись и поглядеть на ночной школьный двор, потому отправились на проводы вместе, оставив Хорка и Отсо прибрать в гостиной комнате. Перед этим Хорк заставил Лахта взять с собой ружье, и тот, посмеявшись, ружье все же взял – только чтобы не огорчать Хорка.

Чтобы дойти до спален мальчиков, надо было пересечь школьный двор – они стояли напротив учебных классов, ближе к реке. Сразу за ними расположилась баня, а влево уходили дома наставников.

На середине пути Перегуд вдруг остановился и приложил палец к губам, кивая влево, в сторону леса.

– Видели? Видели? – горячо зашептал он.

– Что мы должны были увидеть? – спросил Буд.

– Мертвый мальчик!

– И много у вас тут ходит мертвых мальчиков? – кашлянул Лахт.

– Не, только один.

– Мертвый мальчик – это одна из школьных сказок на ночь, которой пугают новичков, – пояснил Буд. – Сдается мне, эти сказки для них выдумывает Догадыч, чтобы школяры по ночам не бегали в лес и на речку.

– Ничего это и не сказка! – возмутился Перегуд. – Я сам его видал, и не один раз! Он приходит под окна спальни, плачет и зовет с собой в лес. И кто с ним пойдет, уже никогда из лесу не вернется.

– И как, много было охотников пойти ночью в лес с мертвым мальчиком? – поинтересовался Лахт.

– Ты не понимаешь! Если с ним заговорить, он тебя заворожит и ты поневоле в лес за ним пойдешь! Вот Тапса наверняка говорил с мертвым мальчиком – и не вернулся.

– Тапса – это школяр, которого убили лисицы, – пояснил Буд.

– Так непреодолимо захотел на рыбалку, что заранее сговорился с деревенскими? – хмыкнул Лахт.

– В этом нет ничего смешного, – буркнул Перегуд.

Лахт проводил и Буда. Тот жил в большом доме для наставников, как не имевший жены и детей, в соседнем крыле с ученым лекарем. И надо же такому случиться, что на обратном пути Лахт в самом деле заметил фигурку мальчика – в просвете меж деревьев, в стороне реки. Впрочем, ночь была темной, и голову на отсечение Лахт бы не дал… Он бы посчитал, что это кто-то из школяров бродит ночами по двору, но ему показалось, что мальчик существенно младше самых юных из школяров – лет семи или даже меньше. В школу же брали ребят не моложе двенадцати лет, но начинали учиться в основном четырнадцати – пятнадцатилетние, чтобы, закончив ученье, сразу получить казенное место.

8-й день полузимнего месяца, утро

Наутро Лахт отправился в Наннекюле вместе с Отсо – чтобы поговорить с ребятами, которые ходили на рыбалку с Тапсой.

Наннекюле Лахт видел только ночью, потому осматривался вокруг с любопытством – уже светало. Тоже немаленькая была деревня, но победней Казенной Лисины. Хотя казалось бы: стоят деревни в одном месте, живут с одного и того же – со скотоводства и охоты, а вот избы поменьше и пониже, труб над ними не видать (а значит, дрова берегут), домовая резьба только кое-где, да и попроще, погрубее. Впрочем, в Казенной Лисине поклонялись мнимым славитским богам, потому и украшали дома богатой обережной резьбой, Триликая же к оберегам относилась настороженно. Но, понятно, дело было не в богах, а в доходах тайного советника… Казенные смерды всегда жили лучше и свободней володарских. Так что напрасно пастух надеялся, что, окажись Казенная Лисина во владении тайного советника, она будет жить так же хорошо, как при школе. Может, он человек и недалекий, но глаза-то имеет, видит небось разницу. Нет, что-то с пастухом не так… Что бы он ни сказал, все вызывает подозрения.

Одного из ребят Отсо высвистал на улицу, даже не заходя во двор, а ко второму отправились уже втроем.

Дом его был богаче остальных, а хозяин дома занимался выделкой кожи. Мастерская стояла во дворе, а потому еще у ворот стало понятно, чем промышляет его хозяин, – по отвратительному запаху.

Детей у сыромятника было много, Лахт не успел их пересчитать. Старшие сыновья, понятно, помогали отцу в мастерской, потому пришлось сначала поговорить с отцом. Тот, не очень довольный приходом гостей, попросил немного обождать. Ждать сели на завалинку, со стороны реки. Тогда-то Лахт и увидел эту девочку и с первого же взгляда понял, что она не родная дочь хозяев дома – сиротка, приемыш… Ей было не больше семи лет. Она поднималась на берег с полным ведром воды. Лахту, помнится, в девять лет было тяжело носить полные ведра, он набирал их примерно на две трети… А ведь он был мальчиком и года на два старше этой девочки. И одета она была в обноски. Да, в большой семье младшие всегда донашивают одежду старших, но что-то сохраняется лучше, а что-то хуже. Девочке досталось то, что хуже. Даже лапоточки, которые осенью стаптываются за три-четыре дня, на ней были чужие – слишком большие и совсем сношенные.

Воду девочка несла в баню, стоявшую, как водится, над берегом.

– А ну, ребятки, чем сидеть просто так, поможем-ка сиротке воды в баню наносить, – сказал Лахт и поднялся с завалинки.

Нет, не жалость к девочке он испытывал, а некоторое сродство душ.

– С чего ты решил, что она сиротка? – спросил Отсо по пути к бане.

– А разве нет? – усмехнулся Лахт.

– Ну да. Это Мюсси, ее родители померли год назад, вот сыромятники ее к себе и взяли.

– Сразу оба? – удивился Лахт.

– Да. От моровой язвы. Прошлой осенью от нее многие померли. У Мюсси и родители померли, и три старших брата.

Н-да, несладко небось живется теперь сиротке. Младшая дочка в семье, наверняка балованная родителями и тремя старшими братьями, непривычная к нелюбви, непривычная к тяжелой работе…

Долго ли взрослому мужчине и двоим здоровым парням наносить воды в баню? Справились раньше, чем сыромятник отпустил своего сына поговорить… Да и ступенчатый подъем на берег был выложен камнями, и не скользкими ледниковыми, а рыхлым песчаником.

А вот жене сыромятника не понравилось, что приемную девочку освободили от работы, – она выскочила на крыльцо и заорала на смеси суомского, исзорского и славитского языков:

– Чего встала? Чего зенки вылупила? Делать нечего? Раз уж йерр янтарный маг за тебя воду носит, иди сныти курям нарви и наруби!

Похоже, Лахта хорошо знали в обеих деревнях…

Выпавший ночью снег – мокрый и унылый – еще не успел растаять полностью. Лахт хорошо помнил, как мерзнут руки, если рвать траву, покрытую снегом. А сныть, надо сказать, до сих пор зеленела, будто весной…

– Тебе еще в Лисину сегодня бежать! Вот разорвут тебя лисицы, если дотемна не управишься! – продолжала хозяйка дома.

Жизнь приемыша в большой семье – не сахар. Но, надо отдать сыромятникам должное, их родные дети тоже не в салки играли и не в потолок плевали: старшие мальчики помогали отцу, младший мальчик и две девочки катали ягоды, а старшую девочку Лахт видел в избе – она чистила котел, что тоже никак легкой работой не назовешь. Уж чистой – точно…

Однако, наносив воду, Лахт все же заглянул в избу к хозяйке.

– Не отправляйте девочку в Лисину одну, – сказал он без предисловий.

– Чего это вдруг? – Хозяйка уперла руки в боки и выкатила грудь колесом.

– Вы смерти ей хотите?

– Может, мне родную дочку в Лисину вместо нее послать? – с издевкой спросила хозяйка.

Н-да, на это у Лахта ответа не было…

– Зачем ей надо идти в Лисину?

– Матери моей пирогов и масла отнести. Мать у меня старая, немощная, одна живет, еле ходит. Мы ей помогаем.

– Давайте я отнесу вашей матери пирогов и масла. Мне все равно в школу возвращаться.

– Добрый? – хмыкнула хозяйка. – Ну, отнеси. Только вот ты уедешь скоро, кто тогда вместо нее будет в Лисину бегать?

– Я найду того, кто в этом виноват.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Все знают, что с оборотнем справится только ротсоланское колдовство.

– А что, знает кто-нибудь у вас в деревне?

– У нас священницы знают. И коренной маг, – сердито ответила хозяйка.

– Понятно, – вздохнул Лахт. – Ну, а когда никак нельзя к священнице?

Хозяйка снова усмехнулась, оглянулась на дочь и сказала вполголоса:

– В Малиновке ведьма живет. По женской части. Но с тобой она говорить не будет.

– Спасибо.

Ничего нового ребята про нападение лисиц на Тапсу не добавили – разве что полностью подтвердили рассказ Буда.

Из Наннекюле Лахт отправился к тайному советнику. На этот раз мост через ручей был опущен, а ворота открыты: во двор въезжали четыре подводы из деревни, смерды везли на мызу положенный оброк: битую птицу, масло, сыр, мед, воск, мех…

Советник принял Лахта радушно, усадил у очага в столовой комнате, угостил вином, расспросил, как у него идут дела. Лахт не стал ходить вокруг да около.

– Почему ты считаешь, что нападения лисиц – дело рук человека, а не лесного хозяина?

– Мне так кажется, – уверенно ответил советник.

Ему так хочется, а не кажется… Потому что наказать хозяина леса очень непросто, да и не принесет никакого удовлетворения. Другое дело – найти виновного среди людей и покарать его…

– Никому не было никакой выгоды от этих смертей. Не было причины убивать молодуху, мальчишку-школяра, подвыпившего мужичка, девочек-сестер… Кому, по-твоему, могут быть выгодны эти нападения? Люди редко делают что-то просто так…

– Ну, во-первых, человек может сотворить такое от злобы. От ненависти к другим людям, – начал советник.

– В это я верю с трудом, – отмахнулся Лахт. – Даже кровояд убивает и ест детей не от злобы, а от голода. Нет, я допускаю, что кто-то может ненавидеть людей очень и очень сильно, но зачем идти таким трудным путем? Есть самострелы, ножи, топоры… Зачем такому человеку лисицы?

– Наверное, чтобы выдать злодейство за проделки лесного хозяина, – невозмутимо пожал плечами советник. – А потому во-вторых… Во-вторых, кто-то хочет вызова высоких магов, убийства земли и, соответственно, закрытия школы.

– Извини, но пастух сказал мне, что это выгодно только тебе.

– А мне-то это зачем? – опешил советник.

– Купить Лисину. Купить школьный лес.

– Тут леса со всех сторон на сотни верст. Если бы я хотел что-нибудь купить, давно бы купил. И смердов бы перевез, и дома бы им построил. Только места здесь не самые лучшие, чтобы что-то покупать. А если казенная школа закроется, здесь станет так глухо и дико, что придется перебираться в другие места. Сейчас тут люди живут, город Священного Камня дороги худо-бедно содержит, на охоту большие люди приезжают… Так что мне в закрытии школы никакой выгоды.

– Хорошо, давай по порядку. Убийство земли выгодно, например, Собору. Он купит убитую землю за бесценок. Но я сомневаюсь, что здесь есть кто-то, столь истово ратующий за доходы Собора. Даже здешнему коренному магу это неинтересно.

– Кому-то может быть выгодно закрытие школы, – ответил советник.

– Кому? И зачем? Кто-то затаил злобу на школу, на школьного главу? Два-три подмётных письма помогут закрыть школу быстрее.

– А потому в-третьих, – усмехнулся тайный советник. – Кто-то хочет уничтожить лесного хозяина силой высоких магов. Например, чтобы снять наложенное им заклятие, или чтобы не соблюдать положенных на охоте правил и ритуалов, нарушать запреты.

Ну вот, советник сам подошел к вопросу, который так волновал Лахта.

– Скажи, а правда ли, что у тебя нет удачи в охоте? – спросил он напрямик. Надо было, конечно, спросить как-нибудь по-другому, но Лахт решил взглянуть, ответит ли советник честно или рассердится и выгонит его вон.

Советник рассердился, но гнев его был холодным, рассудочным.

– Да ты совсем обалдел, йерр ученый механик? – Голос его остался негромким и будто бы спокойным. Надо же, на подозрения насчет закрытия школы советник только удивился, но не обиделся и не рассердился.

– Я же не стал выяснять это у тебя за спиной, а пришел и спросил прямо.

– Так вот нет, это неправда. Я охочусь часто: один, с друзьями, с егерями, с сыном, верхом и пешком, с собаками и без собак. Но тебя интересует не моя удача в охоте, верно?

– Верно.

– Да, шестнадцать лет назад я убил беременную лосиху. Моя жена была бесплодна, и коренной маг взялся вылечить ее от этого недуга. Теперь у меня пятеро детей, потому я не жалею о содеянном. Я удовлетворил твое любопытство?

– Вполне. Только спросил я об этом не из любопытства вовсе. Вчера я попытался поговорить с отцом-хозяином леса…

– И как?

– Здешний лесной хозяин – безмозглая сущность. – Лахт пожал плечами.

– Так это все же его проделки?

– Я имел в виду другое: безмозглая сущность в прямом смысле. Он потерял рассудок – и пастух из Лисины это подтвердил. Он сказал, что разум отец-хозяин утратил примерно четыре года назад. Я хочу понять почему. Что такого могло случиться в этих краях четыре года назад?

– Мне надо подумать, – серьезно ответил советник. – Вспомнить, что это был за год. Погоди-ка…

Он поднялся и дернул колокольчик, вызывая слуг. Велел позвать к нему Прилежая и принести домовые книги за последние шесть лет.

– Ты тоже ведешь летопись? – удивился Лахт.

– Во-первых, не я. Во-вторых, нет, не летопись. Мой управляющий ведет учет доходов и расходов. И делает это ежедневно, записывая даже самые малые траты. Я знаю, что никто из володар не обременяет себя подобными расчетами, – и напрасно! Можешь передать йерру Хорку: когда я начал учитывать каждую чешуйку, вышло, что незначительные мелочи за год складываются в серебряные рубли. А рубли понемногу оборачиваются пудами серебра.

– Ты стал меньше тратить? – удивился Лахт. На скупца советник похож не был.

– Нет. Я стал точнее определять, почем покупать и почем продавать мех, например.

– Думаю, в этом Хорк разбирается не хуже тебя, – улыбнулся Лахт.

– Мне тоже так подумалось, – кивнул советник. – Так вот, записи расходов гораздо точнее летописей дают представление о событиях того дня, месяца или года, к которому относятся. В какой день было точно известно, что лесной хозяин потерял разум?

– Пастух говорил об осени. Вряд ли он точно вспомнит день и час, когда не смог договориться с лесным хозяином. Не знаю, когда он в последний раз говорил с лесным хозяином, но пять лет назад лесной хозяин был еще вполне нормален: пастух говорил с ним, когда пропал сын йерра Варма.

– Тогда начнем с полузимнего месяца четыре года назад и будем листать домовые книги в обратном порядке.

Вскоре явился Прилежай с переплетенными в книги «летописями» и предложил свою помощь в поисках, но советник отослал его прочь.

– Ты не любишь своего управляющего, – заметил Лахт. – Почему ты не прогонишь его и не наймешь другого?

– Это, конечно, не твое дело, но я отвечу: потому что найти хорошего управляющего не так просто. Прилежай – ученый казначей, а их не так много на белом свете. А еще он бедный родственник моей жены. Давай-ка лучше посмотрим книги. Мне самому любопытно, что же могло свести с ума лесного хозяина.

Советник пролистал «летопись» в поисках нужного места и углубился в изучение записей, водя пальцем по строчкам.

– Смотри-ка, десятого числа полузимнего месяца в болоте утонула девочка из Наннекюле – я заплатил священницам за то, чтобы они попросили Триликую встретить ее и позаботиться о ней. Но вряд ли это событие могло свести с ума лесного хозяина.

7

– Сколько лет было девочке?

– Шесть или семь, я точно сказать не могу.

– Что такая маленькая девочка делала на болоте в полузимнем месяце? – удивился Лахт.

– Она ходила в лес со старшими сестрами, которые собирали клюкву. Ну они и не досмотрели за младшей, как это часто бывает. Идем дальше. Вернее, ближе. В конце бездорожного месяца я дал разрешение смердам на заготовку дров. Но это тоже не могло свести с ума лесного хозяина, я делаю это каждый год. До конца бездорожного месяца смерды топят избы хворостом, сухостой не только можно, но и нужно собирать круглый год. Да и некогда смердам заниматься заготовкой дров раньше. Ага! Я вспомнил тот год: ко мне приезжали гости из Великого города. Много гостей. Наверное, это самое значительное событие в здешних местах. Во-первых, мы охотились, охотились много и удачно. Я, помню, тогда выгнал одного из псарей – его, правда, тут же взял к себе Вышата Гораздич. Мне казалось, что этот псарь знает, вот почему это может иметь значение.

– И за что ты его выгнал?

– Он ударил по лицу моего гостя, высокого мага.

– Нормально! И часто твои дворовые бьют морду твоим гостям?

– Ни до, ни после ничего подобного не бывало и быть не могло. По-хорошему, псарь был прав, но бить высокого мага по лицу ему не следовало.

– И за что же он ударил высокого мага?

– Тот убил лебедя. Лебедей вообще нельзя убивать, а этот был, что называется, «наш» лебедь, подранок с перебитым крылом. Он жил возле мызы третий год, мои дети его подкармливали – ведь улететь на зиму со своими братьями он не мог.

– Высокий маг убил лебедя… высокой магией?

– Нет. Просто подстрелил из самострела. Он сделал это нарочито, доказывая несостоятельность так называемых местных суеверий. Ну, что если он сейчас убьет лебедя, то ему за это ничего не будет. И, признаться, я был глубоко удовлетворен поступком моего псаря. Именно потому я не казнил его, как того требовал высокий маг, а прогнал прочь.

– То есть отпустил на волю? – усмехнулся Лахт.

– Можешь считать и так. Идем дальше. В начале хмурого месяца Вышата Гораздич разрешил моим смердам брать грибы в школьном лесу при условии, что четверть собранного они вернут школе в сушеном и соленом виде. Даже два пуда соли на это выделил.

– И как же он определял четверть собранного? Пересчитывал грибы на выходе из лесу?

– Нет, просто заранее назначил, сколько мои смерды ему должны. Разумеется, Вышата Гораздич сделал это с моего разрешения. Я-то ежегодно устанавливаю, сколько грибов и ягод мне должны мои смерды. Однако это событие вряд ли свело с ума лесного хозяина. Идем дальше… О боги, как много моя жена тратит на зелья коренных магов!

– Наверное, она хочет оставаться для тебя самой красивой… – любезно заметил Лахт. – После рождения пятерых детей это не так просто.

– Если бы для меня! – вполне удовлетворенно усмехнулся тайный советник. – Не говоря о высоких приемах в Великом городе и городе Священного Камня, она одержима соперничеством с женой Вышаты Гораздича.

– Жена Вышаты Гораздича не рожала столько детей, так что первенство остается за твоей женой.

– Отчего же… У школьного главы тоже пятеро детей. Старшие девочки замужем, а мальчики учатся в школе Великого города.

Признаться, Лахт опешил. Он не дал бы жене школьного главы больше двадцати. А ей, выходит, самое малое – тридцать, а скорее всего больше. Если ее младшему сыну не меньше девяти, старшей дочери лет семнадцать-восемнадцать… Не в десять же лет она начала рожать. И не каждый же год приносила по ребенку.

– А ведь есть еще жена обер-егеря, которой обе они не желают уступать первенство, – заметил тайный советник.

– У жены обер-егеря тоже пятеро детей? – Лахт кашлянул.

– Нет, у нее только двое. Но ведь женщины не пишут у себя на лбу «у меня пятеро детей», они хотят, чтобы все считали их шестнадцатилетними. С каждым годом это требует все больше сил и средств. Впрочем, я достаточно богат, чтобы моя жена имела самые дорогие притирания, порошки, краски, мази и что там еще она покупает у коренных магов… Вышата Гораздич и обер-егерь вряд ли способны купить женам даже десятую часть того, что покупаю своей я. Но к их услугам ученый лекарь, которому платить не надо.

Лахт чуть не ляпнул, что ученый лекарь пока превосходит коренного мага в искусстве делать женщин молодыми и красивыми. Впрочем, фрова Ингри тоже была очень хороша собой. Но если бы боги предложили Лахту рассудить этих трех женщин, он отдал бы первенство жене школьного главы, фрове Айне.

Советник вспомнил по домовым книгам весь год до предыдущей осени, когда пропал сын йерра Варма, в поисках которого принимали участие не только смерды и дворовые советника, но и он сам. Выходило, что вражда советника со школой и ее главой ничем не отличается от вражды соседей в деревне: соперничают, похваляются друг перед другом, ссорятся из-за межи между их владениями, ругают друг друга, но если в дом приходит беда, сосед всегда поможет соседу.

В заключение, рассказав, где находится Малиновка, тайный советник попросил передать, что хочет поговорить с лисинским пастухом и просит его завтра зайти на мызу.

8-й день полузимнего месяца, полдень

После теплого очага в столовой комнате советника холод и сырость в лесу показались особенно омерзительными. Время едва перевалило за полдень, и Лахт решил идти в Малиновку сразу, раз уж знающая женщина живет только там. Нельзя было полагаться лишь на слова пастуха…

Конечно, Хорк бы сильно огорчился, что Лахт не взял с собой ружье, но к ведьме тоже не стоило идти с телохранителем… Кроме того, Лахт рассчитывал на новую попытку поговорить с лесным хозяином.

Он прошел в Казенную Лисину той тропой, на которой бесчинствовали лисицы, – минуя поворот к школе. Тропа была широкой, нахоженной, по ней могла бы проехать телега. Кроме того, в лесу было суше, чем на Сиверной дороге.

Где живет мать сыромятницы, Лахт спросил у пастуха, передав просьбу советника. И пастух просьбе не удивился, а, скорее, испугался. Или просто заволновался?

Малиновка стояла в трех верстах от Казенной Лисины, пастух указал Лахту направление, в котором идти. Никакой нахоженной тропы туда не вело, но когда-то туда была проложена дорога, которая теперь заросла лесом. Вот на молодой лес пастух и посоветовал Лахту поглядывать, чтобы не сбиться с пути.

Хуже заросшей молодым лесом дороги может быть только бурелом… Две версты Лахт продирался сквозь буйно разросшийся подлесок, мокрый и покрытый подтаявшим первым снегом, – и, надо сказать, притомился так, что забыл про лесного хозяина. Однако бывшая дорога вышла в поле – сжатое, унылое, тоже слегка припорошенное снегом. За полем уже был виден кордон лесной стражи, где жил лесничий с женой и детьми.

Лесничего дома не было, а когда Лахт спросил у его жены, где живет ведьма, та глянула на него как на дурачка.

– Жизнь не дорога?

– Что, такая злая ведьма? – удивился Лахт.

– Сходи посмотри сам… – покивала лесничиха. – На брошенной мызе она живет. С версту отсюда. Издали развалины увидишь.

Лахт поблагодарил хозяйку и собрался идти, но та окликнула его у двери:

– Погоди! Да ты к ней, никак, еще и с пустыми руками собрался?

Да, об этом Лахт не подумал: живет ведьма в глуши, куда не то что дороги – и тропы-то нету, землю наверняка не пашет, разве что огородик имеет…

– Если три серебряные чешуйки у тебя есть, продам тебе дюжину яиц, сыру, масла и овсяной муки немного.

Раза в два заломила… Впрочем, Лахт не возражал – сам дурак, не догадался в Лисине купить ведьме гостинца.

Пришлось идти дальше, да еще и с узелком. И развалины Лахт в самом деле увидел издали – высокий сухой лес расступился, освободив место молодому непроходимому подлеску, над которым поднимались гнилые деревянные стены с провалившейся крышей и торчали кирпичные трубы. Одна из них дымила – запах дыма Лахт тоже почуял издали, дым стелился по земле, сообразно сырой промозглой погоде.

Их было две. Две ведьмы, старая и молодая. По дымившей трубе Лахт быстро нашел их пристанище – должно быть, эта клетушка служила когда-то жильем ключнику, привратнику или истопнику. Махонькое окошко, затянутое пузырем, не давало света, клетушку освещал огонь из огромной печной топки: печь должна была отапливать четверть мызы, если пустить дым по хитрым разветвленным дымоходам. И первое, что увидел Лахт в свете огня, – нацеленный ему в лоб самострел.

– Нормально… – пробормотал он и осторожно опустил узелок на стоявший возле двери сундук, показал пустые руки. – А я вот гостинчик принес…

В лоб ему целилась чумазая девчонка лет десяти-одиннадцати, Лахт не сразу ее разглядел: плечи самострела хорошо освещались огнем, а ложе уходило в тень. В ответ на слова Лахта девчонка зарычала – точь-в-точь как лесная кошка.

– Суаята! – раздался скрипучий голос из темного угла. – Ты что ж, не видишь, кто к нам пришел?

– Здравствуйте, матушка, – вежливо сказал Лахт и поспешил сказать слово, пока его не пристрелили: – Во тьму ли глядите?

Девчонка с сожалением опустила самострел, смерила Лахта дерзким взглядом и сказала с вызовом:

– Это я гляжу во тьму. Тьмою тьмущую.

Хорошо хоть говорить она умеет, а то Лахт решил было, что девчонка совсем дикая. Однако он предпочел бы посоветоваться с кем-нибудь помудрей и поопытней.

– Чего тебе, человече? – спросила девчонка развязно, с издевкой. У нее были пострижены волосы – едва доставали до плеч.

– Суаята! – проскрипела из угла старуха. – Тебе человек слово сказал! Гостинчик принес! Что надо сделать?

– Жрать хочешь? – спросила девчонка. – Или, может, у огня погреться?

– Спросить хочу.

– Суаята! Что такое «жрать хочешь»?

Старуха, лежавшая на лавке, завозилась в темноте, скинула с себя ворох тряпья и села.

– Никакого сладу. Драть ее надо, да некому. Разве можно было такой соплюхе дар отдать, а? Мать моя, покойница, перед смертью правнучке своей, моей внучке, дар свой отдала. Дар-то отдала, а уму-разуму не научила. Садись, мил человек, к огню поближе. Ты чай про лисиц пришел спросить да про лесного хозяина. А ты, дурёха, меду принеси, ягод, похлебки налей и погрей в печи! Хлебца нету у нас, грибная похлебка зато с перловкой.

– Да сыт я, матушка… – соврал Лахт. – Не надо мне ничего.

– Еще как надо. Садись! Думаешь, часто к нам люди заглядывают? Нет, не часто.

Девчонка фыркнула и вышла из клетушки вон.

Лахт разглядел чурбачок возле печки, сел, погрел руки перед огнем и приготовился рассказывать, что делается на белом свете. Но не пришлось – старуха и без него знала, что делается на белом свете, а потому искала слушателя, а не рассказчика.

– Доча моя родами померла, муж ейный на другой женился, вот я внучку-то у себя и оставила. Все лучше с родной бабкой, чем с мачехой. Знала, что матери моей перед смертью дар надо будет отдать.

– Как же вы узнали, что я про лисиц пришел спросить?

– Так видно же. Да и зачем еще знающий человек к ведьме пойдет?

Нормально! Если бабушка безо всякого дара в темноте с первого взгляда поняла, зачем Лахт пришел, то что же скажет ведьма с даром?

– Может, холодная сойдет? – спросила ведьма с даром, появившись в дверях с горшочком в руке.

– Я тебе дам «холодная сойдет»! – каркнула старуха. – Мед где? Ягоды? И в похлебку маслица положь, которого мил человек тебе принес.

Девчонка поставила горшочек в загнеток, на горячие угли, и снова вышла за дверь.

– Она дурёха еще, даром не умеет распорядиться, видеть видит, а понять-растолковать не может, – продолжала старуха. – Мать моя больно стара была, седьмой ее десяток к исходу шел. Не успела правнучку выучить, так, кой-что рассказала, самое главное.

– А вам сколько же лет, матушка?

– Да кто их считал? Шестой десяток разменяла, до седьмого еще не дожила.

О боги, сущие и мнимые! Да она всего лет на пять старше фровы Ингри! Впрочем, фрове Ингри вряд ли пятьдесят – скорей, около сорока. И тем не менее… А прабабка ведьмы умерла, не дожив до семидесяти, – и считалась очень старой. Тяжелая жизнь, дурная пища… И эта юная ведьма к сорока превратится в старуху? В то время как фрова Ингри и к пятидесяти будет казаться двадцатилетней?

– Ложить масло? – спросила вернувшаяся с медом и клюквой девчонка.

– Не надо, – ответил Лахт.

Похлебка была хороша, даже посолена. Не только с перловкой, но и с репой, и с морковкой, и с луком. Навар с поздних опят был густым и сладким.

– Мы больше по женской части знаем, – продолжала старуха. – От бесплодия там или наоборот – чтобы не рожать больше. Бывает, вытравить ребеночка надо, иногда наоборот – доносить. Ну и погадать, присушить, отворотить. Свадьбу сладить или немилого жениха отвадить. Еще чтобы муж любил почаще – или пореже.

Интересно, что выбрала бы Йочи, приди она к ведьме? Чтобы муж любил почаще или пореже? Лахт так и не решил, какой выбор ему понравился бы больше…

– Что-то живете вы больно скудно при таких способностях, – усмехнулся Лахт.

– А много ли нам надо? Да и нельзя нам брать больше, чем для жизни требуется, – иначе дар можно и потерять.

От горячей грибной похлебки сладко повело голову, захотелось опереться на что-нибудь: Лахт подвинул чурбачок поближе к печке, привалился плечом к теплым камням.

– Опять же, мы тут не на ярмарке в базарный день – в эдакую глушь только тот пойдет, кому и вправду очень нужно, – продолжала старуха.

А девчонка уселась напротив Лахта – только белки глаз в темноте блестели. И молчала.

Старуха говорила что-то еще, но Лахт ее не слушал – не мог отвести взгляд от спрятавшейся в темноте девчонки. Глаза давно привыкли к полумраку, но почему-то именно теперь Лахт начал постепенно различать очертания ее тела. И первое, что он увидел, – крылья вместо острых девичьих плеч, приподнятые, не сложенные, но и не развернутые, трепещущие, черные… Вещая птица Гамаюн с лицом глядящей во тьму девочки… Она смотрела так же, как Миеликки: мимо, сквозь, на горизонт, а не на Лахта. И ничего не говорила. Лицо ее было испуганным, а не равнодушным: глаза запали, брови взлетели вверх, бледные губы приоткрылись и вроде бы даже шевелились, будто девчонка что-то беззвучно шептала.

Лахт и хотел бы о чем-нибудь спросить, но у него почему-то плохо ворочался язык. А в глубине души он понимал, что вслух ни о чем спрашивать не нужно – девочка и так знает, за чем он пришел. Она покажет ему ответы на все вопросы…

Белый лебедь на холодной темной воде, трепещущие крылья, не сложенные, но и не развернутые – такие белые, что больно глазам. Острые, как стрелы, перья. Нет, не как стрелы – как болты самострела.

Кровояд из Лембова, единственный кровояд, которого Лахт видел близко, пьет кровь из деревянной кружки, она течет по его усам, струйками стекает на светлую сорочку, а тот делает глотки все крупнее и чаще, проливает кровь на лицо, размазывает по щекам, сперва одной рукой, а потом, отбросив кружку, – обеими черпает ее из ведра и умывается ею, будто водой, радостно фыркает и встряхивает головой, его волосы слипаются от крови, лицо масляно блестит в свете огня и кажется не красным, а черным. Дурнота кружит голову, сжимает желудок…

– Бессмертному нет смысла плодить себе подобных, он сам – свое продолжение, – говорит кровояд Лахту и хохочет.

И Лахт будто там, в его доме, выстроенном с таким расчетом, чтобы ни звука не просочилось наружу. И в клетушке у двух ведьм – тоже он.

Коренной маг вспарывает брюхо беременной лисице, вырывает из ее чрева шевелящийся живой мешок со щенками, бросает в котел, где шевелится множество таких же мешков, больших и маленьких.

Дурнота подкатывает к горлу, стоит огромных усилий удержать ее в себе – Лахт закрывает глаза, но видеть котел не перестает. Лисица с распоротым брюхом вскакивает на ноги и бросается на коренного мага – вслед за нею в коренного мага вцепляется еще тридевять таких же лисиц. В стороны летят клочья окровавленной плоти, коренной маг кричит беззвучно, оседает на землю – и в рыжем клубке лисьей шерсти уже не видно его тела, только ошметки мяса попадают Лахту в лицо…

8

Лисицы разбегаются по сторонам, но вместо коренного мага на земле лежит истерзанное тело Хелми, припорошенное снегом, – мертвая рука торчит вверх, и снег на ней не тает. Белый лебедь хлопает крыльями, кричит, вытягивает шею и, переваливаясь с боку на бок, оскользаясь на корнях деревьев, неуклюже бежит прочь. Кровояд хохочет ему вслед и снова умывается кровью из ведра. Одной рукой поднимает за ноги голенькую Мюсси: ее бледное тельце раскачивается, свесившиеся руки задевают пальцами траву под снегом.

Лахт стоит на высоком берегу Рядежи, освещенном закатным солнцем, а ему навстречу выходят навьи, зовут играть. Лесной хозяин поднимает повыше полную луну, разводит перед нею тучи и с умилением смотрит, как они играют под луной всю ночь напролет. Нет ни крови, ни дурноты, но на рассвете, когда навьи уходят, больше не хочется жить…

Бежать от них. Бежать отсюда, и побыстрее! Пока они не забрали радость жизни, которой и без того немного осталось… Прочь, прочь!

Он вскочил на ноги, пошатнулся… Лицо девчонки, глядящей во тьму, – лицо вещей птицы Гамаюн – было видно так отчетливо, будто на него направили янтарный фонарь. Бледное до синевы, с бескровными губами, беззвучно шепчущими что-то – какое-то страшное заклинание! – черные провалы глазниц, впалые щеки… Череп с остатками разложившейся плоти, а не детское лицо…

Лахт сделал шага три назад, шатаясь и хватаясь за стену, едва не упал, споткнувшись о чурбачок, на котором сидел. Опустил на миг глаза, снова взглянул на ведьму: на него смотрела обычная девочка, без крыльев за спиной – и задумчиво грызла сырую репку. Горела лучина в светце. Ведьма расхохоталась заливисто, звонко, показала на Лахта пальцем – и смех ее становился все ниже, грубей, лицо скукоживалось на глазах, старилось, морщилось и превращалось в череп, обтянутый высохшей кожей.

– Это не я! Это грибочки! Слышишь? Ты сам знаешь ответы, ты сам – я ничего тебе не говорила!

Ее последние слова Лахт услышал уже после того, как захлопнул за собой дверь в клетушку.

Кровояд шагнул ему навстречу из темноты и выкрикнул прямо в лицо:

– Я способен на все! На все!

Лахт оттолкнул его от себя обеими руками, но руки провалились в пустоту, и он чуть не упал.

Было совершенно темно, сквозь подлесок не пробивался лунный свет, и Лахт ломился сквозь него, не глядя под ноги. Впереди неуклюже бежал белый лебедь, показывая дорогу. Навьи выглядывали из-за кустов, хихикали, обгоняли Лахта и снова выглядывали из-за кустов… Лахт сосредоточился на том, чтобы не потерять лебедя из виду, всеми силами стараясь не смотреть в сторону навий…

Подлесок сменился сухим сосновым лесом с припорошенным снегом черничником. Иногда меж деревьев проглядывала луна, и тогда лебедь, бегущий впереди, был виден особенно хорошо. И Лахт, вволю надышавшись свежим морозным воздухом, отчетливо понимал, что это видение, что лебеди зимними ночами не бегают по лесу пешком, но продолжал следовать за ним и все так же боялся отстать.

Кордон не появлялся, а лес оставался сухим и светлым. Лахт потерял счет времени: то казалось, что прошло всего несколько минут, то – что вот-вот наступит рассвет. Он думал, что Хорк сходит с ума и того и гляди поднимет людей на поиски Лахта. Он слышал вдали тявканье лисиц, но почему-то навий боялся встретить гораздо сильней.

Когда впереди показался свет, навьи уже давно оставили его в покое, а лебедь начал таять, растворяться во тьме. Мысли потихоньку приходили в порядок, паника отступала, и об источнике света приходилось только гадать.

Каково же было удивление Лахта, когда, выйдя из леса, он увидел горевшую янтарную лампу над крыльцом школьных спален! Лебедь провел его к школе если не самой короткой, то самой легкой, удобной дорогой, минуя кордон и Казенную Лисину!

Лахт вытер пот со лба – бывает же! У него не осталось сомнений, что лебедь ему привиделся… Что ж, наитие, случается, работает и таким вот образом… Судя по тому, что другие огни в школе не горели, время было поздним…

Оставалось пересечь школьный двор, как вдруг по правую руку, в стороне домов, где жили наставники, Лахт снова увидел навью – мальчика лет семи. Увидел отчетливо, на снегу в ярком лунном свете. И… это точно был не живой мальчик: от него веяло холодком (хотя находился он в сотне шагов от Лахта), и паника едва не вернулась снова, потому что Лахт ощутил, как выливается наружу радость жизни, а на ее место приходит тоска и чувство вины… Хорк наверняка сходит с ума, а то и бродит по лесу в поисках Лахта… А Йочи ждет его возвращения домой и не знает, что вернется он нескоро…

Наитие внезапно шепнуло на ухо, что уничтожить отца-хозяина леса можно из мести. И Лахт не сразу догадался, почему именно эта мысль пришла ему в голову именно в эту минуту. Советник говорил про заклятия и нарушения запретов – слабовато для столь сложного действа. А желание мести – чувство сильное, горячее, ради мести люди иногда на многое способны. За что можно мстить лесному хозяину? Вряд ли за неудачную охоту или пропажу скотины, хотя пропажа коровы-кормилицы, например, ой как дорого может обойтись деревенской семье! Но за это не мстят, об этом плачут. А вот смерть единственного сына, которого лесной хозяин завел в чертов след или на болото… Мог поберечь и не поберег…

Вот почему наитие шепнуло Лахту о мести именно тут: неживой мальчик запросто может быть сыном йерра Варма.

8-й день полузимнего месяца, вечер

В охотничьем доме горели свечи, а с Хорком и Будом Лахт столкнулся на пороге – они отправились на поиски Лахта, потому что в самом деле сходили с ума.

– Где ты был? Что с тобой случилось? – накинулся на Лахта Хорк – с видимым облегчением и без обиды.

– Я ходил к ведьме. И она подмешала мне в похлебку грибочков… – честно ответил Лахт. – Отчего мне до сих пор мерещатся мертвые мальчики.

Выходит, наитие сработало даже раньше, еще в доме ведьмы, – когда в жутких видениях показало Лахту навий. Что ж, надо хорошенько расспросить Буда о старшем ученом лесничем…

Время, оказывается, было не таким уж поздним – это школяров загнали в спальни, и, по словам Буда, жизнь в школе только начиналась.

– И как? Грибочки помогли? – на полном серьезе спросил Хорк.

– Даже не знаю… Мне мерещились навьи, бессмертные кровояды, беременные лисицы и белые лебеди. Впрочем, о навьях мы говорили вчера, о лисицах я только и думаю в последние три дня, о лебеде мне сегодня рассказал тайный советник, и только кровояд вспомнился мне совсем некстати. Да, а лисицы, которые мне привиделись, были мертвыми…

Хорк зацепился за его слова:

– Слушай, а может, эти лисицы… не которые тебе привиделись, а те, которые нападают на людей… Может, они в самом деле мертвые? Как упырь? Ну, может, это снова мать сыра земля отпустила их мстить за что-то?

– Во-первых, я про лисиц-упырей никогда не слышал. Во-вторых, лисиц не предают земле – значит, она их не держит и не может отпустить.

– А… чему предают лисиц? Ведь и небу их тоже не отдают…

– Их забирает лес. И снова мы возвращаемся к тому же: только отец-хозяин леса может собрать в стаю лисиц, живых или мертвых – без разницы. А пожрать у нас ничего нет? Сдается мне, сегодня никто нам гусей не присылал…

– А что, грибочками не наелся? – прыснул Буд.

– Это было давно – чуть за полдень.

– Не слушай Буда, – серьезно сказал Хорк. – И обед, и ужин для тебя я велел принести сюда, сейчас разожжем очаг и ты поешь горячего.

И пока Хорк разводил огонь, Лахт расспрашивал Буда о старшем ученом лесничем…

– Что про йерра Варма сказать? – вздохнул Буд. – Старший лесничий он тут недаром, лес хорошо знает и рассказать школярам о нем умеет. Я сам у него учился и, надо сказать, научился многому. Только вот… с тех пор как он сына потерял, не до леса ему стало. Верней… Он стал иначе к лесу относиться. Без любви.

– А о лесном хозяине говорил ли он что-нибудь?

– Говорил, конечно. Да ты и сам слышал вчера за обедом: что высокая магия – не самое большое зло по сравнению со здешним лесным хозяином.

– И давно он начал говорить о высокой магии? – продолжал спрашивать Лахт.

– Да вот как нашего мальчишку лисицы убили, так и начал. Но тогда об этом не только он заговорил, тогда все у нас решили, что это дело рук лесного хозяина. Только все уповали на лисинского пастуха, а йерр Варм первым сказал, что от пастуха толку не будет. Как в воду глядел: пастух сразу сказал, что тут поможет только ротсоланское колдовство.

Не со слов ли йерра Варма поет эти песни пастух? Наставники в лесной школе не так богаты, как Хорк, но и не столь бедны, как казенные смерды. Заплатить пастуху за тесовую крышу йерру Варму ничего не стоит.

Вот только как человек, пусть даже и ученый лесничий, может научить лисиц бросаться на людей?

– А… Не знает ли часом йерр Варм? Не во тьму ли глядит? – спросил он снова.

– Все ученые люди худо-бедно знают. Даже я. Но если бы йерр Варм имел к этому способности, мы бы тебя на помощь не звали, своими силами бы обошлись.

– А ты, Будя, не пробовал поговорить с лесным хозяином?

– Нет. Я больше чую, чем знаю. Думаю, йерр Варм тоже.

– И что же ты чуешь?

– В том-то и дело, что ничего! Раньше зайдешь в лес – и вроде бы понимаешь, что лесной хозяин на тебя смотрит, каждый твой шаг оценивает. Веточку сломал – недоволен лесной хозяин, дерево срубил – сердится лесной хозяин. А посадил дерево, убрал валежник, расчистил бурелом – радуется лесной хозяин, одобряет. Теперь же – ничего. Хоть ты все деревья поруби, весь черничник вытопчи – не рассердится.

– А вот советника вы подозревали… Подозреваете… Как, по-вашему, он мог заставить лисиц на людей бросаться?

– Я думаю… И не только я… Так вот, советник мог найти сильного колдуна, который с лесным хозяином об этом сговорился.

– А лесной хозяин – такой дурак, чтобы злодейства творить? Чтобы рано или поздно люди захотели высокой магией его извести?

– Кто же знает этих колдунов? Может, ему есть чем еще лесного хозяина напугать? Может, колдун власть над ним имеет? – пожал плечами Буд.

– Не имеет. Нет таких колдунов. Колдун берет власть на несколько минут, да и эти несколько минут дорого ему обходятся. За это время можно договориться о возврате коровы или овцы, можно спросить о чем-нибудь. Но уговорить лесного хозяина убивать людей… Да и нет для лесного хозяина ничего страшнее высокой магии. Это… Я даже не знаю, с чем сравнить. Как если по твоей вине твои жена и дети погибнут. За кого ты отвечаешь, кого бережешь, кого больше всего любишь. Не только потеря, но и… твоя вина. Должен был сберечь и не сберег. Понимаешь?

– В общем. Нету у меня жены и детей, но понять, наверное, понимаю.

Они не успели договорить, как дверь в охотничий дом распахнулась – в гости заглянул обер-егерь.

– Нашелся йерр янтарный маг? – спросил он с порога. – А я уже собрался народ на поиски поднимать.

Оказывается, Хорк успел взбаламутить половину школы.

– Говорят, тут у вас в подвале сливянка очень хороша, – как бы намекнул обер-егерь, и Хорк поспешил пригласить его выпить.

Буд сбегал в столовый дом и раздобыл отварной говядины и хлеба, Хорк к тому времени давно разогрел еду для Лахта, так что вскоре все уселись за стол, нагрев еще и вина, – после долгих прогулок по лесу это было очень кстати.

Лахт снова подробно рассказал о том, что увидел у ведьмы, на этот раз для обер-егеря – человека, который тоже должен был знать кое-что о лесном зверье. И не прогадал: обер-егерь сразу зацепился за беременных лисиц:

– До меня стали доходить слухи, что в нашем лесу кто-то бьет беременных звериц. Я помалкивал об этом, потому что это именно слухи и домыслы, а доказательств у меня никаких нету.

– И кто же распускает эти слухи? – удивился Лахт. Надо же, наитие снова его не обмануло. Или это все же была ведьма? А он-то думал, что в голове перепутались беременные лисицы и лосицы… Здешний коренной маг пробавляется лечением володарских жен от бесплодия? Но много ли тут володарских жен, тем более бесплодных? Впрочем, коренной маг может стараться не для себя, а для Собора…

– Я, наверное, сказал неправильно. Не слухи это, пожалуй, а подозрения. Возможно, беспочвенные. И подозрениями этими со мной поделился смотритель с моего кордона, Звериница. И кабы мне о таком бесчинстве сказал кто-то другой, я бы всерьез его слов и не принял бы. Но Звериница – человек в своем роде выдающийся. Иногда я думаю, что он знает звериный язык. Не просто понимает, а умеет на нем говорить. Вот по-человечески он двух слов связать не может, да и не хочет, людей сторонится, опасается, а зверье к нему так и льнет, так и льнет! Да и не только зверье: он язык леса понимает, в каждом деревце душу живую видит, каждый камень живым считает.

– А он не колдун часом? – спросил Лахт, уже решив, что наутро обязательно сходит на кордон обер-егеря.

– Не знаю. Очень странный он человек. Я, когда в первый раз его встретил, решил, что он глухонемой, а потому умом скорбный. Да и на вид он больно страшен. Мне его Вышата Гораздич сосватал: возьми, говорит, к себе на кордон, не пожалеешь. И что же вы думаете? Не пожалел ни разу! Теперь со всех земель Великого города ко мне на кордон люди едут на нашу с ним диковину поглядеть!

– Что ж за диковина такая? – спросил Хорк.

– Так звериница же! Неужто не слыхали? Не только в Великом городе – и на окраинах про нашу звериницу знают. Ты вот видал когда-нибудь печорную гиену?

Хорк кашлянул и потупился.

– Хорк видал. И не только видал – он в поединке порвал ей пасть.

– Не может быть! – искренне ахнул обер-егерь. – Челюстей сильней, чем у гиены, на белом свете нет. Даже у огромных полуденных кошек нет таких сильных челюстей!

– Йерр Лахт преувеличил. – Хорк скромно кашлянул снова. – Гиена была ранена в щеку. Я подозреваю, что челюсти у нее тогда такими уж сильными не были.

– А росомаху, росомаху ты когда-нибудь видал? – не унимался обер-егерь.

– Неа, – ответил Хорк с видимым облегчением. – Росомаху – никогда. Да я вообще не много лесного зверья видел. А вот морского – да, повидал.

– Так вот, у нас в зверинице и печорные гиены есть, и росомаха, и бурые волки, и лесной саблезубый кот. Эти в клетках сидят, потому как хищные, для других зверей опасные. А ласочки вот просто прикормлены, вроде как и на воле живут, а у самого кордона. Про белок и зайцев и не говорю. Лоси, олени, зубры, туры приходят соль лизать, кабаны кормятся без счета, птицы лесные самые разные на кормушки слетаются по зову. Даже соболей можно увидеть, но это уж как повезет. А куница приходит часто. В общем, все, что в наших лесах водится, – любого зверя можно увидеть. И я так думаю, что это не без колдовства. Но тут колдовство особое, не то совсем, что мы обычно колдовством называем.

– А лисиц много в вашей зверинице? – усмехнулся Лахт.

– Две штуки. Тоже в клетке живут.

– А не спрашивал ли ты своего смотрителя о лисицах, которые на людей нападают?

– Спрашивал, конечно. Он сперва ничего мне не ответил, посмотрел на меня, как на дитё неразумное. А через три дня, в следующий мой приход, сам вдруг заговорил о них. Он такой – до него будто не сразу доходит, о чем его спрашивают. Поразмыслит дня три-четыре, покумекает с собой наедине, взвесит каждое слово, а потом ответит.

– И что же он ответил?

– Да все то же: только лесному хозяину под силу собрать лисиц в стаю и на человека натравить. Я спросил еще, за что же лесной хозяин так осерчал на людей, что невинных губит почем зря, вот тут-то он мне и сказал о своих подозрениях.

– А можно хоть одним глазком взглянуть на вашу звериницу? – как всегда робко в таких случаях, спросил Хорк.

– Отчего же нельзя? Можно, конечно. Хоть завтра идите. Я-то в школе занят, но вы скажите, что я вас прислал, – и смотритель вам все без меня покажет.

– Йерр Лахт, сходим, а?

– Да я и сам собирался потолковать с этим смотрителем. Может, он чего еще нам про лисиц расскажет.

– Тут надежды маловато, – как бы извиняясь сказал обер-егерь. – Трудный человек, странный, молчаливый. Не доверяет людям.

– Йерр Лахт – он как священница, – улыбнулся Хорк. – Ему люди с радостью душу раскрывают.

– Я не как священница, – поморщился Лахт.

– Да ну тебя, йерр Лахт. Я же в хорошем смысле. И не все священницы людей обманывают, тебе ли не знать. И не в том смысле, что они женщины.

9

Потом поговорили, как водится, о делах государственных, о том, что зверья в лесу все меньше, а пашни вокруг все больше, о том, что зима с каждым годом все холодней, а вода в Кронозере все солоней – скоро ее нельзя будет пить. Ну и снова, как водится, перешли на женщин. Хорк в который раз рассказал, как ему в жены досталась фрели Ойя, и, как всегда, закончил:

– Фрова Ойя – самая прекрасная женщина от полуденных до северных морей.

А Лахт, как всегда, вставил:

– Нет, Хорк. Самая прекрасная женщина от полуденных до северных морей – моя жена.

– Оба вы неправы, – поддержал игру обер-егерь. – Нет от полуденных до северных морей прекрасней женщины, чем моя жена.

И, несмотря на очевидную иронию, сказал он это задумчиво и с грустью.

– Да, фрова Лада – женщина редкой красоты, – вздохнул Хорк.

Буд опустил голову и промолчал: было видно, что он согласен и с обер-егерем, и с Хорком.

А поскольку сливянка уже давно дошла всем до сердца, Лахт позволил себе спросить напрямик:

– И как же тебе удалось заполучить в жены такую женщину?

– Да, братцы… – крякнул обер-егерь. – Сам до сих пор удивляюсь и думаю временами, что не по мужичку володарская шапка. Я по рождению человек простой, родители мои смерды, а я не просто младшенький был в семье – последыш. Родители померли, мне еще семи лет не исполнилось. Старшим братьям я только обуза, сестры замужем давно, и их мужьям я тоже не больно-то нужен. Но повезло мне так повезло: наш володарь взял меня сперва в дворовые мальчики, а потом пригрел, приблизил – чем-то я ему глянулся. Охотник он был заядлый и меня с собой на охоту таскал, и верхом, и пешком, и на лыжах. У него сыновей не было, только дочки, а он, видать, очень своими уменьями поделиться хотел, есть, знаете, такие люди на белом свете. Вот и делился со мной. Про зверей много знал, про лес, да и по жизни тоже. Грамоте меня выучил, книжки заставлял читать. А когда мне лет двадцать было, помирать он собрался и решил устроить мою судьбу. И устроил: в Хотчино, в егерскую слободу – да не просто там псарем или конюхом, а устроителем володарских охот. И женил меня на Ладе Всеславишне. Она почти что володарышня была, дочь его друга от полюбовницы. Росла с матерью в Хотчине, в своем дому, отец-володарь содержал их щедро: даже прислуга в доме была, ели на серебре, никакой нужды не знали. Но ведь незаконная дочь… Я думаю, с такой красотой ее не только богатый купец – и володарь какой-нибудь взял бы в жены, но решили друзья-володаре за меня ее отдать. Мне мой володарь серебра оставил немного после смерти, за ней приданое хорошее дали, и поселился я с молодой женой в доме ее матери. Серебро в купеческие походы вкладывал, за три года удвоил богатство. Но жить с тещей под одной крышей – это, я вам скажу, врагу не пожелаешь. Она-то мечтала дочке получше мужа подыскать, познатней и побогаче. И так она меня заедала, что я готов был на край света бежать. Потому, когда Вышата Гораздич предложил мне в лесной школе мальчишек охотничьему делу обучать, я ни минуты не раздумывал – сразу согласился. Пока наши сыновья были маленькие, теща частенько наезжала погостить, а теперь все трое в Великом городе учатся. Да и состарилась она. Я не скуплюсь, она на мое серебро не хуже, чем при своем полюбовнике-володаре, живет. Но ведь все равно нет-нет да уколет меня: что-де рылом не вышел… А Лада Всеславишна с каждым годом только краше становится.

– А она-то полюбила ли тебя? – с придыханием спросил Хорк.

– Да куда же ей деться? Полюбила, конечно. Хотя иногда мне кажется, что она просто с судьбой своей смирилась.

– И не скучно ей в лесной школе? – поинтересовался Лахт.

– Говорит, что не скучно. Что люди тут хорошие, умные, интересные. И, говорит, мальчикам, которые тут учатся, не хватает материнского тепла. Она у меня умница, сама себе дело по душе нашла – следит за всеми мальчиками, чтобы одежда была чистая и латаная, чтобы обувь не дырявая и по размеру, чтобы тюфяки и подушки мягкие, чтобы одеяла теплые, чтоб тепло и порядок в спальнях, чтоб еда вкусная и сытная, чтоб хлеб свежий. Ну и Грозу Догадыча иногда надо осадить, чтоб не слишком строго с баловниками. Некогда скучать…

О жене обер-егерь продолжал говорить с робостью и восторженными вздохами, как влюбленный пацан. И Лахт поостерегся расспрашивать его о соперничестве трех здешних красавиц. Зато как только обер-егерь ушел, попросил Буда рассказать о третьей красавице – жене школьного главы.

– Да что ж о ней скажешь-то? – вздохнул Буд, и, Лахту показалось, вздохнул мечтательно. – Красота ненаглядная… Я как вижу ее – не могу глаз отвести. И не я один: холостые, женатые, молодые, старые – никто на нее спокойно смотреть не может.

– А не чары ли это? – спросил Лахт.

– Зачем чары с такой красотой? И ведь с годами красота ее только крепнет, как вино.

– А ей не скучно ли в школе?

– Не знаю. Вышата Гораздич ее иногда в город Священного Камня возит, в самых богатых домах бывает, он человек в городе уважаемый. Сам он из володар, а володаре редко своих детей учиться отправляют. Но вот его отец всех сыновей выучил, оба брата Вышаты Гораздича городу Священного Камня служат, и он от них не отстал. А фрова Айна из купеческого рода, сестра его школьного товарища. Но рассказывали, что когда отец Вышаты Гораздича будущую невестку увидал, враз забыл о своей родовой гордости и спесь подрастерял, благословил сына тут же, у порога.

– Так чем же фрова Айна тут целыми днями занята? Дом вести не надо, дети выросли…

– Как чем? Она школьному главе – правая рука. Любого ученого казначея за пояс заткнет, все школьное счетоводство на ней держится, все до медной чешуйки учтено и записано куда положено.

– Нормально! Вот я не думал… – Лахт удивленно покачал головой. Не только красивая, но и умная… Впрочем, в уме фровы Ингри он тоже не сомневался.

9-й день полузимнего месяца, утро

На кордон обер-егеря выехали верхом сразу после завтрака. Хорк уверил Лахта, что с ружьем даже тридевять лисиц им не страшны – не столько дробь, сколько звук выстрела напугает любого зверя. На этот раз вещи в дорогу собирал Хорк, и уж он-то не забыл прихватить с собой гостинцев и смотрителю кордона, и зверям на его попечении.

Под копытами похрустывал ледок, а с неба снова капал мелких холодный дождь. Что ж, дождь – это даже к лучшему: пока на дорогах не промерзнет грязь, высокие маги вряд ли потащатся в эдакую глушь…

В отличие от непролазной просеки, что вела в Малиновку, к зверинице шла широкая твердая лесная тропа, а потому к кордону они выбрались к рассвету, нисколько по дороге не устав. Лес расступился, показался огород за простенькой жердяной изгородью, а за огородом – прочный приземистый дом немалого размера. Ни ворот, ни калитки видно не было, и Лахт предложил было перемахнуть через изгородь высотой в полтора аршина, но Хорк засомневался в том, что это понравится смотрителю кордона. Направились вдоль изгороди, кругом.

Лахт не то чтобы разглядел – скорей, почуял опасность, какое-то движение в лесу, что прилегал к дому с противоположной стороны… Может, ветки шевельнулись? Может, мелькнула меж густых елок тень? Он осадил Ветерка, и тот в ответ заволновался, заплясал, вскинул голову и едва не сбросил Лахта на землю.

– Хорк, стой, – сказал Лахт и спешился.

Рука сама собой взялась за рукоять ножа за поясом… А следовало бы снять с плеча самострел. Вот Хорк, спрыгнув с коня, сразу потянул к себе ремень ружья – Лахт оглянуться не успел, как ружье оказалось у Хорка в руках, упираясь в плечо прикладом, а повод его коня – у Лахта в руке.

Ждать пришлось недолго: из лесу им навстречу не таясь вышел здоровый, пудов на двадцать, бурый медведь. Лошади забились, заржали, и стоило определенных усилий удержать их на месте.

– Нормально… – пробормотал Лахт. – Сдается мне, дробью в него стрелять не имеет смысла – он только разозлится.

Впрочем, положить медведя единственным выстрелом из самострела тоже представлялось Лахту сомнительным, а потому он еще крепче вцепился в поводья, левой рукой потихоньку стаскивая с плеча мешок с гостинцами, – авось медведю такая еда придется по вкусу больше, чем человечина. Пожалуй, надеяться можно было только на авось: осенью, перед тем как залечь в берлогу, медведь не брезгует никакой добычей…

А тот явно заинтересовался гостями кордона и бодрой рысцой побежал в их сторону – лошади бились, ржали и рвали поводья из рук.

– Хорк, опусти ружье, это бесполезно… – сказал Лахт вполголоса. – И стоять надо плечом к плечу, поближе к лошадям, будто мы – одно большое и опасное целое… Я ему сумку брошу, когда он поближе подбежит, но убегать от него нельзя, надо потихоньку пятиться.

И они попятились. Медведь на это побежал резвее.

– Хорк, если что – бей ему ножом под мышку, так проще всего достать до сердца.

Хорк все же опустил ружье, поудобней ухватив его за основание ствола, – наверное, собирался отбиваться от медведя резным прикладом. Лахт приготовился кинуть зверю заплечный мешок, как вдруг тот остановился и поднялся на задние лапы, что не предвещало ничего хорошего.

– Сейчас я считаю до трех, поднимаем руки вверх и в стороны и орем во все горло, – сказал Лахт.

Медведь же повел себя очень странно – обернулся вокруг себя, продолжая стоять на задних лапах. А потом выбросил одну ногу в сторону, слегка подпрыгнув… Потом другую, коснувшись передней лапой уха… Хлопнул будто в ладоши, повернулся вокруг себя снова и повторил движение ногами…

– Йерр Лахт… – Хорк кашлянул. – Так он же… пляшет…

Похоже, Хорк не ошибся. Медведь хлопал в ладоши, кружился, приседал и подпрыгивал, задевая передней лапой то уши, то пятки на задних ногах.

– Нормально… – в полнейшем ошеломлении шепнул Лахт. Даже лошади перестали рваться из рук.

Медведь неуклюже кувыркнулся через голову, подкатываясь все ближе, поднялся и продолжил плясать.

Наитие стукнуло в голову неожиданно: да он же выпрашивает подачку! Старается изо всех сил!

Лахт, будто завороженный, сунул руку в мешок, нащупал там яблоко и вытащил его наружу – медведь только этого и ждал: тут же засеменил вперед на задних лапах. Лахт отдал поводья Хорку, шагнул навстречу медведю и протянул ему яблоко на раскрытой ладони, как лошадям. Тот взял лакомство в пасть осторожно, коснувшись руки лишь теплыми влажными губами – на удивление белые зубищи в мизинец толщиной раздавили крепкое яблоко вмиг, даже мурашки пробежали по спине от страха.

И тут Лахт увидел… существо, в котором было не так просто угадать человека – тот подошел незаметно, бесшумно, прячась у медведя за спиной. И, надо сказать, медведь напугал Лахта не так сильно, как этот человек, больше похожий на лесную нежиль. У него было грубое, в глубоких крупных складках лицо цвета древесной коры и очень светлые, почти белые, глаза под сросшимися кустистыми бровями. Нечесаная борода топорщилась во все стороны, над нею выпирали сухие скулы. А вот лоб, изрезанный морщинами, будто шрамами, был на удивление высок. Человек был одет в латанный-перелатанный засаленный небеленый армяк и обут в небрежно сплетенные лапти. Однако больше всего пугал его взгляд, напомнивший взгляд Миеликки: человек смотрел будто сквозь, мимо, не на Лахта, а на горизонт. Светлыми, почти белыми глазами… Глядя на него, Лахт почему-то подумал о лесном хозяине.

Должно быть, это и был смотритель кордона Звериница, потому что похлопал медведя по холке, почесал его за ухом и привычным быстрым движением сунул медведю в рот сухарик. А потом сделал рукой незаметный знак: медведь опустился на четыре лапы и послушно потрусил к лесу.

Человек же уперся взглядом Лахту в лицо – и это тоже было неприятно и тоже пугало.

– Во тьму ли глядишь? – на всякий случай спросил Лахт, но Звериница не ответил, только кивнул, что можно было толковать как угодно.

– Нас прислал йерр обер-егерь, – заговорил Хорк. – Поговорить и посмотреть на зверей.

Звериница пожал плечами и, жестом пригласив следовать за ним, развернулся и зашагал в сторону дома.

Да, зверья на кордоне было видимо-невидимо, обер-егерь не соврал. Однако, показывая своих питомцев, Звериница не сказал ни единого слова, не ответил ни на один вопрос – молча указывал рукой, куда глядеть. Лишь однажды хлопнул Хорка по протянутой руке – тот намеревался сунуть лакомство сквозь прутья клетки, где обитали бурые волки.

Самая большая клетка отводилась паре редких тут черно-бурых лисиц – и клеткой назвать огороженный участок леса язык не поворачивался. Звериница позволил даже войти внутрь и почесать лисиц за ушами. Они оказались совершенно ручными, обрадовались приходу людей: прыгали, ластились, терлись о колени и с благодарностью принимали как лакомства, так и ласки. После этого особенно трудно было представить себе, как эти милые мохнатые зверушки могут рвать людей на куски. Зубки у них были тонкие, острые и длинные, но страшными вовсе не казались.

– А почему у них нет щенков? – спросил Лахт.

Звериница неопределенно повел бровями и не ответил. И Лахт продолжал бы считать его человеком непонятным и опасным, если бы не увидел, как ему на руку садятся птицы, чтобы поклевать с ладони зерно. Да и остальные звери, не запертые в клетках, подходили к Зверинице без опаски, позволяли себя приласкать и брали лакомства из его рук. Надо сказать, бесчувственный, отрешенный взгляд Звериницы в такие минуты смягчался, расправлялись глубокие морщины на лбу, а губы иногда трогала улыбка. Впрочем, Лахт не сразу разгадал, что вот это странное выражение лица как раз улыбка и есть…

– А правда, что в здешнем лесу кто-то охотится на беременных звериц? – спросил Лахт в лоб, когда они нагляделись на зверье вволю и направились к дому.

Звериница остановился, смерил Лахта своим невидящим взглядом, кивнул и направился дальше.

– И как, ты не пробовал его найти? – продолжил Лахт расспросы.

Звериница, как всегда, пожал плечами. Н-да, недаром обер-егерь принимал его за глухонемого.

– Ты считаешь, лисицы поэтому убивают людей?

Звериница снова остановился и, неожиданно для Лахта, снова кивнул. Кивнул уверенно, будто не имел в этом никаких сомнений.

– Но ведь натравить лисиц на людей под силу только лесному хозяину, – заметил Лахт, неотрывно глядя Зверинице в лицо.

И тот кивнул снова. Только на этот раз лицо его на миг исказилось горечью, обидой… Если он глядит во тьму, то должен знать, что здешний лесной хозяин выжил из ума.

– Ты вот со зверьми имеешь дело, знаешь звериные повадки. Скажи, а человек может притравить лисиц на других людей? Ну, как псарь свору на волка притравливает?

Звериница не ответил: то ли покачал головой, то ли пожал плечами – не поймешь.

– А если я найду того, кто убивает беременных звериц, лисицы на людей нападать перестанут?

На это Звериница опустил глаза и однозначно покачал головой.

– Тогда что же делать? Неужели звать высоких магов?

И тут Звериница заговорил – низким, скрипучим голосом:

– Не поможет ротсоланское колдовство. Нет, не поможет. Лисицы уйдут и вернутся.

Лахт постарался сделать вид, что вовсе не удивился тому, что Звериница умеет говорить.

– А что же тогда поможет?

Тот снова пожал плечами и покачал головой: то ли не знал ответа, то ли считал, что средства от этой напасти нет.

Лахт ощутил вдруг взгляд в спину и резко оглянулся: из-за густых ветвей на него смотрел давешний медведь.

– Как его зовут? – спросил Лахт, чтобы Звериница снова что-нибудь сказал.

– Топтыга, – проворчал тот, то ли усмехнувшись, то ли поморщившись.

– И что? Ты совсем его не боишься? Дикий ведь зверь…

– Какой там дикий! – внезапно оживился Звериница и даже издал какой-то кашляющий звук – должно быть, посмеялся. – Я годовалым его к себе взял. Считай, совсем малец был.

– А мать его где была? – удивился Лахт. Не столько взятому к себе медведю, сколько неожиданному оживлению Звериницы и теплоте в его голосе.