Сила личности и больше ничего

Сила личности и больше ничего

У меня красивые волосы и пальцы ног. Между ними только сила моей личности, а больше там ничего путного нет. Это сказал еще мой бестолковый папаша перед тем, как отбыть в Индию искать лекарство от всех болезней.

Сила личности мне определенно пригодилась. Потому что мамаша умерла через год от сердечной тоски, оставив мне аптеку и малохольного братца. Я бы ей это припомнила, если бы в этом был хоть какой-нибудь смысл. С мертвыми что ссориться? Ссориться надо с живыми. Тогда они тебя боятся и уважают.

Наша лавка чуть не пошла ко дну, но я взяла дело в свои руки: одолжила денег у булочника и продлила рабочие часы до восьми, чтобы люди могли зайти вечером. Порошки от головы и простуды я и так умела смешивать, но настоящее золотое дно я нашла в средстве от похмелья. С помощью одной только силы личности, поскольку с умом-то у меня всегда было так себе, я обнаружила, что похмелье – это то же самое, что отравление, только еще и голова болит. Я взяла порошок от живота и добавила порошок для головы, и готово дело. Я их и фасовать сразу стала в кульки, чтобы не тратить время на развешивание, все равно берет каждый, кто придет. Кюре сказал, что проклянет меня, потому что у людей теперь с утра голова не болит, так что с вечера они еще больше пьют. Я тогда подивилась его логике и спросила, как связаны мои порошки с тем, что жизнь в городе тяжелая и скучная, и даже цирк запретили из-за защиты прав животных, причем по его инициативе. Тут он как-то затих и ушел, а я еще раз возблагодарила Бога за то, что у меня есть сила личности. Ведь если б не она, он бы не отстал.

Брат мой задумал серьезно рисовать, но в цех художников его не взяли, сказали, что такому больному нельзя работать с красками. Какая-то ерунда, решила я, но надо проверить. Купила ему краски и стала наблюдать. Подумала, что если начнет умирать, то отберу, и пусть опять мне этикетки карандашом рисует. Но ничего такого не произошло. Тогда я наняла бывшего председателя цеха, которого выгнали, потому что он упустил заказ на роспись богадельни, и он перебивался с хлеба на воду, пока не начал давать брату уроки. А тут сразу на колбасу перешел. Дело пошло, брат перестал даже кашлять, а все опять же моя сила личности. И бывшему председателю польза. Цеховики побузили, но кто против меня, тому порошка от похмелья не досталось, потому что он кончился. Но тут никакой моей вины, а только сплошь одни обстоятельства.

Лет восемь все было тихо, долги я отдала и сделала пристройку к дому, чтобы разместить там учеников, раз уж пришлось отправить брата к королевскому двору портретистом, они-то своих всех на дуэлях перекололи. Если б сила моей личности дотянулась бы до двора, я бы запретила все дуэли под страхом смертной казни, потому что от них один убыток мужского племени, а его и так немного хорошего.

Сватался ко мне бургомистр, но я его убедила, что в свои двадцать пять я уже стара и недостойна, а вот дочь соседа-ювелира – самое то. Щечки яблочки, зубки жемчуг, губы маков цвет. Если бы мне еще побольше ума, я бы еще чего сказала, но повезло, и так хватило. Он тут же к моей лавке интерес потерял, и переключился на ювелира. У них быстро дело сладилось.

Тут прошел слух, что появилось лекарство от воспалений – какой-то особенный порошок. В соседних городах его не брали, считали, что дьявольское средство. С трудом достала коробочку, привезла, стала ждать, когда заболею, чтобы испытать. Пришлось терпеть полгода, да еще специально ноги промочить. Хорошо получилось, с такой температурой, что на голове можно было яйца жарить. Попробовала чуточку. Ничего. Попробовала удвоить дозу, вроде полегчало. Увеличила еще на треть. И сразу отлегло. На следующий день температура опять поднялась, я выпила полную дозу, да еще добавила четверть сверху. Тут температура упала так, что стала я на ощупь как лед из погреба, а перед глазами искры метались два часа. Пометила себе, что вчерашняя доза была верной и пересчитала на свой вес, чтобы знать, сколько давать покупателям. Решила, что буду делать индивидуально по ежедневным порциям, а то если сразу продать три, они их все сразу съедят и передохнут. У людей-то у наших ума еще меньше, чем у меня. Название, на всякий случай, оставила прежнее: «От простуд и неясных недомоганий», только пометочку сделала — «Форте». Чтобы оправдать фантастический эффект. Не стала никому говорить, что это то самое дьявольское средство, не надо людям знать.

Прошло еще лет пятнадцать, брат мой в столице закрепился, совета моего послушал, ни в одной дуэли не поучаствовал, женился и стал мне деньги посылать. Последнее было совсем лишнее, потому что бизнес мой был на плаву, и даже еще две лавки удалось открыть. С управляющими, правда, беда, увольняю раз в год, зато команда аптекарей работает как часы. Ночью разбуди и спроси, как сделать порошок от поноса для бургомистра весом сто килограмм, сразу рассчитают. Определенно стоило биться, чтобы школа была до пяти классов для всех, а не три по желанию, как раньше. Бургомистр меня тогда со свету сжить хотел, говорил, что городская казна вся на это проклятое образование уйдет, а сейчас ничего, даже нравится ему и что порошки у нас точные, и что освещение в порядке, и что книги люди по вечерам читают вместо того, чтобы морды друг другу бить. Морды, впрочем, все равно бьют, но только по пятницам, а не семь раз в неделю, как раньше.

Эх, ума бы мне, сколько бы всего еще можно было бы сделать, но приходится обходиться силой личности. Что тоже неплохо. Хуже было бы, если б достались мне только пальцы, да волосы. Этого уж ни на что бы не хватило.

Кофе и земляника

Свое придорожное кафе Кайя открыла в шесть утра. День сразу не задался. Сначала она поставила два фильтра в кофеварку вместо одного, и на кухне случился кофейный потоп. Потом налила воду в стакан и обнаружила, что там плавают опилки. Конечно! Отто опять забыл, что новые стаканы из коробки надо мыть. Хорошо, что она себе налила воды, не клиентам.

Она поставила стаканы в посудомоечную машину, заварила новый кофе и выдала сосиску первому клиенту – усатому дальнобойщику из Лапландии. Он был сердит, испачкал усы горчицей и стал ругаться на Кайю, как будто она в этом виновата. Ближе к девяти двое немецких туристов так запарковались перед кафе, что перекрыли подъезд не только молочнику, но и почтальону на велосипеде. Кайя вздохнула, села за руль их машины сама, поставила ее как положено и узнала пару новых слов на шведском от молочника, который никак не мог успокоиться. Она налила ему кофе с собой, но он тут же расплескал его себе на рубашку и от этого разозлился еще больше. Кайя вручила ему пачку бумажных полотенец и отправилась на кухню за новой порцией кофе. Больше она ему ничем помочь не могла, а расстроенные немцы тоже нуждались в утешении. В конце концов, они не виноваты, что вместо заказанного автомата им подсунули ручную коробку. Семьдесят лет – не самое лучшее время осваивать новое.

О, боже, только не это. На кухне уже расположилась ее двоюродная сестра Сату. Все бы ничего, но Сату всегда вела себя так, как будто и в самом деле была лесным эльфом и делала что хотела. Тому самому молочнику она как-то проколола две шины, когда он сказал ей, что дети должны ходить в школу, а не шляться по лесам. Нет, никак нельзя было посетителям ее видеть. Сату уже разложила на весь стол листы бумаги для выпечки и рассыпала по ним землянику.

- Вот, смотри, я ее даже помыла. Хотя не понимаю, зачем мыть землянику, ее же никто не пачкал. Раздашь сегодня всем. Не зря же ты держишь эти дурацкие блюдца.

- Ты с ума сошла, зачем мне твоя земляника...

- Тебе ни за чем, а людям приятно будет. Каждому по две ягоды, поняла?

У Кайи не было сил спорить. Она налила немцам кофе и положила каждому по две земляничины. Принесла. Немцы вдруг просветлели лицом, взяли ягоды, положили в рот друг другу и замерли в каких-то своих воспоминаниях.

В обед заехали подростки на мотоциклах, составили из своих земляничин узор, долго фотографировали его, съели и уехали счастливые, даже не поскандалив с Кайей насчет сдачи. Никто больше не шумел, кофеварка вела себя прилично, и даже Отто прибыл вовремя, хотя обычно опаздывал. Перед кафе резко затормозил трейлер, его занесло, но он никого не задел, как раз все только что уехали. И ему достался кофе с земляникой.

Кайя обычно уходила в четыре, но почему-то ей не хотелось никуда идти, пока не кончилась земляника. Ближе к восьми, когда с ней попрощался последний посетитель, она отпустила Отто, доела последние три ягоды и села на ступеньки у задней двери. Из ниоткуда опять появилась Сату.

- Почему ты пришла сегодня? Это же не случайно, - спросила ее Кайя.

- Не случайно. У тебя сегодня худший день в году, - очень серьезно сказала Сату.

- Правда? А я не заметила.

- Вот и хорошо, - улыбнулась Сату и исчезла.

Зафран, бес-бес, табиль

В плотном тумане едва угадывались стволы вековых деревьев. Не говоря уже о более мелких предметах. Без конца ходили слухи то о двух зайцах, разбившихся в тумане насмерть, то об оленях, столкнувшихся лоб в лоб и сломавших себе рога. Скорее всего, все это было неправдой, потому что когда приходил ЭТОТ туман, все старались затаиться и не покидать любовно насиженных и належанных мест.

Но людям вечно не сиделось на месте. А что им было делать, с другой стороны? Когда такой туман висит над землей семьдесят дней в году, очень трудно приучить себя к столь длительному безделью.

Это только кажется, что люди очень ленивы. На самом деле, чтобы приучить их ничего не делать потребовались бы специальные курсы. Директор библиотеки даже думал о том, чтобы такие курсы открыть, но руки у него не дошли. Слишком занят он был в нетуманный период. И слишком ленив в туманный. Когда тебе сто двадцать лет, можно позволить себе игнорировать привычки человечества.

Сезон туманов развил в местных жителях особую чувствительность к чужим намерениям. Когда плотная серо-бежевая мгла заселялась на улицах, в гостиных и даже чуланах, искажая все цвета, запахи и звуки, оставалось опираться на что-то совсем другое. На то, что исходит от человека, вне зависимости от того, насколько хорошо его видно. Что это было – колебания мыслей или эмоций, – небельбургцы сказать не могли. Но пользовались своими способностями вовсю и в сезон туманов, и вне его.

Первыми это заметили коммивояжеры и стали обходить город стороной. Местным жителям совершенно не удавалось ничего впарить. Потому что стоящий товар разбирали еще в Эссене, а нестоящий можно было в Небельбург не тащить. Не возьмут. Потом перестали заезжать фокусники, хотя жители совершенно ничего против них не имели. Ну, подумаешь, нравится человеку пользоваться ящиком с двойным дном – жалко что ли похлопать? И, наконец, политические деятели вычеркнули город из списка обязательных для посещения, потому что отчаялись перетащить на свою сторону хотя бы десять процентов горожан, чтобы оправдать стоимость визита. На федеральных выборах граждане дружно голосовали против всех, а на местных выбирали мэра из десятка уважаемых старейшин. Каждый раз разного, чтобы не уставал и не зазнавался.

Выходцев из Небельбурга побаивались. Обмануть их было почти невозможно, по крайней мере, первые десять лет после отъезда из родного города. Потом чутье у них притуплялось, и бывшие небельбургцы либо смирялись с утерей драгоценного дара, либо возвращались домой подзаточить навык.

Тим родился в Небельбурге и уехал оттуда, как только окончил школу. Туманы он ненавидел с такой силой, что хотел сразу переселиться в Марокко, где, говорят, туманов не бывает, но мама отговорила. Поезжай, говорит, в Эссен, для начала, а там можно и в Африку. Мама оказалась права. Эссена оказалось достаточно.

Тим устроился помощником в лавку торговца специями. Ах, какой там был запах! Шафран, фенхель, кориандр! Не то что бесконечное сырое дерево родного дома. Мустафа, хозяин лавки, ценил его и всегда брал на переговоры с оптовиками. Тиму достаточно было толкнуть хозяина ногой, если оптовики несли какую-нибудь чушь, например, что асафетида подорожала в пять раз, потому что Ганг разлился и потопил все плантации. Он не знал, конечно, что асафетида растет где хочет, хоть на скалах, хоть в пустыне, а именно эти торговцы покупают ее в Персии, только чувствовал, что дело нечисто. И хозяин его, получив сигнал, продолжал торговаться с невозмутимым лицом, пока цена не доходила до приемлемого уровня.

Иногда к ним заходила дочь хозяина соседней лавки, Берта, водила носом над банками со специями и хитро поглядывала на Тима. Говорила, ты мне нравишься. Пойдем, сходим на представление вместе. Купишь мне мороженое. Но хозяин хмурился и Тима не отпускал. Тиму и хотелось пойти, и не хотелось. Что-то здесь было не так. А когда хозяин при ней объявил, что собирается передать лавку племяннику, причем уже в следующем году, совсем перестала заходить. Тим вздохнул и принял к сведению. Он только не понял, откуда возьмется племянник — братьев и сестер у хозяина не было. Но Мустафа фыркнул презрительно и заявил, что такой взрослый мужик, да еще из Небельбурга, должен сам понимать очевидные вещи.

Так они и работали. Хозяин богател, Тим тоже не бедствовал, регулярно отсылал маме деньги, да и накопил уже достаточно, чтобы открыть свою лавку. Но что-то он никак не мог решить, чем будет торговать, потому что Мустафе составлять конкуренцию не хотел, да и в Марокко так и не съездил. Иногда от нечего делать он заучивал марроканские названия специй – зафран, бес-бес, табиль – вдруг пригодится. С девушками же совсем не складывалось. Он видел, что Ангелика скучает с ним невыносимо, что для Илмы он недостаточно богат, а в глазах Терезы он стоит в списке номером пятым с конца по сумме баллов.

Прошло семь лет. Тим поймал себя на том, что тоскует по родным местам, и что даже запах специй не радует его так как раньше. Он отпросился у Мустафы на неделю, собрал вещи и отправился домой. Первый раз он решил съездить домой в сезон туманов. От станции пришлось ему придти домой пешком. Охотников подвезти не нашлось.

Он приехал и с наслаждением вошел в жарко натопленный дом. Мама ждала его еще со вчерашнего дня, хотя он точно писал, что будет именно в среду, напекла и ватрушек, и пирогов с грибами, да еще и кулебяку поставила с мясом и картошкой, вдруг сына с прошлого года никто не кормил. Он съел и ватрушки, и пирог с грибами, и даже осилил кусочек кулебяки. Странно, но туман ему совсем не мешал. Они шутили и смеялись, мама хвасталась новой шкатулкой, показала вышивку, которую собиралась закончить к Пасхе... Он тысячу лет не проводил так время. В дверь постучали. Тим удивился.

- Это же Марта! – вскочила мама. – Я ей говорила, что ты приедешь, и она сказала, что зайдет. Ну Марта же, помнишь?!

Тим не помнил. Но мама открыла дверь, и вошла Марта. Конечно! Рыжая-рыжая, веснушчатая, он ее все детство дразнил конопатой. Вдруг ему стало неудобно за все, что он тогда говорил. Хотя похоже это не имело значения. Марта засияла улыбкой.

- А я пирог принесла. С яблоками.

Мама улыбнулась. Тим засмеялся.

Марта тоже засмеялась и посмотрела на стол.

- Я знаю, что нет смысла составлять Вам конкуренцию, фрау Майер, - она слегка поклонилась маме Тима, - но есть же еще и полдник.

Тут уже засмеялась и мама.

Марта поставила пирог на стол.

- Тим, я хотела пригласить тебя на представление. Мюллеры позвали к себе кукольный театр. И, говорят, даже туман мешать не будет, что-то они придумали. Пойдем?

- Идите, идите, - замахала руками мама.

- Конечно, пойдем, - согласился Тим.

***

Вечером, после представления Тим долго не мог уснуть. Он смотрел на потолок, улыбался, и думал, что, пожалуй, откажется у места у Мустафы и вернется домой. Потому что ему вдруг стало понятно, что ему до смерти надоело угадывать, кто что имеет ввиду и почему. А еще хорошо быть кому-то нужным просто так. Потому что это именно ты, а не просто полезный набор качеств. А в Марокко они съездят вдвоем с Мартой. Когда-нибудь потом.

Яйца царя Ирода

В субботу должен был придти Дуф. Они уже почти официально встречались, но в гости Аю ждала его в первый раз. Родители тактично согласились пойти поработать – поделать свои знаменитые серебряные браслеты. Суббота – это не воскресенье, гномам работать не зазорно, отец так и сказал.

Аю готовилась тщательно. Расчесала свою бороду раз пятьдесят. Заплела, потом расплела, потом снова заплела в две косички. Оставила так. Натерла зеркала и мозаичные полы – гость должен видеть, как у них красиво. Но главным было угощение – яйца по рецепту царя Ирода. Они уже два дня томились в глиняном кувшине, и отец весь извелся: до того охота было попробовать, чего же такого наготовила дочь. Но мама категорически запретила ему лазить в кувшин и с утра уволокла его в мастерскую.

Ровно в двенадцать прозвонил колокольчик. Пришел Дуф, с такой же заплетенной в две косички бородой. Они расхохотались, когда увидели друг друга. Стесняться, тем не менее, Дуф не перестал. Мозаичные полы его немного отвлекли, по коридору он даже прополз, восхищаясь мастерством семьи. Аю лучилась гордостью.

Они немножко поговорили про серебро, посмеялись над тем, что сумасшедшие люди подбирают себе камни по знаку Зодиака – кто бы знал, что это такое, – посмотрели на портреты. Здесь уже рассказывала Аю, Дуф был в их краях недавно, и никого почти не знал.

Потом сели за стол в столовой. Дуф запихнул себе два яйца за щеки, не отрывая глаз от Аю. Она хотела обидеться, ведь яйца царя Ирода получились как надо, но передумала. В конце концов, он пришел к ней, а не к яйцам, значит, это правильно, что он смотрит именно на нее.

Они помолчали.

– Вкусно, - сказал Дуф.

Аю расцвела.

– Я принес тебе подарок, – Дуф полез за пазуху, вытащил микросверток и развернул.

В свертке оказались золотые часы с мелкими изумрудами вокруг циферблата. Они показывали два часа пять минут.

Глаза у Аю округлились. Это были очень красивые часы, но вообще-то гномы не носили часов: слишком влажно. Для определения времени пользовались магическими песочными, которые нужно было переворачивать раз в день. Она подняла глаза на свои песочные – они показывали три часа дня. «Уже сломались,» – грустно подумала она о подарке Дуфа.

– Красиво, – неуверенно выдохнула она.

Дуф откашлялся.

– Они не ходят, я их так специально сделал. Чтобы они всегда показывали время, когда я тебя первый раз увидел у Хагенов. Ну... ходить же они все равно не будут... Я тогда стоял под часами и посмотрел, как будто знал, что это важно. Вот. Теперь ты тоже будешь знать...

– Ой, – Аю совершенно растерялась. Она взяла часы и замерла. – Спасибо... Ты такой... а они такие...

Дуф покраснел. Аю наклонилась вперед и быстро поцеловала его в щеку. Дуф покраснел еще больше.

В этот момент в прихожей затопали наработавшиеся родители. Отец сразу рванул на кухню, чтобы посмотреть, остались ли яйца, а мама – в столовую, чтобы ни в коем случае не разминуться с Дуфом.

– Ну как вам у нас? – бодро спросила она.

– Очень вкусно... и красиво... – он совсем смутился и замолчал.

– Вот и славно, – заулыбалась мама. – Останетесь на чай?

Дуф замотал головой.

В этот момент в столовую отец ворвался с набитым ртом.

– Умница, доченька! Очень вкусно! Чаще зови скромных гостей, мне больше достанется.

– А ты голодаешь у нас что ли? – подбоченилась мама.

– Да ну, это я так! – нежно обнял ее отец, – но ты же не делаешь яйца Ирода.

Они засмеялись. Дуф с Аю переглянулись и засмеялись тоже.

– Я, пожалуй, останусь на чай, если приглашение еще в силе, – сказал Дуф.

– Все, ставлю чайник, – мама рванула на кухню.

– А вы видели нашу мозаику? – озабоченно спросил отец.

Дуф и Аю закивали головами.

– А чего ж молчите-то? – возмутился отец.

– Она прекрасна, – сказал Дуф и взял Аю за руку.

Рецепт Ирода Великого

Мраморизированные яйца

Рецепт дан по книге «О вкусной и здоровой жизни» А. Окуня и И. Губермана, и не спрашивайте, как эта книга оказалась у гномов.

Шелуха 6 больших луковиц, полчашки соли, одна четвертая чашки соевого соуса, 12 крутых яиц.

Влить в кастрюлю 6 чашек воды, вскипятить в ней шелуху, пока вода не станет желто-коричневого цвета. Добавить соль, размешать, остудить, добавить соевый соус. Надбить крутые яйца и покатать в руках так, чтобы скорлупа вся потрескалась. Положить яйца в кувшин, залить приготовленной жидкостью, закрыть и поставить в холодильник на двое суток. Перед тем, как подать, яйца почистить.