Симптом 8. Одиночество

Глава 1

Ректору Университета Гамменгерн,

Даламацию Молепарту.

Досточтимый Ректор,

Ситуация в городе усугубляется. Страже Вокил еще удается сдерживать беспорядки, но не знаю, надолго ли. Зараженных все больше. Не желая попасть в изолятор, многие горожане скрывают своих покойников и ночами сбрасывают их с городских стен или в реку, тем самым подсчет умерших сильно осложняется. Не знаю, остается ли в нем хоть какой-то смысл.

Но есть и хорошие новости: мне все-таки удалось синтезировать пробную версию лекарства, которое если не остановит чуму (на это я слабо надеюсь), то, возможно, замедлит распространение ее симптомов. Верны ли мои измышления покажет только эксперимент. Сегодня же испытаю ее на одном из зараженных.

Пожелайте мне удачи.

Мартейн Орф,

лекарь третьей ступени медицинского факультета,

Бороска.

Лошади по имени Беспечность приснился резкий свист и щелчок кнута извозчика. Она встрепенулась и проснулась, прижав уши, перебирая ногами. Дурной сон ушел, как и не было его, как и воспоминания об извозчике, и о том, как ее выкупил от его изуверства человек в широкополой шляпе и с очками на носу.

В стойло пробрался туман, текущий сквозь окошко, когда-то забранным железными прутьями, теперь сгнившими напрочь. Соседей по стойлу не было, Беспечность была одна. Попила воды из ведра, ткнулась было в короб для корма, но тот был пуст. Пошевелила мягкими губами, собирая овсяную шелуху, но сенные прошлогодние палочки на дне больно кололись, и она оставила это дело.

Стало скучно, и Беспечность высунула морду наружу, в красноватую влажную пыльцу тумана. Всхрапнула. Привычно помахала хвостом, хотя досаждающие ей мухи куда-то делись. Впрочем, этот приятный факт она не восприняла всерьез, как не воспринимала и отсутствие корма, и прочие тяжести своей прошлой и, возможно, будущей жизни. Так много было в ее лошадиных недрах теплого, сердечного чувства, целого океана сердца, что она удивилась бы, узнав, что у других такого нет.

Еще раз высунувшись из окошка, она задрала голову — вспомнила, как хозяин, видя, что она немного утомилась, слез с седла и вел ее под узду, разговаривая с ней. Дело было ночью, неделю назад, что ли? Или год? Неважно, главное ее копыта мягко ступали по меже, и голос хозяина рассказывал ей про звезды.

«Смотри. Вот это созвездие Кривой Стрелы. Вот это Непримиримые, я как-нибудь расскажу их историю. Если дождаться часа прямо перед рассветом, можно разглядеть Тигриные руки и Блоху на Барабане. Вся эта ледяная россыпь звезд — только ли для того, чтобы мы на них любовались? Как думаешь? А, постой. Хочешь яблоко? Я вот хочу. Привал? Договорились».

Из-за тумана звезд не видно. Может, уже золотистое, как овес, утро, может, уже перезрелый, фруктово-мягкий день, хотя особого шума на улицах нет, только вот прошла в потемках какая-то вскидывающая руки смутно неприятная человеческая фигура, прошла и растаяла.

Тихий, раздающийся и днем и ночью скрип с улицы и нежное позвякивание колокольчиков убаюкивали, и Беспечность весело покрутилась пару раз в стойле, чтобы разогнать кровь стареющего тела, а потом опять уснула, уложив голову на перемычку между стойлами.

В это время ее хозяин, Мартейн Орф, лежа на кровати, впрыснул в свою печень экспериментальную сыворотку, и тут же выгнулся, как вывернутый ёж, как чрезвычайно гибкий эмбрион наоборот — живот колесом и наружу.

***

Гроциан Угаин, несмотря на зрелость лет и солидность положения, совершил ребяческий поступок, соответствующий его теперешнему ментальному состоянию — он сбежал из дома.

На эту авантюру его вдохновило кратковременное прозрение, во время которого он вспомнил что-то, что необходимо рассказать лекарю и чем быстрее, тем лучше. Но что это было? Что? Когда он тайком выскользнул из Башни его внимание отвлекла огнисто-оранжевая бабочка, порхающая неподалеку — пылающий мираж среди липких зарослей тумана. Завороженный столь необычным существом, Гроциан последовал за ней, иногда взмахивая руками, хлопая широкими рукавами и нечистыми манжетами, чтобы поймать это чудо, но бабочка всегда ускользала, уводила его все дальше и дальше.

Следуя за неуловимой бабочкой, Гроциан направился в сторону городской стены, понемногу углубляясь в мешанину улочек. Если бы его внимание не было приковано к бабочке, он удивился бы, как неузнаваемо изменился город за те несколько дней, что он не покидал Башню. Бороска стала на удивление грязнее, чем обычно, и выглядела заброшенной, словно бродишь по городу-призраку. Ставни и двери были наглухо заперты; стены были покрыты граффити религиозного и коммерческого содержания, а также непонятными сигилами. На улице Костров Гроциан машинально переступил через вытянутые ноги лежащего посреди дороги мертвеца. Маг не заметил, что своим появлением спугнул некую подозрительную личность, сидевшую на корточках и обшарившую одежду покойного. По таким местам стоило бы передвигаться верхом, но вот беда — лошади недолюбливают волшебников.

На пересечении улицы Костров и Кольчуги маг вызвал неудовольствие возницы, замотанного в пропитанные дегтем тряпки и в широкополой шляпе, натянутой чуть ли не до плеч. В повозке лежали тела, уложенные, как вязанки хвороста; босые окоченевшие ноги торчали твердо и вразнобой, как срубленные ветки. К бортам была наскоро приделана высокая деревянная дуга, на которой тоскливо позвякивал колокольчик, предупреждая всех заинтересованных лиц о приближении возницы. Его лошадь заупрямилась и не поехала дальше, пока Гроциан не прошел мимо.

Маг, следуя прихотям бабочки, свернул на Гладкую Выемку, где его чуть было не задержал патруль стражи Вокил, но, узнав лорда Угаин, пропустил. Сверху проплывали темные вывески лавок. Табак, специи, кузнечные инструменты. Туман, цвета кофейной гущи в углах и нишах, чем выше, тем заметнее рыжел, и вовсю золотился возле зажженных фонарей. На втором этаже одного из домов дымил трубкой какой-то старичок, с печалью смотря на пустующее окно напротив.

На Трофейной улице, к северной стороне которой примыкала лавка «Магические товары Янса Духа», в тумане закачались тенями невероятные фигуры — выше любого человека, выше вторых этажей зданий, на длинных, тонких, негнущихся ногах, как рахитичные темные силы. Фонарщики, принадлежащие к самому скрытному цеху города. Они шли, с мрачной решимостью переставляя ходули, и заправляли фонари маслом. Священное, вековое кредо — какие бы не настали времена, ни один фонарь в городе не должен погаснуть. Никогда.

Такой же неизменный и, кажется, даже вечный, как Фонарщики, нищий со слоновой болезнью, Малый Собор, как его здесь прозвали, как всегда подпирал своим монструозным телом угол Зубодеров и Продолговатой Лужи, когда мимо него прошел забывшийся маг. Нищий привычным, доведенным до автоматизма жестом благословил его.

Сам того не замечая, Гроциан прошел мимо места, в которое так торопился — таверну «Разрубленный шлем». Бабочка все ускользала и ускользала от его любопытных рук. Маг отчаянно тянул их вверх, словно заклиная небо, и в просветах тумана, испаряющегося от огнистых крыльев, он вдруг увидел багровое небо и красную комету, о которой столько было разговоров до начала чумы. Теперь ее было видно без помощи телескопа, она надвинулись так близко, что заменила собой солнце. Кровавый зрак, разглядывающий город.

Туман сомкнулся, и Гроциан, моментально забыв о видении, продолжил свое восторженное, безнадежное преследование.

***

Хрустнул, сгорая, табак в глиняной чашке, когда Люц Бассорба затянулся. Время близилось к обеду, и он решил сделать небольшой перерыв, впервые как проснулся.

Он вышел на задний двор Бань. Здесь разломали каменную плитку и выкопали большую яму, почти котлован, где сжигали постельное белье и вещи умерших пациентов. Добровольный помощник — Нараньян из ордена Львиноголовых — кидал их охапками в пламя. Он закутался в тряпки, как и все, лицо скрыл за белой холщовой маской, но меч оставил при себе. Сейчас он им ворошил кострище, как кочергой. Оттуда торчал обитый медью угол массивной шарманки; расплавленный лак слезал с ее деревянных боков вязкими каплями. Дым был черный, удушливый; гарь сыпалась траурными хлопьями.

Люц подошел к помощнику, попыхивая трубкой. Оба молчали. Вдруг жар привел в действие какой-то хитрый механизм внутри шарманки, и она, на последнем издыхании, начала играть популярную мелодию. Ноты ласково трепетали и уносились вместе с дымом.

— Надо же, — сказал цирюльник, — совсем недавно я сидел в таверне, в тепле и уюте, с кружкой пива, и слушал именно эту песню.

Ноты постепенно начали скрежетать и ломаться. Шкатулка издала последний металлический вопль и затихла. Издалека, словно эхо мелодии, воспоминание о ней, донеслось чье-то пение.

Дверь позади приоткрылась, выпустив стоны и плачь и душный смрад, а заодно и голову одного из помощников цирюльника, замотанную в какой-то импровизированный тюрбан, отчего видны были только глаза.

— Там мальчишка из «Разрубленного шлема», — сообщила голова. — Говорит, господину лекарю плохо. Кажется помирает.

***

Стражник, карауливший мост к Поганой Крепости и Подземелью, когда-то приноровился спать стоя, опираясь на алебарду, надвинув на глаза шлем. Со стороны и не понять, что он спит, только если от его скромного посапывания не начнет вскидываться и опадать длинный желтый ус.

Но теперь, на этом посту ему было не сна, хотя ворота в Подземелье уже какой день закрыты, и за все время, что он здесь, не находилось ни одного охотника перейти на ту сторону. Бессмысленный пост. Да еще нервировало Подземелье за спиной. По городу ходили слухи, что болезнь пришла оттуда. Или от чужаков, сразу не разберешь. Или из-под ног, или из-за стен. Враг со всех сторон, есть от чего волноваться.

Стражник почесал желтым выпуклым ногтем бородавку на носу. Сегодня она очень его беспокоила, хотя и носил ее, сколько себя помнил. Но, кажись, она стала чуточку больше? Или показалось?

Стражник еще раз тщательно ощупал бородавку, жалея, что не имеет какого-нибудь самого завалящего зеркальца. Вроде старая добрая, размером с крупную горошину. Но беспокойство не проходило, вынужденное безделье подогревало его постепенно, как суп в котелке. Тогда он подышал на лезвие алебарды, старательно протер его рукавом своего потертого камзола и попытался разглядеть отражение своей физиономии, так и сяк поворачивая голову. Иногда ему казалась, что бородавка теперь размером с яблоко, иногда, что ее и вовсе нет. Чудеса, да и только.

Поглощенный этим увлекательным занятием, стражник не сразу расслышал тихую, невнятную еще музыку, даже обещание музыки или, наоборот, ее призрак. Прислушался. Нет, не показалось: уже не музыка, а пение. Слабое, неясное, как грёза с утра, на границе яви и сна, оно плыло по волнам тумана, плыло прямо к нему.

Мигом позабыв про свою бородавку, стражник выставил вперед алебарду. Он, конечно, в призраков не верил, как и в какого-нибудь Басыркана, но вдруг? Вдруг все-таки это несколько слов затерто. Ладони вспотели, и он по очереди вытер их о полы камзола, удобнее перехватил оружие, раздумывая, а не сбежать ли? Наверняка гнев лорда Вокил страшнее и изобретательнее, чем то, что его ждет сейчас, но все же, но все же…

Монотонный голос, похожий на плач, приблизился еще и распался наконец на десятки голосов. Хор! Детские голоса в удивительной гармонии старательно выводили религиозные гимны во славу Близнецов. Какое-то мистическое светлое чувство охватило стражника, и он отставил алебарду, снял шлем, прижал его к груди и застыл в благоговении. Слезы текли по длинным желтым усам его.

Туман расползся, как гнилая ткань, и из него выступили (о трепет! о восторг!) дети в рясах послушников Приюта. Хор сирот. Впереди шел темноволосый мальчик в самой грязной, самой рваной рясе. В руке он нес можжевеловую ветвь, как будто провожал покойника в последний путь. В нем стражник узнал Стефана Дуло, сына лорда, нынешнего Верховного Мясника Ку и Йимитирр. На груди висела его регалия, Перстень Первосвященника, рядом — ключ от Подземелья, который стражнику доводилось видеть только раз в жизни. Стражник бухнулся на колени.

Стефан (ростом едва ли не ниже, чем стоящий на коленях стражник) одарил его мимолетным благословением и зашагал дальше, по мосту. Его лицо казалось выточенным из камня, только глаза горели. Стражник застыл, не в силах пошевелиться. Мимо него проходила вереница послушников, и она все не заканчивалась и не заканчивалась. Все те забытые дети, обычные и со звериными ликами, уже не закрытыми капюшонами, они выходили из тумана и пропадали в тумане, один за другим. Заглушая их пение, раздался рокот открывающихся ворот.

Замыкающий процессию ребенок с головой поросенка тоже нес в руке ветвь можжевельника.

***

Воробушек умер, да, нечего даже сомневаться, но нищий со слоновой болезнью продолжал держать его при себе из-за тоски по другим птицам, которые его покинули. Да и тельце птенчика разлагалось как-то скромно и незначительно, соответственно объему, не принося никаких неудобств.

Удивительные нынче времена.

Недавно появился какой-то человек с тусклыми глазами, в желтых тряпках, пьяный то ли от выпивки, то ли от Черного меда, со странными лиловыми пузырьками, которые вились по его шее, как гроздь винограда или экстравагантная сережка. Принялся визгливо поносить нищего и веру Близнецов, распаляясь все больше и больше. Пнул его пару раз. Сорвал образки святых, которые повесили на его безропотное тело паломники. Нищий ничего не отвечал, только прикрыл трупик воробья руками, как бы пряча в гробницу из своей плоти и костей.

В конце концов тот человек разрыдался, укусил свой палец и дрожащей рукой написал что-то на его лбу (наверняка бранное слово!), потом махнул рукой и ушел, скрылся в тумане.

После этого случая странные люди в желтых одеждах, на которых были нарисованы странные знаки, его будто не замечали. Словно на него наложили заклинание невидимости.

Да, удивительные нынче времена.

Нищий думал об этом, когда услышал шум, надвигающийся с востока. Кавалькада дробных стуков — копыта. Ровный металлический грохот с перебивками — колеса, обшитые стальными полосками. Стучат и катятся, катятся и стучат, в этих тесных улицах все звуки как будто свалены в кучу и хорошенько перемешаны. А еще веселые динь-динь-дончики колокольцев, как приправа к основному блюду.

Из тумана выплыли две лошадиные головы с золотыми налобниками, с перьями на них, тлеющими словно угасающие фейерверки. На спинах лошадей сидели два толстопузых шута, побрякивали колокольцами. Форейторы из Ада. За ними катилась боевая колесница, полностью заполненная вооруженным лордом Дуло

Поравнявшись с нищим, колесница остановилась. Гигант был облачен в позолоченные доспехи, полностью покрытые гравировкой, настолько детальной и затейливой, что создавала иллюзию движения; латы мерцали, как слабая рябь на поверхности озера, как дрожащая листва осин, как воздух над сильным огнем. Из-за шлема непонятно было, на что он смотрит. Нищий на всякий случай прикрыл мертвого птенчика ладонью.

Дульсан кинул нищему золотую монету, та звякнула, упав на мостовую. Потом стегнул вожжами, и колесница поехала дальше. Минута, и она растаяла в тумане, оставив после себя удаляющиеся стук, грохот и звон.

Нищий запоздало сделал благословляющий жест ей вслед. Упали первые капли дождя. Он вздрогнул и поспешил укрыться дерюгой — нищий побаивался бурь. Где-то вдали затрубил рог.

***

Они шли плотной гурьбой по центральным улицам города, и каждый видел затылок впереди идущего, вплоть до их лидера в желтом. Похоже было на молитвенную процессию, только вместо святых знаков они несли огонь. Факелы чадили под начавшимся дождем, их шествие напоминало мифического змея, сотканного из дыма, который прихотливо извивался и просачивался в многочисленные трещины, что были улицами, расползался многоглавой гидрой и вновь соединялся.

Стражник у моста, все еще потрясенный недавним видением, едва не выронил алебарду, когда из редеющего тумана прямо на него двинулась эта дымящаяся армада, возглавляемая рослой фигурой в лохматой желтой мантии. Обычные горожане, теперь неузнаваемые из-за дикарской боевой раскраски на сведенных злобной судорогой гримасах, из-за примитивных символов, нашитых на одежду, из-за импровизированного оружия в руках — вилы, косы, мотыги, ухваты стояли частоколом, словно обезумевшие огородники собрались на голые поля. Самодельные мечи в руках, у многих на шеях гниющие амулеты, у которых давным-давно истек срок годности. Многие были заражены. Шуршащий дождь склеивал их длинные волосы, тек по бородам и струпьям, блестел на ножах и топорах. Среди них попадались и чужеземные рыцари; толпа была усилена ими, как рыхлая постройка стальными скобами. Заговор! Предательство! Для одного дня все это как-то чересчур.

Умирающий от страха стражник поднял перед собой алебарду, будто хотел отгородиться ею от наступающей толпы. Взмахнув руками, словно раздвигая завесу дождя, вперед выступил их вождь, и каждый свой шаг он отмечал глухим ударом посоха. Раскачивалось кадило, источая едкий красноватый дым.

— Отступи, несчастный, — глухо пророкотал он из недр надвинутого на лицо капюшона. — Как смеешь ты заносить руку над пророком истинной веры, над твоей единственной надеждой?

Стражник облизнул сухие губы и покрепче схватился за древко. Про себя он начал твердить молитвенное правило Церкви Близнецов, которое не вспоминал уже многие годы.

— Неразумный сын! — возвысил голос самозванный пророк. — Обрати оружие против настоящего своего врага. Ты не такой, как все, просто запутался в тенетах лживой веры. Раскрой глаза пошире, сын мой, и присоединись ко мне, ибо только под знаком Бо-Йелуда я смогу защитить тебя от тьмы и смерти.

Он подходил все ближе, и стражнику уже понемногу открывалась страшная анатомия пророка, когда слева, совсем близко, раздался рев боевого рога, и из дождливой мороси выступили ряды воинов, сотни воинов в железе и в цветах Вокил, под знаменем с атакующим туром. За ними шли городские ополченцы, в старых шишаках и домотканых стеганках. Впереди шел сам Атилла, в начищенных до зеркального блеска доспехах, в шлеме с личиной в виде сомкнутых ладоней, без единой щели — гордость слепца, гордость Вокил. В руках он нес знаменитый Топот — боевой молот с бойком в виде турьего копыта.

Секунду или две стояло безмолвие, когда воины остановились, и дождь тихо-тихо звенел, разбиваясь об их шлемы и покатые металлические наплечники и кирасы, а затем Атилла взял слово.

— Расходитесь по домам! — крикнул он толпе, игнорируя пророка. — Неужели вам не хватает смертей ваших близких и соседей? Неужели вам не хватает болезни? Расходитесь по домам!

— О, Вокил, первыми бежавшие под знамена драконов, — сказал пророк. — За ваше предательство всемудрейший Бо-Йелуд уже одарил ваш род своей ужасной милостью, не правда ли?

— Не слушайте этого человека! — снова обратился Атилла к толпе. — Придите в себя, добрые люди! Его слова лишь злые чары!

— Грешный гордец! — рассмеялся пророк и повернулся к новоиспеченной пастве. — Знает ли он, как остановить болезнь? Сие тайна для непосвященного. Идущая из века в век традиция была нарушена, оттого сейчас страдают безвинные! Великие предки наши заключили договор. Люди убивали детей Бо-Йелуда — рыб, животных и растения — и насыщались ими. Взамен этого раз в год они возвращали долг своими детьми. Разве это не справедливо? Но договор был нарушен! И оттого теперь страдают безвинные! Оттого страдают безвинные!

Толпа заревела, зарычала, потрясая оружием. В это время несчастный стражник отчаянно мучился из-за отсутствия приказов, что ему делать: оставаться на посту, ни шагу в сторону, или же присоединиться к строю Вокил? От этой дилеммы его отвлек многократный шум сзади, на мосту; шум скрипучей кожи, звякающего металла и шаркающих ног. Обернувшись, стражник окончательно убедился, что он просто перепил вчера и дрыхнет сейчас в казарме без задних ног, а все происходящее — всего лишь его причудливый, тревожный сон.

По мосту шествовали гули — первые из них уже преодолели самую высокую точку арки моста, а за ними появлялись еще и еще, вся Подземная Деревня, с растрескавшимися щитами и в древних доспехах, которые не видели солнечного света многие сотни лет. Страшные их лица больше не скрыты, а традиционные шарфы развеваются на копьях кроваво-красными вымпелами. Баснословная армия из легендарных времен, как будто сейчас заново разворачивалась осада Поганой Крепости, здесь, на этих каменных подмостках, увитых Розами Войны.

— Они заодно с этими омерзительными созданиями! — заорал пророк в желтом. — Они снова принялись за старое! О, только полюбуйтесь на это великое предательство рода человеческого! Пусть отвращение будет вашим знаменем!

Толпа еще пуще заволновалась, а стражники неуверенно подняли заряженные штурмбалеты, не зная куда целится, в бунтующих людей или гулей. Гули сомкнули ряды, и вперед вышел один из них, делая знаки, что он хочет поговорить.

Неожиданно с запада раздался размеренный рокот, и появилась колесница, везущая Дульсана Дуло в полном боевом облачении, как пылающее идолище из золота и драгоценных камней.

— Ноктич! — выкрикнул он, обнажая меч. — Я по твою душу, старый ты кусок дерьма! Как и обещал, я уничтожу всех вас, за то, что ты сделал с моей дочерью!

Ноктич замер с воздетыми руками, дождевая вода струилась по его нескладному телу. Все остальное тоже замерло в великом изумлении. Только стражник моста, усмехаясь в усы, чрезвычайно довольный, что разгадал козни своего спящего разума, отбросил алебарду и расхлябанной походкой пошел прочь. Проходя мимо Атиллы, он фамильярно похлопал его по плечу (всегда мечтал так сделать!), и его фигура растаяла в серых полотнах набирающего силу дождя.

Лорд Вокил онемел, а потом повернул голову к стоящему рядом Бруцвику.

— Что, Басыркан меня побери, здесь происходит? — шепнул он, но старый солдат только пожал плечами.

— Не могу знать, мой лорд.

— Дульсан! Что все это значит? — постарался перекричать нарастающий шум толпы Атилла. — Ты пришел помочь или помешать?

— Мне плевать! — обычно ироничный и сдержанный Дульсан нынче был похож на берсерка. — Он чуть не убил мою дочь и похитил ключ! Убирайтесь с дороги! Н-но!

И он стремительно помчался прямо к мосту. Как будто это было неким знаком, толпа завизжала и заулюлюкала, сорвалась с места, едва не сбив с ног своего предводителя, и лавиной понеслась в беспорядочную атаку, устрашающую в своем безумии.

— Близнецы, помилуйте.

Разрядились штурмбалеты, пробивая бреши в рядах культистов, но бешеный поток этот было уже не остановить. Стражники выхватили мечи и бросились врукопашную. Четыре силы с четырех сторон, крестообразно понеслись навстречу друг другу — культисты, стражники, гули, Дульсан — и сшиблись в середине, с грохотом и стоном.

Вот как, не прошло и недели с начала эпидемии, как жители города вцепились друг другу в глотки; все бились со всеми. Все смешались в одну, вопящую и лязгающую железом кучу. Бочар с улицы Кость-в-горле постарался уклониться от мясницкого тесака, но не преуспел в этом начинании, и был развален пополам, как созревший окорок. Барток Блош, у которого в госпитале были жена и дочь, с перекошенным лицом тянул на себя вилы, пытаясь освободить их из живота стражника; тот, громко охая, толкал из себя застрявшее орудие, словно любезно помогал своему убийце. С яростью сцепились два ростовщика, давно точившие ножи друг на друга, но их обоих задавила налетевшая как вихрь колесница Дульсана. Одному гулю серпом раскроило щеку, и теперь он сражался, скалясь неестественной, половинчатой улыбкой. Подмастерье ювелира, чья мастерская находилась почти у самой рыночной площади, лежал, скрючившись, на земле, весь в крови, спрятав под себя руки и гениталии, дабы их не оттоптали. Рыцарь Лимпенткин из мистической секты Восхитительной Зари, вступивший в эту свару по причинам сугубо иконоборческим, постарался агрессивно донести до лорда Вокил свое видение церковной догматики, но был остановлен ударом Топота в голову. Портовый рабочий, силач, каких поискать, метнул тяжелый булыжник в сторону знамени Вокил, но не совсем верно рассчитал траекторию снаряда, и на мостовую, обливаясь кровью, упал резчик по камню, живший всего в паре домов от него.

В таверне «Разрубленный шлем» алые капли со звоном падали в металлический таз. Люц Бассорба пустил бессознательному лекарю кровь (терапевтическая процедура, к которой у него, в отличие от логистов Университета, не было никаких предубеждений), и с немалым удивлением обнаружил икристую опухоль на его запястье.

— Спасибо, — прошептала Яхния, принимая котелок с картошкой и мясом. — Только у нас ведь денег столько нет и никогда не будет, чтобы вам достойно за это все заплатить.

— Мы тут у вас как мышки в подполе поселились, — пошутила Попара.

— Девчата, — сказала жена Хозяина таверны и прикрыла глаза толстой, щедрой своей рукой. — Ох, девчата.

Рыцарь Бозго Кровавый Дурень почувствовал болезненный удар в спину, и пока он вертел головой, пытаясь отыскать обидчика, его обезглавил злопамятный Мерцающий Вепрь, решив таким образом поквитаться за поражение на турнире. Жадные руки сдирали доспехи с павших рыцарей. Гадкий Юр из банды Курносых Задир, увидев, что лорд Вокил обратил на него нежелательное внимание и приближается (молот его уже обрастал красной бородой из мяса, и внутренностей, и зубов, как днище старого, непобедимого корабля несет веками на себе груз водрослей и моллюсков), бросил саблю, выкованную из старой косы, и бросился наутек, перепрыгивая через убитых и раненых. Не останавливаясь, разбрызгивая шагами темно-багровые и ярко-алые брызги, Атилла расколол панцири и хребет Двану, тринадцатому сыну лорда Йестерхази из страны Мюръ, снес лицо рыцарю-банкиру Крова Порай, а также раздробил всего, без остатка, Тольведо Доброго Великана, которого не спас знаменитый Невидимый Щит. Не чувствуя ног, уселся на землю Хюбрида Подавленный, осторожно держась за распоротый бок, как за разболевшуюся грыжу; оттуда плескало что-то черное и жирное. Строя немыслимые рожи, широкоплечий кузнец волочил по земле за волосы уже испустившего дух стражника. Одного гуля спихнули в реку, быстрое течение подхватило его, и он, безропотно кружась, понесся сначала на запад, потом на юг, чтобы, возможно, спустя много дней, много стремнин и илистых берегов, быть прибитым к одному из них, выбраться на сушу, и, по-гульскому обыкновению, сидеть там до скончания веков, жалуясь на свою несчастную судьбу всему миру.

И тут все осветилось.

Красноватые оттенки, которыми насыщался мир в течение последних минут, можно было списать на кровавое марево, горячку боя, ржавый туман, но сейчас они засияли в полную силу, нестерпимо для глаз. Небосвод колыхался в алом, надмирном пожаре, словно некое, разрубленное вселенским топором окровавленное северное сияние освещало его. Сражающиеся замерли, как манекены в экстравагантном музее, посвященном бойне: в неестественных позах, с оскаленными ртами, выпученными глазами, поднятым в убийственном замахе оружием, сжатыми на горле противника побелевшими пальцами. Воздух стал сух и трескуч.

Из сияющей бездны, в которую превратилось небо, медленно и величаво, пугающе бесшумно, растворяя все вокруг в своем безжалостном свете, спускалась незамеченная раньше комета. Нет, не комета, а циклопическое сооружение, очертаниями своих куполов и шпилей повторяющее силуэт Поганой Крепости.

Позабыв о битве, выронив оружие, затаив дыхание, люди наблюдали, как на четырех огненных столбах опускается на тот берег, рядом со зданием-близнецом, эта пылающая крепость.

Драконы вернулись в Бороску.