Симптом 4. Истинная магия

Глава 1

Кал колдуна был похож на кальмара.

Лекарь задумчиво рассматривал его сквозь линзы очков.

— Полагаю, вы думаете, что это поразительная пошлость — ночной горшок из золота, украшенный аметистами, — холодно сказал Габриций Угаин. — Нет, это не эпатаж, поверьте мне. Это традиция. Сей сосуд принадлежал еще моему отцу, а до него — моему деду.

Лекарь промолчал.

— Хорошо, ваша взяла, — вздохнул маг и протянул ему небольшую книгу в потертом кожаном переплете. — Вот календарь моих дефекаций. Первый столбец — время, второй — описание, третий — комментарии и иллюстрации, если они уместны. Полагаю, вы удивлены, что этот дневник хранится столь бережно. Строже, чем все мои гримуары. Вовсе не из-за стыдливости, нет, эту черту характера я изжил еще в молодости. Попади эта книга в руки моему врагу — мне конец, он сможет сделать со мной все что угодно. Думаю, вы оценили всю степень моего доверия вам, господин Орф.

Лекарь промолчал.

— Трепетнее всего мы лелеем наши страхи, верно, господин Орф?

Лекарь промолчал.

— Будем честны друг с другом — вам нечего мне сказать. Все и так ясно, да? — не дождавшись ответа, Габриций продолжил. — Теперь я могу вам признаться. Знаете почему я не расстаюсь с Освальдом? Вы, наверное, думаете, что это привычка старого эксцентричного мага или, что я слишком привык к этому чудовищу, пока он был жив. Нет, господин Орф, сентиментальность мне чужда. Дело в том, что именно внутри этого чучела хранится Реликвия нашей семьи. Возможно, вы оцените иронию. Но не спрашивайте меня, чьи именно останки там хранятся, этого я не готов рассказать даже вам.

Лекарь промолчал.

— Вы видели мою внучку — Мерго? Чудесная девочка. Если хотите — итог всей моей жизни. Башня достанется ей по праву сильнейшего. Я верю, что именно в ней воплотилась истинная магия древности. Возможно, она станет сильнейшим магом в истории этого гнилого мира. Бросьте насмехаться надо мной, господин Орф, вам не понять и доли той работы, которую я проделал.

Черты лекаря начали расплываться, постепенно проявляя феминную суть. Исчезли очки, глаза приобрели медовый оттенок. Длинный нос истаял до совершенства, кожа зашелковилась, волосы заструились, губы ласково улыбнулись.

— Брейя? Ох, нет, нет, любовь моя, — забормотал Габриций. — Ты не должна видеть меня таким.

Маг повел рукой и произнес последнее заклинание. Безобразная, икристая опухоль на его лице совершенно разгладилась, затертая до дыр мантия обернулась пылающим королевским пурпуром; под магом, подхватывая его, вырос трон из литого золота, с подлокотниками в виде хищных грифонов. Бурая от крови борода засеребрилась благородной сединой. Глаза избавились от гноя и теперь сияли звездами.

— Так-то лучше, правда? — маг довольно рассмеялся. — Наконец-то ты вернулась домой, любовь моя. Ну же, присаживайся! Мне не терпиться услышать о том, что ты видела за время своих странствий! Погоди минутку, я заварю нам чай…

Габриций Угаин умер в одиночестве на закате первого дня Фестиваля. Комната, в которой он провел свои последние часы, скорчась на полу, в окружении горшков с нечистотами и светотеней волшебного фонаря, постепенно исчезла из планировки Башни, вместе с его телом, поэтому оно никогда так и не было найдено.

Со смертью первого Зараженного освобожденная чума накинулась на Бороску.

***

— Видите? — Мерго развела ладони и между пальцами протянулись нити паутины, сплетаясь во фрактальное полотно. Посередине него появился черный паук.

— Оп! — Мерго резко хлопнула ладонями. Когда она их снова развела, в них трепетала огнисто-оранжевая бабочка. — Всего лишь фокус, не более. Вам понравилось?

Мартейн вяло кивнул. Он был полностью истощен бессонной ночью, посвященной краже, а потом и вскрытию трупа. Невыносимо хотелось спать, а впереди еще был целый день. Вчерашняя вылазка разочаровала лекаря по всем параметрам: у покойника не обнаружилось никаких признаков чумы, хотя Мартейн искал как одержимый, буквально растерзал тело, даже распиливал кости и исследовал костный мозг и губчатую ткань. Кроме того они с Люцем, как ни ломали головы, так и не смогли понять, как Эбрауль Гау, всего несколько часов назад живой и здоровый, оказался закопан на кладбище в таком состоянии. И кто тогда тот оборотень, с которым они разговаривали в «Разрубленном шлеме»? Связано ли это с Чумой? Еще одна тайна, на которые так щедра Бороска.

Мартейн Орф в качестве почетного гостя присоединился к семьям великих лордов, собравшимся в Доме Совета ради празднования Фестиваля после богослужения в Соборе. Вдоль стен большого зала стояли длинные столы, накрытые белыми льняными скатертями. Представители знатнейших домов Бороски, а также их вассалы, прибывшие из своих далеких имений, расселись за ними, на золоченых стульях, согласно не совсем понятному лекарю порядку (как он выяснил позже, по гороскопу, составленному семьей Угаин). Мартейну досталось место между Мерго Угаин и Стефанией Дуло. Обе девочки-подростка собирались выжать из этого интригующего соседства как можно больше.

— Надо же, я думал даже для фокуса необходимо какое-никакое заклинание, — поддержал разговор лекарь.

— Мерго может сделать такое и без заклинания, правда? — Стефания была, пожалуй, некрасива, но какая-то внутренняя сила, какой-то тлеющий огонь создавали противоположное впечатление. Ее волосы были аккуратно убраны под серебристую сетку, но, казалось, всеми силами старались разорвать эти смехотворные узы и выбраться на волю.

— Мне-то слова не нужны, чтобы добиться желаемого, в отличие от вас, — Как и у матери, длинные волосы Мерго, заплетенные в тысячу косичек, были собраны в фантастическую многоуровневую прическу, которая вызывала у Мартейна оторопь своей нарочитой старомодностью. Она чрезвычайно ловко орудовала глазорезом, используя его в качестве шпажки для закусок.

Отсутствовали Чигара Вокил, Стефан Дуло и Габриций Угаин. Место последнего, отказавшегося покидать Башню, занял его сын Гроциан, скрывший свое лицо за костяным шлемом. Ростом и фигурой он нисколько не походил на тщедушного отца, да и накладная борода выглядела неубедительно, но аристократы Бороски, кажется, не заметили подмены. Возможно, они уже позабыли, как выглядит старый маг.

В середине «высокого стола» напротив Лордов Бороски была установлена клетка с живыми канарейками, сделанная в виде крепости, на позолоченных башнях которой горделиво торчали три флажка с гербами Великих Домов. Стол вокруг крепости был украшен цветами, зелеными ветками и павлиньими перьями, которые символизировали зеленые луга, которых вокруг Бороски не было уже много веков. С двух сторон этой панорамы стояли гигантские пироги с золотистой корочкой, увенчанные меньшими пирогами, в виде пирамиды. У каждого слоя была своя начинка: мясо косули, кроликов, каплунов, цыплят и голубей.

Дальше в симметричном порядке расположились виверры, зайцы, фаршированные курицы, куски телятины, и мясо оленя, пролежавшее целую ночь в бочке с солью; все сдобренные распанскими соусами и украшенные зелеными оливками; лоснились красным жаром раки. Зажаренные целиком молочные поросята с яблоками в вялых ртах, громадные осетры, тушеные в уксусе с петрушкой и укропом. Баранина, козлятина, цыплята, посыпанные тертыми яичными желтками и гвоздикой, соленая рыба из Листурии. Серебряные тарелочки с разноцветным желе, изображающем гербы знатных дворян. Фрукты, консервированные в сахаре и покрытые семенами фенхеля, душистые сыры, паштеты, клубника, румяные вафли. А кроме того — в большом количестве — столь любимые здесь разносолы.

Вся собравшаяся знать усердно налегала на еду, не забывая, впрочем, о разговорах и героических песнях. Такой уж был день — день Фестиваля — когда даже в груди какого-нибудь замшелого господина, которого невестка кормила с ложечки, загорался страстный огонь; он вспоминал юные деньки и свои подвиги (существующие только в его воображении), и тогда столу крепко доставалось от его старческого кулака, а ушам ближайших соседей — от боевых кличей, с которыми он якобы когда-то ходил в мифические битвы, и размахивал куриной ножкой, как булавой.

Врач сидел практически на самом краю (справа от него была только Мерго) и, повернувшись налево, он видел убегающую вдаль череду профилей: курносый — Стефании, острый как лезвие — Ликейи Угаин, пухлощекий — Освильярда ди Абаала, монолитный — Атиллы Вокил, насыщенный плотью — Дульсана Дуло, костяной и клыкастый — Гроциана Угаин, плавный — жены Дульсана, лобастый — Игроса Угаин. До Мартейна доносился голос Освильярда. Священник вел благочестивую беседу с тремя Лордами, но в то же время постреливал глазками, и весьма неприятно, в сторону лекаря.

—Как Близнецы пожирают самих себя, — проповедовал Освильярд, орудуя ножом и вилкой, — так и мы, несчастные, едим плоть свою в неустанных молитвах и заботах. Никому не ведомо, насколько сильна любовь Близнецов к нам, кто-то думает, что знает, но нет, представьте самую великую любовь в мире и увеличьте ее в миллион раз, и даже этого будет недостаточно.

Атилла мрачно кивал, Дульсан был рассеян и налегал на вино, а Гроциан, лишенный возможности нормально поесть из-за шлема, уныло ковырялся в маринованных овощах. Все они сегодня остались глухи к требованиям Мартейна отменить празднование Фестиваля.

Музыканты на возвышении в центре зала исполняли какую-то сложную партию. То соединялись звуки арфы, дудочек и лир; то они смолкали и принимались за дело скрипка и виола; потом они уступали одинокой партии флейты, чтобы потом оркестр грянул во всю свою грохотливую мощь волынками, бубнами, барабанами, и постепенно перешел на могучий турий рев трубы, который, разметав ноты по всему залу, сменился вдруг нежным трепетом свирели.

— Вам нравится в нашем городе? — с любопытством спросила Стефания Дуло.

— Что, простите? — встрепенулся Мартейн, загипнотизированный (проклятая усталость!) речами священника.

— Вам нравится в нашем городе? — повторила Стефания.

— Да, вполне. Очень… очень любопытное место.

— Но, наверное, не слишком подходящее для вас, — вмешалась Мерго.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовался лекарь.

— Наши края считаются родиной колдовства и зловещих чар, — Мерго сделала, надо полагать, загадочное лицо: прищурила глаза и чуть поджала губы, стала говорить нараспев. — Совсем не то, что изучают в Университете. Вы знали, что местные предпочитают называть город Старой Ведьмой? Тут вечный туман и мрак, а в горах воют волки — они ведь тоже колдуны! Они бродят там, среди разрушенных монастырей, и кличут беду на человечество…

— Не сомневаюсь, что ты бы хотела этого! — сказала Стефания. — Не слушайте ее, господин Орф, это все выдумки, честное слово. Наши края и вполовину не так угрюмы, как она говорит. Климат здесь хороший, ведь мы защищены от холодных ветров горами с трех сторон света! А из южной степи дует теплый воздух. Мы могли бы заниматься возделыванием земли и собирать неплохие урожаи, если бы все так не обленились из-за этого проклятого Подземелья! Правда, осени здесь очень долги; это так и есть, что они как бы отхватывают себе и часть лета и немалый кусок зимы…

— Вы очень начитанная девушка, я уверен, — сказал Мартейн. — Но здесь какая-то путаница. Этот регион окружен с трех сторон морем, насколько мне известно, и только с одной стороны граничит с горами. Я добирался до Бороски именно по морю, потом по реке, и устье ее было на севере.

— Это в ваших картах какая-то путаница, ведь все знают, что равнина Бороски огорожена горами! — заявила Мерго.

— Или вас специально запутал капитан корабля, — тактично предположила Стефания.

— Обратите как-нибудь внимание, иногда в спокойную погоду со стороны севера слышен гул, — сказала Мерго. — Это водопад Варварский Рев, известный на весь мир, и падает он, кстати, с горы. Моря там никакого нет, это точно.

— Наверняка, вы много где побывали, — сменила тему Стефания. — Ужасно интересно, ведь я никогда не покидала города!

— По правде сказать, я тоже мало что видел, кроме Университета, — улыбнулся лекарь. — Мое назначение сюда — своего рода выпускной экзамен.

— Вот как? А выглядите вы не очень молодо, — довольно бестактно заметила Мерго, на что Стефания закатила глаза.

Мартейн расхохотался.

— Ваша прямолинейность очаровательна! Что ж, таковы традиции Университета: мы поступаем в него совсем юнцами и изучаем науки пятнадцать лет, прежде чем получить третью, начальную ступень мастерства. Потом еще пять лет учебы, только тогда господа ректоры доверяют нам действительно ответственные задания.

— О, я бы никогда не выдержала такого срока, — пожала плечами Мерго.

— Нечего хамить, Мерго, — холодно сказала Ликейя Угаин, сидевшая по левую руку от Стефании и до сих пор молчавшая. — Не всем даны такие способности, как тебе, и то, что ты палец о палец не ударила, чтобы их получить — не повод для гордости. Оставьте в покое нашего гостя, дайте ему поесть, — лекарь только сейчас заметил повязки на ее пальцах.

Девицы притихли, а перед Мартейном вдруг появились два странных существа.

Он и до этого их видел — двух шутов, которые обходили столы, показывая примитивные пантомимы: в основном, отвешивали друг другу подзатыльники — верх местного комизма. Мартейн с тоской ждал, когда они доберутся до их стола, и вот они здесь. К его удивлению, они отличались от привычных шутов: их вид был слишком эксцентричным на его вкус, и, надо признать, даже тревожным.

Оба шута были далеко не первой молодости — тела под пестрорядьем клоунской одежды уродливо расплывались в боках, ноги в узких красных трико наоборот выглядели тонкими и слабыми. Лица под густым белым гримом не отличались друг от друга из-за общей дряблости и одинакового унылого выражения. Их подбородки подбирались гофрированными жабо, а на головы были надеты капюшоны в обтяжку с двумя длинными концами. Серебряные бубенцы висели и на капюшонах и на одежде, даже на мягким башмаках с неестественно длинными загнутыми носками, но в их перезвоне чудилось не веселье, а затаенное отчаяние.

— Это Бози и Грочик, они живут у нас, — шепнула Стефания. — Один называет себя шутом, второй — философом, но я до сих пор не разобралась, кто из них кто.

— Философом?

Репертуар шутов (или шута и философа, как их представила Стефания) перед Мартейном резко изменился. Вместо неуклюжей потасовки они изобразили нечто донельзя странное: один из них немо корчился и жестикулировал, второй монотонно бубнил, словно переводя на общепринятый язык ужимки своего товарища:

— Добавьте чуть-чуть соли и ваша любимая еда станет еще вкусней!

— Запомни, что соль предотвращает гниение.

— Зеленый — цвет магии, желтый — безумия, красный — крови. Простая геральдика, правда?

— Из черной ночи мир воссоздает себя в белом свете дня, чтобы позже сгореть в алом пламени заката и снова обратиться в угли ночи. Это цикл.

— Свет очень важен для глаз, без него ты не смог бы читать. Всегда носи с собой фонарь.

— Мы наивно думали, что правда будет хорошей вещью, но последствия, честно говоря, были ужасными.

— Это похоже на книгу, которую я читал раньше.

Снаружи раздались звуки труб, и все гости начали вставать со своих мест, отдуваясь после обильной пищи. Шут и философ синхронно отвесили поклон, как после триумфального выступления, и, взявшись за руки, побрели прочь.

— Сейчас будет самая важная и самая, как по мне, неприятная часть Фестиваля, — сказала Мартейну Стефания.

— Какая же? — рассеянно спросил лекарь, провожая взглядом странную парочку.

— Соревнование на Мягких Мечах. Мужчины будут драться, но как бы понарошку.

— Ритуальный поединок?

— Вроде того. Да вы сами увидите, идемте. Наши места на балконе.

Следы пиршества остались на скатертях, покрасневших от разлитого вина: длинные, костистые хребты рыб с молочноглазыми головами; красная скорлупа рачьих доспехов; смятые корки лимонов; огрызки яблок в форме песочных часов; груды разномастных костей; поросята, зияющие обглоданными боками. Потихоньку эти останки обживали мухи, сонные толстые мухи середины осени. Канарейки, не заглушаемые теперь оркестром, осмелели и наконец запели в своей клетке-крепости, но их больше некому было слушать.

Прочие гости потянулись наружу через главный вход, а Мартейн присоединился к семьям лордов, поднимавшихся по лестнице. Но перед самым балконом его кто-то придержал за рукав. Лекарь обернулся — Освильярд ди Абаала.

— Постойте, господин Орф, — маленький священник шумно выдохнул воздух и комично прижал ладошки к сердцу, — О-ох, эта лестница чуть не свела меня в могилу, ха-ха!

— У вас удивительно тонкое чувство юмора, господин ди Абаала.

— Вас в Университете научили так изысканно оскорблять собеседника? Ладно, неважно. Мы с вами уже настолько близки, как могут быть близки только извечные враги, на короткой ноге, так сказать, ха-ха. Давайте не будем ходить вокруг да около.

— Что вы хотите мне сказать?

— Убирайтесь из этого города — мой вам совет.

— Как врагу?

— Как неразумцу, позвольте использовать терминологию гулей. С нашими мертвецами мы справимся своими способами. И незачем вам будоражить лордов и их семьи. Вы ведь об этом говорили с дочерьми?

— Не ваше дело, господин ди Абаала.

— Очень грубо.

— Враги должны быть честными друг с другом, верно? Иначе фальш раскроется мгновенно, ведь мы так близки.

— Я рад, что у нас возникла полная взаимность, это, знаете, редкий феномен.

— Приятно слышать.

И они вышли на балкон, где уже рассаживались домочадцы лордов.

Вечерело, и площадь внизу освещали факелами. Большую часть пространства заняли граждане Бороски, надевшие сегодня лучшие свои одежды, а также паломники и бродяги. Над белыми чепцами и островерхими шляпами, клобуками и меховыми шапками плыла сизая дымка: многие мужчины важно пыхтели трубками. Женщины весело болтали и одергивали длинные юбки, чтобы их не оттоптала носящаяся повсюду галдящая детвора. Словно отражение этих детей в зеркале неба, повсюду в воздухе порхали розовощекие лемурчики, играя на своих смешных крохотных музыкальных инструментах, источая благовония и сладость.

Знать расселась на длинных скамьях, выставленных на северной стороне, откуда открывался лучший вид (если не считать балкона Дома Совета) на середину площади, где, около памятника Копьеносцу, собрались участники соревнований: закованные в железо неподвижные рыцари, некоторые из которых, вероятно наиболее религиозные, преклонили колени в медитации. Возле них, на неком подобии эстрады были выставлены призы — жезл, щит и меч, кстати, больше похожий на бутафорский, чем на боевой.

Чуть поодаль собралась группа чрезвычайно странных людей, похожих и на фермеров и на алхимиков. В их пальцы въелась черноземная грязь, на поясах висели ряды склянок с разноцветным содержимым; их длинные бороды были аккуратно заправлены под фартуки, заляпанные какой-то жирной субстанцией. Объектом их трогательной заботы были большие горшки, полные рыхлого гумуса, из которых торчали самые странные растения ли, существа ли, которые только приходилось видеть Мартейну. Это были порождения органического безумия, пульсирующие и безобразные; обычно любопытный лекарь на этот раз порадовался, что из-за расстояния не может разглядеть их подробнее.

— Это Мягкие Мечи — изобретение драконов, — услышал Мартейн голос Атиллы Вокил за своей спиной. — Залог честного боя. Они уравнивают шансы соревнующихся и предотвращают ненужные смерти. Иначе они друг друга переубивают своим любимым магическим оружием. Сейчас претенденты покажут свое воинское мастерство, лучшие из них будут вознаграждены. Правила соревнований предельно просты, но в них скрыт глубокий смысл. Садись рядом со мной, я расскажу немного о них.

Мартейн так и сделал, с напускным энтузиазмом, не сомневаясь, что лорд Вокил хочет поговорить с ним без лишних ушей. Действительно: сначала тот долго и невнятно объяснял правила (в которых Мартейн очень быстро запутался), но когда внимание окружающих привлекли первые схватки претендентов, наклонился ближе и тихим голосом сказал:

— Хоть я и слеп, лекарь, но нюх у меня острый. От тебя несет, как из могилы. Это имеет отношение к… той болезни?

— Некоторое, — осторожно сказал Мартейн.

— О, наши почтенные мечеводы окружают процесс выращивания Мягких Мечей совершенно излишним флером таинственности, приплетая к нему намеки на некие оккультные штудии, — разглагольствовал меж тем Освильярд. — Не подумайте, я ценю их труд, но к чему такая напыщенность? Ведь все, в конце концов, сводится к алхимии и зоологии!

— Не сомневаюсь, что вы бы сами могли вырастить парочку Мягких Мечей, если бы захотели, — улыбнулась жена Дуло.

— Я — преданный почитатель науки, госпожа Дуло, — важно сказал священник. — Наука! Положа руку на сердце — да, смог бы! Не смейтесь, госпожа Дуло, секрет тут в правильном подборе компонентов диеты и удобрений, в тщательном контроле миазматической конституции и хирургического мульчирования…

— Мне совершенно наплевать, какими методами ты пользуешься, — сказал Атилла. — Главное, какой результат? Раскопал что-нибудь?

— Да… то есть нет, — Мартейн устало вытянул длинные ноги и сплел пальцы под подбородком. — Результат неважный. Ни обыск дома Бассорба, ни мое вчерашнее исследование не принесли ничего, абсолютно ничего, только еще больше все запутали. Принюхайтесь хорошенько, великий лорд, так пахнет поражение.

Атилла нахмурился, но не стал никак комментировать дерзость Мартейна. Вместо этого он сказал, еще сильнее понизив голос:

— Я верю тебе, лекарь. Подумай вот о чем: если доказательств не хватает, всегда можно применить некоторую фантазию. Этому тебя разве не учили в Университете?

— Подделать улики?

— На благо города.

— То есть вы считаете мне поверят?

— Только тебе и поверят.

— Великий лорд, если будет объявлено начало чумы, то город закроют, а вы станете главным в Триумвирате из-за ваших войск, которые одни только и смогут хоть как то контролировать ситуацию. Я правильно понимаю? Все дело в этом?

Атилла промолчал. Между тем небо над городом накрывала неспешная волна зелени, как расправляющийся павлиний хвост: таинственный и мерцающий, с металлическим оттенком, и звезды…

— Не правда ли, очень красиво? — проворковала жена Дуло.

— Атмосферное явление! — Освильярд многозначительно поднял указательный палец. — Но — осененное благодатью Ку и Йимитирр.

Наконец Атилла сказал:

— Скажи мне, лекарь, по краям площади ведь выставлены штандарты дворянства? Ты видишь их?

— Да.

— И как тебе гордые гербы сынов Бороски?

— Некоторые… очень даже милы.

— Я об этом и говорю, — Атилла горько вздохнул. — Где прославленные в веках разъяренные звери и окровавленные человеческие органы, при одном виде которых враги бросали оружие и бежали? Нынче мало осталось старых гербов, все меняют их когда вздумается. Дуло изменили свой, когда получили ключи от Подземелья. Глава одного из малых Домов настолько впечатлился мазней одного сумасшедшего художника, который малюет только кошек для простолюдинов и мелочных лавок, что теперь на его щитах и знаменах изображен котенок, играющий с клубком шерсти! А ведь некоторые самые почтенные знамена когда-то ревели, как драконы, призывая соратников в бой, и истекали кровью вместе с ними, пронзенные мечами и стрелами.

Атилла помолчал и продолжил:

— И это далеко не единственный признак упадка. Взгляни, наверняка среди претендентов много тех, кто облачен в фамильные доспехи родов Бороски. Так вот, под этим железом скрываются безвестные бедные рыцари, нанятые за деньги. Уже несколько поколений наших дворян не знают, с какой стороны браться за меч, — Атилла презрительно фыркнул. — Когда-то мы были воинами, теперь стали торгашами. Мечи прозакладаны, в шлемах строят гнезда крысы… Город разлагается. В моих силах это изменить и вернуть нам забытое достоинство.

Мартейн ничего не сказал.

— В меру своих скромных сил, я изучаю на досуге труды по ботанике, спагирии, тератологии, почвоведению, садистике, философии, — добродушно бубнил Освильярд. — Если бы наши мечеводы применяли самые последние, самые современные открытия этих наук, то…

— Наша семья не нажила таких богатств, как Дуло, но мы умеем быть щедрыми к нашим союзникам, — сказал Атилла после долгих раздумий и, надо полагать, внутренней борьбы с собственными понятиями о чести.

— Прискорбно, что у вас сложилось обо мне такое мнение, великий лорд. Видите ли, мое дело — выяснить истину, и если она такова, что эпидемия городу не грозит, тем лучше. Быть марионеткой в чьих-либо руках, пусть даже в столь возвышенных целях — противоречит принципам Университета, да и моим тоже, — лекарь аккуратно положил на подлокотник кресла лорда тамгу с гербом Вокил. — Вынужден покинуть вас ненадолго, вид Мягких Мечей с непривычки вызывает у меня приступы паники, — Мартейн встал и поклонился.

Атилла не пошевелился, ничего не сказал, его лицо очерствело мраморной маской. Лекарь покинул балкон.

Он спустился по лестнице в сумрачный безлюдный зал и сел на один из стульев. Опустил голову на сложенные руки, сонно прислушиваясь к жужжанию мух и пению канареек. Спокойный, зеленоватый свет сочился из узких окон.

— Господин Орф?

Кажется, сегодня все, решительно все намерены добиться чего-то от несчастного лекаря третьей ступени университета Гамменгерн. Мартейн с трудом разлепил тяжелые веки.

Перед ним стоял Гроциан Угаин. Он с трудом снял с себя костяной шлем, и лекарь понял, почему борода показалась ему такой нелепой — она была неумело прикреплена прямо к звериному черепу.

Сын Габриция выглядел лет на пятьдесят, хотя, возможно, это темные чертоги Башни преждевременно состарили его. У него было бледное, осунувшееся лицо, черные с проседью волосы и выразительные глаза — таких глаз Мартейн не встречал ни у кого в Бороске — в них светились ум и печаль. Видимо, в шлеме не было сносной вентиляции — к высокому лбу прилипли намокшие пряди. Его тонкие губы едва заметно подрагивали, словно собирались сложиться в улыбку, но им не хватало на это энтузиазма, и они раз за разом возвращались в привычное унылое положение. Гроциан остановил собирающегося встать Мартейна и сел рядом с ним.

— Вы слышали речь господина ди Абаала за столом? — меланхолично поинтересовался Угаин. — Не правда ли, вдохновляющая проповедь?

— Несомненно.

— С какой образной силой в ней выразилась сакральная суть Магии Останков…

— Не отнять.

— … и ее благо для всего человеческого рода… Как вы думаете, в чем состоит достоинство человека? — неожиданно, без всякого перехода, спросил Гроциан.

— Я? Эм… Простите, не понимаю, куда вы клоните.

— Дело в том, что меня нельзя назвать достойным магом. Даже само слово «маг» ко мне как бы и не относится, настолько ничтожны мои магические способности, — Гроциан помолчал, разглядывая свои сцепленные в замок пальцы. — Поэтому и для меня и для моего отца было большим облегчением, когда родилась Мерго, и я избавился от титула наследника Башни. У нее в отличие от меня таланта через край, как говорится. И это счастливое предзнаменование для нашей семьи, господин Орф.

Гроциан расплел пальцы, сплел их по-другому и продолжил:

— Мой отец всегда сохранял достоинство семьи Угаин, но в последнее время это становилось все сложнее… Он ведь мне ничего не рассказывает, господин Орф, практически не разговаривает со мной, поэтому до многого приходится доходить своим умом. Его болезнь очень опасна?

— Не вижу причин скрывать: скорее всего, смертельно опасна.

— К этому имеет какое-то отношение исчезновение Бардезана Бассорба?

— Наверняка. Вам что-то известно?

Гроциан завел речь, как и полагается у магов, очень запутанную и совершенно непонятную. Он сообщил, что героизм — вещь в себе, оправданная своей сутью. Глупо полагать, что он важен для других, нет, это слишком по-геройски. Является ли героизмом попытка избавить всех от боли телесной, этого узурпатора, что строит свои пыточные камеры в нас самих? Попытка, если не избавить нас от нее насовсем, но хотя бы держать в узде? В этом случае мы можем понять хотя бы ее. Грубо, но что поделать. Можно выразить все это каменным лабиринтом, где человек ищет смерть, но, к огромному своему сожалению, становится героем.

Гроциан продолжал говорить, все путанее и непонятнее. Он говорил, что в тот или иной момент, какой — мы и сами не знаем — существует выбор между двумя разными смертями. Их всегда две, насильственная и спокойная, и человек только идет той дорогой о выборе которой он и не подозревает. Не является ли в этом случае истинным достоинством человека признание ответственности за каждый шаг? Не является ли героизмом сам непознаваемый выбор? Если наши поступки привели нас к такому, шаг за шагом, можем ли мы их принять, даже оправдать?

— Простите, — сказал Мартейн. — Я совершенно точно не понимаю, о чем вы говорите. Вернемся к Бассорба?

— Это всего лишь предположение, — вдруг Гроциан с мукой в глазах посмотрел на Мартейна. — Понимаете, я…

— Началось! — донеслось с балкона восклицание Освильярда.

— Началось, — вздохнул Гроциан. — Продолжим наш разговор позднее. Взошла Луна Фестиваля, идемте, вы должны это увидеть.

Мартейн зевнул и потащился за Угаин обратно на балкон.

Над Собором появилась луна, и в ее свете черные силуэты двух шпилей приобрели сверхъестественную четкость, бритвенную остроту, от которой было больно глазам, в то время как площадь, и люди на ней как будто подернулись зеленоватой дымкой. Толпа восторженно ахнула. Луна росла, распухала на глазах, словно еле сдерживая под тонкой своей гниющей зеленоватой кожицей какие-то неведомые подлунному миру силы.

Для Мартейна и его восприятия действительности луна постепенно преобразилась в лик мерзкого шута (или философа?): мертвенно-бледный с темными провалами глаз и распахнутого рта, шпили по бокам — как кончики капюшона. Он отметил и звуковые галлюцинации: целые сонмища зловещих шепотков вылезли из своих гнезд в трещинах привычного кровяного шума в ушах и теперь атаковали его со всех сторон; и обонятельные: со стороны текст вымаран донесся запах дыма и пепла; и тактильные: прикосновения лунного света к коже вызывали неприятные, склизкие ощущения, как будто прикоснулся к лягушке. Воздействие наэлектризованного магией воздуха? Ему стало плохо, и он непроизвольно коснулся пряжки в виде солнца.

Если бы не реакция окружающих, Мартейн бы подумал, что и это ему всего лишь почудилось: откуда-то раздался исполинский вздох, как выдохшийся, годичной давности гром, а земля затряслась в мелком ознобе. В зале Совета пирующие мухи попадали хлопьями черного снега, а канарейки погибли от разрыва сердца.

— О, нет! — простонал Гроциан. — Нет, нет, нет, нет…

Мерго пронзительно закричала. Завыл по-животному Игрос. Запахло медом и гниющей листвой, сердце кольнуло холодом, и Мартейн вспомнил, что подобные явления свидетельствуют о том, что где-то неподалеку умирает маг. Вот оно как. Его первый пациент в этом городе только что скончался.

Вокруг что-то происходило, но Мартейн не мог оторвать взгляда от луны, которая наливалась лихорадочным багрянцем. Она висела в небе неправдоподобным кровавым миражом; такая луна навевает дурные сны, и Бороска соскальзывала уже в эту пропасть кошмара, в этот ледяной, потливый, сонный паралич, от которого невозможно очнуться.

Лекарь с трудом оторвал взгляд от луны и опустил его ниже: мимо погруженного в тень Собора, мимо тусклых штандартов с неразличимыми гербами, мимо увешанного цветами Копьеносца, ниже, на окровавле́нных лунным светом людей на площади, которые падали и умирали прямо там, падали, дергались судорожными, тараканьими движениями и затихали.

«Началось!» — подумал Мартейн отстраненно, словно подслушал чужую мысль; ужас еще только начинал выстраивать внутри него свой свирепый замок.

Внизу какой-то претендент в изношенных доспехах отчаянно штурмовал эстраду с трофеями. Мыслимо ли в такой момент думать о наживе? Или этого несчастного свела с ума красная луна?

— Лекарь! Да помогите же! — ворвался в уши крик Стефании.

Мартейн вздрогнул и обернулся. С Освильярдом творились страшные, унизительные вещи. Маленького священника била крупная дрожь, лицо посинело, глаза полезли из орбит, а из страшного, перетянутого вздувшимися жилами горла вырвался хриплый вой. Он упал на четвереньки и его вырвало кровавой желчью с крупными черными сгустками.

— Осторожней! — рявкнул Мартейн, — Не прикасайтесь к нему!

Его окрик был излишним, все и так замерли, не в силах пошевелиться. Освильярд упал лицом вниз, потом, сделав усилие, перевернулся на спину. И тут он задышал часто, отрывисто, зубы застучали во рту, как четки. Лекарь склонился над ним и подложил руку священнику под затылок, чтобы тот не раздробил его о камни.

— Дульсан…, — вдруг прохрипел умирающий, — Дульсан…

Лицо лорда Дуло страшно исказилось, и он качнулся вперед, словно хотел заставить священника замолчать. Освильярд из последних сил сорвал с пальца перстень-регалию.

— При свидетелях, Дульсан… Волей Близнецов… Отныне… Стефан Дуло… Верховный… Мясник церкви…

Освильярд попытался рассмеяться, но вместо смеха из его рта наружу полезла страшная опара лиловой пузырящейся плоти, безумная эктоплазма, растущая на дрожжах чумы. Он вздрогнул в последний раз и испустил дух. Перстень звякнул, упав на мозаичный пол.

Мартейн отвел взгляд от чудовищного цветка, распустившегося во рту покойника, огляделся и попытался наскоро прикинуть ситуацию. На первый взгляд, ни у кого больше симптомов болезни не наблюдалось. Атилла схватил рукоять меча, готовый к бою, но соперника не существовало. Дульсан замер, не отводя глаз от мертвого священника, гримаса не сходила с его лица, будто зафиксированная судорогой; с двух сторон к нему припали жена и дочь, ища защиты в могучем бастионе его фигуры. Семья Угаин распалась на осколки: Гроциан стоял, как гуль, с висящими руками, опущенной головой, лишенный всякой воли; Игрос колотился массивным лбом об пол в припадке неизбывного горя; Ликейя отчаянно боролась с тошнотой, а Мерго закрыла лицо руками, и сквозь путаницу пальцев горел безумным синем пламенем немигающий глаз.

За их спинами, в алом сумраке, слышались вопли, отрывистый лязг железа — неужели кому-то захотелось подраться в такое время? — и еще какие-то глухие, ритмичные звуки, искать источник которых у лекаря сейчас не было никакого желания.

— Все вниз, немедленно! — заорал он. — Отведите женщин! Помогите мне с Игросом! Наружу никому не выходить! Живо!

Вряд ли кто-нибудь обратил бы на его слова внимание — настолько все были поглощены кошмаром — если бы в этот самый момент не вскрикнула громко и страшно Мерго Угаин. Она раскинула руки в стороны, запрокинула голову назад; сотни ее косичек расплелись в мгновение ока, и хитроумная ее прическа взорвалась буйным черным вихрем волос, которые заклубились в воздухе, зашевелились с невиданной быстротой, и между ними, как в грозовой туче, начали потрескивать статические разряды. Изо открытого рта девочки потянулась струйка дыма, а где-то на дне горла начали зарождаться тяжелые, басовитые звуки. (запах).

— Мерго! Нет! — истошно закричала Ликейя.

Мартейну некогда было разбираться, почему в ее голосе ужас достиг своего крещендо, почему все вокруг инстинктивно прянули в стороны. Для его несущегося вперед рассудка была очевидна одна вещь: девочка совершенно точно не в себе, и если ее немедленно не привести в чувство, она закатит истерику, только этого сейчас не хватало. Поэтому он быстрым движением приблизился к Мерго и отвесил ей звонкую пощечину.

Ликейя подавилась криком и зажмурилась. (реакция других?)

Голова Мерго мотнулась в сторону. Гортанный звук прервался. Миг, который всем кроме лекаря показался бесконечностью, ярость девочки балансировала на своем багровом пике, а потом разом рухнула в сторону безграничного изумления. Мерго икнула. Ее волосы опали, неохотно признавая владычество гравитации, и вслед за ними девочка бессильно опустилась на пол.

Только потом, много позже Мартейн узнает, что своим дурацким, безрассудным поступком он умудрился спасти их от смерти, а то и от участи похуже.

— Ступайте вниз! — еще раз крикнул он. — Дульсан, понесите ее!

— Господин Орф, — начал рокотать было Дульсан, — если вы думаете, что…

— Мы теряем время! — не стал слушать его Мартейн. — Поторопитесь, ради себя же!

Наконец-то все зашевелились, сначала медленно, как будто передвигались по дну морскому, потом быстрее, постепенно освобождаясь от оцепенения. Жена Дуло быстро нагнулась и подобрала перстень священника. Поспешная эвакуация с балкона проходила в таком порядке: Дульсан с потерявшей сознание Мерго на руках; Стефания, поддерживающая за руку мать; потом Гроциан и Ликейя; Мартейн и Атилла волокли за собой упирающегося Игроса, лоб которого был разбит в кровь, и его обращенное к луне круглое красное лицо словно здоровалось со своим близнецом.

Безвольную Мерго усадили на стул, рядом с ней сел Гроциан, забывший снять шлем, так что со стороны выглядело, как будто девочка находится в плену у чудовища. Ликейя пыталась успокоить Игроса. Мартейн едва смог отговорить Дульсана от идеи прорываться в свой особняк.

— Пока вам с семьей лучше переждать здесь, — сказал лекарь. — Неизвестно, что сейчас происходит на улицах города. Ради вашей безопасности.

Атилла же эти доводы равнодушно проигнорировал.

— Пора собирать стражу и наводить здесь порядок, лекарь, — сказал он и энергично двинулся в сторону двери.

Мартейн последовал за ним. Быстро же Вокил взял командование в свои руки.

Снаружи никого не осталось, кроме трупов. По самой площади как будто какой-то великан прошелся своей булавой: повсюду в каменных плитах зияли проломы и дыры. Воздух застилала пыль. Дворянские знамена напитались туманом и обвисли, как пласты вяленого мяса. Котенок играл с клубком ниток в кровавом чаду.

— Чигара! — вдруг заревел Атилла, сложив рупором ладони. — Чигара!

Никто ему не ответил. Оставив лорда звать сына, Мартейн побежал за Дом Совета, где все еще — он очень рассчитывал на это — в стойле его ждала Беспечность. Надо было как можно скорее добраться до Бань и скооперироваться с Люцем, решить, что делать дальше. Такой интенсивной вспышки болезни никто из них не ожидал.

К счастью, лошадь никуда не делась, стояла себе и спокойно жевала овес, словно все происходящее вокруг ее нисколько не касалось. Конюхов, конечно, поблизости не было, и Мартейн принялся сам седлать Беспечность. Мысли бешено скакали у него в голове, словно он, подлетая в седле, уже стремительно несся по улицам Бороски. Сыворотка, возможно, взять образцы, поправить седло, исследование, отправил ли ректор подмогу, подправить подпругу, размещение больных, что делать с мертвыми, их же так много, так много… И вдруг суматошное мельтешение мыслей прекратилось, словно они налетели на стену, хлопнулись об нее на полном скаку и разбились; мозг сковало коркой льда. Манжета на правой руке задралась, оголив бледное запястье и — такую знакомую — лиловую сыпь на нем.

Минуту или две он тупо рассматривал свою руку. Его разум бережно увел все мысли в конюшни и отказывался выпускать их сегодня на ипподром, опасаясь, что они там покалечатся. Его сердце билось и клокотало у самого горла, как будто он пытается проглотить живое существо, а оно рвется наружу, и он содрогнулся, вспомнив об участи священника.

И тут ужас затопил его. Черный Замок внутри него был наконец достроен; уложен последний кирпичик, забит последний гвоздь, заколыхались во рвах темные зыби, натянулись ржавые цепи, взвились кровавые стяги, и Царь-Ужас занял престол в чертогах разума Мартейна.

Не помня себя, он вскочил в седло и ударил лошадь шпорами. Беспечность, не привыкшая к подобной грубости с его стороны, от удивления рванула вперед.

Они вылетели в красноватый от луны пыльный туман, который завихрился вокруг от скорости скачки. Мартейн машинально прижал к лицу носовой платок. Он мчал без разбора, но умная лошадь старательно перемахивала через ямы и колдобины, не желая свернуть себе ноги. Мелькнул и растаял, как фантом, Атилла Вокил: кажется, он забыл о своем первоначальном намерении и теперь методично обходил тела и ощупывал их лица. На стягах мелькнула бегущая девочка — фантасмагория паникующего разума.

Длинная, извилистая улица, ведущая к воротам города, куда бессознательно гнал Мартейн, встретила их сырой тьмой, прожженной только кое-где фонарями, и тишиной. Было безлюдно, живые или заперлись в страхе великом в своих домах или бежали за стены, остались только брошенные мертвецы в праздничных одеждах, да редкие собаки, которые, скуля, помчались за всадником, спеша разделить с человеком исход из этого помраченного города.

Так, в сопровождении целой свиты из уличных псов, Мартейн Орф покинул город Бороска.

Перед ним выросли раскинувшиеся у стен города погосты. Каменные памятники и стелы бежали ему навстречу, как бы заваливаясь вперед. В стылом тумане горели бесчисленные поминальные свечи, поставленные горожанами еще днем. Сами они теперь блуждали в этих лабиринтах ночи, камня и тумана, добровольные изгнанники, неотличимые от призраков, и их жалобные голоса разносились повсюду демоническим, искаженным эхом.

Мартейн резко натянул поводья, Беспечность остановилась, всхрапывая и роняя клочья пены. Стоял ночной холод, и разгоряченная скачкой лошадь курилась парком, словно истаивая в окружающий их туман.

Мартейн тоже тяжело дышал и потел, будто из солидарности с лошадью. Руки тряслись, перед глазами плясала уродливая сыпь. Он сделал нечеловеческое усилие и обернулся.

В первый раз он увидел башни и шпили этого города три дня назад, с палубы корабля, когда разошлась перед килем пелена речного тумана, а над волнами поплыл приглушенный колокольный звон. Вот она, Бороска, Старая Ведьма — третья, и последняя столица сгинувшей империи, город брошенный и снова заселенный. Очередной лик упадка, очередная никому не нужная тайна, на которой пытаются хоть немного заработать. Мартейн вспомнил тем утром некогда великие цеховые города Севера — Тришт и Орнастию, которые тысячами клепали бледные копии древних артефактов: дешевое барахло, которое захлестнуло Королевства. Всего лишь тени в этом зыбком мире, и Бороска — самая жалкая тень. Сейчас — под знаком зловещей луны — багровая, страшная, покинутая.

Мартейн развернул кобылу и тронул, на этот раз гораздо мягче, ее бока шпорами. Беспечность послушной рысью повезла его обратно в город.

На севере Бороски, над мостом к Поганой Крепости, взлетели фейерверки, словно город сумасбродно праздновал свое заражение. Они чертили в небе длинные огненные линии, и, чуть-чуть не долетая до звезд, звонко лопались, как каштаны в костре, расплескивались разноцветным сиянием и тут же осыпались затухающими угольками, медленно и печально.