Шестьнáшесть

Глава 1

Эту странную историю рассказал мне начинающий цифровой фотограф, один из моих воспитанников. Его родитель, пожелавший отвлечь ребёнка от глубокого погружения в цифровую вселенную — прикрепили его ко мне, старому приятелю. Будущему Анселю Адамсу подарили цифровую беззеркалку на китовой затычке. То есть сначала подарили, а потом, с этой затычкой — прикрепили.

Пока родитель будущего Ричарда Аведона соглашался прикупить автофокусной брендятины, придумывали мы с воспитанником, как ему винтажную оптику посадить на беззеркалку, а когда стали по полкам шерудить и запылившиеся камеры снимать, парнишку как током шарахнуло. Оказалось, будущий Анри Картье-Брессон тайно грезил научиться плёночной фотографии, и также тайно от родителя изучал доступную матчасть. Долго цокал языком очарованный фотодилетант, разглядывая запылившиеся Мамийки, Яшики и легендарную Бронику. А когда вдоволь нанянчился, за чашкой крепкого студийного чая — рассказал удивительную небылицу…

Якобы, в далёкие девяностые, когда массовый фотограф всё ещё снимал на плёнку, а про цифру только ещё сплетничали, одному пожилому фотографу обломилась среднеформатная камера с удивительной историей. Дочь фотографа Маргарита, талантливая художник-реставратор, в свете происходящей перестройки советских мозгов, поехала на стажировку в Японию, чтобы проветрить эти самые мозги, а заодно — привезти много полезных знаний, навыков и идей. Среднеформатную камеру времён раннего Хирохито подарила дочке фотографа ветхая хранительница каких-то там фондов, традиций и ещё чего-то.

Переезжала Юмихари-кантё из старого помещения в новёхонький офис, только что отстроенного арт-кластера на побережье Сагава, в новый большой кабинет и на новую должность с повышением. Маргарита инициативно участвовала в переезде кантё-сан, помогала упаковывать и распаковывать редкие произведения искусства и репродукции. В одной из коробок, которую пожилая профессор Юмихари Мицу вскрыла на новом рабочем месте, обнаружилась сильно заношенная среднеформатная камера. Кантё долго гипнотизировала антикварный аппарат после распаковки, а когда не нашла ей места в прилизанном интерьере, решила подарить камеру отцу Маргариты, с пожеланиями нежного обращения и вероятной реставрации по случаю. Что было вполне логично. Маргарита, в моменте, удивила принимающую сторону повышенным вниманием к коллекции репродукций и архиву фотоматериалов, а когда Юмихари-сан застала Маргариту за непредумышленным наведением порядка в фотолаборатории фонда, пришлось реставратору-стажеру поведать наставнице о фамильных пристрастиях.

Факт дарения, пожилая профессор сопроводила удивительной историей уже её пращура. Камера досталась отцу Мицу во время трагического финала Великой Восточноазиатской войны. Молодым, совершенно зелёным лейтенантом, Хаято Юмихари попал на северный рубеж Квантунской армии. Япония готовилась к нападению Советского Союза, а сам Хаято принимал участие в возведении «бетонных гробов», специальных укрепрайонов на севере Маньчжурии. Войну отец Мицу закончил окоченелым скелетом, полуживым, неспособным себя обслуживать и реагировать на окружающих. Его кормили, поили, мыли, одевали, но мать Мицу, как ни старалась, так и не смогла вернуть «окоченелого» к нормальной человеческой жизни. В клинике рёёкё Хаято прожил ещё 50 лет, но из кататонического ступора так и не выходил. Акико, мать Мицу, не осилила жить также долго, и от бесконечных страданий умерла. Оставила дочери в наследство два предмета из личных вещей отца: заношенную камеру и дневник молодого офицера Квантунской армии, пропитанный ужасом войны и болью несправедливости.

Шкатулку с дневником, Юмихари-кантё предала Маргарите перед самым вылетом и призналась, что сама никогда не читала дневника, была не в состоянии принять боль, которую так тяжко несла родительница. Выразила надежду, что исторический «круг замкнётся» и окончательно примирит потомков тех, чьи мятежные души всё ещё не нашли покоя в небе над Большим Хинганом.

***

Тихон Макарыч хоть и слыл человеком простецким, был весьма предприимчивым и вполне светским персонажем. Удачно приватизировал фотоателье, в котором трудился, в лихие годы зарабатывал на непритязательной рекламной фотографии и на новом увлечении советских граждан, страдающих международными путешествиями в сильно недоразвитые, но больно уж теплые страны. Печатал Макарыч документальное фото на загранпаспорта и визы до посинения рук, потом купил б.у.шную лабу, и следуя велению моды и вектору времени, пристроил к заднему крыльцу ателье незамысловатую коробульку, где учинил профессиональную фотостудию и свою собственную фото-школу.

Любые слухи, как и любые бодрые новости, распространяются на районе мгновенно. Дело Макарыча было заметным, уважаемым и даже в новости изредка попадало. Добрая знакомица, Юлечка Колокольцева, которая трудилась на верхних ярусах культурно-исторического центра, поздравила Риту с открытием отцовой выставки. Столкнулись девушки в буфете, Юлечка летела-цокала каблуками, размахивая разносом с использованной посудой, торопилась, и реакцию Маргариты не заметила. Рита ничего не поняла и даже удивиться не успела, увлеклась экстренным перекусом, и неожиданная новость уплыла на второй план.

Вечером, за Любимой заехал Славик, и тоже поздравил папину дочку с открытием выставки. Маргарита по-настоящему удивилась и на всякий случай переспросила сожителя:

— Ты ничего не перепутал?

— С чего бы?! — Славик был не только немногословным, но и не имел привычки обсуждать необязательные сплетни, а всё, что касалось интересов Любимой — перепроверял.

— Вот и Юлька меня заинтриговала. Отец же ни слова не сказал… Странно. Как-то это не похоже на него. — размышляла вслух Маргарита. — Что, интересно, он решил выставлять?

— «Маньчжурский излом». — объявил Славик.

— Чего-о-о? — глаза Риты не на шутку округлились. — Давай-ка заедем к отцу?!

***

Выставка пронзительных фоторабот неизвестного японского фотографа времён Японско-Китайской войны, состоялась благодаря стараниям известного Великоречинского фотографа Тихона Замятина, сообщила местная радиостанция из автомагнитолы.

Однако, не последнюю роль в этом ярком событии сыграло сильное желание Петруши Саушкина, заштатного оператора местного телевидения и киномеханика на подхвате, в местном кинотеатре, где Петруша подрабатывал, когда был трезв.

В этот раз, Пётр Григорич зашёл к Макарычу занять очередную «тридцаточку» до пенсии, и застал товарища в недрах лаборатории за наведением глянца на странные ретрофотографии.

Сам Макарыч был в неожиданно-взвинченном эмоциональном состоянии, из старых запасов была изъята портретная фотобумага гигантского размера, вода шумела, наполняя чугунную ванну — стоп-ванну внутри процесса фотопечати.

— Ты где же такое чудо раздобыл? — Петруша с выпученными от удивления глазами разглядывал разложенные на сушилке чёрно-белые мгновения страшной войны.

— Не пыли, Петька! — скомандовал сосредоточенный на глянцевателе Макарыч. — Ритка из Японии камеру привезла…

— Да ты чо?! — порадовался Петруша. — Забытка?

— Ага.

— А это что за иероглифы? — Петруша с любопытством школьника разглядывал странные знаки, выписанные жирным зелёным фломастером на одном из паспарту.

— На ракорде была ленточка, на два десятка азбучных иероглифов катаканы. — Если бы не Риткины негативы с таблицами японских знаков, которые она чертила перед поездкой, я бы так и куковал до библиотечной оказии, но теперь у меня есть кое-какие мысли. — Макарыч выудил из кучи обрезков бракованный лист фотобумаги, на котором была записана русская транскрипция.

— И что это? — Петруша аккуратно поднёс к светильнику лист фотобумаги и как зачарованный уставился на старояпонский текст:

ヒダリミギトマレシボリスピイドシヤツタア

— Мне кажется, там что-то про скорость затвора и шибер… — предположил Макарыч. — Вот послушай:

хидари-миги-томарэ-шибори-супидо-шатта. — Почему-то все звуки затихли, а в носоглотке фотографа слегка запершило, как от качественного оливкового масла, которое привозил двоюродный племянник Костик, которому Макарыч, без очереди, делал фоточки на загран…

— А камера рабочая? — Саушкин прервал невынужденную паузу

— А вот сейчас и проверим. Вставай под фонарь. — Макарыч встряхнулся, вымыл и высушил свежим вафельным полотенцем руки и нежно поднял затёртую камеру времён раннего Хирохито. — Камера удивительная, под редкую старинную плёнку 114 формата. Пришлось на широкий ракорд клеить 120-ю. Получится ли 6х6 картинка?!… Позу прими какую-нибудь, модель…

— Желаю тебе, Тиша, сделать шикарную городскую выставку из этих японских забыток. Получить соответствующее международное признание… — Петруша взялся судорожно набивать табаком и раскуривать старую, прокусанную до дыр трубку. — А как поимеешь славу, привези мне три флакона настоящего Рояля, уж больно я соскучился по царскому разнообразию.

***

Когда Рита и Славик добрались до студии Макарыча, там уже никого не было. У дочери хозяина водились свои ключи от заднего крыльца, и пока Рита (на всякий случай) обходила помещения, слегка раздражённый переменой вечерних планов, Славик уселся на высокий модельный табурет в рабочей зоне и принялся насвистывать противный мотивчик.

Маргарита на минуту задержалась в смежной с лабораторией проходной комнате, где на обитую картоном стену пришпиливались бракованные или избыточные экземпляры отцовых творений. Автопортрет Хаято Юмихари она узнала мгновенно. С огромного листа портретной фотобумаги на Маргариту смотрели невероятно уставшие глаза измученного войной человека в форменной фуражке Квантунской армии, снявшего самого себя в отражении походного зеркала, склеенного на старой тростниковой фанере из осколков ранее целостного зеркала. В лёгком расфокусе можно было наблюдать край затёртой временем фотокамеры…

— Слав, ты смотри чего… — Рита отшпилила автопортрет Хаято и понесла показать скучавшему мужчине. — Кажется, ему-таки удалось размотать Бабину. Этж надо…

— Думаешь, его теперь в Японию пригласят? — закатил глаза Славик. — Сколько шуму-то наделал…

— Когда только успел?! — Маргарита снова встревожилась. — Четвёртый день, как вернулась, а тут выставка краевого масштаба с непонятной медийной шумихой.

— Или в Китай?! — Славик неприкрыто ёрничал. — Но лучше в Японию…

— Ты смотри… — Марго перевернула портрет и на изнанке фотобумаги увидела странную зелёную надпись глифами катаканы. — Кажется, я где-то видела эту запись?!

— Тем более ты у нас на японском шпрехаешь… — Славик заводился. — Поедешь с папенькой…

— Хидари-миги-томарэ-шибори-супидо-шатта! — прочитала странную запись Маргарита. — Левый, правый, замри! Дырку, быстро, прострели!

Тут же на пару секунд пропали все звуки, дежурное освещение слегка просело, а в носоглотке запершило, как после дегустации дикого мёда из староверческой колоды.

— Знаешь, Риточка… — молчаливого Славика несло. — Пусть твой папенька привезёт мне программатор для Тойотки, и денежков займет на вторую станцию. Я думаю на владельцах Крузаков, можно целую сеть поднять. А когда разбогатею — папеньке твоему всё верну, и с процентами…

В рабочей зоне неожиданно сработала вспышка на портретной тарелке, и в мгновенном полохе холодного студийного света, Маргарита увидела затёртую камеру на штативе, а от тонкого слуха не ускользнул звук центрального затвора…

— Да что тут происходит, матьвашу?! — Вопросительно выругалась Маргарита Тихоновна… и только потом сообразила, что Славика уже нет на модельном табурете…

***

В дверь студии кто-то активно молотил. Надо было продирать глаза и идти открывать дверь, пока её не сорвали с петель. Маргарита точно не помнила, почему заснула на студийном диване и где отец.

— Марго-о-ша! — на пороге заднего крыльца студии не совсем уверенно стоял на ногах сильно растрёпанный забулдыга и кинооператор, Петя Саушкин. — А я твоему папане загадал «Роялю» привезть, и он привёз, — во!… — и Петруша махнул перед носом ещё не просунувшейся Маргариты, пузатой бутылкой зелёного оттенка. — Я же почти стал забывать вкус и запах, этага маажееесственнага напитка…

— Дядь Петь,.. — Маргарита Тихоновна включила хозяйку. — Где отец?

— Кахде? — удивился обвисшими брылями Петруша. — он же прилетел, по радиву сказали. Я и заисобрался благадарицць Макарыча за «Рóял»

— Откуда прилетел?

— Из Китаю, откуда… — Саушкин брызнул неуправляемой похмельной слюной. — ездил сваво Кабаяши показывать.

— Какого Кабаяши?

— Ну эти, десять кадров, которые перевернули весь мир… — Петруше стал надоедать этот бессмысленный для него разговор, и он попятился вниз по крыльцу, изобразил распахнутыми руками странную дугу, чем-то напоминающую разворотное па сильно пузатого фигуриста в карнавальном костюме бомжа.

— Ты про фотографии японского офицера?

— Каамнераазница …кытайсска …японскава… — Саушкин засыпал на ходу

— Его зовут Хаято Юмихари.

— Хуньято-меньято …мнекакырайзницэ. — Петруша ретировался, жамкая слова, и бочком-бочком утёк в дворовую арку, а Маргарита не на шутку встревожилась и крепко задумалась. Надо было срочно брать отгул и мчать домой распаковывать багаж, с ветхим блокнотом Хаято.

***

Поймать Тихона Макаровича Замятина получилось не без труда и на выходе из великанский дубовых дверей краевого Министерства культуры. Маргарита с невероятным трудом растолкала толпу каких-то непонятных прихлебателей, журналюг и лысеющих чиновников третьей руки. Прокралась со спины, и совершенно по-детски дёрнула отца за рукав непривычно блестящего пиджака опалового оттенка.

— Ритка, ты чтоль? — отец глянул на родную дочерь как напыщенный индюк. — Не сейчас. Потом…

— Сейчас! — в толпе прихлебателей пару человек знали художника-реставратора Маргариту Замятину, и почтенно отступили, открыв прямой доступ к телу напыщенного индюка в опаловом кардигане. — Пётр Григорич в больнице! Плохой…

— Петруша?! Ой ма… — Макарыч приложил правую ручищу, мохнатую фалангами на грудь кардигана и обратился к сопровождающим. — Друзья, китайскую тему мы продолжим чуть позже, простите… Друг в больнице!

Полдороги в такси родственники молчали, но Маргарита, в конце концов, не выдержала и выпалила всё накопившееся:

— Ты подумал, когда привёз алкоголику смертельную дозу спирта?

— Ритка, ты чо такое говоришь?! — честно удивился Макарыч. — я ему никогда больше чем на флакон беленькой не давал. Да и то…

— Да и что? — передразнила дочерь фотографа. — А кто же ему тогда привёз «Рояль»?

— В каком смысле «Рояль»? — переспросил отец. — Он заходил на днях, тридцатку просил на бутылку… Ну я дал ему, чтобы каким-нибудь пустырником не отравился.

— Я видела его утром. Он приходил тебя благодарить за спирт.

— Петруша, бывает, морозит всякую чушь, и про «Рояль» он мне когда-то что-то говорил, но я не придал этому значения…

— Пётр Григорич в полной уверенности, что ты привёз ему спирта из-за границы.

— Совсем сбрендил алкаш. — насупил брови Макарыч. — Повёз бы я ему спирт из Китая?!

— Он говорил, что ты прилетел из Китая — сегодня…

— Конечно, — ответил Тихон. — Но это уму непостижимо, вести спирт из Китая…

— Ты был в Китае? — спина Маргариты мгновенно покрылась лошадиными мурашками. — и как долго?

— Неделю, — Макарыч даже руками развёл от удивления. — ты чего?

— Ни-че-го… — кровь застыла в жилах молодой женщины.

— Правда, Рит, ты чего позеленела-то?

— А когда я по-твоему из Японии вернулась? — Маргарита хваталась за последнюю соломинку.

— Пфф… — прыснул Макарыч. — Ну ты «мать» даёшь… У тебя даже загранпаспорта нет. Точно, перенюхала своей тройчатки…

***

Петруша умер в ночь. В предсмертном бреду, свидетелями которого невольно стали Рита и Тихон, заштатный киномеханик Саушкин казнил китайских крестьян, тех самых, которые строили тайные сооружения для обороны северного театра боевых действий Квантунской армии. Часть японских слов, смешанных с русскими, которые выкрикивал умирающий, Рита силилась перевести или хотя бы запомнить… Другую часть отчётливо понимала, из-за чего сомнения, об источнике происхождения напасти, окончательно рассеелились.

— Пап, нам нужно очень серьёзно поговорить. - на крыльце муниципальной больницы Маргарита решила поделиться своими опасениями. — Только сначала нам нужно найти Славика. Боюсь, у него могут быть такие же проблемы, как и у Петра Григорича.

— А ты не думала, что Славику совсем непросто с тобой, и он решил немножко передохнуть?

— Ты не понял, пап, камера получает хозяина, в сессии нового хозяина — шесть желаний. Одно из них загадал Славик.

— И ты хочешь, чтобы я поверил в эту ерунду?

— А ты действительно забыл, что пятого дня встречал меня в аэропорту, а на пороге дома я вручила тебе винтажную камеру, которую тебе подарила матушка Хиято — профессор Юмихари Мицу, моя наставница и организатор стажировки?

— Я привёз камеру из первой поездки во Внутреннюю Монголию, и ты должна была это помнить… — Тихон Макарыч пытался быть предельно тактичен. — в камере была отснятая неизвестным фотографом плёнка, принимающая бабина закоксовалась на корродирующих полуосях.

— Ты вскрыл камеру и нашёл на ракорде записку с заклинанием! — Маргарита не сдавалась.

— Я вскрыл камеру и нашёл способ аккуратно изъять плёнку, — Макарыч с трудом сдерживался. — проявил её, и получил десяток прекрасных репортажных кадров, уровня редчайшего исторического артефакта.

— Или пожелал, чтобы плёнка оказалась качественно экспонированной?

— Я надеялся.

— Ты читал заклинание?

— Перестань!

— Не хочешь прочитать, что тебя ждёт? — Рита изъяла из старинной шкатулки ветхий дневник и буквально ткнула грязной и опалённой книжицей отцу в багровеющее лицо.

— Ритка, прости меня, но ты лепишь… — Макарыч стал удивительно строг. — Покойная мать убеждала меня, что мне не сто́ит придавать особого значения твоим странностям и фантазиям. И с тех самых пор, как ты начала выдумывать фантастические миры, сочинять небылицы и путешествовать в сказочные страны прочитанных книг — я старался тебя не обижать, не ругаться и не возвращать в реальность.

— Время пришло открыто надеть кастрюлю рациональности на седую голову забросившего творчество фотохудожника?

— Рита, Петруша умер от палёной водки! — Макарыч перешёл на крик. — Всё. Я не хочу тебя больше видеть! — Развернулся и быстро зашагал в сторону оживлённой улицы.

***

Тревожные мысли долго не позволяли Маргарите заснуть, а когда уже казалось, что вот-вот придёт долгожданный сон — дом взорвали. Странные глинобитные стены стали трескаться и осыпаться, в ноздри ударил смрад и копоть, в уши — грохот беспорядочной артиллерийской канонады. Рите показалось, что она совсем маленькая, сильно испуганная девочка, тщедушное тельце которой сковало страхом и болью. Тощая рука покрытой ссадинами и копотью азиатской женщины, выдернули Риту из кровати и потащили на улицу. Они бежали сквозь вопли и крики таких же несчастных, спотыкались о мёртвые тела или окровавленные части других тел. Где-то совсем рядом разорвался ещё один снаряд, Рита перестала слышать… а ещё через секунду, её резко потащили в переулок, со всего маха швырнули в узкую перекошенную дверь, и мир почернел без света.

Когда глаза стали привыкать к темноте, Маргарита увидела тонкую щель, и ей показалось, что это огромное окно в пол, закрытое занавесками. Она распахнула занавес и снова ослепла, но уже от яркого дневного света и ослепительной красоты благоухающий природы на берегу великой реки.

— Ты была права… — послышался хриплый голос отца.

Маргарита обернулась и увидела страшную картину. В богатом убранстве дорого кабинета разыгралась страшная трагедия.

Два самых близких, но совершенно непохожих на себя обычных, человека, умирали от смертельных ран…

В огромном кожаном кресле, в кипельно белом батнике, залитом алой кровью, придерживая рукой пульсирующую струю, полулежал сильно изменившийся Славик. На дубовом столе валялась разряженная Беретта и огромная куча денег в плотных банковских упаковках.

Напротив, в объёмном сигарном кресле, того же оттенка кожи, в очень дорогом и сильно издырявленном, меняющем оттенок на бордовый, «опаловом» костюме, сидел отец. Побелевший висками и почерневший лицом. В одной руке Хекклер, в другой сильно затёртая среднеформатная камера времён раннего Хирохито.

— Ты знаешь, что делать, дочка! — просвистел остатками дырявых лёгких отец. — Хидари-миги-томарэ-шибори-супидо-шатта!

***

Будущий Хельмут Ньютон, с неприкрытым удовольствием завершил рассказ и шумно хлюпая, добил остатки душистого студийного чая…

— Ну что, теперь поснимаем? — воспитанник вопросительно приподнял бровь.

— Сначала что-нибудь навесим, а потом уж поснимаем. — ответил я, а сам подумал, что камера, которую я так нежно прячу в студийном сейфе, очень старая камера, заряженная такой же старой плёнкой 114 формата — мне уже не пригодится. И тут же стал придумывать, как избавиться от ненадёжного артефакта.