Симптом 3. Мозги в горшочке

Глава 1

Верховному Священнику Церкви Близнецов в Бороске,

Освильярду ди Абаала.

Прошу предоставить мне доступ к телам всех умерших за последнюю неделю, которые еще не преданы земле. Есть вероятность начала эпидемии в городе. Необходимо тщательное изучение тел граждан на предмет проявлений болезни.

Мартейн Орф,

лекарь третьей ступени медицинского факультета

Университета Гамменгерн.

— Пожалуйста, господин Орф, проходите, — священник проводил Мартейна в небольшую комнату на задворках Собора, которая служила ему кабинетом.

В отличие от интерьера самого храма, комната эта отличалась подчеркнутой скромностью. Вместо массивной люстры из костей и черепов — обычная лампа. Стены не покрывали сплетающиеся узоры из хребтов и ребер, просто штукатурка. Стол, шкаф, кресло, два стула, несколько полок с книгами, через окно льется утренний свет.

Хозяин комнаты больше походил на средней руки купчика, чем на священника: кругленькая комплекция, венчик седых волос, опушивший розовенькую лысину, подслеповатые, часто моргающие глазки за круглыми очками, морщинки, словно прорисованные аккуратным тонким пером на сдобном тесте.

— Простите великодушно, что заставил ждать, но сегодня такой кавардак! Приготовления к Фестивалю, сами понимаете… А еще это возмутительное происшествие сегодня ночью, просто голова идет кругом! Пожалуйста, присаживайтесь.

Мартейн пробормотал что-то о неотложности своего дела, но сел на предложенный стул. Освильярд отпер ключом небольшой деревянный шкаф, достал бутылку вина и два серебряных кубка.

— Я, к слову, довольно сдержанно отношусь к традиции пить исключительно из черепных чаш. Во время ритуалов — да, бесспорно, но Близнецы, да пребудет слава их, могут ведь снисходительнее относится к нашим бытовым нуждам, — тараторил маленький священник.

Мартейн повертел в руках предложенный ему кубок. На нем был выгравирован несколько легкомысленный сюжет: нимфа Шепчущего Леса убегала от охотника, который целил из лука в ее мягкое место.

— Господин ди Абаала, по поводу моей просьбы…

Священник изобразил удивительную пантомиму. Он замахал ручками, потом прижал палец к вытянутым, словно в поцелуе, губам и подмигнул. Потом аккуратно налил вино в кубок Мартейна и сделал жест, как будто пьет.

— Ну как?

— Распанское, сорок шестого… на мой взгляд, — сделал осторожный вывод Мартейн, пригубив вино.

— В точку! Не какая-то южная кислятина, крепкая северная лоза! — крайне довольный Освильярд налил и себе. — Только на Севере еще не разучились делать настоящее вино!

Кресло из резного дерева было высоким, и ноги маленького священника не доставали до пола: он презабавно болтал ими в воздухе.

— Как приятно наконец-то поговорить с цивилизованным человеком! Здесь, на Юге, поверите ли, господин Орф, даже не с кем толком обсудить политику, науку. У местных на уме только магические фокусы и банальная рубка на мечах! Мы, северяне, должны держаться друг друга, — Освильярд фамильярно похлопал Мартейна по колену.

— Полностью согласен, господин ди Абаала, — Мартейн широко улыбнулся. — Надеюсь, ради северной солидарности, мое дело…

— Цивилизация и наука рука об руку пришли когда-то в эти земли с Севера, и мы с вами, господин Орф, как представители этого благословенного края, не можем упасть в грязь лицом перед здешними дикарями! Наука! Признаюсь, люблю ее всем сердцем. Даже в этом захолустье я стараюсь следить за последними достижениями Университета. Подумать только: увеличительные стекла! Я и шагу без них теперь ступить не могу! И, скажу вам по секрету, я время от времени тоже балуюсь наукой, ставлю, знаете, маленькие алхимические опыты, ха-ха. Ничего серьезного, лишь для собственного удовольствия: колбочки, мензурочки, травки, порошочки вызывают у меня самые теплые чувства.

— Приятно удивлен, господин ди Абаала. Честно сказать, я ожидал более… консервативного подхода с вашей стороны, и, смею предположить, моя просьба вызовет прилив искреннего энтузиазма от такого преданного почитателя науки как…

— Я ценю модернизацию, господин Орф! И сам, в меру своих скромных сил, внедряю некоторые усовершенствования в замшелые обряды нашей церкви. Вместо костной муки, которой мы обычно покрываем лица, я придумал использовать пшеничную! Чтобы преодолеть южную косность, ха-ха, — вовсю каламбурил маленький священник. — Веки и губы мы сейчас мажем только ламповой сажей, а не как раньше — пеплом сожженных животных, так цвет получается в три раза гуще!

— Весьма прогрессивный подход.

— Но варварство у южан в крови, господин Орф. Неслыханное дело: сегодня ночью из храма была похищена реликвия — десница святого! Скажу больше, только между нами: вчера у благородного дома Дуло также была похищена их реликвия! Какие времена близятся, если в людях не осталось никакого почтения к святым мощам?

— Времена близятся самые свирепые, господин ди Абаала, и этому причиной вовсе не кража мощей, смею вас заверить.

— Что? О чем вы говорите?

— Я не исключаю, что близится моровая болезнь, самая страшная, какую только можно представить.

— Какой ужас! — всплеснул ручками священник.

— Один человек уже болен. Возможно больше. Вчера я провел вскрытие одной из крыс, вырвавшихся из Подземелья, и обнаружил некие… аномалии, скажем так.

— То есть вы разъяли мёртвое тело на части без ведома церкви и без необходимого ритуала, — священник шутливо погрозил пальчиком. — Нехорошо, господин Орф! Прощаю вас только во имя науки!

— Как вы понимаете, в своем письме под тщательным изучением тел я подразумевал именно вскрытие.

— Да, да, я понимаю, — священник выглядел рассеянным, в одной руке — традиционные четки из фаланг пальцев, скользят, журчат, с необыкновенной быстротой выстукивая какой-то знакомый ритм.

— Могу ли я рассчитывать на ваше содействие? Если вы не против, нам надо немедленно…

— Чтоб вы сдохли, господин Орф.

— Что, простите?

Косые солнечные лучи, казалось, избегали места, где сидел маленький священник, и, отражаясь от серебра, стекла и лакированного дерева, трепетали, пойманные в стёкла его очков, двумя призрачными мотыльками. Где-то за стеной клубились и дрожали звуки хорового горлового пения Мясников Божьих. Мартейн вспомнил мотив, который выстукивал четками Освильярд. Старая детская песня, которую распевали дети на севере: ко-тя-се-ре-нький-бо-чок…

— Как же до вас долго доходит. Намеков вы не понимаете, да? Кажется, вы забыли, с кем беседуете, господин Орф, ну так я напомню. Я — Верховный Божий Мясник Церкви Ку и Йимитирр в городе Бороска. А вы — еретик, смеющий лезть в неприкасаемую для вас храмину мертвого тела.

— Я не понимаю…

— Совершенно верно, вы не понимаете сути учения Близнецов, господин Орф. Позвольте объяснить вам на пальцах, ха-ха, — спит-на-сер-дце-за-не-мог, — Каждая часть погибшего тела священна. Разъятие мертвой плоти на части — долг и обязанность жрецов, но никак не игрушки лекарей. Точка. Господин Орф, буду честен, я всей душой ненавижу вас и медицинский факультет, который вы представляете. Я плюю на вас. Стул, на котором вы сидите, сегодня же будет сожжен, а кубок, из которого вы пили, отдан переплавщикам. Если вы хоть пальцем прикоснетесь к моим мертвецам, я вас самого разделю на столько частей, сколько звезд на небе, и ни одному звездочету вашего Университета не удастся их сосчитать, — сер-дце-я-от-дать-не-прочь, — Я понятно выразился?

— Предельно понятно, господин ди Абаала.

— Хорошего вам дня, господин Орф, — что-бы-то-же-за-не-мочь.

***

— Один из самых устрашающих людей, которых я видел, — заявил Мартейн, приехав в Бани.

— Да? А по мне так славный старик, — удивился Люц.

Мартейн вяло махнул рукой и уселся возле окна.

— Как бы то ни было, осмотреть трупы не получится, — сказал Мартейн. — Мне отказали.

— Я же говорил, что с упертостью Божьих Мясников не сладить.

— Тем хуже для них.

Люц сел напротив Мартейна.

— Скажи, почему ты еще не уехал? Ты же видишь, всем плевать.

— Здесь мое место, Люц. Даже если не смогу предупредить болезнь, даже если не смогу от нее вылечить, здесь мое место.

Помолчали. Люц ожесточенно чесал свои бакенбарды и не смотрел на Мартейна. Потом закурил трубку, затянулся, закашлялся и густо покраснел.

— Да говори уже, — вздохнул Мартейн.

— Сам понимаешь, в Бороске отнюдь не смотрят сквозь пальцы на мертвецов и зачастую уделяют им больше внимания, чем живым людям. Ну, то есть, их сначала держат в подвале Собора до первых признаков разложения — вдруг святой — потом, только когда пойдет душок, хоронят. Лекарей, конечно, не подпускают и близко. А мне необходимо изучать человеческое тело, чтобы лечить его, верно?

— Верно.

— Поэтому… Звучит не очень, но я скажу как есть: я иногда покупаю выкопанные трупы. Есть у меня один знакомый из Сырого Угла. Зовут Эбрауль Гау. Знакомы мы с детства, когда я еще жил там, мы вместе ошивались, даже банда своя была… Я о чем говорю: ему можно доверять. Глуповат, наивен, но не сдаст Мясникам. Он промышляет ограблением могил, иногда выполняет мои заказы. Знает наперечет, кого недавно похоронили, и к нему можно обращаться с деликатными просьбами.

— Так значит…

— Значит, я вас сведу, — вздохнул Люц. — Вечером, в «Разрубленном шлеме».

Мартейн сделал странный жест, видимо, принятый на севере — взял руку Люца в свою и потряс.

***

Габриций Угаин в очередной раз приоткрыл заслонку волшебного фонаря, выпуская луч света. Золотистой мошкарой заклубились пылинки: здесь давно не убирали. Свет пал на темную стену ровным кругом.

Где-то в недрах Башни находилась эта комната, полная забытых, пыльных вещей. В том числе игрушек, с которыми играл Гроциан в детстве. Старый парусник с обвисшими парусами, расцарапанная небрежным обращением деревянная лошадка, сдувшийся мяч из воловьей кожи и много другого тоскливого утиля из детства сына. В их куче Габриций и нашел волшебный фонарь, и после этого не выходил из комнаты, уже второй день, не пуская никого, даже лекаря.

Свет фонаря, висевшего за спиной мага, вбирал в себя черные тени и складывал из них затейливые, причудливые арабески и сюжеты — рабы мыслей, блуждающих в лабиринте из белых цветов и ржавых доспехов, как потерявшиеся дети. Вот осада какого-то города, целиком построенного из жира и меди; вот человек, летящий на спине гигантского горгомона, преодолевает горы; вот два остробородых человека, стоят друг напротив друга, немо воздевая жезлы.

— Когда же это было, Освальд? — бормотал Габриций неразлучному с ним чучелу ворона. — В году…? Или раньше? Шелудивый пёс, так называемый маг, Оггриз с Полой Горы бросил мне вызов. Ну и дуэль была! Я тогда заточил его в темницу, ха-ха. Ха. Да. Он, наверно, уже умер там, — вздохнул маг. — Такие дела, Освальд, старый друг.

В круге света закачались, вырастая, парные шпили Собора и, между ними, погребальный колокол.

— Туда ему и дорога, он был никудышный маг! — взъярился маг. — Но я… Я! Габриций Трансцендентный, Габриций Сорцериер рода Угаин — не таков! Будьте все вы прокляты!

На миг ему показалось, что на месте каменной стены проявился древний дикий лес, и круг света ложился теперь не на булыжники Башни, а на древесные мшистые стволы, оранжево подсвечивая их и пропадая между ними в промежутках, полных ночи — тигриная геральдика. Показалось — и сгинуло. Фантасмагория, иллюзия для усталых глаз.

— Негодная штука, — проворчал маг, повернулся и пару раз ударил по волшебному фонарю кулаком.

Изображение задергалось и поплыло. Тени завихрились странными и нелепыми фигурами, маня, приглашая узнать, что же кроется за ними, словно их можно было раздвинуть, как занавес.

Габриций встал и на дрожащих ослабших ногах подошел к стене. На ней замелькали, сменяя друг друга в лихорадочной пляске, образы смеющегося мальчика в слишком большой для него остроконечной шляпе, которая сползала на его нос; младенца с массивным лбом и полуоткрытым ртом, в котором пузырилась слюна; каких-то шаровидных созданий с отростками, отдаленно напоминавших руки и ноги.

— Как я дошел до такого, Брейя? — прошептал волшебник. — Что я натворил?

Тени на стене сплелись в тонкую женскую руку на фоне беззвучно грохочущего по всей стене пламени. Габриций вспомнил, как его жена грела руки у камина, прежде чем перепеленать их первенца, чтобы не застудить его.

— Брейя, любовь моя, — прошептал маг. — Прости меня, я так виноват. Слышишь? Это моя вина. Я старый дурак, Брейя, и мне так не хватает тебя. Я жалок и слаб, моя любовь.

Рука порхала. Габриций закрыл глаза и прижался сухими губами к стене. Тень ускользала, и старик, хоть и пытался поймать ее, чувствовал только холод камня.

— Прости меня, Брейя! — разрыдался волшебник и бессильно сполз по стене. Он обхватил плечи руками, содрогаясь от рыданий. — Прости! Прости! Прости!

Теневая рука опустилась и погладила его седую голову, тень его головы, лаская, как ребенка. Он притих. Теперь свет от волшебного фонаря падал и на него тоже, словно добавляя мага в череду своих фантомов.

— Брейя, ты же помнишь, каким я был? Раньше? Великим, воистину великим.

Теперь это было уже неважно, потому что свет отступал постепенно от стены и окружал старого мага мерцающей пеленой. Перед глазами Габриция встала новая картина, неотличимая от сна, величественная и тоскливая одновременно. Он увидел вереницу магов, одетых в длинные мантии, каждый из них нес в одной руке посох, а вторую вздымал вверх, и кончики пальцев горели огнем. Процессия медленно двигалась по пустынной равнине и сужалась в перспективе; огоньки сплаливались в единую линию, и затем исчезали вдали, в первобытной беззвездной ночи. Последний из идущих — позади него уже не было никого — обернулся, и лишь по бугристой опухоли на лице Габриций узнал в нем себя.

— Нет! — завыл маг и начал колотить кулаками стену. — Вы не обманете меня! Я не был там раньше! Брейя! Брейя! Брейя! Тьма без флейт! Тьма без флейт! Нет!

***

Вечерний осенний туман сдвинул древние улицы Бороски. Он лип к окнам «Разрубленного шлема», пытаясь просочиться внутрь, тонкими холодными щупальцами, просочиться в щели под дверью и в рассохшихся рамах окон. Но в таверне властвовал другой туман: жарко натопленные печи и густой табачный дым окутывали зал просторной шалью теплого воздуха, прожигаемой кое где вспышками трубок, озаряющих склоненные лица посетителей трепещущим огнем. В уютном этом тумане не видна была массивная железная люстра, висевшая под потолком, и казалось, что ее многочисленные свечи парят сами по себе, на левитирующих сталактитах из оплывшего свечного сала. Дымный сумрак, нагретый огнями, приобретал медовые оттенки.

Если взглянуть на зал сверху, то можно в подробностях рассмотреть его планировку. Зал буквой П огибает большую закрытую кухню, стоящую в середине, по обеим сторонам которой поднимаются лестницы на второй этаж. Вдобавок, в левом крыле в стену вделан огромный очаг, а перед ним — небольшой круглый помост, на котором в иные дни выступают барды или проводятся декламации стихов. Пол из толстых дубовых досок, кое где проседает, даже несмотря на вбиваемые каждый год подпорки — просто из-за того что слишком много людей в доспехах, весящих, как бронированный конь, любят иногда плясать, когда песни бардов им особенно нравятся. Или драться, когда не нравятся.

Один стол (не самый удобный, но что поделать) с ведома Трактирщика любезно оставлен нами для читателя. Итак, присаживайтесь, заказывайте свою любимую выпивку и наслаждайтесь уютом «Разрубленного шлема»!

***

Мартейн внимательно рассматривал своего собеседника. Очень бледное, возможно, из-за ночного образа жизни, лицо. Сальные черные волосы, свисающие по бокам, подчеркивали его белизну. Кисти рук, лежащие на столе, тем не менее, не были похожи на руки гробокопателя: мозолистая, но чистая кожа, подстриженные ногти.

— Вы уверены, господин Гау? — наконец спросил он.

— Как в себе самом!

— А ты что скажешь, Люц?

— Мне кажется, стоит попробовать.

Мартейн вздохнул с видом обреченного человека:

— Ваша взяла. Я буду… телячьи мозги в горшочке, будьте любезны.

Мальчик убежал за заказом.

— Коронное блюдо, — одобрил Люц. — Побывать в «Разрубленном шлеме» и не попробовать здешних мозгов в горшочке — просто преступление.

Они сидели за угловым столиком, который, по просьбе Мартейна, трактирщик любезно оградил бумажной ширмой для пущей приватности. Впрочем, в ней не было особой необходимости, настолько дымно было в зале. На ширме были нарисованы сцены охоты на вепря. В нескольких местах бумага была варварски проткнута пальцами, но это нисколько не смущало заговорщиков.

Когда заказ принесли, Мартейн оценил черный юмор местных жителей: глиняный закопченный горшок, в котором подавали блюдо, был очень искусно сделан в виде рыцарского шлема, без верха и с клинообразной выемкой, как от удара секирой. Ложка, кстати, очень удобно ложилась в выемку горшка, если ты не собирался класть ее на грязный стол.

Мартейн опасливо поковырял содержимое горшочка ложкой, словно ожидая обнаружить там составные части человеческого мозга. Но аромат был весьма заманчив, и он решился попробовать.

— М-м-м. Очень неплохо! — воскликнул лекарь. — Сыр, лук и красный перец! Свежий базилик! Зерна граната! Очень неплохо!

— Разгоняет меланхолию и держит мышцы в тонусе, — добавил Люц, приступая к собственному блюду.

После трапезы цирюльник закурил, а Мартейн и Эбрауль налили себе пива из кувшина.

— Господин Гау, — начал лекарь, — по мнению господина Бассорба, а я полностью полагаюсь на его мнение, вы — человек опытный, деловой и заслуживающий доверия.

— Весьма и весьма благодарен господину цирюльнику за столь лестное мнение о моей скромной персоне, — Эбрауль слегка поклонился, при этом едва не попав своими длинными патлами в кружку пива.

— И вы настолько храбры и не суеверны, что догматы местного духовенства не могут служить препятствием для вас при выполнении поручения заказчика.

— Я предпочитаю термин «деловой партнер».

— Отличный термин, господин Гау! Так вот, я предлагаю вам деловое партнерство. Я, честно говоря, нуждаюсь в тех же услугах, которые вы иногда оказываете господину Бассорба.

Эбрауль никак не отреагировал. Мартейн продолжил:

— Не хочу пугать вас, но и не хочу скрывать, что в городе скоро, весьма вероятно, начнется чудовищный мор. Болезнь уже дала свои ростки, и чтобы эффективно сопротивляться ей, мне необходимо изучить… ваш товар. Причем, самый свежий, не более чем недельной давности.

— Болезнь?

— Да, опаснейшая. Я знаю, господин Гау, насколько силен ваш гражданский долг, но позволить вам выполнять ваш труд бесплатно я просто не могу. Поэтому, назовите вашу цену.

За столом повисло молчание.

— Нет уж, увольте. Я такими делами больше не занимаюсь, — наконец сказал Эбрауль Гау.

— Если дело в цене… — начал было Мартейн.

— Нет-нет, деньги не имеют значения. На кладбище, говорят, Матерый Предок нынче очень разошелся. И, к тому же, я наконец осознал, как сильно грешил раньше, помогая господину цирюльнику.

— Раньше твоя набожность тебе не сильно мешала, Эб, — заметил Люц.

— Вернуться под сень Близнецов никогда не поздно.

— Но послушайте, господин Гау, ведь дело, как вы и сказали, не в деньгах! — взволнованно воскликнул Мартейн, но тут же понизил голос. — На кону судьба города.

— Этот город тоже грешил порядком. Его судьба в руках Близнецов. А я уезжаю из Старой Ведьмы в самое ближайшее время. Чего и вам советую.

— И куда же ты собрался? — вскинул брови Люц.

— Проповедовать учение Близнецов в самых темных уголках нашего мира, чтобы загладить свои грехи, — смиренно сказал Эбрауль. — А теперь позвольте откланяться, у меня есть еще дела.

Кладбищенский вор встал, слегка поклонился и начал было отодвигать ширму, но Люц придержал его за рукав.

— Эб, подожди. Один вопрос: та девочка, что живет у гробовщика, рядом с тобой, ты знаешь, как она?

Эбрауль замер, обернулся и изучающе посмотрел на цирюльника.

— Умерла, — сказал он после недолгой паузы и скрылся в сизом дыму.

Цирюльник и лекарь молчали. Люц сосредоточенно выбивал трубку о каблук сапога, а Мартейн задумчиво откинулся на спинку стула.

— Удивительно беспомощный человек, ты уж извини. Жидковат он для этого дела, как считаешь? — сказал он.

— Раньше он был другим, — рассеянно сказал Люц; он явно думал о другом.

— Что за Матерый Предок, кстати?

— Якобы злой дух, хранитель погребений. Местное суеверие. А кладбищенские воры — народ суеверный, как понимаешь.

— Не отнять, — Мартейн запрокинул голову, словно старался высмотреть что-то в дымном облаке, скрывающем потолок таверны. — Итак, чего мы сегодня добились? Немногого. Я снова побывал в кабинете Бардезана и сравнил один его образец с тем, что я добыл из крысы — они идентичны. Это что-то да значит, но что, не могу понять. Надо либо изучать все записи Бардезана, а для этого у нас нет времени, либо сравнить с образцом из тела больного человека, а для этого у нас нет трупа. Далее. Так как Габриций изволит прятаться от меня, я добился разрешения от его сына порыться в библиотеке волшебника. И нашел еще кое-что о Великой Чуме. Во-первых, все найденные мною тексты подтверждают симптомы Габриция. Во-вторых, болезнь может развиваться с разной скоростью: одни умирают через несколько недель, другие — через 3-4 дня, третьи — в считанные минуты после заражения. В-третьих, во время первой вспышки ее удалось остановить в течение суток; жаль, нигде не сказано как. Правда, некоторые предпринятые меры были описаны, но описания эти неубедительны, не очень-то я в них и верю.

— Верно, — кивнул добрый Люц. — Не стоит доверять всему, что пишут в книгах.

Вдруг, поверх монотонного гула таверны раздались звуки гитары о двенадцати струнах. Первая нота прозвучала, как дрожь, как будто инструмент встряхнулся после долгого сна, потом мелодия окрепла и полилась печальным серебряным плачем, пронизывая дым и духоту изысканными струйками — то мёд ли, то родниковая вода?

— Красивая мелодия, — сказал Мартейн. — Когда-то я уже ее слышал. Кажется, в день приезда. Ее играл шарманщик на улице.

— Это песня о несчастной любви, ее тут все знают. В ней рассказывается о принцессе, заточенной в башне, которую пришел вызволять храбрый рыцарь. У башни не было двери, ему никак не удавалось попасть внутрь, и тогда эта бедная глупышка свесила вниз свою длинную-длинную косу, чтобы ее возлюбленный по ней, значит, забрался наверх. Рыцарь был, само собой, в тяжелых доспехах, и как только он начал подъем, шея принцессы сломалась, как тростинка. Рыцарь с горя повесился на ее же косе, и так они соединились в смерти. Очень трогательная песня.

Люц начал выстукивать ритм песни трубкой и напевать под нос.

— Хм, — только и сказал лекарь.

Он рассеянно покачивал в руках свою трость, и оскаленная голова фавна мерцала в свете свечей.

— Разговор с Освильярдом напомнил мне о безумном городе Клатте, в котором мне довелось побывать по делам Университета, — сказал он. — Гербом города были ножницы для стрижки овец, остриями вниз, а девизом: «Не суй нос не в свое дело». У горожан существовала прелестная традиция отрезать носы чересчур любопытным чужеземцам. Здесь так же быть любопытным небезопасно.

— Полагаю, это везде так.

— Что ж, — сказал Мартейн. — Люц, учитывая твое богатое прошлое, ты же знаешь, как можно незаметно проникнуть на кладбище? Мне кажется, уже стемнело. Предлагаю совершить крайне увлекательную исследовательскую вылазку.

Трубка замерла. Люц посмотрел на лекаря в ужасе. Гитара звенела.

***

Мерго, наследница Угаин, временами думала, что изучила все комнаты в Башне, ровно до тех пор, пока, во время своих блужданий, не натыкалась на новую, которой точно не было здесь раньше. Именно этой непредсказуемостью ей и нравился ее дом. Окружающий же его город, даже целый мир ее мало заботили.

Ее комната была самой высокой из всех, выше была только дедушкина обсерватория. Из своего окна девочка могла наблюдать за жизнью города внизу, за крохотными кораблями, снующими по реке, за мрачной руиной Поганой Крепости. В просветах ее разрушенных куполов в ясные дни можно было увидеть равнину, бегущую к горизонту, дальше на юг, где, как слышала Мерго, в бескрайних травяных степях обитают отвратительные человекоподобные носороги.

Еще ей нравилась комната Красных Ковров, правда, она не всегда могла ее найти на привычном месте, приходилось обшаривать всю Башню, и эта игра в прятки с комнатой безумно ее веселила. Она могла находить эту комнату раз за разом, например, увидев край бархатной алой портьеры, торчащей из стены. Стоит потянуть — и тут либо комната Красных Ковров, либо несчастье, так все говорят. Мерго неизменно попадала в комнату — она была обречена на счастье.

Но самой любимой ее комнатой был Зал Трофеев — длинное сумрачное помещение, не украшенное ничем, кроме сотен, или даже тысяч отсеченных и засушенных правых рук врагов рода Угаин, собранных за многие века. Угаин никогда не унижались до того, чтобы именовать свои трофеи памятными табличками или подобной ерундой. Иногда понять, что та или иная кисть принадлежала когда-то великому магу или полководцу можно было только по тому, что она или постоянно перебирала пальцами или у нее все еще росли ногти, достигая поражающих воображение размеров. Мерго всегда нравилось немного оживить своей силой эти иссохшие длани, чтобы они все разом начинали кружится, как стрелки на часах, или показывать неприличные жесты, или выщелкивать пальцами придуманную ею мелодию. Это было упоительно, когда…

— Мерго! Держи спину прямее, — сказала мать.

Девочка вздрогнула и непроизвольно выпрямилась. Потом, когда поняла, что произошло, едва не зарычала от злости. Ведь если сейчас, после того, как она послушалась мать, она снова демонстративно ссутулится, это будет ничем иным, как цирком и позором на веки вечные. Так поступают только дети. Ликейя снова победила.

— Да, мама. Извините за мою рассеянность, — сказала Мерго смотря прямо в глаза матери. Ликейя опустила взгляд, никогда она не могла выдержать прямого взгляда дочери. Хоть в этом-то Мерго сегодня одержала вверх.

Трапеза семьи Угаин велась по древнему обычаю, который менялся каждый день. Сегодня они сидели снова по-новому, согласно астрономическому календарю дедушки. Яркие блики от линз из обсерватории указывали благоприятное расположение каждого из членов семьи во время ужина. К этим магическим веяниям был приспособлен и обеденный стол — огромная многоярусная мешанина из медных колец, осей и блюдец, которая двигалась настолько медленно, чтобы каждый успел съесть свой обед, но не настолько, чтобы не обнаружить чью то чужую салфетку вместо своей, когда приходило время вытирать губы и руки.

Во главе стола, куда указывали сразу два астрономических знака, было пусто. Следующие по старшинству знаки предписывали Гроциану сидеть у западной стены, спиной ко входу, правой щекой к окну. Жена Гроциана, Ликейя, сидела рядом с дочерью, и это соседство их вряд ли радовало. Старший сын, Игрос, волею звезд сегодня оказался в середине медного круговорота, в оке дряхлой бури. И то он за ней не поспевал, так как отвлекался на выгравированных на металле барашков и забывал про парную ягнятину, медленно проплывающую мимо.

Гроциан Угаин насыпал немного соли на ладонь, чтобы его фамильяр — бесхвостая ящерица по имени Рро — могла ею полакомится.

— Пожалуйста, не ссорьтесь, — рассеянно сказал он, гладя прохладную тушку Рро большим пальцем.

— Прошу прощения, мой господин, — механически ответила Ликейя.

— Прошу прощения, отец, — сказала Мерго.

Ее неприязнь, даже, порой даже ненависть к матери питалась одним страшным фактом, прочие их разногласия только притягивались к нему, как булавки к магниту. Дело было не в том, что Ликейя заставляла дочь носить эти мрачные, старомодные платья, в которых никто не ходил уже сотни лет. Не в том, что она была чрезвычайно строга. Нет, дело было в том, что Ликейя знала секрет своей дочери. Правда, и дедушка знал, но ведь Ликейя была женщиной, и от этого тайна Мерго становилась унизительней вдвойне.

Игрос очнулся от мечтательного разглядывания ягнят и начал озираться по сторонам, в поисках своего любимого яблочного пирога. Золотистые ломти на блюде, изрисованным пухлощекими лемурчиками, уже уплыли от него и находились вне пределов досягаемости. Игрос тоскливо проводил их взглядом. Согласно звездам, свой шанс полакомится ими сегодня он уже потерял.

Внезапно блюдо с яблочным пирогом плавно взлетело и, покачиваясь, полетело прямо к Игросу.

— Не смей, — сказала Ликейя.

Мерго проигнорировала мать. Блюдо с яблочным пирогом медленно летело к Игросу. Тот опасливо посмотрел на отца. Лицо Гроциана было белее савана, тонкие губы сжались, как кулаки..

Блюдо остановилось в воздухе. На висках Ликейи Угаин выступил пот. Она взялась рукой за медный обруч, и вся конструкция задрожала. К ее ужасу другая ее рука повернулась кистью вверх, сжала щепотью пальцы и… начала выщелкивать ими какой-то деревянный, какой-то суматошный ритм. Щелк-щелк-подушечки пальцев покраснели-щелк-щелк-подушечки пальцев заболели-щелк-щелк-слиш-ком-быс-тро-щелк-щелк-се-рень-кий-бо-чок-щелк-щелк-кожа стерлась-щелк-щелк-кровь-на-паль-спит-на-цах-на-паль-сер-цах-дце-боль-за-на-не-мог.

Рука Ликейи Угаин медленно опустилась. Пальцы все еще дрожали. Под ногтями было буро от свернувшейся крови.

Блюдо с яблочным пирогом едва покачивалось, как на волнах спокойного моря. Игрос разрыдался от страха.

— Я сыта, спасибо за приятное общество и прекрасный ужин, — Мерго встала. — Отец. Брат. Мама. Всего доброго и спокойной ночи.

Она ушла. Ликейя с трудом разжала дрожащие окровавленные пальцы, стиснутые на ободе стола.

— Ты видишь, я порезалась, — сказала она мужу. — Пусть слуги принесут чистые тряпки.

— Голова нетопыря с чесноком в глазницах, может щепоть земли из вертикальной могилы… — забормотал Гроциан.

— Попроси их о чистых тряпках, милый, — улыбнулась Ликейя. — И возьми с собой Игроса.

Когда мужчины ушли, она посмотрела на свои руки (если считать до одиннадцати, то дрожь уймется). Потом вытянула их вверх и резко опустила, как когда она ими крушила дворцы и крепостные стены.

— Вниз! — приказала она низким, погребным голосом. Из ноздрей, изо рта протянулись струйки дыма. Запахло темной корицей и светлой нежностью годовалого младенца.

Ничего не изменилось.

— Вни-из! — заревела Ликейя на столь низкой ноте, что голоса не было слышно, но кости захороненных героев рассыпались в пыль, и где-то вдалеке встрепенулись бесчисленные медные колокольчики, нашитые на одежду человека, пахнущего железом и гнилым мясом.

Сама реальность, казалось, пошатнулась, но блюдо с пирогом так и осталось висеть в воздухе, и оно пребудет там до самого конца нашего повествования.

***

Дипломированный лекарь третьей ступени Мартейн Орф и простой цирюльник Люц Бассорба, словно тати в ночи крались по городскому кладбищу.

Широкие темные плащи (пряжка, скрепляющая плащ лекаря, иногда посверкивала золотой искрой), лица скрыты капюшонами. Мартейн освещал дорогу фонарем, прикрывая его свет ладонью, отчего тот был слабым и с розоватым оттенком. Люц нес лопату и лом.

— Вот уж никогда не думал, что придется самому участвовать в разграблении могил, — в очередной раз уныло сказал он.

— Ради чистого знания иногда приходится копаться в грязи, — нравоучительно сказал лекарь, словно цитируя кого-то.

Надгробия, памятники, гробницы мягко, как на кошачьих лапах, отступали от света, тонули в туманных глубинах. Грозно белели скульптуры бронированных воинов и мифических чудовищ, защищающие покой усопших. Звуков не было. Лекарь и цирюльник шли, словно в неясных форм подземной пещере с дымными стенами, вгрызаясь светом фонаря в сырой мрак и туман. Кое-где в припадочном молении вздымали вверх свои искривленные ветви старые вязы и буки. Летом здесь всегда буйно росла трава, достигая впечатляющей высоты, иногда скрывая собой целые ансамбли надгробий.

— Не то, не то… — бормотал Мартейн, время от времени убирая на секунду-две ладонь от фонаря.

Вот надгробие, покрытое пигментными пятнами мха и лишайника, как старческая кожа. Вот цветущая каменная ботаника: розы, ирисы, кабириады, все изглажены временем. Вот осыпающиеся крылья Дракона из крапчатого мрамора, обнимающие двух малюток, у каждого, в сложенных лодочкой ладошках, место для поминальной свечи. Все — древние, почерневшие от времени.

Врачи уже дошли до сердцевины кладбища: тут, в основном, громоздились усыпальницы и мавзолеи древних семей, большей частью разрушенные. Луч фонаря выхватил из тьмы очередную архитектурную нелепицу: громадный, смехотворно вычурный склеп, на ступенях которого вразнобой сидели с десяток маленьких гипсовых лемурчиков: все в одинаковых позах, каждый закрывал лицо крылом. Искусство, с каким они были сделаны, казалось безупречным, но поражал горячечный хаос их расположения.

— Удивительно, — сказал Мартейн, — до какой пошлости может довести кого-то тяга к украшательству своего нелицеприятного будущего.

— Ох, нет, нет. Это гробница Угаин, статуи поставлены Ликейей за каждого своего мертворожденного ребенка.

Мартейн промолчал.

Наконец, почти у самой ограды, врачи увидели холмик свежеразрытой земли.

— Вот! — торжествующе воскликнул Мартейн. — То что надо!

Врачи подошли ближе к свежей могиле, не отмеченной могильным камнем, и осмотрели ее. Земля была чуть влажная и красноватая, то ли из-за тумана, то ли из-за примесей глины. От нее шел едва уловимый тлетворный запах — мертвеца закопали неглубоко.

— С почином, — сказал Мартейн, и Люц вонзил лопату в рыхлую землю.

Мертвеца похоронили вовсе без гроба, просто выкопали неглубокую яму и сверху наспех забросали землей — уже через несколько энергичных взмахов лопатой показались старые сапоги с медными набойками.

Врачи общими усилиями раскидали верхний слой земли, потом взялись за торчащие, окостеневшие ноги и потянули со всей силы. Земля с неохотой, но выпустила своего пленника, напоследок злобно шибанув в воздух густой отрыжкой тьмы — запахом разложения, а потом, шурша, ревниво осыпалась в освободившееся место.

На мертвеце были неряшливые лохмотья, выглядевшие, как перепрелые прошлогодние листья и на ощупь такие же.

— Судя по всему, пару дней мертв, может больше, но ненамного. Забираем.

Мартейн начал расстилать дерюгу, которую они принесли, чтобы завернуть найденный труп.

— Погоди, — сказал Люц. — Посвети на его лицо.

Лекарь вопросительно посмотрел на цирюльника, но, конечно же, тот не видел его, в этом тумане, в этой тьме. Тогда Мартейн просто исполнил его просьбу.

Свет пал на лицо покойника, как будто открылось окно в ночи, и в окне этом выступили резко черты бледного лица, и забитые землей глаза, и нос, и подбородок, отвратительно белый.

— Что здесь происходит? — Люц попятился и едва не упал.

— Хотел бы я знать, — Мартейн сел на землю и устало привалился спиной к ближайшему надгробию.

Перед ними лежал — с явными признаками разложения, измазанный грязью, с копошашимися червями в длинных черных волосах — лежал Эбрауль Гау.