Сказ про гончара и лесную горлицу

Пролог

“Говорят, будто раз в пятьдесят лет, а то и реже, боги выбирают человека, чистого душой и помыслами, и дарят ему возможность исполнить самое заветное желание. Может он распорядиться этим правом по своему усмотрению, но только во благо. Коли по злому умыслу использует, то покарают его боги страшною карой.”

Горислав знал эти слова наизусть. Столько раз читал и перечитывал, что, разбуди его темной ночью, повторил бы без запинки. Не знал ни покоя, ни отдыха с тех пор, как нашел вырванный листок меж страниц одной из древних колдовских книг. Кто-то будто нарочно вложил его. Только как заслужить милость богов или найти того избранного, не поведал.

Десять лет, как одержимый, искал Горислав хоть какую-то подсказку, пока не повстречал однажды старца Будимира. От него узнал, как провести ритуал поиска. За то знание отдал колдуну пять лет своей жизни, служил ему верой и правдой. Никакой работой не брезговал. Все обиды молча сносил, но на ус мотал. Ничего не забывал, хотя и виду не показывал.

Горислав дождался своего часа, провел ритуал, да едва не лишился жизни: столько сил и крови выпили духи, прежде чем указали ему верный путь к той, кого отметили боги. Зато увидел полынью и девушку с пшеничными волосами, что провалилась туда, и себя будто со стороны. Протянул руку, спас горемычную, а в ответ попросил лишь желание. Ей-то зачем такая сила? А ему пригодится. Знал, за что боролся.

Едва оправился от болезни, колдун, двинулся в путь. Долго блуждал по городам и весям. Не одни сапоги стоптал, не один кафтан износил. Побывал и на постоялых дворах, и на сырой земле под звездами ночевал. Наконец, добрался до Горенок, большого, зажиточного села в Залесском княжестве.

И прежде удача не всегда сопутствовала Гориславу, а тут и вовсе отвернулась. Избранная богами девица оказалась совсем юной, не вошедшей в брачную пору. Значит, еще не была отмечена богами. Эх, поторопился он, погнался за видением. Не рассчитал время.

Покамест наблюдал, как девица свернула обратно на тропу. Отчего-то передумала идти через пруд. Видно, не так была глупа, поняла, что лед тонок. Поостереглась.

– Придется обождать, – пробормотал Горислав в бороду. – Столько лет ждал, потерплю еще немного.

Да только и отступать не собирался. Мало ли что за эти годы произойдет. Чего доброго, кто опередит его, выторгует желание. Махнул колдун рукой, призывая ветер. Махнул другой, поднимая метель. Закружило, завьюжило так, что дальше своего носа ничего не разглядеть. Но то простым людям. Сам Горислав прекрасно видел, как девка сбилась с пути и повернула в реке. Поскользнулась и упала. Взмахнула нелепо руками, когда лед под ней треснул, закричала истошно. Тяжелый медвежий полушубок быстро промок и тянул на дно.

Выждал немного колдун и пошел на выручку. Не хватало еще, чтобы девка раньше времени к предкам отправилась. Обошел по широкой дуге, выбирая место посуше да лед покрепче. Много сил потратил, призывая метель в ясную погоду, теперь придется по старинке, руками вытаскивать девчонку, пока не утопла.

Пока присматривался, опоздал. Увидел, как какой-то дюжий молодец распластался на льду и уже тянул за собой побелевшую от холода девку. А после усадил, как была в мокрой одежде, в сани и повез домой. Только красную ленту с волос обронил.

Колдун ухмыльнулся: и того достаточно, чтобы девку найти да навести на нее хворь. Пусть помается, а там и он явится, спасет горемычную. Хорошо, если она окажется сиротой, тогда сразу можно с собой забрать да воспитать, как ему надобно, чтобы век его доброту помнила и слова поперек не смела сказать. Но и с родителями, коли живы, он договорится. Ко всякому человеку можно найти подход. Кому золото посулить, кому в беде помочь, кому пригрозить.

Так и вышло. Явился колдун спустя седмицу. Притворился странствующим травником, попросился на постой. Убитые горем родители не отказали. Накормили, напоили, постель в горнице постелили. Об одном лишь просили – облегчить страдания их дочери. На выздоровление уже не надеялись. Сколько было лекарей, ни один не помог.

Вошел Горислав в горницу, глянул на девку и не узнал: бледная, как снег, худая, как жердь, синие вены сквозь кожу проступают. Краше на погребальный костер кладут.

– Она уже несколько дней ничего не ела, даже глаза не открывала, – запричитала мать и отвернулась, пытаясь сдержать слезы.

– Никаких денег не пожалею, если поможешь, – добавил отец.

Колдун покачал головой, вздохнул печально, но обещал попытаться. Попросил зверобоя и мать-и-мачехи, воды теплой и несколько свечей. В травах он не разбирался. Поломал в руках да высыпал в кружку и начал свечой вокруг больной водить.

– Воды бурные, травы вешние, – бормотал для отвода глаз, а сам незаметно вложил ленту в руку девицы, сжал безвольные пальцы. Выждал немного, чтобы насланная хворь оставила тело, и забрал почерневшую ленту обратно. – Будет жить.

Девка и правда вздрогнула всем телом и открыла глаза. Мать упала на колени перед постелью. Целовала тонкие руки дочери.

– Ясенька, милая, звездочка моя! Очнулась, слава Макоши!

– Я спас, а дурная баба богов славит, – буркнул Горислав и спросил громче: – Сколько лет девке?

– Пятнадцать, – ответил отец, нахмурился, будто почуял недоброе. – Спасибо тебе, за помощь. Век за тебя молиться буду. Проси, что хочешь.

– Ну, коли так… – колдун притворился, будто раздумывал. – Как отпразднует твоя дочь восемнадцатую весну, отправишь ее ко мне в Межель. Со мной жить будет.

– Зачем она тебе? – опешил хозяин. – Ты, не в обиду будет сказано, сам ей в отцы годишься. Возьми железом, мехами. Деньги все, что есть, отдам.

Ох, и смешно было смотреть, как здоровый мужик испугался. Ничего, скоро его, Горислава, имя всех будет повергать в трепет, а не только сельского старосту.

– Женюсь, – ответил колдун. – Ты не смотри, что рубаха моя истрепалась, сапоги каши просят. Это я в дороге поиздержался. Есть у меня и дом, и деньги, и сила мужская. Дочь твою не обижу. Справедливая цена, – добавил он с нажимом, – ведь без меня ей не под венец идти, а через три дня на погребальном костре гореть. Ну, что, согласен? Продолжать мне лечение или бросить?

Отец беспомощно оглянулся на жену и дочь. Ясна впервые за долгое время, пусть и не без помощи, села и ела с ложки овсяный кисель.

– Поклянись, что не обидишь, – произнес староста упавшим голосом.

– Вот и славно, – отозвался колдун. Прошептал немного над кружкой с травами, поводил руками. – Пусть каждый день по глотку пьет, пока не поправится. К концу седмицы встанет. А теперь пойду, не провожай.

Горислав и правда вышел из горницы, прошел через светлицу, задержался в сенях. Обернулся и произнес:

– Дочь твоя ни в чем не будет нуждаться, но, коли обманешь, пеняй на себя. Нарушишь обещание, боги покарают. Весь твой род на корню изведут. Прощай! Через три года свидимся.

Уставший, обессиленный, один на заметенной снегом проселочной дороге, колдун улыбался. Шел тяжело, все же пятый десяток лет разменял, но оно того стоило. Еще немного, и все знания мира будут подвластны ему. Все тайны откроются: и колдовская наука, и язык зверей. Ветер покорится ему, а вода расступится, стоит только пожелать. Князьям за честь будет принять его. Осталось только дождаться, как девка загадает для него желание. Может, и после не гнать ее? На берегу вроде недурной показалась, а сейчас хворая, не понять, какой вырастет. Ничего, по хозяйству поможет, постель греть сгодится. Что еще с деревенской простушки взять?

Доброе утро, друзья!

Рада видеть вас в своей новой книге. События будут развиваться постепенно, но скучно не будет )

Буду рада, если вы поделитесь своим мнением об истории, поставите ей звездочку, если она вам нравится.

А пока представляю вам колдуна Горислава. Правда, жених хорош? По-моему, надо брать )

Глава 1

Забравшись с ногами на скамью, Ясна смотрела в окно. Только за окном ничего не видела, будто и не здесь находилась. Все думала, за что на нее матушка осерчала. Почему запретила выходить из горницы? Разве она в чем-то провинилась? Высказала неуважение к кому или богов прогневала? Не было такого. Сгоряча обронила на днях, что родители ее не любят, так тут же повинилась.

Мало ли ей отец привозил крашеного льна на сарафаны, жемчуга речного? Сапоги купил красные сафьяновые, каких ни у кого в Горенках не было. Височные кольца[1] она носила не медные, а серебряные. А сколько лент у нее было? Не сосчитать.

Мало ли матушка заботилась о ней? Учила шить и вышивать, стряпать, но никогда работой не нагружала. О том, чтобы своими белыми ручками Ясна одежду стирала или в огороде копалась, и речи не шло. Как княжна жила дочь старосты Изяслава.

И все же не любили ее родители. Девятнадцать весен минуло, а она до сих пор в девках ходит. Сын кузнеца к ней сватов засылал. Мельник приходил. Двое княжеских дружинников из-за нее подрались. Еле разняли их селяне, пока парни друг друга не покалечили. А толку, если отец каждому отказывал? Для кого берег ее?

Ясна тяжело вздохнула. Когда заметила на улице Светлу, и вовсе пригорюнилась. Молодая женщина тяжело шла, часто останавливалась дух перевести, а все же зависть брала. Со дня на день подружка должна была от бремени разрешиться, новую жизнь в мир принести на радость себе и мужу. Да разве она одна? Все, поди, замуж вышли, только дочь старосты так и помрет в девках. Слезы навернулись на глаза.

Меж тем к дому подъехали сани, запряженные тройкой гнедых лошадей. Колокольчики весело оповестили о приезде гостей. Неужели опять сваты?

Ясна тут же забыла о печалях. Даже ставни открыла и выглянула на улицу. Зябко повела плечами, но не спешила возвращаться в тепло горницы. Хотела увидеть, кто приехал с первым снегом. Может, сам князь? Может, для него отец берег свою единственную дочь?

– Макошь, не оставь меня, горемычную, – взмолилась девушка. – Вразуми моих родителей. Не век же мне в девках сидеть!

Сани свернули за угол дома. Звон стих, или его не было слышно за собачьим лаем. Обычно спокойная Журка рвалась с цепи, почуяв чужаков. Никого так прежде не встречала. Не к добру это, ох, не к добру.

Ясна захлопнула ставни. Накинула на плечи теплый шерстяной платок. Растерла ладонями озябшие плечи. Сейчас бы киселя горячего или чая с мятой. Она мигом бы согрелась.

Недолго думая, забыв о родительском запрете, девушка открыла дверь, прокралась через теплые сени к светлице. Лишь там никого не было, а будут – пусть. Не умирать же с голоду и холоду.

Ясна взялась за ручку, потянула и услышала торопливый шепот матери.

– Не реви! Может, оно и к лучшему. Подумай, кому ты, сирота, нужна? А тут жених сам сыскался.

Вот оно как! Значит, и правда сваты, да не по ее, Ясны, душу.

– Тетя Бажена, боязно мне. Вдруг кто проведает? – всхлипнула Найдена.

Ее еще совсем девочкой лет семи-восьми от роду подкинул кто-то к порогу дома старосты. Не свои селяне, но теперь уж не дознаться. С тех пор Найдена так и жила здесь. Помогала по хозяйству. Никакой работой не брезговала. Никогда не спорила. Едва не молилась на Бажену с Изяславом. Да и родители относились к сироте с теплом. Заботились, крышу над головой дали, не обижали.

Непоседливая капризная Ясна отчего-то быстро привязалась к робкой Найдене. С годами их дружба только крепчала. Родители не мешали, замечая, как их собственная дочь под влиянием сироты становилась вдумчивее, рассудительнее. Девушки доверяли друг другу все тайны, самым сокровенным делились, о чем матери совестно сказать. Обе синеглазые, с пшеничными косами, издалека они и вовсе были похожи, как сестры. Злые языки даже поговаривали, что староста нагулянную дочь в дом привел. Но Бажена едва ли им верила, никогда не позволяла себе косого взгляда или дурного слова.

Что же случилось теперь? Отчего матушка так переменилась?

– Кто, ежели мы с тобой молчать станем? Ну-ну, успокойся, – добавила Бажена.

Стукнула крышка сундука. Послышался шорох прикладываемой одежды. Найдена уже не спорила. Тихо всхлипывала и молчала. Других голосов тоже не было слышно. Видно, гостей и в дом не пригласили.

– Ну, ступай. Да хранят тебя боги!

Хлопнула входная дверь, и наступила тишина. Ясна, осмелев, вошла в светлицу и обомлела. Никогда в доме не было такого беспорядка. А тут и рушники на полу валялись подтаявшими кучками снега, и наволочки вышитые. В красном углу, у полочки с вырезанным на деревянной дощечке ликом щура занавески задернуты, будто что постыдное здесь творилось.

Девушка выскочила в холодные сени и едва не столкнулась с матерью. Бажена развернула дочь и толкнула обратно в светлицу. Вошла следом и тут же задернула занавески и на окнах.

– Матушка, кто эти люди? Куда Найдену повезли? Почему она плачет?

– Сваты это. Всякая девка плачет, когда отчий дом покидает. Как свадьбу сыграют, все переменится. Не станет девки, появится женщина, после матерью станет…

О простых вещах говорила, привычных, да только глаз не поднимала. Жениха у Найдены отродясь не было. Так, провожал ее раз с вечерок Завид, но о свадьбе еще речи не шло. Уж Ясна-то знала, что на душе у подруги было. Или не так и откровенна была та? Может, нарочно жалела, не делилась своей радостью?

– Вот, значит, как? – не сдержалась девушка. – Чужую дочь замуж отдали, а родную сгноить хотите в четырех стенах?

– Молчи, дуреха! – Бажена занесла руку, но не ударила. – Не ровен час, кто услышит. Грех на душу взяла, чтобы тебя, горемычную, спасти. За тобой приехали.

– Как за мной? Кто? Почему ты заперла меня? Даже не показала сватам?

Бажена тяжело опустилась на скамью, привалилась спиной к резной спинке, будто силы разом оставили ее. Вздохнула, покачала головой.

– Помнишь, три года назад ты в полынью упала и заболела? – спросила мать. Ясна кивнула. В ту пору она уже успела с жизнью проститься. Думала, и не выживет. – Так вот, спас тебя какой-то пришлый травник Горислав, а в награду попросил твоей руки.

Никто за три года не говорил об этом. Поправилась, и слава богам. Больше ничего не отвечали родители на вопросы дочери. Она и сама скоро перестала спрашивать. Не хотела вспоминать неприятное. Больше думала о вечерках с подружками да о парнях, что теперь уже не дразнились, как в детстве, а смотрели так, что сердце заходилось от волнения.

– И что же вы меня за него не отдали? – нарочно спросила.

– Стар он для тебя. Глаз у него черный, дурной. Не пара он тебе, дочка. Тогда сгоряча твой отец согласился, а после дня не проходило, что не думал, как уберечь тебя от навязанного брака. Думаешь, со зла тебя весь месяц из дому не пускала? Все боялась, что Горислав за тобой пришлет да украдет где. Посмотри на Славну. Много она счастья со стариком видела? Я тебе такой участи не желаю.

Как во сне слушала Ясна о том, о чем до сих пор молчали родители. Как отец ее солгал, будто ей всего пятнадцать. Тем самым выторговал еще один год спокойной жизни для дочери. Как не переставал искать способ, как разрушить договор с травником. Однажды даже написал Гориславу в Межень, но в ответ получил лишь уже произнесенную угрозу – извести весь их род. Как тут не испугаться, если Бажена только год назад родила долгожданного сына?

– На днях весточку получил Изяслав от кого-то, кто обещался помочь, вот и сорвался с утра пораньше. А тут эти разбойники явились. Что, прикажешь им тебя показать? Нет уж. Не для того я тебя холила и лелеяла, чтобы за старика отдать.

– Как же Найдена?

– Не переживай. Твоей вины в том нет. Мне перед богами ответ нести.

Правда обрушилась на Ясну подобно граду в летний солнечный день. Придавила к земле так, что трудно стало дышать. И верилось, и не верилось словам матери.

– А мне-то как с таким камнем на душе жить? – воскликнула девушка.

Не думала, когда платок с плеч повязала на голову и сдернула с крючка овечий кожух[2]. Развязала кожаные завязки, скинула лапти, надела валенки и выскочила в сени.

– Куда? – крикнула вдогонку Бажена. – Одумайся! Ничего теперь не исправишь.

Но Ясна уже бежала по припорошенной снегом дороге вслед за санями.

________

[1] Височные кольца – бронзовые, серебряные, золотые женские украшения, которые носили у висков.

[2] Кожух – зимняя верхняя мужская и женская одежда из овчины (мехом внутрь). Воротник, рукава и подол оторачивали мехом.

Такой я вижу Ясну

Глава 2

Ясна уже выбилась из сил. Воздуха не хватало. В груди саднило. Ноги дрожали. Казалось бы, не так давно уехали гости, немного времени прошло, но, как бы она ни старалась, так и не смогла догнать сани. Лишь колокольчики, словно дразнясь, звенели вдали, да виднелся санный след на снегу. Не собьешься с пути. А толку?

Можно обойти, мелькнула запоздалая мысль. Дальше дорога сильно петляла, словно змея. В одном месте крепкий деревянные мост, а у истока Сны, на левом берегу которой раскинулись Горенки, образовалась гать[1]. Не люди сделали, чтобы запрудить реку. Скоре бобер подточил дерево. Ясна сама не видела. Кто-то из парней на вечерках сказывал. Если повезет, и дерево не убрали, можно быстро перебраться на ту сторону и срезать версту-другую.

Только бы успеть, не упасть от усталости раньше времени. Благо снега в ночь насыпало немного. Кое-где он даже подтаял. А порой скрывал тонкую корочку льда. Ничего не стоило поскользнуться. Потому приходилось еще и под ноги смотреть, не только по сторонам, хотя ветки кустарников и деревьев доставляли не меньше хлопот. Цеплялись узловатыми пальцами за сарафан, а то и вовсе норовили платок с головы сорвать.

Ясна прошла через мост, пробежала по лугу, добралась до самого узкого места реки. Здесь вода еще не замерзла. Из-под земли били ключи, которые даже морозу пока не под силу было сковать. Над ними, протянувшись от одного берега до другого, нависла старая сосна. Упала она, должно быть от старости, а не стараниями бобра. Да и стружки нигде не было видно.

Идти по такому мосточку в эту пору было страшно, а обойти нельзя. Дальше топь. Засосет, и поминай как звали.

Ясна сняла валенки, взяла под мышки, чтобы не уронить. Осталась в одних тонких полотняных онучах[2], еще и подол сарафана приподняла. В валенках, конечно, теплее, но без них легче идти по стволу поваленного дерева. Меньше риска поскользнуться. Мелко здесь, чтобы утонуть, а все равно страшно. С тех пор, как едва не утонула в полынье, девушка опасалась одна ходить на реку.

Не глядя по сторонам, чтобы еще сильнее не испугаться, Ясна ступила на дерево. Сделала шаг, другой, убедилась, что ствол достаточно крепок, чтобы выдержать ее, и перебежала на другой берег. Снова обулась, чувствуя, как по ногам медленно разливалось живительное тепло, и поспешила к дороге.

Звон колокольчиков подсказал девушке, что она не опоздала. Вскоре показались и сани, запряженные тройкой лошадей. На узкой дороге не удалось бы разминуться, но девушка боясь опоздать и крикнула:

– Эй, стойте! Стойте же!

А после, собрав последние силы, бросилась наперерез, замахала руками. Возница едва успел затормозить.

– Ты куда, дурная, лезешь? Жить расхотела?

– Я… – Ясна тяжело дышала. Изо рта шел пар. В горле пересохло. – Я – дочь старосты, не она.

– Ага, рассказывай нам сказки! – ухмыльнулся коренастый мужичок, покрутил рыжий ус. Его приятель, худой и бледный, как полотно, снисходительно улыбнулся. – Сначала дочку отдали, а потом передумали. Иди, куда шла, покуда я не осерчал.

В подтверждение своих слов он достал из-под седла кнут, положил на колени. Никто доселе Ясну пальцем не тронул, даже угрожать не смел. Родители и вовсе прощали ей, до недавнего времени, единственному ребенку, все шалости. Но она не отступила. Вцепилась замерзшими пальцами в уздечку.

– Говорю вам: не ту девушку с собой забрали, перепутали! – разозлилась она. Обошла лошадей, откинула медвежью полость[3], что прикрывала ноги Найдены, приказала: – Вылезай!

Испуганная подруга подняла красные от слез глаза и покачала головой. Тихая была, но могла и заупрямиться. Не хватало только уговаривать ее. Еще и посланные Горисветом мужики, не стесняя, глазели на них. Не вмешивались, выжидали.

– Не надо, Ясенька, – прошептала Найдена. – Возвращайся домой, покуда не простыла. Мне теперь все одно.

– Ясенька, значит, – протянул возница.

– Ясная, говорю, – спохватилась Найдена, – как зорька. Не слушайте ее. Я старостина дочка. Меня к жениху везите.

– Вот мы и посмотрим, кто тут дочка, а кто так, подменыш, – произнес тощий мужик. – А ну показывайте руки. Не стесняйтесь, показывайте.

Осознала Найдена свою оплошность, да только слов назад не воротишь. Сняла нарядные рукавицы, подаренный Баженой, показала натруженные работой сухие ладони. Следом и Ясна протянула свои покрасневшие на морозе, но холеные, нежные.

Сколько ни уговоривала мужиков Найдена, как ни просила взять и ее вместе с подругой, те и слышать не хотели. Еще и Гориславу пообещали донести об обмане, коли девушки продолжать настаивать на своем.

– Ты прости меня! – Найдена бросилась на шею подруге, обняла крепко. – Как мне теперь твоим родителям в глаза смотреть? Черной неблагодарностью ответила на заботу. Хоть в полынью…

– Одумайся! – пристыдила ее Ясна, а у самой голос дрожал, когда говорила. – Тебе еще жить да жить. Ежели Завид посватается, присмотрись. Он парень хороший. Вот, – сняла с пальца серебряное кольцо, серьги из ушей вынула, – возьми на память обо мне или на свадьбу подарком.

Найдена приняла дар и еще пуще залилась слезами, будто оплакивала подругу.

– Довольно, и так задержались, – пробурчал возница. – Из-за вашей подлости до деревни затемно не успеем. Не в лесу же ночевать!

Тронул вожжи, погрозил кнутом. Лошади тронулись с места, двигались все быстрее, уносили Ясну все дальше от дома.

– Матушке скажи, чтобы не серчала, – крикнула она, – я по совести поступила, как она учила. Ежели упрекнет тебя, к батюшке иди. Он про мамкину задумку ничего не знал, защитит тебя. Прощай!

И отвернулась. Подняла воротник кожуха, уткнулась лицом в овечий воротник, чтобы никто не видел, как она плачет. Долго еще слышала, как Найденино “прости” повторяло эхо. Но ни разу не обернулась. Все боялась смалодушничать и попросить отпустить ее, а то и вовсе выпрыгнуть из саней и сбежать. Сбежала бы, да Горислав и его люди знали, где ее дом. Не ровен час, отомстили бы за несдержанное слово. Да и боги могли покарать.

Ясна всхлипнула, смахнула слезы. Но они все текли и текли, обжигали раскрасневшиеся на морозе щеки и совсем не приносили облегчения.

Вот уже и речка, куда она ходила этим летом с подружками гадать на суженого, скрылась за поворотом. Луга остались позади. Потянулась степь, укрытая белым покрывалом. Но снега выпало слишком мало. Ковыль быстро поднялся. Даже неуклюжие перепелки на коротких лапках не проваливались.

Когда Ясна сбежала из дома, после спорила, доказывая свою правоту, ни о чем не думала. Поступила по совести, как учили родители. Доведись ей вернуться в прошлое, все равно оказалась бы здесь на осенней дороге в санях, что уносили ее все дальше от Горенок и всего, что было ей дорого. Только теперь поняла, что назад дороги нет. Не видать ей больше малого братца. Не обнять матушку с отцом. Не гулять вечером с подружками по селу, распевая то задорные, то грустные песни. Не бегать с криком от парней, что так и норовили подловить зазевавшуюся девицу и сорвать поцелуй.

Ни один из них не тронул ее сердце, и все же горько стало оттого, что ничего этого уже не будет. Что будет, одним богам известно. Ей же придется смиренно принять свою судьбу ради благополучия рода.

Будь на месте Ясны другая девушка, должно быть, она так и поступила бы. Но сама мысль о том, чтобы подарить душу и тело какому-то старику, провести подле него молодые годы, слушать его брюзжание, выполнять капризы, вызвала не только страх, но и злость. Не бывать этому!

Боязно было, стоило только подумать, что она окажется в чужом краю, во власти незнакомца, но Ясна решила, что не сдастся. Горислав ни разу не приехал после того, как исцелил ее. Он еще не знает, кого назвал невестой. Как узнает, может, и жениться передумает. Уж она постарается, покажет себя во всей красе.

Тиски, что сдавили грудь, чуть ослабли. Тревога отступила. Если бы возница с приятелем оглянулась на девушку в этот миг, решили бы, что она и правда ждет не дождется встречи с нареченным. Оттого и улыбается.

Но мужики не оглянулись. Пошептались о чем-то друг с другом да свернули с наезженной дороги в сторону дубовой рощи.

_______

[1] Гать – настил из бревен или хвороста для прохода через топкое место.

[2] Онучи – кусок плотной ткани, который наматывали на ногу для ношения лаптей или сапог.

[3] Полость – большой кусок ткани или меха, которым укрывали ноги седока в экипаже или что-то накрывали.

Глава 3

Долго ехали. Так далеко от дома Ясна еще не бывала. Уже и рощу миновали, и луга, и перелесок. Позади остались заросли шиповника и терна. Здесь возница и его приятель ненадолго остановились, о чем-то негромко спорили, доказывали друг другу свою правоту, пока не разругались в пух и прах.

Из разговора Ясна узнала, что ехать до Межени не один день. Уже гадала, где проведет эту ночь. Одной было страшно, а с посланниками Горислава еще страшнее. Только богам известно, что у них на уме. Кажется, только хозяина и боялись.

Пока же девушка воспользовалась короткой остановкой. Сбегала в лощину по нужде. Вымыла руки нежным первым снегом. На обратном пути набрала спелые чуть тронутые морозом ягоды. Шиповник ссыпала в карман кожуха. Терн съела сразу. Шутка ли, с утра во рту маковой росинки не было. Голод немного притупился, но захотелось пить. Ясна и горсти снега была бы рада, но кони, подстегиваемые возницей, бежали все быстрее.

Мужики в пути тоже ничего не ели. Должно быть, плотно позавтракали перед дорогой или матушка накормила их, пока уговаривала Найдену и собирала вещи. Ясна чувствовала под ногами мешок или сумку – приданое, не иначе, будто Бажена и правда родную дочь проводила.

Так и получилось. Подруга, должно быть, уже вернулась домой и рассказала о том, как они поменялись. Ясна будто наяву видела, как матушка падает на скамью и плачет, как отец хмурится, отворачивается. Негоже мужчинам показывать слезы, но и сдержать их порой тяжело. Заболело, защемило в груди, хоть волком вой.

Она бы и завыла, но только вместо этого затянула тоскливую песню. Тяжело вздохнула и замолчала. Прикрыла глаза. Не заметила, как задремала. Видно, отогрелась в медвежьей полости. Мерное скольжение саней убаюкало ее, а ягоды притупили чувство голода.

Очнулась внезапно. Спросонья не сразу поняла, где она, как очутилась здесь. Осознав, заозиралась по сторонам.

Сумерки сгустились. Уставшие за день кони все чаще спотыкались. Сани поскакивали на ухабах, а дороге не видно было и конца. Хотя и дороги тоже не было. По обеим сторонам тянулись ели да сосны. Где-то вдали протяжно завыл волк. Уж не сбились ли с пути ее провожатые?

Перед ними Ясна робела, хотя и старалась держаться на равных. Один раз поспорила, но угроза сделала свое дело, и в пути девушка не произнесла ни слова. И все же это люди. С ними можно договорится, а голодному волку что сказать? Не ешь меня, я тебе пригожусь?

Набравшись смелости и побольше воздуха в грудь, спросила:

– Далеко ли еще?

– У него спроси! – произнес бледный мужик. Имен Ясна не знала. Про себя так и звала Коренастый и Бледный. – Хотел бы я знать, куда этот дурень нас завез.

– Я? – переспросил Коренастый. – Я? Ты свернул к Сосновке, пока я дремал. Зачем?

– Так короче, – ответил Бледный. – Кто же знал, что там такая грязь, что ее и морозы не берут? Объехали же!

– Объехали, да так, что… – Коренастый посмотрел на Ясну и тут же отвернулся. Махнул рукой. – Как теперь выбираться? Не ночевать же в лесу.

– Ехать надо, пока можно. Авось скоро этот лес кончится.

– Если нет? Лучше уж переждать, чем застрять здесь. Да и кони еле идут. Не хватало еще, чтобы впотьмах споткнулись и ноги себе переломали. Что тогда?

Мужики еще долго спорили. Сани двигались все медленнее. Наконец и вовсе остановились. Кони замерли как вкопанные. Прислушивались, фыркали. Почуяли что-то тревожное. Жаль, что людям о том не могли поведать.

– Слышишь?

– Тсс!

– Ты послушай!

– Тише, говорю!

– То-то и оно!

Мужики притихли, насторожились. Коренастый снова достал кнут. Бледный вынул какой-то мешочек, развязал, но не коснулся пальцами содержимого.

Ясна любила лес. Подняв голову, любовалась солнечными лучами, что, с трудом проникнув сквозь густую листву, преображали все вокруг. Подолгу слушала тетеревов и дятлов. Пытала у кукушки, сколько ей лет жить осталось. Одна, конечно, не ходила, чаще с подружками. Приносила с собой то пирожок, то ломоть хлеба. Оставляла на пне, дабы уважать лешего. Видно, потому никогда с пустыми руками не возвращалась. Если за грибами шла, то приносила полную корзину белых или рыжиков. Коли ягоды искала, то непременно находила черничную поляну или заросли малины.

Этот мрачный безмолвный лес пугал Ясну. Не только ее, поняла девушка, когда возница взмахнул кнутом и прикрикнул на лошадей. Несчастные животные, страшась то ли наказания, то ли какого-то неведомого врага, резко сорвались с места. Понеслись по проложенной в лесу просеке. Только деревья мелькали, сливаясь в зелено-коричневое полотно, да били ветки.

Ясна пригнулась, стараясь защитить лицо.

Сани вдруг накренились. Перевернулись на бок и остановились. Мужики успели бросить вожжи и спрыгнуть с козел. Девушке повезло меньше. Едва дух не вышибло, когда она удалилась сначала о борт, а после - о мерзлую землю. Полость, мешок, какие-то вещи – все рухнуло на нее сверху, придавило к земле, приглушило звуки. Но в голове все равно звенело, будто кто-то ударил по пустому чугуну. В темноте вспыхивали, причиняя боль глазам, то ли звезды, то ли искры от костра.

Откуда в лесу костер? Был ли лес? Может, все это лишь приснилось ей?

Ясна коснулась головы. Даже сквозь шерстяной платок почувствовала влагу. В нос ударил запах железа. Плохи дела. Еще хуже будет, если, почуяв кровь, прибегут звери. Ей одной не отбиться. Спрятаться негде. На дерево в сарафане тоже не забраться.

– Помогите! Эй! Кто-нибудь! – простонала девушка и зажмурилась: даже собственный голос раздражал ее.

Она продолжала звать на помощь, пока не охрипла. Никто не откликнулся. Ее бил озноб. Руки и ноги затекли, но она не могла ни выбраться из-под саней, ни пошевелиться.

Время спустя кто-то все же услышал или случайно нашел ее. Мощным рывком приподнял сани, мало заботясь о той, что пряталась под ними.

– О, девка!

– Живая ли?

– Кто ж ее знает? Пощупай.

Ясна не шевелилась, будто еще не пришла в себя. Слышала лишь, как натужно дышали мужики, удерживая сани. Третий рывком выдернул девушку из-под них и бросил на снег. Чьи-то руки принялись проворно растягивать кожух, развязывать платок, коснулись шеи.

– Не трожь! – приказала дрожащим голосом, открыла глаза. – Не смей.

Незнакомцы лишь рассмеялись. Стянули с нее верхнюю одежду, поворачивая как тряпичную куклу. Платок оставили. Видно, побрезговали. На валенки тоже не позарились. Подхватили девушку под мышки, уволокли в сторону, бросили под разлапистой елью. Сами принялись распрягать лошадей, сетуя, что хозяева едва не загнали их до смерти. Развязали мешок с приданым. Вытряхнули вещи. Выбрали сарафаны, гребни для волос, ленты, остальное бросили. Сани оттащили с дороги, прикрыли ветками.

– Атаман, – позвал негромко паренек едва ли старше самой Ясны, одетых беднее других, – может, прикончить ее, как этих, чтобы не мучилась?

Как этих, мысленно повторила девушка. Значит, она не одна здесь. И правда, что ей одной в такую пору делать в лесу? И тут же вздрогнула, осознав, что кто-то уже погиб, и ее ждет та же участь.

– Зачем? Мы же не душегубы какие, – отозвался атаман густым басом. – Пусть живет, если боги позволят.

Выжить в лесу, полном диких зверей, в холод едва ли возможно. Милосерднее было бы оборвать нити жизни. Но разбойники не ведали милосердия. Ушли, оставив девушку одну. Унесли с собой источники света – палки, обмотанные промасленной тканью, и последнюю надежду. Попросить их о помощи Ясна не решилась. Не ровен час, передумают и убьют, а то и потешатся с ней напоследок.

Кое-как, опершись о ствол дерева, поднялась и выбралась из-под ели. Стянула с головы платок, развернула, укрыла плечи. Света луны едва хватало, чтобы рассмотреть что-то, но Ясна сумела отыскать брошенные разбойниками вещи. Нашла вязаные носки, натянула. Онучами замотала щиколотки и колени.

Мороз крепчал. Ветер завывал, трепал верхушки деревьев, но пока не добрался до подлеска и до девушки, что медленно брела по пустынной дороге. Сидеть на месте – верная смерть, а сдаваться Ясна не собиралась.

Глава 4

С вечера небо затянуло тучами. К ночи ветер утих. Потеплело, хотя легкий морозец еще чувствовался. Пошел снег. К утру его навалило столько, что Всеволод едва не передумал идти в лес. Накануне ходил в село. Выменял на посуду муки ржаной и пшеничной, гусиного и свиного жира, сала. Бабка Милана еще и трав ему с собой дала от разных хворей. В погребе лежала репа с редькой, морковь и свекла, капусты десять кочанов – до весны не съесть. С ярмарки целый бочонок ароматного гречишного меда привез. Всего в достатке, а дома не сиделось. Будто какая сила тянула в лес.

Чутью Всеволод доверял. Ни разу еще не обманулся, когда искал глину или песок. Уходил за ними подчас так далеко, что до темна не успевал вернуться. Ночевал под открытым небом, потому не только небольшую лопату носил в заплечном коробе, но и нож за голенищем сапога.

Всеволод вышел, едва забрезжил рассвет. Хотел было на лыжах пойти, но мокрый снег так и лип, далеко не уедешь. Пришлось остаться в валенках. Взял с собой лук и стрелы, нож и отправился в путь. Если повезет, подстрелит разжиревшего к зиме зайца, а нет, так хоть душа успокоится.

Буян, лохматый добродушный пес, сперва прыгал вокруг хозяина, напрашиваясь на ласку. Чуть с ног не свалил. Всеволод в шутку погрозил ему пальцем.

– Не балуй! По делу идем.

Пес присмирел, будто и правда понимал человеческую речь. Принюхивался и приглядывался, но далеко не отходил. Только когда Всеволод час спустя подбил-таки зайца, первым бросился за добычей. Принес не успевшего вылинять к зиме зверька, положил к ногам хозяина. Сел на задние лапы, вытянул морду.

– Молодец, – похвалил его мужчина, почесал за ухом. – Настоящий товарищ. С таким не пропадешь. А теперь домой. Хватит покамест.

Всеволод связал веревкой зайца, перекинул через плечо, чтобы в руках не нести. Повернул обратно. Тревога, что с утра не давала ему покоя, утихла, но не исчезла. Душа словно рвалась куда-то. Знать бы, куда.

Вдруг Буян сорвался с места и побежал к оврагу. Летом на его склоне Всеволод нашел красную глину и не раз приходил сюда после. Осенью да по мокрому снегу не рискнул бы спуститься.

– Куда? – крикнул мужчина. – А ну, стой!

Послушный пес будто не слышал его. На одно ухо и правда был глуховат, но сейчас, как нарочно, не откликнулся. Подбежал к краю оврага, спрыгнул вниз и принялся разгребать лапами снег.

– Мышей тебе, что ли, мало? Куда понесла нелегкая?

Всеволод отправился следом. Корил себя за глупость и все же осторожно, боком, начал спускаться. Отсюда лучше видел, что привлекло внимание его товарища. Пес нашел мертвяка. Разгреб лапами снег, сел подле тела, тыкался носом и скулил.

– Тут уж ничего не поделаешь, – произнес его хозяин, поравнявшись с ним. – Пойдем домой. Ему ничем не поможешь, а у меня валенки намокли. После вернемся.

Сказал, но сам не спешит уходить. Смотрел на мертвячку. Девка, совсем молодая, в одном только сарафане. Губы синие, лицо белее снега.

– Чуть не успел, – вздохнул Всеволод. Снял шапку, склонил голову.

Постоял недолго. Собрался было уходить. Вдруг с ветки взлетела горлица, осыпала снегом замерзшую девку. Пальцы несчастной сжались, будто в ее теле еще теплилась жизнь.

– Чур меня! Неужели нечисть? – воскликнул Всеволод. – Отродясь такого в нашем лесу не водилось.

Ему бы уйти, но он остался. Приложил ладонь к холодной шее. Нащупал жилку, что едва билась.

– Живая? Быть того не может?

Пока говорил, не стоял без дела. Снял веревку с зайцем, скинул кожух. Осторожно поднял девушку, отряхнул от снега и завернул в теплую овчину. Добычу снова повесил на плечо, а находку поднял на руки и пошел с ней вдоль оврага. Подняться здесь не смог бы: слишком крутой склон. Но ближе к реке овраг мельчал. Можно попытаться выбраться даже с такой ношей.

Всеволод шел, а сам то и дело поглядывал на несчастную. Та еле дышала. Не открывала глаз. Должно быть, готовилась отдать богам душу. Пусть так, но побороться за ее жизнь все же стоило.

Он боролся, когда обвязал веревкой девушку поверх своего кожуха и поднимал по склону оврага. Отнес к лодке, спрятанной в зарослях камыша, бережно уложил и приказал Буяну сторожить находку. Сел, оттолкнулся от берега, взялся за весла. Решил, что так получится быстрее, чем идти до моста, делать крюк и возвращаться домой. Время дорого.

Пока греб, согрелся и вновь подумал о том, что пришлось пережить этой девушке. Выживет ли она? Небольшой мороз едва ли мог ее убить, но одним богам известно, сколько времени она провела в лесу, без теплой одежды. Как оказалась здесь? Может и правда, нежить какая, а он из сил выбивается, пытаясь спасти ее. В одном не сомневался: пришлая. В Ржавках все друг друга знали. Если кто к кому приезжал в гости, так то было по теплу, а не эту пору, когда на улице то снег, то слякоть.

Наконец, лодка уткнулась носом в берег. Всеволод перемахнул через борт, подтянул ее ближе, привязал веревкой. Быстро, пока холодная вода, пропитавшая валенки, еще не обожгла ноги, подхватил девушку. Плечом толкнул дверь, вторую, в избу, открывал дольше. Кое-как изловчился и, не выпуская из рук находку, ухватился рукой, потянул на себя.

В доме первым делом разулся. Бросил обувь у порога. Уложил девушку на лавку. Развязал веревку, освободил от кожуха. Снял с нее платок, ледяные валенки, носки. На мгновение задумался и решил, что не до приличий. Закатал сарафан вместе с исподней рубашкой, стянул через голову. Из сундука достал свою, чистую. Одел, как ребенка, поворачивая безвольную незнакомку то в одну сторону, то в другую. Старался не смотреть, но разглядел и жилку на шее, и хрупкие ключицы, красивую грудь и тонкий стан. Светлая, едва тронутая загаром кожа, так и манила прикоснуться, провести рукой. Но даже этого не позволил себе мужчина.

Отнес на печь, укрыл одеялом и оставил отогреваться.

Вернулся за брошенным в лодке зайцем. Оставил покамест его в сенях. Закрыл все двери. Растопил печь. Несколько раз подбросил дрова. В небольшой чугунок налил воды, высыпал горсть трав. Бабка Милана как знала, когда накануне вручила ему несколько мешочков и рассказала, что и как заваривать. Верно люди говорят, не так проста она. Да оно и к лучшему.

Всеволод несколько раз подходил к девушке, прислушивался, дышит ли. Поправлял одеяло. Незнакомка так и не пришла в себя. Ничего не говорила, лишь иногда стонала.

Буян не отвлекал, не требовал к себе внимания, как обычно. Лег под лавку, провожал взглядом хозяина, пока тот разогревал вчерашние щи, готовил какой-то отвар, ходил за дровами.

Всеволод занимался обычными делами, пытаясь отвлечься от мыслей о девушке, и не мог. Бледное лицо, растрепанные светлые косы так и стояли у него перед глазами. Помотал головой, прогоняет наваждение. Налил в глиняную кружку отвар. Выпил залпом и снова наполнил.

Обошел печь, забрался на лежанку. Благо та была невысокой. Приподнял голову девушки, поднес к ее губам чашку.

– Пей, легче будет.

Не пытался разжать плотно сжатые челюсти, продолжал уговаривать как дитя малое. Вдруг темные ресницы дрогнули. Распахнулись голубые, как небо по весне, глаза. Глянули испуганно. Девушка заозиралась по сторонам, забилась в его руках, точно пойманная птица. Да только куда ей, слабой, совладать с мужчиной? Всеволод прижал ее одной рукой, держал, пока не затихла.

– Не бойся, жизнью клянусь, не обижу, – произнес он и вновь поднес к губам чашку. – Пей. Тебе силы нужны, а после расскажешь, кто ты такая, как в лесу оказалась.

– В лесу? – повторила за ним девушка, сглотнула. – В каком лесу? Не помню.

Глава 5

Пробуждение вышло странным. Чужая изба, незнакомые запахи, мужской голос – все настораживало. Ясна дернулась, но мужчина с легкостью удержал ее. Еще и заставил выпить какой-то горький напиток. Девушка с трудом проглотила его и оттолкнула кружку. Простое движение далось ей с трудом. Рука безвольно упала на одеяло.

– Не ягодный взвар[1], – произнес незнакомец, – зато всю хворь выгонит.

Ясна и правда чувствовала себя так, будто неделю мучилась горячкой. Тогда, три года назад, тоже болели мышцы, ломило суставы. То, что она чувствовала сейчас, можно было перенести.

– Не обманешь? – спросила она недоверчиво.

– Зачем? Думаешь, нужны мне лишние хлопоты? Не хотел бы помочь, бросил в лесу.

– Про какой лес ты толкуешь? Кто ты? Откуда взялся?

Отвар облегчил боль в горле, и все же говорить было тяжело

– Меня Всеволодом кличут. Лес у нас один, тот, что за рекой. Лучше скажи, как ты там оказалась одна да и в мороз.

Ясна задумалась. Лес она помнила, когда ехала в санях. С кем? К кому? Должно быть, к жениху. Накануне гости приехали. Может, сразу и сосватали ее? Или то раньше было?

– Хоть имя свое скажи, – попросил Всеволод.

– Имя? – Такие вещи чужакам не говорят. Странно, что гончар так быстро назвался. Может, обманул ее, а сам пытается сокровенное выведать? – Имя мое тебе ни к чему. Отпусти меня.

– Куда? Околеть хочешь? Посмотри, какая метель разыгралась.

Ясна приподнялась на локтях, выглянула в окно. За окном белым-бело, ничего не видно. Придется переждать. Но после она не собиралась задерживаться. Жених или муж, должно быть, уже искал ее, места себе не находил. Только бы к родителям не поехал. Негоже их пугать раньше времени. Да и ей нечего делать в чужом доме.

– Убедилась? – произнес Всеволод. – Так что лежи покамест.

Спрыгнул с лежанки и скрылся из виду. Ясна толком даже рассмотреть его не успела. Поняла лишь, что не молод. Лет тридцать, не меньше. Раз так, то где-то рядом и жена должна быть, и дети. Но в избе царила тишина. Изредка ее нарушал звук отодвигаемой печной заслонки или дверцы, стук ножа по деревянной доске и когтей по полу.

Значит, вдовец, решила девушка. Может, и вовсе бобылем живет. Немудрено. Вон какой хмурый. И голос у него сердитый. И сам недовольный. Хлопоты ему, видишь ли, не нужны. Да разве она просила о помощи? Разве звала его? Может, он лихой человек. Украл ее и концы в воду.

Хорошо складывалось, ладно, только едва ли разбойник стал бы с ней возиться. Обобрал бы и бросил умирать в лесу.

Опять лес! Что ты будешь делать? Разве есть дороги в лесу? Так, тропики, известные только местным жителям, да звериные тропы, на которые лучше не ступать. Нет, темнит этот гончар, недоговаривает. Какую-то свою выгоду с того имеет или хочет получить. А что с нее, девки, взять? Кольца да серьги – все ее богатство.

Ясна вытянула руку, но не обнаружила серебряного кольца, отцовского подарка. Серег в ушах тоже не оказалось. Обобрал-таки тать[2] проклятый!

Недолго думая, сбросила одеяло, слезла с лежанки. Медленно, держась одной рукой за печь, прошла дальше. Хотела посмотреть в глаза этому обманщику.

– Защитил, значит! – бросила Ясна. – Спас! А это что? – Она вытянула правую руку, другой коснулась ушей. – В благодарность забрал? Честному человеку я и сама отдала бы, а ты…

Выпалила на одном дыхании и будто всех сил лишилась разом. Привалилась к теплому боку печи. Ноги едва держали.

Всеволод так и замер с поленом в руках. Смотрел, не мигая. Под его взглядом вдруг стало жарко. Ясна опустила глаза и только теперь увидела, что вместо сарафана на ней чужая мужская рубаха, не доходившая ей и до колен. Щеки вспыхнули, уши загорелись от смущения.

– Ах ты!.. – крикнула она и спряталась за печь. – Ни стыда, ни совести!

– Ты меня не стыди, – произнес Всеволод. В несколько шагов оказался рядом. – Ежели я разбойник, отчего же, – он коснулся височных колец, вплетенных в волосы, – эти не снял?

Ясна протянула руку, нащупала серебряные украшения. И правда, на месте. Как же так? А остальные? Не могла же она потерять их.

– Расплетать долго, – ответила девушка, а сама попятилась. – Не с руки.

– Вместе с косами отрезал бы, – пригрозил хозяин.

Теперь точно отрежет. Коса – и честь, и сосредоточие женской силы. Как тогда на улицу идти? Позора не оберешься. Ладно бы овдовела и так скорбела по мужу, что сама рассталась с волосами. Так нет же. Не было у нее супруга. Или был? К кому-то она ехала или с кем-то. Жив ли он? Ни о ком сердце не болело. Значит, о том можно и позже подумать. Сперва о себе нужно позаботиться.

Ясна, собрав все силы, стрелой метнулась мимо Всеволода. Решила, что успеет проскочить, да просчиталась. Мужчина будто заранее знал, что она сделает. Поймал ее, прижал к себе, да так крепко, как ни один добрый молодец не позволял себе. Сам горячий, как печка, грудь крепкая, как камень, в руках недюжинная сила – богатырь, да и только. Сколько ни пытайся, не вырваться.

– Пусти, все равно живой не дамся!

Всеволод вдруг послушался, разжал крепкие объятия. Лишь придержал за плечи, не давая упасть.

– Иди, коли жить надоело. Я тебя неволить не стану, но второй раз в лес за тобой не пойду. – Он убрал руки. – И за косы прости. Сгоряча сказал.

Ясна сделала шаг, другой. Нашла глазами свои валенки, оставленные подле печи. Должно быть, уже высохли. А кожуха нет, и рукавицы пропали, и метель не унималась.

Девушка опустилась на скамью, подогнула под себя ноги. Натянула рубашку, отвернулась. Вроде бы не держал никто, а уйти нельзя. Все равно что пленница.

Всеволод не пытался переубедить ее, даже слова не сказал. Молча поставил на стол кружку горького отвара, тарелку щей, отрезал ломоть хлеба, оделся и вышел.

Ясна не собиралась есть, но голод оказался сильнее, а силы ей еще пригодятся. Выпила лекарство, заела щами. По телу разлилось приятное тепло, будто она только сейчас оттаяла. Веки стали тяжелыми. Чтобы не уснуть, девушка вернулась к окну и долго еще наблюдала за хороводом снежинок… пока какой-то шум не разбудил ее. Как задремала, не заметила. На улице уже стемнело. Метель прекратилась. На небе появлялись первые звезды. Быть морозу.

Ясна потянулась, разминая затекшие мышцы. Выпила еще полкружки горького отвара. Слабость отступила. В голове прояснилось. Если бы не рано наступившие сумерки, хоть сейчас ушла. Но прежде следовало раздобыть одежду, чтобы не замерзнуть, узнать, где она очутилась, и поблагодарить хозяина. Всеволод, конечно, был груб, но все же спас ее. Она с испуга наговорила ему лишнего. Не хотелось оставлять о себе дурную память.

Дверь приоткрылась, впуская морозный воздух из сеней и огромного белого пса. Зверь едва удостоил гостью вниманием. Прошел мимо, лег под лавку. Следом появился хозяин, еще более мрачный, чем днем. Положил рядом с Ясной старый, но еще крепкий кожух явно с чужого плеча. И вновь зашевелились в душе сомнения и страшные догадки. Откуда у него эти вещи? Для чего хранил?

– Утром, как распогодится, можешь идти. Силой держать не стану.

– Спасибо, – ответила Ясна, набросила на ноги кожух. В избе было тепло, а все же негоже в таком виде перед чужим мужчиной сидеть. – За все.

– Не за что, – ответил Всеволод. – Дорогу из Ржавок покажу, а дальше… Сама-то знаешь, куда идти?

– Домой, – нашлась Ясна, – в… – и вдруг поняла, что не помнит ни села, ни деревни, где жила.

_______

[1] Взвар – напиток из сухофруктов или ягод. В отличие от компота его доводят до кипения и долго настаивают.

[2] Тать – вор, грабитель.

Глава 6

Разве можно такое забыть? В голове не укладывалось, и все же, сколько ни пыталась Ясна, ничего не могла вспомнить. Даже имена родителей, как и свое собственное ускользали от нее, будто кто-то вырезал их.

Что теперь? Как понять, откуда она родом? Куда ехала, если ничего в памяти не осталось? И остаться нельзя, и пойти некуда.

А Всеволод все смотрел на нее, ждал. Видно, желал поскорее избавиться от обузы. Зачем ему чужачка в доме? Сам сказал, что от нее одни хлопоты. До утра не выгонит, пожалеет. Не зверь все-таки. А дальше? Просить о большем гордость не позволяла, да и боязно было одной в избе с чужим мужчиной оставаться.

Быть может, к утру она что-то вспомнит. Шутка ли, едва не замерзла в лесу. Переволновалась, упала, вот и нашло затмение. Чуть отлежится, успокоится и придет в себя.

– Забыла? – спросил гончар. – Немудрено. Вижу, неслабо тебя приложило. Голова болит?

Ясна подняла руку, коснулась слипшихся на затылке волос, будто знала, где искать рану.

– Ой! – воскликнула она и тут же исправилась: – Саднит немного.

– Я посмотрю. Позволишь?

Девушка кивнула. Всеволод достал два свет-камня. Ударил их друг о друга несколько раз, пока не высек искры. Положил на глиняную подставку на столе. Камни вспыхнули, озарив комнату теплым желтым светом. Дома у Ясны тоже такие были. Вечерами матушка зажигала их, разгоняя тьму. Можно было допоздна заниматься рукоделием.

Гончар меж тем принес кусок чистой ткани, плошку с водой. Добавил туда несколько капель какого-то настоя. Размешал. Встал сбоку от Ясны. Смочил тряпицу, провел по волосам, очищая рану от спекшейся крови. Едва касался, боясь причинить боль. Ясна не ожидала от него такой чуткости. И все же кусала губы, чтобы не стонать. Кожа горела огнем, но приходилось терпеть.

Наконец Всеволод закончил. Убрал плошку с бурой жидкостью. Тряпицу и вовсе бросил в огонь.

– Пусть вместе с ней сгорят все мои горести, – чуть слышно сказала девушка и добавила громче: – Что там? Плохо все али как? Не молчи. Не пугай еще сильнее, и так страшно.

Признаться, она и правда побаивалась хмурого молчаливого хозяина. Еще и обвинила его почем зря, а сил извиниться, признать свою ошибку, так и не нашла. Дурное вышло знакомство, да теперь ничего не изменишь.

– Ссадина, и только, – успокоил мужчина. – Кости целы.

– Спасибо… за заботу, за спасение. Спасибо, что не прошел мимо.

Хотелось сказать больше, но Всеволод уже отвернулся. Не со спиной же говорить. Впрочем, сам хозяин ничуть не смущался этого.

– Буяна благодари, – ответил он. – Нашел тебя на дне оврага, откопал. Чуял, что живая.

Пес, услышав свое имя, выполз из-под лавки. Потянулся. Ткнулся мокрым носом в ладонь Ясны. Огромный, мохнатый, а глаза умные добрые. Такой же спокойный, молчаливый, как его хозяин, только не хмурится почем зря. Девушка без страха принялась его гладить по голове, почесала за ухом, будто родного.

– Надо же, – произнес Всеволод, выглянув из приспешни[1]. – Обычно он чужаков не жалует.

– Я ему не чужая, – возразила Ясна. – Сам сказал, что я ему жизнью обязана. Долг теперь за мной, да и он добрый малый, не бросит в беде.

Говорила, а сама то и дело посматривала в сторону гончара. Тот молча подбросил дров в печь. Погремел посудой, что-то переложил. Странный человек, лишнего слова из него не вытянешь. Неужели настолько обиделся? Может, незваная гостья так его тяготила, что и не знал, как избавиться. Совесть не позволила выгнать, но и желания оставить ее в доме не было. Одним богам известно, когда к ней вернется память. Не держать же чужачку под боком всю жизнь.

Не человек, а камень, нахмурилась Ясна. Парни всегда вокруг нее ужом вились, соловьями разливались, а этот даже в ее сторону не смотрел. Ей и не нужно было его внимание, а все же обидно. Впрочем, у нее был жених, пусть она не помнила ни лица его, ни имени. Вот о том следовало думать да о родителях.

Меж тем Всеволод все также молча положил на стол краюху хлеба, налил молока в большую глиняную кружку и скрылся за загородкой, что разделяла дом на две части. Назвать тот небольшой закуток горницей язык не повернулся бы. Но ему одному и того с лихвой хватало.

– Это мне? – спросила Ясна, пытаясь завязать разговор.

– Да.

– Мне бы…

– Из сеней по правую руку дверь во двор. Только запереть потом не забудь.

Не о том хотела спросить девушка, да гончар понял ее по-своему. Оно и к лучшему: самой спрашивать не придется. Съела нехитрое угощение, дунула на свет-камни, погасив их, будто лучину[2]. Посидела, пока глаза привыкли к темноте, юркнула за печь. Устроилась на лежанке. Постель оказалась непривычно твердой, зато здесь было тепло и тихо. Впрочем, тишина, кажется, была полноправной хозяйкой в этом доме.

Решив, что утро вечера мудренее, а Всеволода все равно разговорить не получится, Ясна легла спать. Перед тем, как уснуть, прошептала так тихо, чтобы мужчина не услышал:

– На новом месте приснись жених невесте.

Надеялась, что боги смилостивятся и хотя бы во сне покажут лик ее суженого. Может быть, даже имя удастся вспомнить. Если получится, то она ни мгновения не задержится в этом доме. И так чувствовала себя лишней здесь. Не хотелось превращаться в обузу, злоупотреблять гостеприимством.

Думала, что долго будет маяться, но стоило только укрыться одеялом, повернуться набок, как задремала. Во сне очутилась на реке. Знала, что лед тонок, а все равно шла, будто какая-то сила вынуждала ее. Поскользнулась на ровном месте, упала и тут же оказалась по пояс в воде. Погружалась все глубже. Уже и солнце видела лишь сквозь полынью, что медленно затягивалась морозным узором. Ясна билась, пыталась выбраться, но мокрая медвежья шуба тянула на дно. Кричала, да разве услышит кто?

Холод пробирал до костей, сковал тело. Водоросли цепями окутали руки и ноги. Далекий старческий голос откуда-то из глубин звал ее, повторял:

– Моя, не отдам. Никуда теперь от меня не денешься.

Сил сопротивляться не осталось. Ясна почти сдалась, закрыла глаза, опустила руки. Вдруг кто-то рывком выдернул ее из полыньи и добавил:

– Обойдешься, старый хрыч.

_________

[1] Приспешня – кухня, отгороженное пространство в избе, примыкающее к печи, где готовили пищу.

[2] Лучина – тонкая сухая щепка, которую использовали для освещения избы и розжига печи.

Глава 7

Ясна словно из омута вынырнула. Дышала открытым ртом и не могла надышаться. Цеплялась за своего спасителя так, что пальцы сводило. Тот крепко держал ее, не давая упасть и сгинуть в ледяных водах.

Она все еще ощущала липкие прикосновения холодных водорослей, вкус речной воды, слышала скрипучий голос. Дрожала, но пыталась себя убедить, что увиденное всего лишь сон. Опасность миновала. И все же не без опаски открыла глаза.

– Очнулась? – спросил Всеволод. – Напугала меня.

Он сидел рядом, на печи. Спиной опирался о стену. Одной рукой обнимал Ясну, прижавшуюся к его боку.

Стыд-то какой! То ругает мужчину, то сама к нему тянется, как к родному. Подумает еще чего… Девушка тут же отпрянула. Смутилась, опустила глаза.

– Что случилось? – спросила она.

– Ты мне скажи, – ответил гончар. – Металась, стонала. Три дня не мог тебя добудиться. Так что, прости, пришлось, по-своему все сделать.

Он обвел рукой лежанку. В нескольких местах Ясна увидела глиняные светильники с выгоревшими лучинами. В воздухе еще витал запах сосновой смолы. На груди обнаружился незнакомый амулет.

– Что это? Откуда?

Ясна с опаской смотрела на красно-коричневый глиняный кружок на кожаном шнурке. Палочкой или каким-то тонким предметом на нем были сделаны насечки – ромб с точками по углам, символ богини Макоши.

– Для тебя сделал по совету бабки Миланы. Добавил в глину одолень-траву, чтобы никакая нечисть к тебе не подобралась. Как надел на шею и… Ты очнулась.

– И? – уточнила девушка, чувствуя, что ее спаситель что-то недоговаривает. – А обнимал зачем?

– Так, придержал немного, чтобы не металась, – ответил Всеволод.

Ясна кивнула, будто согласилась. Сама не лучше: прижималась к чужому мужчине, но то во сне, неосознанно. Он-то знал, что делал. На другого рассердилась бы, но Всеволоду слишком многим была обязана. Тот снова спас ее, редкую траву, что собирали только на Купалу, не пожалел. За всю жизнь теперь не расплатиться, ибо дороже жизни ничего нет. В пояс бы ему поклонилась, да на лежанке не развернуться.

– Спаси тебя боги, – промолвила она. Спрятала оберег за ворот рубахи. – Век не забуду.

“Век за тебя молиться буду”. Слова отца всплыли в памяти. Кому он их сказал? Кого так благодарил? За что?

Всеволод лишь махнул рукой. Слез с лежанки. Так же молча ушел бы, но Ясна удержала его за руку. Сама удивилась собственной смелости. И глаза не опустила, когда взглянула в серые очи гончара.

– Что? Плохо тебе? – спросил он.

– Страшно, – призналась она.

Вдруг Всеволод уйдет, и тот неведомый недруг вернется? Может, не сейчас, позже явится во сне и уже не отпустит. Что делать? Только ли оберег защитил ее или тот, кто его сделал? Гончар и кузнец владели огнем и недоступными другим знаниями, творили подобно богам – один из глины, другой из металла. Их самих порой колдунами считали, но не боялись, а уважали. Как не поверить в их силу?

– Не волнуйся. Не дам тебя обиду, – ответил Всеволод. Будто сам смутился, отвернулся, пряча улыбку в густой бороде. – Я баню затопил. Всю хворь мигом выгонит. Пойдешь?

– Пойду! Только мне и одеться не во что. Ничего не осталось.

Она развела руками. Как странно: ехала к жениху, а приданого с собой не взяла. Не по дороге же растеряла. Всеволод тоже про вещи ничего не говорил, будто и не было их.

– От сестры платья остались, если не побрезгуешь.

– Она позволит?

– Ей они теперь без надобности.

Гончар снова замолчал. Видно, до сих пор переживал потерю. Не стоило бередить рану. Ясна не стала больше спрашивать. Слезла с печи, завернулась в одеяло, спрятала голые ноги. Старалась не думать о том, как много сумел рассмотреть гончар, пока переодевал ее. От одной только мысли об этом щеки начинали гореть огнем.

Хозяин снял покрывало с сундука, что стоял в углу, откинул расписную крышку. Отошел в сторону. Мол, смотри, выбирай.

Внутри лежали простые сарафаны и рубашки из некрашеного льна, даже шерстяная юбка нашлась. Ни вышивки, ни каких иных украшений или оберегов на них не было. Будто не для себя шила их незнакомая девушка. Наверное, даже надеть не успела.

Ясна выбрала рубашку и юбку, достала длинные носки и закрыла сундук. Обернулась, а Всеволода и след простыл. Только и слышала, как отворилась дверь. Хоть бы предупредил, что уйдет, а то все молчком да молчком.

Сложно им будет, решила гостья и улыбнулась. О чем только думала? Поправится и уйдет через день-другой или родичи ее найдут. Не век же ей жить в чужом доме. Но пока она тут, стоило все же вести себя скромнее, следить за языком, чтобы ненароком не обидеть хозяина.

***

Баня оказалась небольшой, не чета отцовской, в которой Ясна с подружками гадала прошлой зимой. Их тогда больше дюжины набилось, а здесь два человека поместились бы, не больше. Зато натопил Всеволод от души. Пар такой стоял, хоть топор вешай. В воздухе витал запах мяты. На лавке лежал новый березовый веник и кусок душистого мыла. Остальное девушка принесла с собой. Прикрыла дверь, сняла пропахшую потом рубаху. Не забыть бы постирать после.

Сколько Ясна провела в бане, о том не ведала. Когда вышла, на улице уже стемнело. Благо до дома было рукой подать. Зато чувствовала себя девушка так, будто заново родилась. Ни боли, ни ломоты в костях больше не осталось. Не только грязь смыла, но и душу очистила. Если бы еще накормил кто, и вовсе была бы счастлива.

Всеволод не подвел. Пока она парилась, успел приготовить ужин. На столе стоял глиняный горшок, от которого поднимался пар. Пахло тушеным мясом. Ясна добавила бы к нему ароматных трав, но и за то была благодарна. Положила целую тарелку и подвинула хозяину. Не заискивала перед ним. Хоть как-то хотела отблагодарить за заботу. И так показала себя не с лучшей стороны.

– Завтра за хозяйку останешься, – произнес гончар, закончив ужинать.

– А ты? – встрепенулась Ясна, вскочила с лавки.

– Я до Студеного и обратно. Одним днем обернусь. С тобой Буян останется. Он тебя в обиду не даст. Его даже волки боятся, а сюда и вовсе не сунутся. Заодно поспрашиваю, не пропадал ли кто в ближних деревнях. Может, найдем твою родню.

Глава 8

Утром Ясна едва не проспала. Так сладко уснула на теплой печи, что упустила момент, когда Всеволод встал. Услышала лишь, как хлопнула дверь. Пришлось наспех одеваться и бежать следом. Да только гончара на улице не оказалось. Только покачивалась лодка, привязанная к мосткам.

Теперь, при свете дня, Ясна поняла, почему волки им здесь не страшны. Всеволод жил на острове. Небольшой клочок земли с крутыми берегами со всех сторон омывала река. Ивы полоскали в ней длинные тонкие ветки, корнями укрепляли землю. За домом темнела баня, рядом с ней еще один сруб. Из трубы тянулся дымок.

Ясна подошла ближе, тихонечко приоткрыла дверь, заглянула внутрь. В углу помещалась закопченная печь без лежанки. Вдоль стен стояли деревянные короба с глиной – черной, красной, коричневой, белой и даже голубой, рядом мешок с крупным речным песком. В ведре блестели перламутром ракушки.

Девушка осмелела и распахнула дверь настежь. Только тогда увидела посередине единственной комнаты Всеволода. Он сидел спиной к входу, склонился над чем-то, чего из-за широкой спины никак не разглядеть. То ли задумался, то ли уснул – не подал виду, что заметил гостью.

– Думала, ты уехал, – произнесла Ясна, смутившись. Подумает еще, что соскучилась, потому и ищет его.

– Почти, – отозвался гончар, встал, не дав рассмотреть, что делал. – Кое-что хотел попробовать. А ты чего? Опять испугалась? Не бойся. Никто тебя здесь не тронет.

– Я не боюсь.

Ясна вздернула подбородок. Сделала шаг в сторону, желая рассмотреть нечто спрятанное от ее взора. Но успела заметить только гончарный круг: мужчина разгадал хитрость и заслонил собой остальное.

– Не смотри покамест.

– Ладно, – вздохнула девушка, а про себя решила, что зайдет позже, когда хозяин уедет. – Что теперь прикажешь весь день делать?

– Думаешь, заскучаешь? – улыбнулся Всеволод. – Печь протопи, Буяна накорми. Себе обед приготовь и мне на ужин что-нибудь оставь. Али дел мало?

– Я? – удивилась Ясна. Не привыкла она домашними хлопотами заниматься. Впрочем, кто ими занимался, тоже не помнила.

– Значит, домового проси, если ничего не умеешь, – ответил гончар. – Ступай в избу, пока не простыла.

Шагнул навстречу, вынудив девушку попятиться. Потом еще ближе подошел, пока она не развернулась и не выскочила из гончарни. Забежала в дом, захлопнула дверь. Сбросила валенки и кожух. Так и оставила их на полу. Думала уйти спать, но, словно против воли, подошла к окну, отдернула тонкую занавеску. Смотрела, как Всеволод носил горшки к лодке, перекладывал их золотистой соломой. Буян вился вокруг хозяина, лаял, но к посуде не подходил.

Умный пес, подумала Ясна, добрый, в отличие от гончара. За что тот только на нее взъелся? Отчего решил, будто она белоручка? Не видел ни вышивки ее, ни вязания. Не слышал, какие она песни поет на вечерках. Да только песнями сыт не будешь, оборвала сама себя. Ничего, она еще себя покажет.

Ясна дождалась, пока Всеволод оттолкнул лодку от берега длинным веслом и отплыл. Оделась и отправилась изучать вверенное ей хозяйство. Из еды остался только хлеб да простокваша. Можно подкрепиться, но на весь день не хватит. Еще и Буяна нужно накормить, и к приезду хозяина что-то приготовить.

Ясна уже видела на полках перловую и пшенную крупу, мед, травы в мешочках. Но то оказались лечебные растения. В суп для аромата такие не положишь. В сенях нашелся небольшой короб с пересыпанным солью мясом. Видимо, зайчатина, которую они ели вчера. Всеволод, как оказалось, тоже умел готовить, но делал это просто, по необходимости, без изысков. Значит, в еде непривередлив. Его несложно будет удивить, стоит только постараться.

Ясна обнаружила и погреб в сенях. Зажгла лучину от углей в печи, спустилась, осмотрелась. Не бедствовал гончар, не голодал. Всего вдосталь. Набрала с собой репы, моркови с луком, после вернулась за маслом. Улыбнулась своим мыслям: она еще покажет, что может быть настоящей хозяйкой. Всеволоду стыдно станет за свои слова. И принялась за работу, начав с… завтрака.

Когда чувство голода отступило, потянуло в сон. Хотя эту ночь Ясна спала спокойно, но днем решила не рисковать. Вдруг тот недруг опять привидится, а гончара рядом не будет. Оберег он, конечно, оставил, но, казалось, главная сила заключалась не в нем, а в руках того, кто его сделал.

Руки у Всеволода были крепкие, привыкшие к труду, ладони шершавые от глины, а пальцы чуткие. Достаточно вспомнить, как бережно он промывал ее рану на голове, как обнимал. Последнее было лишним, но рядом с ним Ясна чувствовала себя в безопасности. Без него было тревожно. Хорошо хоть Буян рядом был, живая душа все-таки.

Ясна залила водой крупу в чашке. Сложила репу в чугун. Отодвинула заслонку и ахнула. В печи одни только угли и остались. Да и те догорали. Еще немного, и потухнут.

– Хороша хозяйка! – воскликнула девушка. – Присмотрела за домом.

Впрочем, унывать она не собиралась. Метнулась туда-сюда, нашла короб с заготовленной Всеволодом щепой. Крюком расшевелила угли, сверху положила лучину и принялась дуть что есть силы. Дождалась, пока пламя разгорится, подбросила дрова. Вздохнула с облегчением. Еще немного, и пришлось бы самой огонь высекать. Ох, и трудное это дело, хлопотное, особенно с непривычки.

Пока репа парилась, Ясна занялась обедом. Стряхнула лишнюю соль с зайчатины, порезала мелко, положила в глиняный горшок. Поставила его на край печи. Немного погодя добавила лук с морковью, всыпала перловую крупу, посолила, прикрыла крышкой. Подбросила еще дров. Села ждать, не зная, чем еще себя занять. Все дела переделала. Вот бы Всеволод сейчас ее увидел. Не стал бы белоручкой знать. А она похвалила его работу. Уж больно хорош был горшок – гладкий, пузатый, как бочонок, и легкий. Готовить одно удовольствие.

Вдруг вспомнила про рубашку, брошенную в бане. Накинула платок, выскочила в сени и на улицу. Завернула за угол и обомлела. На веревке за домом висели чистые вещи: сарафан, несколько рубах, порты. Стыд-то какой! Уважила, называется, хозяина. Отплатила добром за добро. Всеволод все дела переделал, пока она бока отлеживала. Не белоручкой, лентяйкой и нахлебницей мог бы ее звать, и того мало.

Опустив голову, Ясна вернулась в избу. Вовремя. Еще немного, и каша с мясом пригорела бы. Без обеда осталась бы. Пришлось долить воды, сдвинуть ухватом[1] чугун. А тут и за дровами нужно снова идти. Те, что были в доме, еще не закончились, но лучше принести про запас. Так они и просушатся, и гореть лучше станут. Дел невпроворот.

Во дворе Ясна уже бывала, да только дальше нужника не заглядывала. Теперь смотрела внимательнее. В одном сарае обнаружила поленницы дров. Сосновые да березовые, они лежали ровными рядами. На всю зиму хватит.

Другой, поменьше, был пуст. Когда-то здесь держали кур. Теперь остались лишь насесты да кормушка. Сам ли Всеволод извел ли птицу или до него кто держал, а он не стал заводить по новой. Кто знает? Ему, может быть, и без надобности, а Ясна от свежих яиц не отказалась бы. Еще бы молока, и можно блинчиков кружевных напечь и есть, обмакивая в мед. Лепота!

Так размечталась, что не сразу услышала, как хлопнула дверь в сенях. Неужели Всеволод так быстро вернулся?

________

[1] Ухват – инструмент на личной ручке для перемещения и установки глиняных и чугунных горшков в печь.

Глава 9

Всеволод все греб и греб. То и дело оглядывался через плечо на Лисий остров, на котором стоял его дом. Ждал. Глупо было надеяться, что своенравная девка станет провожать его. Кто он ей? Не друг, не товарищ. Если бы не несчастье, приключившееся с ней, они едва ли встретились бы.

Может, и к лучшему. Один раз уже поверил женщине. Ходил за ней, словно домашний пес, едва не ел с рук, а она за другого вышла замуж. Детей ему родила. Да только тогда, по молодости, Всеволод на те же грабли наступил. Как дурак, первым пошел к Чернаве, когда она овдовела. Помогал, поддерживал, утешал. Думал, все у них сладится, пока не разглядел лживую сущность любимой женщины. Не его одного она встречала, не ему одному дарила любовь и ласку.

Долго потом гончар зализывал раны. Как сестра сбежала, остался один. Жил бобылем. Привык за несколько лет.

Неужели наука не пошла впрок? Умом понимал, что не пара он этой гордячке, что поселилась в его доме, а все же думал о ней. Едва не поседел до срока, когда она металась в бреду. Как дурной, среди ночи отправился к бабке Милане за помощью. Напугал старуху, но спас-таки свою незваную гостью.

С той ночи, когда надел на шею девушки оберег, когда до рассвета обнимал ее, уговаривал вернуться, что-то изменилось в нем. Страх шевельнулся в душе, заставил бороться за Горлицу (так прозвал про себя девушку), взывать к богам, просить о милости. Не было большего счастья для Всеволода, чем увидеть, как открылись ее небесно-голубые глаза, услышать, как с нежных губ сорвались первые за несколько дней слова.

Зацеловал бы ее, да только девица и не смотрела в его сторону. Может, по кому другому тосковала. Даже если не помнила, сердцем чуяла, что где-то есть нареченный. Только грош цена ему, если свою милую отпустил одну. А, может, и не жив вовсе. Кто знает?

От самой девушки Всеволод не ждал благодарности и не хотел. Не для того спасал, чтобы в клетку посадить. Не поет птица в неволе, а его горлица сизокрылая и вовсе зачахла бы.

Пусть лучше злится, обижается, решил гончар, быстрее уйдет. С глаз долой, из сердца вон. Как по Чернаве сох, света белого не видел, ан ничего, выжил. И без Горлицы проживет. Узнает, кто она такая, откуда явилась, и отпустит. Негоже ее подле себя держать.

Всю дорогу убеждал себя, а потом не до того стало. Причалил к пристани. Третьяк, старый знакомый, тут же принял веревку, помог подтянуть лодку.

– Здрав будь, – приветствовал его Всеволод с поклоном. – Что там с ярмаркой? Не разогнал мороз людей?

– Куда они денутся? – прошепелявил Третьяк. Не старый еще мужик, да в драке по глупости лишился двух передних зубов. – Ты-то чего задержался? Али зазноба появилась да не отпускала?

– Скажешь тоже! – ни с того, ни с сего разозлился гончар. – Знаешь же, что один живу.

– Мало ли, вдруг…

Третьяк, не стыдясь, намекал на Чернаву. На больное давил. Другому бы Всеволод не позволил, да только благодаря ему узнал, какую змею пригрел на груди. Потому многое прощал приятелю.

– Все в прошлом. Лучше помоги с горшками. Я в долгу не останусь. Любой тебе подарю.

– Добро, а то моя жена только про тебя с утра говорит. Ждет не дождется, когда ты явишься.

Вдвоем мужчины быстро перенесли посуду. Поставили на санки. Впряглись, будто кони, и потащили. Благо до ярмарки всего-то версту[1] ехать.

Третьяк без умолку болтал обо всем, что происходило в Студеном и ближних селах. Вроде мужик, а вел себя порой как старая бабка, которой от скуки до всего есть дело. Всеволод не останавливал его. Половину пропустил мимо ушей. Не хватало ему еще сплетни собирать. Ждал и боялся, что приятель скажет про Горлицу.

Вот уже и ярмарка показалась, и людей стало попадаться на дороге все больше, а Третьяк так и не упомянул пропажу. К лучшему, решил Всеволод, что мог, то сделал. Видно, не судьба Горлице домой вернуться. Может, у него останется?

Подумал и устыдился собственных мыслей. На чужом несчастье счастья не построишь. Да и слово привык держать: обещал, значит, должен разузнать больше.

– Говорят, – начал он издалека, – будто кто-то пропал.

– Кто? – тут же навестил уши Третьяк. – Где? Не слыхал. Добрыня едва не потерялся, так он медовухи перебрал и перепутал свой дом с чужим. Всю ночь в сенях проспал, пока его хозяева не нашли и не выгнали. А жена его уже все село на уши подняла: мол, пропал, убили.

– Ладно, – ответил Всеволод, не желая слушать пустую болтовню. – Значит, что-то не так понял.

– Кто сказывал-то?

Гончар махнул рукой. Остановил сани, начал выгружать посуду. Тут же расставлял ее на прилавок: горшки и чашки, тарелки и блюда. Люди словно и правда ждали его. Потянулись смотреть, спрашивать, прицениваться. Кто-то даже постукивал по глиняным коричневым бокам. Хоть на зуб не пробовали, и на том спасибо. Бойко шла торговля. Кто деньгами отдавал, кто предлагал меняться. Несколько часов спустя в кошеле зазвенели серебряные монеты. Чуть в стороне лежала связка сушеной рыбы, новые деревянные ложки и завернутые в ткань медовые пряники. Будет, чем Горлицу порадовать.

Три чашки осталось. Можно было уже и сворачивать торговлю. Да и домой тянуло так, будто кто-то и правда ждал его. Вдруг кто-то дернул Всеволода за порты.

– Дядька, а свистульки есть?

– Свистульки? – переспросил гончар, даже растерялся немного. – Нет, малец, прости.

– Жаль, – ответил мальчик, поправил слишком большую шапку, что так и норовила сползти на глаза. – Я бы сестренке сыграл. Авось, она повеселела бы. В другой раз сделаешь?

Всеволод призадумался. Много лет он не делал ничего, кроме обычной посуды, что больше всего нужна в хозяйстве. Делал на совесть, но больше по привычке, из раза в раз одно и то же: горшки да крынки. Когда в душе пусто, глина в руках не запоет. Какие уж тут свистульки!

А этим утром как подменили его. Чуть свет отправился в гончарню. Взял кусок глины, долго мял. В мыслях уже видел латку[2] в форме птицы с ручками-крыльями. Сложно такую сделать на гончарном круге, много сил придется вложить, да было бы желание, и не такое получится. Если бы не ярмарка, не появление Горлицы, уже сделал бы основу, но пришлось отложить.

Стоило только вспомнить девицу с небесно-голубыми глазами, как на душе потеплело.

– Будут тебе свистульки, – пообещал Всеволод. – Обязательно будут. А пока возьми в подарок себе и сестренке.

Снял с прилавка и отдал удивленному мальчику две чашки. Тот только глазами хлопал, а потом вдруг поклонился, как взрослый, и сорвался с места. Видимо, к сестре побежал.

Всеволод тоже не стал задерживаться. Собрал вещи и отправился на пристань. Оттолкнул лодку и принялся грести что есть мочи. Усталости не чувствовал, будто на крыльях летел. Впервые за долгое время не просто возвращался, спешил домой.

_______

[1] Верста – мера длины, равная 1,07 км.

[2] Латка – это старинная, низкая широкая глиняная или чугунная посуда с ручками (иногда), которая использовалась для тушения или жарки. В некоторых регионах латка – синоним современной утятницы.

Глава 10

– Есть кто дома? – послышался мелодичный женский голос. – Ау! Прячешься ты от меня, что ли?

Ясна вошла в сени. Несколько раз моргнула: после яркого солнечного света плохо видела в полумраке. А руки заняты дровами, не зажечь лучину. Рассмотрела только человеческую фигуру, что замерла в дверном проеме, и пса позади нее. Буян не лаял, но и близко не подходил.

– Ой! У нас гости?

Так сказала, будто сама хозяйкой в доме была. Уж не сестра ли Всеволода пожаловала? Может, она и не погибла вовсе, а вышла замуж. Ясна не спрашивала, сама решила, будто что-то дурное случилось. Но стоило присмотреться к незнакомке, как сомнений не осталось: они с Всеволодом были чужими. В молодой женщине не только росская кровь текла, и степная. Волосы черные, глаза карие раскосые, на тонких губах змеилась лукавая улыбка. В руках корзина с хлебом. Может, и еще что принесла с собой незнакомка, но Ясна чувствовала только этот запах.

– Что же ты молчишь, а? – не успокоилась гостья. Поправила красивый, расписанный цветами платок. – Язык, что ли, отнялся? Ну, иди, помогу.

Незваная гостья говорила и, не стесняясь, рассматривала Ясну, будто какую диковинку. Пожала плечами, отвернулась. Открыла дверь в избу, придержала, дав возможность войти, и снова захлопнула. Сняла валенки, поставила к печи. Принялась доставать из корзины гостинцы и раскладывать хлеб, соленые огурцы, что-то еще, что Ясна не видела. Она нарочно уронила дрова, складывала их, едва не бросая одно полено на другое. Ухватом вытащила из печи горшок с кашей, затем чугун. Приоткрыла крышку, проверила, не запеклась ли репа, и поставила обратно. Старалась хоть чем-то занять руки, чтобы не вспылить. Не нравилась ей гостья, ой как не нравилась. Вела себя по-хозяйски, говорила так пренебрежительно, будто с холопкой. Еще и Всеволода ей подавай.

– Ой, ярмарка же сегодня! – произнесла кареглазая. – Как я забыла? Долго придется ждать. Но ничего. Мы сейчас трав заварим и поговорим.

– Поговорим, отчего не поговорить? – отозвалась Ясна. – Присаживайся.

Потчевать разносолами незнакомку не собиралась, да и нечем было. Тесто на пироги еще не подошло. Не с чем травяной чай пить. Если только меда налить, да и того жалко было. Нет, не жадность в ней говорила, а какое-то иное чувство, колючее, неприятное. Из-за него Ясна молчала, лишь украдкой бросала злые взгляды в сторону гостьи.

Кем приходилась Всеволоду эта холодная красивая женщина, можно было только гадать. Явно не чужая. Вдруг родня или невеста? Кто сказал, что гончар одинок? Может, в скором времени приведет в дом кареглазую хозяйку. Куда тогда Ясне деваться? Если бы только за себя переживала, но нет. От одной только мысли, что незнакомка будет здесь всем распоряжаться, станет пироги печь и квас уваривать, за одним столом сидеть с хозяином, смотреть на него сколько вздумается, говорить с ним, также смело улыбаться, когда он ее обнимет, холодели руки. Не пара она Всеволоду и все тут. Негоже молодому мужчине одному жить, но мог бы кого еще присмотреть. За него любая пойдет, только позови. Он и ростом вышел, и лицом пригож, и сам не злой, хоть и суровый. Улыбается редко, как осеннее солнышко, но от одной его улыбки на душе становится теплее.

– Как звать-то тебя? – напомнила о себе гостья. Она так и не сняла кожух и продолжала с интересом посматривать на девушку. – Меня Чернавой кличут.

“Меня не зовут, я сама прихожу, – зло подумала Ясна. – Какого лешего тебя сегодня принесло? Прости, лесной хозяин, – тут же спохватилась, – не со зла тебя помянула”.

– Молчана? Молчунья? Али еще как тебя родители назвали?

Ох, как хотелось не выпроводить, а вытолкать гостью, после все окна и двери настежь распахнуть, чтобы и духу ее не осталось, но Ясна сдержалась. Не ей судить других, не ей решать, кому с кем жить. Может, Чернава только в ней вызывала раздражение, а Всеволоду была милее всех других женщин? Чего доброго, приревнует, махнет хвостом, а гончар по ней убиваться станет, тосковать.

– Вижу, не складывается у нас разговор. Больно неприветливая ты. – Чернава поднялась из-за стола. – Хозяин вернется, передай ему, что я заходила. Пусть придет. Дело есть к нему. Хоть это не забудешь?

– Передам, – ответила Ясна. – Но только сегодня не жди его.

– Почему?

Чернава выгнула тонкую бровь. Знать, привыкла, что Всеволод по первому зову являлся. Неужели не понимала, что человек с дороги устанет? Ему бы отдохнуть, отогреться, поесть. Ничего не случится, если он позже зайдет к ней, а лучше и вовсе не вспомнит.

– Утро вечера мудренее. Какие дела могут быть на ночь глядя?

– Такие, – улыбнулась Чернава, накинула на голову платок, спрятала косу, – какие при свете дня не делаются.

Не стыдно ей такие вещи говорить. Не жена все-таки. А кто? Любовница? Одну косу носила, значит, замуж не вышла. Странно: красивая женщина, видная, да и лет ей больше двадцати. Неужели до сих пор в девках ходила? Что ж тогда, овдовела до срока? Может, и правда в помощи нуждалась, а Ясна придумала не пойми что, обидела гостью. Навела напраслину.

Так, да не так. Слишком уверенно вела себя Чернава, будто право имела явиться без приглашения и потребовать: встань передо мной, как лист перед травой. Неспроста, ох, неспроста позволяла себе такие вольности. Значит, Всеволод разрешил. Вот тебе и гончар, хмурый, как осеннее небо перед дождем, и черствый, как сухарь. Это с ней, Ясной, он был таким, а с Чернавой, должно быть, ласковый, как котенок. В глаза заглядывает, обнимает крепко, целует сладко.

– Пойду, что ли…

– Я провожу, – ответила Ясна,

Вышла на улицу следом. Хотела собственными глазами убедиться, что гостья уйдет. Глупость, конечно. Не станет же она прятаться где-то и ждать Всеволода.

– Я дорогу знаю. Тропинка-то протоптанная, хоть и не мной.

– Время проходит, зарастают тропинки.

– Может, и так, да старая любовь не ржавеет, – снисходительно улыбнулась Чернава. – Ты девка молодая, красивая. Жаль тебя, потому дам совет: поищи свое счастье в другом месте. Авось повезет. А на чужой каравай рот не разевай.

– Благодарствуй за науку! – Ясна в пояс поклонилась ей. – У меня своя голова на плечах есть. Да и Всеволод не теленок, чтобы его на веревочке водить. Сам разберется.

– Ну посмотрим, чья возьмет.

Ясна не успела ответить. Только разогнулась, как заметила невдалеке гончара. Он молчал, только хмурились темные брови да ладони сжимались в кулаки. Осерчал. Знать бы на кого? Вдруг решит, что его зазнобу обижают? Хотя не дурак, сгоряча рубить не станет.

Чернава будто что-то почуяла. Медленно обернулась, увидела хозяина. Вмиг растеряла всю уверенность, но ненадолго. Расправила плечи, подняла голову, улыбнулась.

– Долго жить будешь, – произнесла она. – Только о тебе говорили с… Не знаю, как величать твою гостью. Может, познакомишь?

– Горлицей звать, – отозвался Всеволод, – невеста моя.