Шмель и Проповедник

Старая кровь

Сидел себе значит однажды наш Шмелёк дома, попивал чай с непальским мёдом, попыхивал трубочкой с вишнёвым табаком, в общем — всё как полагается любому уважающему себя шмелю. В одной из своих лапок он держал чётки из лимонного овцедуба. Это был подарок Проповедника — старого его знакомого, который, к сожалению, уже много лет как покинул мир Живых.

Чётки были потёртые, не одну сотню раз перебирал их Шмелёк. Раз в несколько месяцев одна из бусин отрывалась — это несколько раздражало нашего героя, поскольку заменять бусину считалась у шмелей плохой приметой, а раз количество бусин становилось нечётным, то их, по мнению Шмелька, теперь надо было бы называть "нечётками". Ну а что это за дело, когда один и тот же предмет можно назвать двумя разными, чуть ли не противоположными именами? Ну, полный непорядок.

Однако, когда он пожаловался на эту проблему Проповеднику, тот предложил неожиданно простое решение — в такой ситуации надо просто оторвать ещё одну бусину, и их количество опять станет чётным. Из оторванных бусин Шмелёк постепенно стал собирать вторые чётки. Однажды, правда, эти вторые "недочётки" он случайно бросил в пепельницу для своей трубки, и они довольно сильно обгорели. Шмелёк был очень расстроен подобным ходом событий, однако, когда он рассказал про это Проповеднику, то тот и тогда смог найти в этой ситуации неожиданно положительную сторону.

Шмелёк попытался мысленно воссоздать тот разговор. Это было непросто — сколько лет да зим с тех пор прошло. Однако две ложки непальского мёда в стакане с чаем постепенно начинали давать о себе знать — и наш шмель смог воспроизвести в голове тот самый диалог с Проповедником так, будто бы это было ещё вчера.

— Послушай, Шмелёк. У тебя ведь есть крылья? — спросил тогда Проповедник, почему-то мелькнув взглядом в сторону камина.

— Ну да, конечно, — удивлённо и немного смущённо ответил Шмелёк. Смущался он потому, что крылья у него хоть и были, но практиковать Шмелиный Полёт он уже давненько подзабросил (всё находил какие-то каждый раз новые вялые оправдания, хотя, объективно, дело тут было в обыкновенной шмельковской лени).

— Ну раз крылья есть, то ты, считай, почти что птица. А птицы у нас что — откладывают яйца, верно? — продолжал Проповедник.

— Так точно, — подтвердил Шмелёк, хоть он и совершенно не понимал, каким образом связаны птицы, яйца и горелые чётки. Он, впрочем, не чувствовал себя от этого глупым — каким-то образом во время подобных запутанных разговоров с Проповедником он ощущал себя чуть ли не Карлосом Кастанедой, которому дон Хуан сейчас поведает очередную истину об управлении Силой. Проповедник всё-таки был крайне харизматичным и интересным персонажем (а ещё у него была очень крутая и загадочная шляпа, от которой прямо-таки веяло монологами о брухерии и значимости Растений Силы).

— Эти бусины на чётках — это как бы яйца, которые ты отложил, Шмелёк, — серьёзно взглянув на него, сказал Проповедник. — Это твои поступки в этом мире, это всё, что ты сделал. Твоя личная история. И они обгорают, как яйца птицы Феникс. Ведь ничто не вечно. Но из этих перегоревших яиц они перерождаются в новые чётки. Каждый раз, когда у тебя отпадёт очередная бусина, вместо того, чтобы огорчаться, оторви от старых чёток ещё одну. И обе бусины раскури на полминуты в своей трубке. И после этого добавь эти обгорелые бусины к новым чёткам. Это хорошее упражнение, мой дорогой шмель — вместо того, чтобы тратить силы и цепляться за своё потерянное прошлое, используй это самое потерянное для чего-то нового. Только не жги бусины слишком сильно и долго — иначе они, вместо того чтобы переродиться, как птица Феникс, сгорят, как Икарус, который подлетел слишком близко к солнцу.

Шмелёк тогда толком не вникнул в слова Проповедника, но всё же последовал его совету. И каждый раз, когда он раскуривал две оторванные бусины, аромат лимонного овцедуба смешивался с табаком из трубки — вкус получался уникальным и запоминающимся. В голове у Шмелька он накрепко сросся с образом Проповедника. Он всегда выдерживал правильное время горения бусин — не больше пятнадцати биений сердца.

Но однажды Шмелёк всё-таки сбился со счёта — тогда наш замечательный Шмель как раз впервые раскуривал новый, особенно ароматный сорт жёлтого вишнёвого табака, и вкус вишни в сочетании с лимонными нотками овцедуба так очаровал его, что он на несколько секунд забылся — и трубка наказала его за это горьким и неприятным привкусом перегоревшего дерева. Привкус этот был какой-то особенно стойкий и задержался в горле у нашего замечательного Шмеля на несколько дней.

Когда он упомянул об этом в разговоре с Проповедником, тот лишь хмыкнул и сказал, что это полезный урок для Шмелька.

— Если ты думаешь, что тебе не повезло, я расскажу тебе одну историю, — сказал тогда Проповедник. — О паре шмельков, которых, как и тебя, наказало за их жадность. Но только куда серьёзнее. Помнишь, как-то давно я рассказывал тебе о Джанни и Джирси?

Шмелёк на мгновение задумался.

— Это два каких-то странных бандита из Старой Деревни? — вспомнил Шмелёк.

— Верно, верно, — покивал головой Проповедник. — Жить раньше было непросто и в Сити, а уж в Старой Деревне и подавно. Они не были настоящими бандитами, дорогой мой Шмель, они просто выживали как могли. А может, просто придумали себе такое оправдание. В конце концов, никто не мешал им собрать все вещи и уехать в Сити. Тогда ещё из-за той дурацкой войны поставки пепла из Паназиатской Республики совсем накрылись. А что может быть хуже, чем шмель, который отходит от пепла? Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения.

Проповедник задумчиво уставился в свой бокал с вином. Он всегда пил красное вино, в которое добавлял горсть базилика. Шмелёк никогда не понимал, зачем он это делал. А ещё зачем Проповедник перед тем, как сделать глоток вина, всегда несколько секунд смотрел внутрь бокала. Он много раз пытался расспросить его об этом, но тот обычно лишь хмыкал в ответ. Но тогда он внезапно рассказал ему.

— Позволь мне прерваться от пересказа этой поучительной истории. Нужно кое-что прояснить. Ты можешь подумать — зачем я вообще якшался с этими бандитами? — ухмыльнулся Проповедник. — Видишь два кольца у меня на пальце?

Он поднял руку, хотя наш шмель и так прекрасно знал оба этих кольца. На одном был изображен орёл, а на втором змея. Оба кольца были надеты на указательный палец и как будто немного перекрывали друг друга.

— Меня не просто так называют Проповедником, — продолжал он. — Я раньше бы и подумать не мог, что стану им. Я не знал, кто я такой, Шмелёк. У всех вокруг были свои занятия, может, не всегда самые достойные или правильные, но они хотя бы были. Кто-то был столяром, кто-то торговцем, кто-то бандитом. А я никак не мог понять, кто я. Помню, в детстве я любил наблюдать за орлами в небе. Они были просто прекрасны — такие отважные и благородные, не то что люди. Я всегда хотел спросить совета у орлов, но я даже не мог докричаться до них. Это всё казалось мне ужасно несправедливым — я был единственным из нашей деревни, у кого хватало смелости хотя бы попробовать поговорить с орлами, все остальные боялись этих птиц до потери пульса. И хоть мне не удалось услышать орлиного ответа, однажды произошло кое-что другое — молодой орёл смилостивился и сбросил мне кое-что. Это были два кольца, Шмелёк. Я сначала не понял, почему их именно два и зачем мне кольцо со змеёй.

Когда я вернулся домой, я долго рассматривал эти кольца. И я увидел, что это не совсем змея — это базилиск. Мне рассказывал про них старый сторож на заводе. Он говорил, что люди истребили всех этих базилисков ещё несколько столетий назад — эти змеюки постоянно воровали урожай, а если долго смотреть на них, то тебя вроде как начинал охватывать какой-то "каменный паралич". В общем, пользы от этих животин не было никакой — одни проблемы. Вот только сторож намекнул, что "знающие люди" могли извлечь из тела базилисков какую-то пользу, я, правда, так и не понял какую. Сторож тот был уже совсем стар, а когда он через несколько месяцев заболел, стало ясно, что скоро его час настанет. Я, кажется, был единственным, кто навещал его в больнице. И в один из последних разов, что я виделся с ним, буквально за пару дней до его смерти, он сунул мне в руку какой-то странный предмет. Это была очень искусно сделанная каменная статуэтка молодого орлёнка. Я попытался расспросить его о ней, но он уже был совсем плох и еле мог говорить. Что-то бормотал про старую кровь, зеркала и чешую.

Знаешь, я долго пытался понять, что это за статуэтка. И так и сяк её вертел, но так и не смог разобраться. При чём тут чешуя? Несколько лет я хранил её, протирал с неё пыль, берёг как зеницу ока. Но наступил момент, когда я всё понял. Однажды я проснулся, включил ТВ, а по всем новостям гремело одно — арест одного из самых богатых людей в мире, Макса Лиона. Он был известен как филантроп, изобретатель, революционер - человек, который хотел изменить мир. Его смелость и благородство делали его благородным "Орлом" в глазах большинства людей. И помимо всего прочего он спонсировал кучу научных проектов, одним из которых была экспериментальная телепортация на короткие дистанции. В общем - герой и молодец, вроде как не к чему и придраться. Ну, разумеется, присутствовала и какая-то критика в его сторону — из-за того, что немалая часть его прибыли шла от производства каменных плиток и статуэток, люди шутили про его причастность к масонам. В общем, не знаю, на чём точно он прокололся, говорят, что-то связанное со Средним Востоком. Думаю, он просто пожадничал со взятками нужным людям. Как оказалось, проект с телепортацией был уже вовсе не на экспериментальной стадии — Лион вбухивал в него чуть ли не треть всего своего бюджета. Ну и придумал, как максимально выгодно использовать это — он брал цельные каменные плитки, "вытелепортировывал" из них внутреннюю часть, а потом "зателепортировывал" внутрь синтетический пепел, которым, как оказалось, он давно уже барыжил в неслабых масштабах. Ну а с трюком с плитками эта торговля вышла на новый уровень. Никто же не станет просвечивать рентгеном каменные плитки? Ну, в итоге кто-то на таможне случайно разбил одну такую плитку, и вся эта пепельная индустрия нашего филантропа вышла на чистую воду.

Когда я услышал про это, меня словно ударило молнией. Подобно тому сотруднику таможни, разбившему камень с пеплом, спрятанным внутри, я взял свою каменную статуэтку, с которой я столько лет сдувал пылинки, и безжалостно разбил её об пол. Внутри оказалось что-то вроде синего тайского базилика, который на запах отдавал тиной. Я понял — это высушенные чешуйки базилиска. Я вспомнил слова старого сторожа про кровь и зеркала. Что в Христианстве изображает кровь? Верно — вино. Я налил бокал красного вина, насыпал в него этих чешуек и устремил на них свой взгляд. Через несколько секунд поверхность вина вроде как превратилась в зеркало. Я Увидел. Я говорил тебе, что считал Орлов благородными созданиями и сравнивал их с людьми. У людей бывают разные профессии — кто-то доктор, кто-то строитель, а бывают и менее благородные — кто-то мошенник, кто-то вор. А Орлы? У них одна профессия — убивать других живых существ, чтобы выжить. Все орлы — убийцы. В этом нет ничего благородного. И когда я Увидел это, я понял, зачем орлы сбросили мне два кольца. Они просто смеялись надо мной — я считал их чем-то возвышенным, хотя по факту они были обычными убийцами. Такими же безжалостными и эгоистичными, как базилиски.

Проповедник замолчал. Сделал глоток вина. Шмелёк терпеливо ждал. Он знал, что перебивать в такие моменты нельзя. Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым — так всегда бывало, когда Проповедник подходил к самому главному.

— Я рассказал тебе про кольца не просто так, Шмелёк, — произнёс он наконец, отставляя бокал.

— Я хочу, чтобы ты понял: я не всегда был тем, кого ты сейчас видишь перед собой. Было время, когда я не знал, кто я. А когда не знаешь, кто ты, то ищешь себя в ком попало. В орлах. В сторожах. В бандитах из Старой Деревни. Понял, к чему я клоню?

Шмелёк неуверенно кивнул, хотя на самом деле ещё не понял.

— Я знался с Джанни и Джирси не потому, что был с ними заодно, — продолжил Проповедник.

— Я не был бандитом и мне не было от них ничего нужно. Но мы жили рядом с детства. И брезговать общаться с ними просто потому, что они не были какими-то уважаемыми всеми вокруг семьянинами с хорошей кредитной историей казалось мне глупым. В общем, к чему я это всё.

Шмелёк нетерпеливо поёрзал в кресле. Кажется, начиналось самое интересное.

— Ладно, — вздохнул Проповедник. — Давай по порядку. Представь, что ты просыпаешься, Шмелёк. Только не в своём уютном гамаке с чашкой чая под рукой. А на левой полузаброшенной даче в Старой Деревне. Ты просыпаешься — и первое, что ты чувствуешь, это Запах.

Он сделал драматическую паузу, и Шмелёк невольно подался вперёд.

— Какой запах? — спросил он полушёпотом.

— Сладковатый, — произнёс Проповедник. — Как прогорклый миндаль. Или как горелый овцедуб, который ты недавно раскурил. Только гуще. Тяжелее. Ты просыпаешься — а рядом с тобой гора мяса. Ещё тёплого - и оно будто бы дышит и шевелится.

Шмелёк сглотнул.

— Это Джанни проснулся с похмелья, — продолжал Проповедник. — Так нажрался, что напрочь забыл, что вчера произошло. Он не сразу понял, что это мясо. Подумал, может это всё ещё сон? Может, это какой-то мешок с навозом? Но мешок дышал. Понимаешь, Шмелёк? Мешок дышал. И вот он лежит, этот Джанни, смотрит на дышащий мешок из мяса, и тут в комнату заходит Джирси. Лицо у него серое. Глаза красные. И Джирси говорит: «Ты тоже проснулся. Хорошо. Я боялся, что ты не успеешь».

Шмелёк хотел спросить — почему боялся? — но не смог. В горле пересохло. Проповедник, заметив это, чуть заметно ухмыльнулся уголком рта и продолжил:

— Дальше Джирси всё ему объяснил. Оказалось, они вчера ограбили банк. Не просто банк — Центробанк Сити Аутлет, тот самый, который охраняли самые новые модели «Химеры», семнадцатая серия. Ты, может, слышал про таких. Это не роботы, но и не люди, Шмелёк. Это мясные киборги. Официально их называют "синтетическими доппельгангерами". Выращивают в лабораториях где-то на Востоке - в Паназиатской Республике, если быть точным. Корпорация "Арусака" берёт сэмпл человеческой крови, синтезирует из неё на каркасе из металлических костей плоть, а потом вживляет внутрь нервной системы кластер фрактальных нанопроцессоров с ИИ. Искусственный интеллект на живом мясе. Представляешь? Они дышат, у них течёт кровь, ну и соответственно их можно зарезать либо застрелить — вот Джанни с Джирси их и перестреляли. Много. Когда они врывались в хранилище, они уложили штук пятнадцать таких доппельгангеров. Может, больше. Они не считали. Они просто хотели денег на пепел.

— Но ты же говорил, они не были прям настоящими бандитами! — удивился Шмелёк.

— Верно, — кивнул Проповедник. — Именно поэтому всё и пошло не так. Нормальный бандит хотя бы поверхностно изучил бы техкарту «Химеры»-17. А эти двое просто услышали, что рядом есть банк, где лежит много кредитов, и вроде как без охраны. Ну, почти без охраны. Они думали — киборги, ну что такого? Стрельнул в голову, замкнул главный процессор - и готово. А то, что киборгов научились делать на живом мясе, они не знали. Вернее, знали, но как-то не придавали значения. Знание без понимания — это хуже, чем незнание, Шмелёк. Запомни это.

Проповедник отпил ещё вина. Шмелёк заметил, что пальцы у него чуть дрожат — а может, это была просто игра теней от пламени камина.

— Короче, — продолжил Проповедник, — Джирси объяснил Джанни ситуацию. А ситуация была вот какая. Эти киборги — их можно зарезать, застрелить, разрубить на куски. Но они не умирают в нормальном смысле этого слова. Их плоть регенерирует. Фрактальный кластерный процессор, равномерно распределённый по всему объёму синтетической плоти, способен практически бесконечно отдавать железам тела команду на синтез новых гормонов роста. Через несколько часов — раз, и киборг снова встаёт. И он помнит, кто и как его убил. И он будет мстить.

— То есть они... оживают? Они бессмертны? — спросил Шмелёк.

— Ну, с технической точки зрения они изначально не были "живы". Это всё-таки не люди и не шмели. Впрочем, это скорее философский вопрос. Но да, как бы "оживают", — подтвердил Проповедник. — Каждые несколько часов. Все пятнадцать штук. Или сколько их там было. Джанни и Джирси после ограбления засели на заранее подготовленной подставной даче, с мешком денег и с кучей этих тел. Они не могли их выбросить — их бы сразу засекли. И сжечь тоже не могли — было бы слишком заметно. Они не могли уйти — потому что киборги ожили бы в их отсутствие, дошли до ближайшего пункта полицаев и сдали бы их Системе за пару часов. Джанни с Джирси сначала их отстреливали, но патроны совсем скоро закончились. Единственный способ, который они нашли...

Проповедник замолчал. Покрутил бокал в пальцах. Шмелёк ждал, чувствуя, как холод подбирается откуда-то из района шмелиного брюшка.

— Единственный способ — есть их, — сказал Проповедник.

В комнате стало очень тихо.

— Есть? — переспросил Шмелёк. Он надеялся, что ослышался.

— Есть, — повторил Проповедник. — Буквально. По кусочку. Мясо киборга, попав в желудок живого шмеля, перестаёт регенерировать. Пищеварительные соки, ферменты — я не эксперт в биологии. Но это работает. Они выяснили это случайно — в первой драке, когда один из охранников ожил раньше, чем они рассчитывали, Джирси вцепился ему в руку зубами, просто от отчаяния. И откусил кусок. Проглотил. И та рука — она стала хуже отрастать. Понимаешь? Единственный способ уничтожить их — это переварить.

Шмелёк отставил чашку с чаем. Ему вдруг расхотелось пить.

— И вот они сидели на этой забытой богами заброшенной даче, — продолжал Проповедник, — Джанни и Джирси. Вдвоём. С кучей денег. И с кучей полуживых киборгов. И каждые несколько часов кто-то из этих "Химер" начинал возвращаться к жизни. Они научились различать это — есть такой особый звук, когда мясо начинает срастаться. Как будто кто-то мокрую тряпку выкручивает. Сначала тихий хруст, потом шорох, потом электронный писк перезапустившегося процессора — и киборг встаёт. И тогда надо успеть первым. Пока он не сориентировался. Пока не напал. И ты бьёшь его арматурой по голове или несколько раз тыкаешь в него длинным ножом, ну, как получится - в общем, бьёшь, пока он снова не упадёт. И на всякий случай отрезаешь и съедаешь ещё один кусочек синтетической плоти. Вдруг там как раз была критическая часть фрактального процессора? А потом...

Проповедник посмотрел прямо на Шмелька.

— А потом тебе хочется спать. Понимаешь? Ты съел сырое мясо. Ты вымотан. Адреналин после боя ушёл. Синтетическую сырую плоть ещё надо переварить - это непросто. Ну, и ты засыпаешь. От этого никак не уйти. А где-то рядом — в углу, под столом, у двери — лежит ещё около десятка тел. И некоторые из них скоро очнутся. И ты думаешь — где мне спать? Если я усну подальше от кучи, меня могут убить, пока я попытаюсь добежать до встающего киборга. Эти твари с металлическими костями тебя голыми руками могут разорвать на части, стоит хоть чуть-чуть промедлить. Если я усну поближе — я услышу, как оно просыпается. Я успею. Но тогда я сплю рядом с ними. Вдыхаю этот запах. Чувствую их тепло.

— И где они спали? — спросил Шмелёк. Его голос прозвучал глухо.

— Поближе, — ответил Проповедник. — Всегда поближе. Думаю, именно это было хуже всего. Не убивать их, не есть — а спать рядом с ними. Засыпать, зная, что часа через три ты проснёшься от хруста чужого срастающегося тела. Если повезёт. Если не повезёт, то от хруста собственного позвоночника, раздираемого на части корпоративным киборгом.

Он помолчал.

— Я пришёл к ним на пятый день. Или на шестой. Они уже не считали. Их дача стояла на отшибе, в Старой Деревне, за Гнилым Оврагом — знаешь, может, то место? Там ещё липы вдоль дороги. Я шёл и чувствовал запах за полкилометра. Сладкий. Миндальный. Как будто кто-то варит варенье из тухлого мяса. Дверь не была заперта. Я вошёл.

Джанни сидел на полу, привалившись спиной к стене. Рядом с ним были раскиданы пустые пакеты из под майонеза. Он держал в одной руке нож, а в другой — кусок хлеба. Сырое мясо, видимо, надо было хоть чем-то закусывать. Он откусывал хлеб и смотрел в угол комнаты. В углу лежали тела. Вернее, то, что от них осталось. Джирси спал на кухне, прямо на столе. Он подложил под голову мешок с деньгами. Наверное, это было единственное мягкое, что у них осталось.

— Они были живы? — спросил Шмелёк.

— Живы, — сказал Проповедник. — В тот момент — да.

— И что ты сделал?

— Я сел рядом с Джанни, — сказал Проповедник. — Не здоровался, просто молча подошёл и сел. Он не удивился. Мне кажется, он вообще уже ничему не смог бы удивиться. Он протянул мне кусок хлеба. Я взял. И тогда он стал мне рассказывать, что же тут произошло. Я слушал, мы сидели и ели хлеб, а в углу что-то хрустело и дышало. Каждые несколько минут он останавливал свой рассказ и прислушивался к звукам, издаваемым этой кучей синтетической плоти. И пару раз, когда хруст и хрип становился совсем уж невыносимым, он нехотя вставал, шёл к этой куче и несколько раз тыкал в неё ножом. Потом как ни в чём не бывало возвращался обратно, садился, и продолжал рассказ. Под конец он сказал: "Ты знаешь, самое смешное — мы могли бы просто уйти. Бросить деньги. Но мы не можем. И не потому, что нас всё равно найдут, а потому, что..." — и он замолчал. Я спросил: "Почему?" Он посмотрел на меня и сказал: "Потому что мы уже начали. Понимаешь? Мы начали это есть. И теперь мы не должны отступать. Я хочу хотя бы одно дело в этой жизни доделать до конца".

Проповедник замолчал. Поднял бокал, но пить не стал — просто держал его в руке. Шмелёк сидел неподвижно. Ему казалось, что комната стала меньше, а тени от камина — длиннее.

— И чем всё закончилось? — решился он спросить наконец.

Проповедник медленно поставил бокал на стол. Огонь в камине потрескивал. Где-то далеко, за стенами шмелиного жилища, кажется, начинался дождь. Шмелёк нетерпеливо ждал ответа.

— Я не знаю. — наконец вымолвил Проповедник.

— Как это — не знаешь? - удивился Шмель.

— Я ушёл, Шмелёк. На рассвете. Джирси всё ещё спал. Джанни попросил меня уйти. Сказал — если ты останешься, ты тоже начнёшь это есть. Не потому что захочешь помочь. А потому что... — Проповедник осёкся. — В общем, я ушёл. И больше после этого я никогда их не видел.

Он повернулся к Шмельку и посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.

— Я рассказал тебе это не для того, чтобы запугать. Я рассказал это, чтобы ты понял про горелые бусины. Ты думаешь, что передержать табак в трубке — это неприятность. И это правда неприятность. Но бывает иначе. Бывает, что ты затягиваешься — и не можешь остановиться. И тогда горечь остаётся с тобой навсегда. Как с Джанни и Джирси. Они просто хотели много пепла, Шмелёк. Просто хотели очень много пепла.

Он встал. Накинул свою загадочную потёртую шляпу — ту самую, от которой веяло монологами о брухерии. Шмелёк тоже встал, но как-то неуверенно, будто его лапки онемели.

— Ты что, уже уходишь? — неуверенно спросил он.

— Уже ухожу, — подтвердил Проповедник. — Ты только помни, ладно? Пятнадцать ударов сердца, не больше. А то, знаешь...

Он улыбнулся одними уголками губ — устало и как-то очень по-доброму.

— А то знаешь, у меня появится ещё одна грустная история. Про шмелька, который слишком долго раскуривал бусину в своей трубке.

И после этого он ушёл. А Шмелёк остался стоять посреди комнаты. Чай остыл. Трубка погасла. За окном шумел дождь. Где-то в Старой Деревне, за Гнилым Оврагом, стояла заброшенная дача, о которой никто не вспоминал. И Шмелёк подумал — может, в ней кто-то до сих пор живёт? И может, внутри до сих пор что-то хрустит и дышит? А может и нет. Надеюсь, что нет.

Он подошёл к камину. Достал из кармана чётки — новые, из обгорелых бусин. Нащупал одну. Подумал — оторвать?

Пятнадцать биений сердца. Не больше.

Он разжёг трубку и начал считать: раз, два, три...

За окном шумел дождь.

Наследники

Шмелёк сидел на земле у загородного дома Проповедника и перебирал песок сквозь пальцы. Песок был мелкий, серый, почти как пыль, и он тёк между пальцами медленно, словно вода, которой некуда спешить. Шмелёк смотрел на него и чувствовал, что что-то не так. Не с песком. Не с домом. Не с Проповедником, который возился где-то внутри, гремел посудой и что-то напевал себе под нос. А с ним самим. С тем, как он устроен. С тем, из чего он сделан.

Он не мог объяснить это чувство. Это было как зуд под кожей. Как мысль, которая вертится на краю сознания, но никак не даётся в руки. Как сон, который никак не можешь вспомнить. Он перебирал песок, и песчинки почему-то казались ему знакомыми. Как будто он уже где-то видел их. Как будто песок — это не песок вовсе, а что-то большее. Что-то, что имеет структуру, иерархию, порядок.

Он достал из рюкзака распечатку. Толстая пачка листов, сшитая степлером, с загнутыми углами и следами кофе на полях. Это была документация к игровому движку — тому самому, в котором он пытался разобраться последние месяцы. Не чтобы создать игру. Игры его не интересовали. Он хотел понять, как устроена реальность. А реальность, как ему казалось, устроена по тем же законам, что и любой виртуальный мир. Просто масштаб другой.

Он открыл первую страницу. "Любые сущности в движке изначально наследуются от Альфа-Объекта". Он перечитал эту строчку три раза. Почесал нос. Потом закрыл папку и положил её на землю.

Из дома вышел Проповедник. Неторопливо, как человек, у которого нет ни часов, ни срочных дел. Он был старый, смуглый, с неухоженным лицом, которое выглядело, как высохшая земля. Он сел рядом со Шмельком на песок, не сказав ни слова. Просто сел и тоже стал смотреть на песок.

Так они сидели минуту. Две. Три.

Потом Проповедник сказал:

— Ты думаешь, что ты — это какая-то уникальная штука. Но ты — просто копия. Наследник. Реализация.

Шмелёк повернул голову и удивлённо посмотрел на него.

— Копия? Я не понимаю.

— Да конечно понимаешь. Я вижу - ты начал практиковать стирание личной истории. И твоё эго постепенно расслаивается на куски и растворяется. Ты понимаешь, просто боишься признаться. — Проповедник усмехнулся. — Ты же читал свою документацию. Там всё написано. Только ты думаешь, что это только про движок. А это про тебя.

Он взял горсть песка и медленно высыпал её обратно. Песчинки падали и складывались в маленький холм.

— Смотри сюда и слушай внимательно. В твоём движке есть изначальная сущность - Альфа-Объект. От него наследует всё. Любой персонаж, любой камень, любое дерево, любая капля дождя. Всё, что ты видишь в игре, — это его дети. Его наследники. Но сам он — пустой. Он не может существовать. Ты не можешь создать просто "объект". Ты можешь создать только то, что от него наследует. Понимаешь? Он — как абстрактная идея. Не вещь, а идея вещи. Не человек, а идея человека. И всё, что есть вокруг, — это реализации этой идеи.

Шмелёк молчал. Песок всё ещё тёк между его пальцами.

— Ты когда-нибудь задумывался, почему все люди похожи? — продолжал Проповедник. — Почему у всех две руки, две ноги, одна голова? Почему все дышат, едят, спят, боятся, любят? Ты думаешь, это эволюция? Совпадение? Нет. Это наследование. Мы — наследники. У нас один родитель. Один абстрактный класс. И если ты однажды увидишь его — ты поймёшь, что это абсолютный чертёж. А ты — всего лишь экземпляр, созданный по нему. Копия. Наследник.

Шмелёк поднял голову и посмотрел на Проповедника.

— Ты хочешь сказать, что мы — симуляция? Игра?

— Ну, вроде того. Но не в том смысле, что кто-то играет в нас. А в том, что наш мир устроен как игра. У нас есть код - законы физики. У нас есть правила. У нас есть родитель. И у нас есть свобода воли — ну, в тех пределах, которые заданы движком. Ты не можешь выйти за пределы своего класса. Но ты можешь понять, что ты — просто очередной экземпляр этого класса. Это уже немало.

Шмелёк посмотрел на распечатку. На первой странице было написано: "Альфа-Объект — абстрактный класс. Он не может быть создан напрямую. Служит основой для всех остальных объектов".

— Абстрактный класс, — прошептал он. — То есть его нельзя увидеть.

— Глазами его действительно нельзя увидеть. Но можно понять сознанием. В изменённом состоянии. Под веществами. Или в медитации. Или просто в какой-то критический момент, когда ты перестаёшь быть собой. Тогда ты видишь чертёж. Тянущиеся в даль линии мира, которые соединяются в центре твоего солнечного сплетения в бесконечно малую точку сборки. И тогда ты понимаешь, что ты — это толком не ты. Ты — наследник. Не первый, и не последний. Просто один из миллиардов экземпляров, созданных по одному шаблону. По всей видимости, когда-то давно один из людей увидел подобный шаблон, не знаю точно как. Но след он оставил глубокий - человек, увидевший это, назвал такой шаблон "Богом". Так появилась первая религия.

Проповедник замолчал. Песок перестал течь. Ветер стих. Шмелёк слышал только своё дыхание — медленное, глубокое, как у человека, который стоит на пороге чего-то Большего.

— Ну и что мне с этим делать? — спросил он.

— Да ничего. Просто знать. Ты не можешь изменить движок. Но ты можешь перестать думать, что ты центр мира. Ведь ты просто объект. Ты — наследник. Ты — копия. И в этом нет трагедии. Если задуматься, в этом есть определённая красота.

Шмелёк взял горсть песка. Посмотрел на неё. Песчинки были мелкие, серые, одинаковые. Но если хорошо присмотреться — они немного отличались друг от друга. У каждой своя форма. Свой цвет.

— А если я просто хочу быть собой? — спросил он.

— А ты и являешься собой. Что ты ещё можешь делать? Но не так, как ты думаешь. Ты — реализация. В своём роде уникальная и единственная. Но всего лишь реализация абстрактной идеи. Понимаешь, о чём я?

Шмелёк не ответил. Он высыпал песок обратно и вытер руки о штаны. Потом посмотрел на небо. Оно было серое, как песок. Как листья чапараля. Вечерний полумрак окрасил всё вокруг в одинаковые нецветные оттенки.

— Я думал, что если пойму, как устроен движок, то пойму, как устроен мир, — сказал он тихо. — А теперь я вроде понял, но мне от этого не сильно легче.

— А должно быть легче?

— Не знаю. Думал, что будет.

Проповедник засмеялся. Тихо, беззлобно. Как смеётся человек, который знает больше, чем говорит.

— Знаешь, перед тем как я в первый рай попробовал пейот, мой бенефактор сказал мне - тяжело будет только первые пару часов. Потом будет ещё тяжелее, но к этому моменту ты уже начинаешь привыкать. Ты хотел найти ответ. А нашёл вопрос. Это всегда так. Ответ — это тупик. Вопрос — это дорога вперёд.

Он встал. Отряхнул штаны. Посмотрел на Шмелька сверху вниз.

— Пойдём в дом. Я заварю чай. Расскажешь, что ещё написано в этой твоей документации.

Шмелёк поднялся. Взял распечатку. Пошёл за Проповедником. У двери он обернулся и посмотрел на песок. Там остался отпечаток его ладони — маленький, неглубокий, просто след от лапки небольшого зверька.

Он толком не понимал, что всё это значит. Но знал, что теперь будет смотреть мир иначе - не как на вещи. А как на наследников. Как на копии. Как на детей Альфа-Объекта.

Было не страшно. Просто что-то сдвинулось в его восприятии этого мира - и кажется, этот сдвиг останется надолго. Возможно, навсегда.