Симптом 6. Огнь явный, огнь тайный

Глава 1

Ректору Университета Гамменгерн,

Даламацию Молепарту.

Досточтимый Ректор.

Подтвердились мои самые страшные предположения. В летописях — если они еще понадобятся нашему миру — можете указать ночь на вчера, как начало второй чумы. Все случилось очень быстро, мор мгновенно выкосил чуть ли не треть жителей города, и я никак не смог этому помешать. С прискорбием сообщаю, что ваш добрый друг Габриций Угаин скончался одним из первых.

Многие выжившие несут на себе признаки заражения. Симптомы полностью соответствуют тем, которые описаны у Глосса: мясные пульсирующие карбункулы с твердыми узелками, пустулы, кровохарканье. Зараженных много, и, боюсь, их количество будет расти в геометрической прогрессии. Были созданы госпиталь, изолятор и морг, надеюсь, это хоть ненадолго задержит развитие болезни. Их освятил ребенок, нынешний глава Церкви Бороски, боюсь, комментарии излишни.

Главное. На помощь извне рассчитывать не приходится: сегодня начали возвращаться беглецы, которые твердо были намерены навсегда покинуть город, а также странствующие рыцари и цыгане. По их словам, из тумана, захватившего этот край, невозможно выбраться. Любой путь в любую сторону света непременно ведет обратно к стенам Бороски. Такая сумасбродность пространства, признаюсь, меня немного озадачивает. Я даже не знаю, дойдет ли до Университета мое послание.

К слову: Бороска окружена горами или морем? Как ни странно, даже у местных нет единого мнения на этот счет.

Мартейн Орф,

лекарь третьей ступени медицинского факультета,

Бороска.

Дождавшись, когда высохнут чернила, Мартейн свернул письмо в тонкую трубку, скрепил его своей печатью и поднес к пламени Свечи Фуама. Бумага занялась огнем, и лекарь тут же задул свечу: их оставалось немного, ведь он, отправляясь сюда, не планировал задержаться надолго.

Дымок потянулся тонкой струйкой в открытое окно, смешиваясь с клубами красноватого тумана, за которыми неясно темнели островерхие крыши Бороски, Старой Ведьмы. Хорошо хоть прекратился трезвон колоколов, их медные языки окончательно выдохлись только к утру. Стояла тишина. Если прислушаться, можно было различить доносящийся с запада тихий гул далекого водопада, который все здесь называли Варварский Рев.

Руку дернула тупая боль, как будто укус беззубыми, мясистыми дёснами. Напоминание о долге. Лекарь встал, закрыл окно, поправил маску, туже затянул ремни и вышел из своей комнаты.

В таверне «Разрубленный шлем» было пусто и тихо — люди теперь предпочитали держаться друг от друга подальше, — только Хозяин меланхолично попыхивал трубкой, да у камина сидел какой-то упрямый завсегдатай с кружкой пива. Мартейн видел его здесь каждый вечер: всегда в доспехах, словно только что вернулся из Подземелья или вот-вот должен туда отправиться, но вместо этого он только пил и пил, ни с кем не разговаривая, ни на кого не обращая внимания.

Однако сегодня он был явно расположен к беседе. Увидев, как Мартейн спускается по лестнице, он встал и нетвердой походкой, качаясь, как судно в шторм, раздувая перед собой паруса перезрелого перегара, подошел к нему. Хозяин проводил его апатичным взглядом.

— Лекарь из самого Университета, хм, — сказал рыцарь. — Спаситель города, ведь так? А боишься смерти, как и все, в такой-то маске. То же самое, то же самое…

На его поясе висел меч, а сам он был весь настоящей громадиной, железнобокой тушей. Длинные, почти до локтей, толстые перчатки и накидка-сюрко поверх доспехов когда-то были белыми, с вышивкой золотыми нитями, но теперь они выглядели не чище половой тряпки. Лицо незнакомца скрывал тисненый золотом шлем. Старая добрая традиция Бороски — честные, открытые лица здесь на пересчет. Как он еще не задохнулся от собственного перегара? В прорезях шлема лихорадочно блестели бессонные голубые глаза.

— Неужели так страшно? — продолжал рыцарь. — Ха! Скажи, ты боишься смерти, лекарь?

— До дрожи в коленях, — спокойно сказал Мартейн.

— Ха… Надо же. Если бы сказал, что не боишься, я бы тебя зарубил, — рыцарь покачнулся и едва не упал. — Такое же ничтожество, как и все. Достойные ушли, оставили нас… Ничего не поделаешь… Глупцы, глупцы… Какая ирония, если подумать…

— Позвольте откланяться, меня ждут дела, — Мартейн с достоинством приподнял шляпу.

Рыцарь расхохотался.

— Дела? Какие еще тут могут быть дела? Выбрать гроб получше, пока все не разобрали? Не смеши меня, лекарь. Ты действительно собрался бросить вызов чему-то подобному? Просто прими смерть, как избавление. Если у нас когда-то не хватило храбрости отправиться на ее поиски, она любезно соизволила навестить нас лично… Да? Ты смеешься надо мной? — рявкнул рыцарь, с ненавистью разглядывая бесстрастную маску ворона. — Вот как? Смеешься?

Он схватился за меч.

— Уймись, Нараньян! — Хозяин потянулся за массивной дубиной, многозначительно висевшей за ним на стене. — Если не прекратишь, я не посмотрю на твой статус и вышвырну твою рыцарскую задницу из моей таверны!

Но вмешательство трактирщика не потребовалось: лекарь порывисто шагнул вперед и по-приятельски положил руку на плечо взбешенного рыцаря.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Вот это запал! Мне кажется, вы сможете помочь; знающих людей нам критически не хватает. «Гордость правит»[1], верно? Что скажете?

Рыцарь качнулся, как от пропущенного удара.

— Сумасшедший, — пробормотал он. — Все вы в этом проклятом городе сумасшедшие.

Он отошел от Мартейна и с лязгом уселся на свое привычное место, схватился за кружку.

В таверну вбежал запыхавшийся стражник Вокил и спросил, здесь ли еще лекарь.

***

Река тихо плескалась у причала. Туман здесь был такой густой, что даже стражники, стоящие в нескольких метрах, выглядели зыбкими тенями.

— Нашли сегодня незадолго до рассвета, — сказал Атилла. — Решил, что тебе будет любопытно. Наощупь — грязное дело. Воины, лекари…, — прополоскал перчатки в воде. — Кто еще способен смотреть на такое без дрожи?

Закончив осмотр тела, Мартейн встал с колен.

— Похоже, поработали каленым железом, — сказал он. — Кто-то решил самостоятельно очистить город от чумы. Какой энтузиазм.

Возле останков уже высохшей кровью были намалеваны какие-то таинственные, уродливые знаки, которые лекарь тщательно перерисовал в свою книжицу. Он описал их Атилле, но тот только пожал плечами.

— Я займусь этим позже, — сказал Мартейн. — Пусть отнесут в морг, только чтобы никто не увидел, все и так на грани.

— Как будто чумы нам не хватило.

По приказу Вокил стражники не без труда завернули тело в полотно и погрузили на тележку без бортов, на которой обычно перевозили товары с кораблей на склады. Заскрипели колеса.

Вокил повернулся к лекарю. Горностаевая оторочка его черного камзола потемнела от влажного воздуха и ощетинилась иглами. Длинные пепельные волосы лоснились, как от жира.

— Без магии не обошлось. Его нашинковали колдовским мечом, — авторитетно заявил он.

— Похоже на то.

— Я удвою стражу на улицах, — с видимым удовольствием сказал Атилла. — Если это один из прибывших рыцарей, мы схватим мерзавца и казним в назидание другим.

— Есть другие предположения?

— У меня нет. Но простолюдины точно заговорят о Басыркане.

— О ком?

— Местная легенда. Очень древняя. Якобы один то ли рыцарь, то ли колдун сражался, не щадя своего тела и после каждого похода в Подземелье возвращался чуть ли не разобранный по частям. В итоге он переел Святых Мощей сверх меры и был проклят вечным голодом. Чтобы насытиться он начал убивать по ночам людей на улицах и пожирать части их тел. Когда лет двадцать назад случилась череда таких же случаев, все только и говорили, что Басыркан вернулся.

— Двадцать лет назад тоже были убийства?

— Да. Народ здесь шальной, как понимаешь, любит помахать оружием, но тогда все было иначе. Месяц или около того продолжалось. Каждое утро находили новый труп, частично обглоданный, с нечестивыми ранами. Это было странно, да. Я поначалу думал на старого Габриция — после смерти жены он был несколько не в себе — но это оказался не он.

— Виновного нашли?

— Нет, — Атилла потерял интерес к разговору и повернулся к реке, сцепив руки за спиной. — В любом случае, Басыркан — это всего лишь сказка для детей и служанок.

— Вы знакомы с леди Горгон? — вдруг спросил лекарь.

— Илаей? Странная чужачка. Слишком она нелюдимая для леди, да и знатность ее рода вызывает у меня сомнения. В известных гербовниках, насколько я знаю, его не найти. К чему это?

— Как долго она здесь живет?

— Лет пятнадцать-двадцать. Она выкупила особняк у Лоррей, называется… не помню, какая-то глупость, ерунда. Хватит с вас?

Мартейн уклонился от ответа, попрощался с лордом и оставил его у реки. Ему еще предстояло найти в тумане Беспечность — он не хотел шокировать добрую, ласковую лошадь видом обезображенного трупа, поэтому привязал ее подальше.

***

— Почему вы считаете нужным отвлекать меня этими бессмысленными каракулями в такое время, господин Орф? — холодно спросила Ликейя Угаин, когда Мартейн показал ей перерисованные символы. — Если вам нечем заняться, то хотя бы меня увольте от вашей неуместной праздности. Вся забота о семье Угаин сейчас только на моих плечах. К тому же, я никак не могу понять, что за магия создала этот проклятый туман и закольцевала пространство вокруг города.

Ликейя сидела в библиотеке Башни, в бывшем кресле Габриция. Перед ней, на столе, под столом беспорядочно громоздились раскрытые книги; раскатанные свитки разбегались ветхими ковровыми дорожками во все стороны. Несмотря на измученный вид, она держалась все так же высокомерно, от ее взгляда зябли руки. Мартейн немного подумал и рассказал ей об обстоятельствах находки символов.

— Вы зря тратите время на очередную пьяную склоку так называемых исследователей Подземелья, — предупредила она, но все равно еще раз посмотрела в книжицу лекаря. — Нет, они не относятся к магии, только если очень и очень примитивной. Ни в одной школе вы не найдете таких неупорядоченных линий; ни заклинания, ни сигилы просто не будут работать. Полная бессмыслица.

— Возможно.

— Меня оскорбляет ваше предположение, что любые символы, незнакомые зеленому выпускнику Университета, относятся к магии. Вы не отличите детских каракулей от Узлов Искусства. Вы хоть имеете малейшее понятие о магии цепей, магии небесных деревьев, магии кожи, о тридцати шести доктринах? Так я и знала. Как и ваша любимая наука, магия не терпит дилетантов, она их просто уничтожает, иногда мучительным образом. Теперь оставьте меня в покое, будьте так любезны.

Мартейн не спешил уходить.

— С вашего позволения, леди Угаин, у меня будет еще одна просьба.

— Что еще?

— Прошу позволить мне поработать в лаборатории Башни. Слава о ее алхимических приборах дошла и до Университета.

— На что они вам? Помните, что я говорила о дилетантах? Займетесь трансмутацией?

— В некотором роде. Трансмутацией возможного лекарства от чумы, поэтому не мне вам говорить о важности этого мероприятия. Мне необходимо изучить некоторые, скажем так реагенты.

— Хватит. Ближе к делу, господин Орф.

Мартейн продемонстрировал несколько малых бутыльков с деревянными пробками. Внутри были какие-то темные жидкости и пурпурные сгустки.

— Что это?

— Зараженная кровь, лимфа, кал, вытяжка из…

— Избавьте меня от подробностей, — махнула рукой Ликейя. — Об этом не может быть и речи. В Лаборатории никто не будет работать, кроме Угаин. Но вы можете позаимствовать те приборы, которые вам понадобятся. Пришлите слуг и вьючных лошадей, когда закончите, я распоряжусь обо всем остальном.

***

Стефан Дуло, новый первосвященник Бороски, пожелал прочитать проповедь перед прихожанами, которые были заперты в изоляторе, благо он размещался в Соборе. Мартейн Орф со всем почтением запретил делать то же самое в госпитале, и Дульсан поддержал его, несмотря на пылкую благочестивость сына.

В Соборе стоял стылый полумрак; узкие стрельчатые окна и витражи были облеплены туманом, как влажной от нездорового пота простыней. Под стропилами храма, как беспокойные голуби, порхали лемурчики, иногда одинокое белоснежное перо планировало вниз, как благословение, и бесследно растворялось в воздухе в паре метров от пола. Зажженные свечи и лампады как могли освещали обширное внутреннее пространство храма, полное теперь горожанами, уличенными или только заподозренными в контакте с зараженными. Людей набилось, как на рыночную площадь в день Фестиваля, большей частью они ютились прямо на полу, на циновках или одеялах, стояли, лежали, преклоняли колена, прижимали к груди маленькие, впопыхах собранные узелки с вещами, не решаясь с ними расстаться ни на секунду. Между ними бродили Мясники Божьи и послушники Приюта с закрытыми лицами; они разносили воду и скудную пищу, выносили наполненные судна (уборные, к ужасу клириков, устроили прямо в Соборе, огородив их тканевыми ширмами). Плач, тихие молитвы, тяжелый запах немытых тел, капустного супа, нечистот и дегтя, которым были обильно пропитаны тряпки, закрывающие носы и рты клириков; на лицах горожан отчаяние, страх, подозрительность — сегодня нескольких уже забрали в госпиталь.

Стефан, в сопровождении Мартейна, обходил свою паству. Мальчик вполголоса говорил слова утешения, без страха касался протянутых рук (лекарь каждый раз предостерегал его от этого, но вскоре бросил как дело безнадежное), если кто-то просил, молился Близнецам, вместе с ними преклонив колени. Лекарь с интересом изучал этого темноволосого мальчика, худого, бледного от недостатка солнца, с большими глазами. Перстень Первосвященника был слишком крупным для его тонких пальцев, и пока Стефан носил его на шее, на золотой цепочке, как главную свою регалию. Мартейн сомневался в благоразумии этого поступка, так как не знал, как распространяется чума, пристает ли она к металлам и камням? По разумению лорда Дуло (тут он его не поддержал) драгоценные камни и благородные металлы изначально чисты и не могут быть одержимы болезнетворным тлением.

— Я очень признателен, господин Орф, что мне было дозволено прочитать священные слова перед этими несчастными, — сказал Стефан, когда они, закончив обход, отошли в глубокую тень у западной стены. — Отрадно, что в моих силах дать хоть какое-то утешение в этот скорбный час.

— Это опасное мероприятие, надо признать. Но без него здесь начался бы сущий хаос. В этот скорбный час мы все должны идти на какие-то компромиссы.

Стефан двинулся вдоль ряда прорезанных в стене глубоких ниш со статуями. Мартейн отметил его привычку, копирующую отцовскую: в минуты задумчивости щипать правую бровь. Сознательно ли он подражает Дульсану? Подумав, лекарь решил, что вряд ли.

Мальчик остановился возле одной из ниш, в которой стояли изваяния четырех совсем юных мальчиков в монашеской одежде и с опущенными в смирении головами. В их руках были: посох пилигрима, можжевеловая ветвь, чаша, меч. Стефан смотрел на них, словно завороженный.

— Скажу вам честно, господин Орф, я всегда мечтал принять сан, — вдруг сказал он, не отрывая взгляда от скульптур. — Или уйти от мира и проповедовать веру Близнецов в холодных горах, среди волков и дикарей. Но мой отец настаивал, чтобы я занимался делами мирскими, делами торговыми и принял его наследство. Теперь же божественная воля Ку и Йимитирр все расставила по своим местам. К сожалению, через смерть господина ди Абаала. Я крайне удивлен, что он не стал святым после смерти, видимо, его вера была не так крепка, как думал я.

Освильярда ди Абаала вместе с другими скончавшимися клириками похоронили этой ночью без особого шума, с торопливыми ритуалами, в соборной подземной крипте, щедро посыпав их могилы известью и солью.

— Отец насмехался над моими устремлениями к божеству, к моим ежедневным и еженощным молитвам и заставлял меня учиться счету и разбираться в его торговых книгах, вместо того чтобы читать священные тома.

Мартейн молча смотрел на этого крохотного Первосвященника, который, вероятно, всю жизнь не знал ничего, кроме ревностного отношения к вере, и не хотел знать.

— Он хотел, чтобы свернул я с доброго пути на дурной, но я не поддался, и был вознагражден. Истинно, если приложу я усилия, то такое совершу, что весь мир заговорит обо мне.

— Сударь, — тихо сказал Мартейн, — я уверен, что ваш отец никогда бы не желал, чтобы ваши дела были зло, только — добро.

К ним подошли Мясники Божьи и напомнили Стефану о необходимости переодеться перед проповедью. Мальчик с трудом оторвал взгляд от статуй, попрощался с Мартейном и проследовал за клириками.

Лекарь без труда нашел Дульсана Дуло: его могучее туловище возвышалось, как утес над водами, среди остальных горожан, на которых он смотрел с неодобрением. Жене и дочери он приказал оставаться дома, но сам пришел на первую проповедь сына.

— Никто не рад последнему поступку Освильярда, и больше всего я, — сказал лорд Дуло, когда Мартейн с ним поздоровался. — Это поприще не для Стефана.

— Если вы насчет наследства…

— Думаете, я и сам не понимаю, что Стефания годится для него гораздо лучше? — сверкнул глазами из-под косматых бровей Дульсан. — Стефан был бы номинальным главой дома, а сестра — его первым советником, и все приличия были бы соблюдены, а дело мое — росло и крепло. Но Освильярд все испортил, не удержался от удара в спину, даже на пороге смерти…

— Кажется, у вашего сына достаточно религиозной страсти для его новых обязанностей.

— Вы ничего не понимаете, лекарь, — фыркнул Дульсан. — И вы ничего не знаете о моем сыне. Хотите я расскажу о нем? Почему он не годится для сана, да еще такого высокого?

— Будьте любезны.

— Он корит сестру, если она смеется во время трапезы. По всему поместью он прячет записочки с молитвами и святыми изречениями, и мы все время натыкаемся на них. Я приказал относить их мне, и у меня уже скопился целый сундук, огромный сундук, господин Орф. Иногда, по его словам, он впадает в божественный транс, и не принимает после этого ванну месяцами, весь покрывается грязью и паразитами. Это не религиозная страсть, господин Орф, это что-то другое. Эти наклонности только усугубятся в его новом положении… с его новой властью. И куда они приведут моего мальчика? — закончил Дульсан с неожиданной горечью в голосе.

Его лицо набрякло и потемнело. Знакомым жестом он ухватил пальцами свою рысью бровь и стал накручивать волосы на палец. Мартейн благоразумно решил оставить лорда наедине с его мыслями, тем более, он увидел знакомую фигуру в совином шлеме, прислонившуюся к одной из колонн ротонды.

— Как вы сюда попали? — полюбопытствовал лекарь, подойдя к Илае Горгон. — Я думал, изолятор хорошо охраняется.

— То есть вы с чистой совестью уже зовете Собор изолятором? Прагматично, нечего сказать, — Илая не обратила внимания на его вопрос.

— Неважно. Я как раз вас искал, как собирателя местного фольклора. Что вам известно о Басыркане и об убийствах лет двадцать назад?

— Не так уж много. Басыркан — это такой собирательный образ страхов Бороски, страхов тьмы, Подземелья, криков ночных птиц и, конечно, смерти. Кто-то считает его мстительным духом или обезумевшим людоедом, проклятым вечным голодом, кто-то — оборотнем, получившим дары Бо-Йелуда. Об убийствах мне известно и того меньше, я тогда еще не жила здесь.

— Что за дары Бо-Йелуда?

— Бог зверей и растений, Бо-Йелуд. Реликтовый культ, существовал в этих краях до прихода религии Близнецов. По легенде, давным-давно многие отвернулись от его в пользу какой-то религии с Севера, и вспомнили о своем старом боге только тогда, когда армии драконов под предводительством Вокил громили их город. Тогда они взмолились ему, чтобы он дал им силы отразить нападение. И бог снизошел до их просьб со всей мстительной жестокостью, предатели были вознаграждены звериными чертами и звериной мощью. Они потеряли свою человечность навсегда.

— А когда вы переехали в Бороску? — поменял тему лекарь.

— Тс-с, сейчас начнется, — Илая показала куда-то вверх.

Кафедра первосвященника находилась высоко, почти под главным витражом Собора. Это прославляло его величие не от мира сего, к тому же имело более практичную цель: оттуда, благодаря акустике здания, голос разносился по всему его пространству. Сейчас на ней появился Стефан Дуло, худой как щепка, нелепо маленький в подшитой наспех мантии. Его мальчишечье лицо было выбелено, веки и губы зачернены. Издалека он казался скелетом ребенка в погребальном одеянии. Все притихли, кажется, даже лемурчики прекратили свое бестолковое порхание.

Первосвященник начал, как заведено, с прочитанных нараспев молитв о славе Близнецов и святых, об изобилии и процветании города. Потом он приступил непосредственно к проповеди, над которой, несомненно, корпел всю предыдущую ночь, в своей комнатке-келье, под светом одинокой свечи.

— Братья и сестры! — его тонкий голос под гулкими сводами Собора приобрел неожиданную мощь. — Мне известно, как сердца ваши скованы страхом, как железными цепями. Многие пали под ударами мора, а город окружен невидимой стеной, за которую не выбраться. Мне известно, братья и сестры, что вы думаете, что весь мир ополчился против вас. Но вот что истинно: это не повод для страха, а повод для надежды!

— Знаете, что это за символ? — шепнул Мартейн Илае и показал ей раскрытую книжицу.

— Истинно сказано, что вначале были беспредельный свет и беспредельная тьма, и Князь Света, Царь-Дракон сотворил из света все сущее, твердь и воды, животных и растения, и человека, чтобы он заселил этот новый чудесный мир. И породил он семерых сыновей, и окружили они мир семью крепостными валами, чтобы защитить от тьмы внешней.

— Очень древний…, — немного подумав, ответила Илая. — Похоже на знак Бо-Йелуда или его культа. Довольно самонадеянно проносить такое в храм. Где вы его увидели?

— Но тьма внутренняя была опаснее. Пятеро из них испугались, что он породит еще сыновей, и тем ослабит их власть. И они восстали против отца, разбили его сердце, оскопили его и заточили в гробницу, чтобы не выбрался он из нее вовек. И их валы стали стенами мрака, и в мире появились демоны и чудовища. Только двое — Ку и Йимитирр — остались верными и окружили своим единым божественным телом наш мир, чтобы не проникли в него их братья. И они терпят страдание и жестокую осаду, только чтобы мы благоденствовали.

— Расскажите мне побольше об этом культе, леди Горгон. Он еще существует?

— Так не отрадно ли, братья и сестры, что их божественное тело — последняя крепостная стена человечества — окружило теперь Бороску непробиваемой защитой? О, Близнецы сжали наш город в любовных объятиях, дабы мы не могли подвергнуть себя по неразумению скверне внешней. Возможно, остальной мир погиб, пал во тьму, но у нас остается надежда, мы благословлены защитой божества! И надобно уповать на невидимую нашему несовершенному глазу стену, а не страшиться ее!

— Потише вы, если кто-нибудь из этих набожных людей разберет, о чем мы говорим, нас заклеймят, как еретиков. Нет, не существует, его извели драконы тьму времени назад. О нем вообще очень мало известно. Скажу только, что он практиковал человеческие жертвоприношения, противоестественные браки, похороны священных зверей и деревьев… Больше ничего на ум не приходит.

— Отвернитесь от темного света, братья и сестры! Вознесите хвалу Близнецам! Все в их власти беспредельной, и жизнь, и смерть, и болезнь, и исцеление. Подобно тому как здоровый человек может набрать слюны на кончик языка и с лёгкостью её сплюнуть – так и человеческая жизнь словно капли слюны, братья и сестры. Коротка она… никто из рожденных не избежит смерти.

— Мог ли миф о Басыркане происходить от этого культа? И каким оружием совершались жертвоприношения?

— Подобно тому как кусок мяса, брошенный на железную сковороду, которую весь день нагревали, быстро превратится в уголья – так и человеческая жизнь словно этот кусок мяса, братья и сестры. Коротка она… никто из рожденных не избежит смерти.

— Возможно, как отголосок обрядов древних времен. Может, он является персонажем первобытного пантеона? Кто знает. Про оружие я тоже ничего не могу сказать. Вы так и не ответили, где вы нашли этот знак? Я встречала такой только на Кладбище Зверей, на статуе лося — персонификации Бо-Йелуда. Также его изображают волчицей, черной козой, женщиной с цветком в волосах… В каноне Ку и Йимитирр сказано, что Близнецы, одержав над ним победу, изменили его пол, лишив тем самым королевского сана…

— Подобно тому как корова, которую хотят зарезать и ведут на бойню, всякий раз, когда она поднимает ногу, становится ближе к забою, ближе к смерти – так и человеческая жизнь подобна участи скота, предназначенного для забоя. Коротка она, ограничена и быстротечна, наполнена страданием, сопряжена со скорбью. Это следует постичь с мудростью. Необходимо вершить добро и вести чистую жизнь; никто из рожденных не избежит смерти.

— Лося, значит…

— Однако в наши дни можно справедливо сказать: «Коротка человеческая жизнь…» – потому что раньше долгой называется жизнь в сотню лет или чуть более. А сто лет – это всего лишь триста сезонов: сто зимних, сто летних и сто дождливых. Подумайте, братья и сестры. Прожить три сотни сезонов означает лишь двенадцать сотен месяцев – четыреста зимних месяцев, четыреста летних месяцев и четыреста дождливых месяцев. Прожить двенадцать сотен месяцев означает лишь двадцать четыре сотни полумесяцев – восемь сотен зимних полумесяцев, восемь сотен летних полумесяцев и восемь сотен дождливых полумесяцев.

— Что-то он разошелся не на шутку, — хмыкнул Мартейн.

— Прожить двадцать четыре сотни полумесяцев означает лишь тридцать шесть тысяч дней: двенадцать тысяч зимних дней, двенадцать тысяч летних дней и двенадцать тысяч дождливых дней. Прожив лишь тридцать шесть тысяч дней, человек съест лишь семьдесят две тысячи порций пищи: двадцать четыре тысячи порций пищи зимой, двадцать четыре тысячи порций пищи летом и двадцать четыре тысячи порций пищи в сезон дождей. И это включая питание материнским молоком и время без еды…

— Как-то связан с этой религией черный лес? — задал новый вопрос лекарь. — Такой, знаете ли, с мушиными крыльями вместо листьев?

— Господин Орф…

И тут атмосфера в Соборе изменилась.

Весь конгломерат людей, архитектурных элементов, света, звука и запаха, из которого она состояла, казалось, застыл в немыслимом напряжении, и еще до того, как Мартейн успел обернуться, он услышал шорох расступающихся людей, испуганные шепоты, услышал мерный троекратный стук шагов, как будто кто-то шел в ботинках на деревянной подошве, обутых на три ноги или иные конечности.

Горожане отшатывались, толкаясь и создавая проход в толпе, по которому шел, даже шествовал, некто, закутанный с ног до головы в желтую мантию, под мятыми складками которой угадывались мускулы, живые и упругие, как щупальца спрута. В одной руке он держал деревянный искривленный посох с загнутым, как крюк, навершием, к которому тремя цепями крепилось кадило, источающее едкий ржавый дым, словно пронесенный контрабандой извне туман. Удары посоха о плиты, присоединяющиеся к каждому шагу, и создавали тот троекратный стук, который услышал Мартейн.

В другой руке незнакомец держал веревку, один конец которой был обвязан вокруг талии следующей за ним девушки. Она была молода и прекрасна; темно-русые волосы спускались свободно по плечам и спине, простое, но из хорошей ткани, синее платье подошло бы зажиточной горожанке. Она шла, сложив руки на животе, ее большие зеленые глаза были пусты и смотрели прямо перед собой, в одну, видимую только ей, точку. На ее лице играла безмятежная улыбка.

— Покайтесь, несчастные! — хрипло гаркнул незнакомец из темного зева капюшона и остановился. Девушка сделала еще пару шагов вперед и встала возле него.

Он повел своей бесформенной головой в капюшоне из стороны в сторону, словно пересчитывая собравшихся, и то его невидимого взгляда все пятились назад.

— Покайтесь! — повторил он. — Преклоните предо мной головы! Ибо было явлено знамение, и налитой кровью глаз бога соизволил взглянуть на ваши жалкие жизни и отобрать из вас верных и праведных!

— Кто ты? Назови себя! — донесся сверху твердый голос Стефана.

— Я назову себя, но не перед тобой, пустышка лживой веры, а перед этими несчастными людьми, ибо только через меня они смогут спастись, — незнакомец поднял руку с посохом. — Я есть последний друид этого мира, я есть пророк истинного бога, бога этой земли, кто один печется о своих ростках и своих детенышах, и я есть его голос, я есть его победный рёв!

— Господин Орф, вы все-таки накликали неприятности с этим вашим знаком, — тихо сказала Илая Горгон и взялась за рукоять меча.

— Кажется, нас ждет религиозный диспут, — напряженно пошутил Мартейн, не сводя глаз с самопровозглашенного пророка.

— Ибо дано было мне Откровение, — рокотал человек в желтом, и его голос звучал громче, чем у Стефана, отвергая акустику Собора, — что есть огнь явный и огнь тайный. Огнь явный — для простецов, огнь тайный — для верных, узревших подземную лютую мудрость.

— Убирайся из храма, еретик! — крикнул Стефан, кажется, он был в ярости. Пара клириков пытались оттащить его от балюстрады, но он цеплялся за нее тонкими пальцами с необычной силой. — Иначе…

— Иначе что? Ну-ну, мальчишка, — мягче, и даже как-то примирительно сказал пророк. — Ваша Церковь только запугивать и горазда. А чудо исцеления вам не по силам, только и можете молиться на ваши драгоценные Мощи. Мой бог, что властвовал здесь раньше, и будет властвовать отныне, способен на большее. Узрите!

Рывком руки пророк разорвал лиф платья стоящей рядом с ним девушки, оголив ее грудь. Все вокруг ахнули и готовы были броситься врассыпную, если бы для этого хватало места. На безупречной красоте, как плесень, уродующая чистую белизну мрамора, цвела пурпурная сыпь. Красавица продолжала безмятежно улыбаться.

— Он протащил сюда зараженную! — прошипел Мартейн и кинулся к пророку, но не мог пробиться сквозь толпу, уплотнившуюся до состояния каменной кладки.

Человек в желтом закружился на месте в какой-то ритуальной пляске, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее; рваные полы его мантии вихрились подобно осенней буре. Он издавал странные звуки, похожие на гудение улья. Вдруг он остановился и воздел вверх руки. Из широких рукавов, из пещерной тьмы капюшона вылетели мириады разноцветных бабочек и мотыльков — рубиновые, изумрудные, опаловые, топазовые; они моментально покрыли трепещущим ковром девушку, облепив ее, как второе платье.

— Чудо! — завопил на высочайшей ноте пророк, и насекомые взорвались пестрым фонтаном, открыв взглядам безупречную, без малейшего признака болезни, грудь.

Вздох изумления пронесся по толпе; обладай она одними на всех легкими, и то не вышло бы такой синхронности. Лекарь замер, не в силах пошевелиться.

— Чудо для верных! — провозгласил пророк. — И я говорю вам, верные: объединяйтесь! Объединяйтесь и несите весть об исцелении! Отвернитесь от лживых, беспомощных богов, ради вашей жизни!

— Стой! Подожди! — закричал Мартейн, но было уже поздно.

Кадило на посохе вспыхнуло, распушилось лисьим огнем, окутало пророка и его спутницу темно-рыжим дымом, и они исчезли.

Прошла пара минут, прежде чем люди смогли пошевелиться, прежде чем смогли произнести хоть слово. И сразу же: гвалт, гомон, потрясенные крики и исступленные молитвы. О проповеди Стефана все забыли. Двое Мясников Божьих торопливо увели мальчика с балкона.

— Вот это представление, ей еще стоило отвесить поклон в самом конце, тогда я бы даже кинула им монетку, — сказал Илая, когда к ней подошел Мартейн.

— Думаете, это все просто фокус? — задумчиво спросил лекарь.

— Не знаю, — после долгого молчания призналась леди Горгон. — Но вот что: если культа Бо-Йелуда и не существовало раньше в Бороске, то он только что появился.

[1] Похоже на какой-то девиз.