Шестьдесят одна причина для...

Глава 1

— Чучик, ну давай, отцепляйся уже, — проговорила Ирдис, осторожно выпутывая звериные коготки из своих светло-серебристых волос. — Мне надо идти...

Эльфийка в запачканных травой рабочих штанах и рубахе стояла посреди большой, засаженной растениями комнаты. Казалось даже, будто это лес — кусты, коряги, по травяному полу пробегал рукотворный ручеёк, а к стенам и потолку крепились ветви, увитые лианами.

На ветках сидели, точнее, висели мышесовы. Мохнатые, разных окрасов, с круглыми янтарными глазами. Некоторые, растопырив покрытые мелким пушком крылапки, чистили клювами шкурки. Некоторые дремали, завернувшись в крылапки будто в коконы. А две белые мышесовы пристально следили за копошащимся в распущенных волосах Ирдис комочком и тихонько ухали.

Маленький, размером с ладонь Чучик никак не хотел расставаться с хозяйкой — ластился, цеплялся за её причёску, стараясь забраться на голову.

— Ай! — вскрикнула Ирдис, когда зверёк острым коготком поцарапал ей длинное ухо и всё-таки вскарабкался на макушку.

Но оттуда снять его оказалось легче. Поэтому мышесовёнок не провёл там и полминуты, как отправился в крылапки родителям. Ирдис не преминула погладить всех троих, и те довольно засвистели. Или заурчали.

Как мышесовы издают этот урчащий свист, не понимал никто. Но за это они всем и нравились. А ещё за невероятное дружелюбие, общительность и лёгкую приручаемость. Мышесовы считались у эльфов одними из самых любимых питомцев.

У Ирдис в четырёх совятниках жила шестьдесят одна мышесова. Шестьдесят одна причина для радости. Но больше всех Ирдис любила Чучика. Своим белым мехом и бледно-голубыми крылапками он напоминал ей саму себя — с очень бледной кожей и серебристыми волосами, чуть отливавшими синим.

Но Ирдис любила его не только за окрас. Но и за то, что Чучик не был приручённым. Он родился в совятнике, став первым в своём роде в истории животноведения — до этого мышесовы не давали потомство в неволе.

И это было её, Ирдис, личное достижение. Она долго изучала зверьков в их естественной среде. Выяснила, что детёныши появляются в стаях, в которых есть не меньше десяти взрослых особей. Кроме того, Ирдис предположила, что крайне общительным мышесовам для размножения нужна не просто большая стая — несколько стай должны постоянно контактировать друг с другом. Поэтому совятники сообщались между собой, повторяя природные условия, привычные мышесовам.

Догадка оказалась верной. Но пока об этом не знал никто, кроме отца Ирдис — ему она рассказала сразу и даже показала новорождённого мышесовёнка.

Бросив нежный взгляд на Чучика, Ирдис вышла из совятника. Когда она проходила мимо другого, то услышала будто почихивание и остановилась. Неужели кто-то заболел? У приручённых мышесов сильно слабело здоровье, и они могли пострадать от того, что их лесные родичи даже не замечали.

Ирдис прислушалась, но чихания больше не услышала.

«Показалось, скорее всего. Но завтра обязательно проверю всех, — решила она, выходя из питомника. — И надо замерить Чучика, а ещё сделать зарисовки».

Ей хотелось бы позаниматься мышесовами подольше... Но сегодня на это не хватило времени — в День основания дома Налидаар дочь дома Налидаар обязана присутствовать вместе со всей семьёй на празднике.

«Подумай о репутации отца, — звучал у Ирдис в голове строгий голос матери, пока она торопилась к себе. — Что скажут, если тебя не будет?»

В просторной светлой комнате на резных подставках висел заранее приготовленный наряд. Приготовленный матерью, конечно. Длинное платье с зауженной книзу юбкой покрывала густая вышивка в виде ярко-фиолетовых цветов. Ирдис вздохнула — она любила геометрические узоры. И юбки такие ей никогда не нравились — ходить в них приходилось медленно, небольшими шажками. И вообще, она предпочитала штаны.

Но что поделать... Дочери Четвёртого советника не пристало скакать по Светлому Лесу скорпикошкой.

Ирдис тщательно осмотрела одежду — ни пятнышка, ни дырочки, никакой неаккуратности быть не должно. Надо выглядеть безупречно — ведь по дочери будут судить и об отце. И пусть одежда ей не нравилась, Ирдис не хотела хоть чем-то, хоть как-то навредить ему.

Ради этого можно отказаться и от скорпикошковости, как часто говорила мать. И любовью к штанам пожертвовать.

Сидя у зеркала и мурлыкая песенку, Ирдис стала собирать длинные волосы в высокую, строгую причёску. Потом увидела, что царапина на ухе слишком заметная. На такой белой коже вообще всегда всё заметно.

«Мама точно будет недовольна, — подумала Ирдис, — надо сделать по-другому».

Она изменила причёску, прикрыв волосами уши. Потом оделась и снова посмотрелась в зеркало.

— Меня зовут Ирдис, я дочь Имрана Налидаара, — произнесла она, будто знакомясь с кем-то.

И довольно кивнула себе: сказать это в таком виде не стыдно, значит — всё в порядке и можно выходить в свет.

Но не все согласились, что всё в порядке.

— Надо было собрать волосы наверх, — заметила мать, окинув Ирдис цепким взглядом при встрече. — И почему не надела яркое украше...

— Сэренгин... — еле слышно прошептал отец, стоявший рядом, и та замолчала.

Ирдис заметила, как он чуть сжал руку матери. Всегда он так — разводит их в стороны, чтобы не цапались.

Когда торжества после официальной части переместились в праздничные залы, Ирдис смогла найти уголок, где ей никто не мешал и где она могла чуть-чуть отдохнуть. Настолько массовые мероприятия никогда ей не нравились. Точнее, не нравилась их длительность — от долгого, обильного общения Ирдис быстро уставала.

Прислонившись к увитой плющом стене, она смотрела на мать — та стояла поодаль и разговаривала с эльфийкой рядом. Получался разительный контраст — сереброволосая, синеглазая Сэренгин Налидаар и Арделор Валиссин с чёрными, как обсидиан, волосами и глазами. Вместе они — первые красавицы Светлого Леса — притягивали взгляды всего зала.

«Тебе бы, верно, хотелось, чтобы твоей младшей дочерью была она», — отметив безупречную причёску Арделор, подумала Ирдис.

Высокую, похожую на ту, какую она сама хотела сделать.

— Ты тоже красивая, — послышался рядом шёпот отца. Имран, подойдя к дочери, приобнял её. — И очень похожа на маму. Прямо копия.

— Не копия, а всего лишь тень. Ты предвзят, — сказала Ирдис и, вспомнив подколку двадцатилетней давности от старшей сестры, добавила: — я бледная моль.

— Если вспомнить, как выглядит сереброкрылая лунная моль, я бы сказал, это отменный комплимент.

Ирдис усмехнулась, представив сверкающих бабочек, украшение ночного леса.

— Вряд ли имелись в виду среброкрылки. Скорее, моль обыкновенная.

— Говорю тебе, она была неправа.

— Говорю тебе, ты предвзят, — ответила Ирдис, улыбаясь отцу.

Настроение улучшилось, раздражение от придирок матери растаяло, и в целом остаток дня прошёл неплохо. В конце концов, из любви и ради любви можно потерпеть недостатки близких.

***

Утром Ирдис, едва войдя в питомник, услышала чихание. Она быстро перекрыла ходы между совятниками и стала осматривать мышесов, отсаживая больных.

Это надо было сделать ещё вчера! Да, она решила, будто ей почудилось, но... Отсадить пару особей и закрыть ходы много времени бы не заняло. Она же знает, как быстро среди приручённых мышесов распространяются болезни. И ведь Ирдис не просто любитель. Она целитель! Два круга обучения, пятнадцать лет практики... И пусть училась она лечению разумных существ, а животными занималась лишь дополнительно, стыдно допускать такие ошибки!

На следующий день чихали уже все — совиная лихорадка распространялась молниеносно. Сама по себе она не представляла опасности, но к ней легко цеплялись другие болезни. В том числе, страшная крылапковая хворь.

— Нет, не надо нам крылапковую хворь, — вслух сказала Ирдис, тщательно осматривая Чучика и его родителей: выглядели они хорошо, хоть тоже чихали.

Следующие несколько дней она только и делала, что возилась с питомцами: чистила крылапки и хвостики, протирала их лечебным составом — чтобы не прилепился лишай; поила лекарством — пить его сами мышесовы, конечно же, не хотели; кутала самых лихорадящих в тёплые тряпочки — нежным крылапкам нельзя переохлаждаться из-за озноба.

Всё это жутко выматывало. Шестьдесят одна причина для усталости! Но Ирдис не жаловалась.

В один из вечеров, когда после возни в питомнике она блаженно валялась на постели, пришла Сэренгин.

— Надеюсь, завтра ты будешь с нами, — привычно строгим тоном сказала она, отодвинув подушки с дивана и изящно присев на самый краешек.

— Что? — заворожённая движениями матери переспросила Ирдис.

Ей самой никогда не удавалось быть такой грациозной. Она напоминала Сэренгин только внешне, а во всём остальном походила на отца. И по характеру, и даже неуклюжестью: Имран Налидаар мог развернуться лбом в косяк, и неважно, сколько места было вокруг.

— Завтра важный вечер, помнишь? Его нельзя пропускать, как ты всегда всё пропускаешь. Забыла, ведь так?

«Вот уж и не всегда», — пробурчала про себя Ирдис, а вслух сказала:

— Нет, не забыла.

— Покажи одежду.

— Я ещё не готовила её.

— Так и знала, — Сэренгин покачала головой и позвала слуг.

Те, видно, стояли за дверями и ждали только просьбы войти.

— Штаны? — удивилась Ирдис, глядя на костюм в руках одной из служанок: брюки изумрудного цвета, с разлетающимися вставками по бокам, и похожая блуза.

— Завтра правила не такие строгие. Можно надеть и штаны, — сказала мать, помолчала и сухо заметила: — Но, по-моему, лучше платье.

И его, конечно, принесли — тоже зелёных оттенков, из нежной летящей ткани. В такой надо порхать изящной бабочкой.

Сэренгин заставила дочь подняться и всё примерить.

— Штаны смотрятся лучше, — наконец сказала она, когда Ирдис переоделась уже в третий раз. — Наденешь их.

Ирдис тут же по-детски захотелось надеть платье. Но она видела — мать права. Да и не двадцать же ей лет, чтобы делать всё в пику матери, просто потому, что не хотелось соглашаться.

— И украшения, — сказала Сэренгин. — Выберешь сама.

Служанка положила на кровать большую резную шкатулку, и все ушли.

Переодевания, верчение перед зеркалом и матерью ещё больше утомили Ирдис. Но она всё-таки заглянула в шкатулку. И вздохнула: оранжевые топазы и гранаты, янтарь... Камни самого нелюбимого цвета. Нелюбимого за то, что призван сделать её — бледную моль — ярче.

Сама Ирдис выбрала бы простое серебро.

«Ладно, сделаю так, чтобы в этот раз мама ни к чему не смогла придраться!» — решила она и позвала служанку.

Ещё часа три они подбирали причёску, и в итоге Ирдис легла спать очень поздно, совершенно вымотавшись.

Но утром встала рано — мышесовы нуждались в лечении. И никак не хотели выздоравливать, а некоторым даже стало хуже. Возня с ними отняла у Ирдис полдня, и она уже подумывала никуда не идти. Да и голова болела от недосыпа. Но важный вечер...

— Ладно, у нас только совиная лихорадка, — сказала Ирдис Чучику, который глядел на неё янтарными глазками и умильно чихал. — От неё не умирают. Вернусь и всех вас проверю!

На вечер Ирдис прибыла последней, но, к счастью, не опоздала. Что сказала бы тогда мама? Будто какие-то мышесовы важнее отца и семьи?

Сэренгин, увидев дочь, улыбнулась:

— Выбрала янтарь, так и знала! Думаю, он лучше всего смотрится с этим костюмом.

Ирдис удивилась. Никаких придирок из-за времени? Никаких замечаний в духе «всё неплохо, но...»? Редкость.

Настроение мгновенно поднялось, и даже головная боль чуть утихла. Да и во всём остальном вечер шёл просто прекрасно.

Через некоторое время Ирдис захотела отдохнуть и нашла укромный уголок. Сидя там, она наблюдала за родителями: мать что-то весело обсуждала с какой-то семейной парой, смеялась, а отец стоял рядом и улыбался.

Посидев немного одна, Ирдис решила подойти. Но ещё не дойдя, услышала слова матери — «всегда думала, возится зря с этими мышесовами».

Внутри у неё всё замерло, а сердце и вовсе словно провалилось в холодную пустоту.

«Это никогда не изменится, — подумала Ирдис, пытаясь сглотнуть ком в горле и делая вид, будто на самом деле шла в другую сторону. — Она всегда найдёт за что упрекнуть. Или даже посмеяться».

Остаток вечера прошёл в унынии. Ирдис общалась с гостями кое-как — в голове крутились слова матери. Били в самое сердце. И напоминали о шестидесяти одной причине для беспокойства. Как они там, болезные?

Теперь Ирдис с трудом дожидалась, когда можно будет вернуться домой. Ждала и притворялась, будто не замечает негласных просьб матери подойти.

«Ну конечно! — фыркнула Ирдис про себя, увидев рядом с Сэренгин представителей столичной академии. — Будет говорить, что я обязательно пройду новый круг обучения у них».

Она видела, как мать чуть хмурится, но так и не подошла к ней.

Уже оказавшись дома, в своих покоях, Ирдис поняла, что страшно устала. Точнее, была уставшей всё это время. Шутка ли — выхаживать столько мышесов, чистить питомник, потом тщательно собираться на приём, быть на нём, общаться со всеми.

Но надо ещё раз проверить совятники, снова провести лечебные процедуры.

«Я только прилягу ненадолго», — упав на кровать, подумала Ирдис.

***

Она вздрогнула и подскочила на постели — уснула?! За окном уже светло, а ведь она вернулась поздно...

Чучик!

Ирдис бросилась в питомник и, едва войдя, почувствовала неладное. Тишина... Она кинулась по совятникам.

Мышесовы попадали на пол и лежали пушистыми комочками то там, то тут. Ирдис осматривала их, переворачивала — все мертвы. Или почти мертвы. Только чуть подёргивали крылапками в предсмертных конвульсиях.

— Чучик! — чуть не плача звала Ирдис.

Он обнаружился под тельцами родителей. Ещё живой. Еле слышно попискивал и крючил коготки.

Ирдис бросилась выпаивать его лекарствами, но... Было безнадёжно поздно.

Это была крылапковая хворь. Даже половина диких мышесов не способны пережить её. А приручённые погибают стремительно, всего за несколько часов.

Через полчаса Чучик умер. А через час из живых в питомнике осталась только Ирдис.

Всё утро она проплакала, сидя в опустевшем совятнике и баюкая крохотный комочек. Мёртвый Чучик стал ещё меньше — скрючился, скукожился и теперь свободно помещался в ладонь. Крылапки свернулись коконом, и казалось, будто мышесовёнок обнимает себя, втянув голову и спрятав клювик в мех. И только стеклянные глазки выдавали — он не спит.

Ирдис качала Чучика и гладила его пушистую шкурку.

Она должна была прийти вчера. Да, устала, но должна была! Снова провести осмотр, снова дать лекарства, снова обеззаразить совятники. Тогда заметила бы первые симптомы хвори. Кризис, видимо, наступил ночью, а значит, приди Ирдис вчера, некоторые мышесовы ещё могли выжить...

Завтрак и обед она пропустила. Собралась с силами, вычистила питомник: хоть крылапковая хворь не представляла никакой угрозы для разумных существ, она могла повредить другим мелким животным. Всё пришлось сжечь. Даже Чучика.

Вечером Ирдис присоединилась к семейному ужину.

— Что случилось? — спросила Сэренгин, едва увидев её.

— Мои мышесовы умерли, — почти ровным голосом ответила Ирдис, — заболели лихорадкой, а потом... Сами знаете, приручённые мышесовы очень слабые.

— Сколько осталось?

— Ни одной.

— Как ни одной? — ахнула Сэренгин. — И даже...

— А вот так! Ни одной. Можешь порадоваться, — Ирдис вдруг вспомнила слова матери на приёме, — не буду теперь зря возиться с мышесовами.

— Ирдис!

— Тебе всегда было всё равно, чем я занимаюсь. Ты считала это ерундой. С чего вдруг интересуешься сейчас?

— Ты же можешь попробовать снова, так ведь? — спросила мать. — Пройдёшь перед этим новый круг обуче...

— Ну конечно! Ты не упустишь ни одной возможности напомнить об этом! А потом что? Будешь пилить, что я должна послушать тебя!

— Если бы ты хоть раз послушала меня, то давно прошла бы новый круг обучения! И может, смогла бы спасти Чучика!

— Да если бы я тебя слушала, то вообще бы не стала заниматься мышесовами! Но ты ведь этого и хотела бы! — Ирдис кричала, не замечая, что опять плачет. И как плачет мать. — Что, что ещё надо сделать, чтобы ты была довольна?! Может, умереть?! И не надо будет беспокоиться о том, как выглядит эта бледная моль, что надела, что сказала. Так ведь?! Как бы тогда стало проще заботиться о репутации Четвёртого дома!

***

— Милая, можно к тебе?

Ирдис оторвалась от записей. После ссоры прошло два дня, и она ни разу не выходила из своих покоев.

— Да, конечно.

— Что делаешь? — спросил Имран, когда подошёл к столу дочери и окинул взглядом ворох записей.

— Думаю. Хочу исследовать крылапковую хворь, но для этого мне, наверное, придётся опять уехать.

Два дня она работала. Думала, почему хворь поразила все совятники и даже изолятор. Да, скорее всего, Ирдис сама разнесла её. Меры предосторожности, конечно, соблюдала, но... Могла и что-то недоглядеть — из-за усталости.

Теперь же у неё появилась догадка, как именно появляется крылапковая хворь. Правда, проверить было не на ком. Да и как проверять? Нарочно заражать мышесов? Ужас же. А вот понаблюдать за дикими...

И снова уехать, наверное, даже лучше. Не надо будет постоянно видеть мать, не надо будет раздражать её, не надо будет переживать из-за её придирок. Всё равно это бесполезно.

— Действительно ли из-за исследований ты хочешь уехать? — спросил отец, садясь рядом. — Или из-за кое-чего другого?

Ирдис не ответила.

— Послушай, я не хочу сказать, что мама права. Это не так. И уж точно ей не надо было говорить тогда про новый круг обучения. Но была ли права ты?

Ирдис упрямо молчала. Понятно, чего добивается отец: хочет их помирить.

— Милая, я знаю, у тебя есть шестьдесят одна причина для обиды, но...

— Как минимум.

— Да, как минимум. Но что ты хочешь? Считать обиды? Разве нет у тебя причин любить?

Ирдис опустила голову.

— Почему мама меня так не любит?

— Знаешь, она тоже мне говорит это после ссор с тобой: «почему она меня так не любит?». Уж не знаю, почему вы обе решили, будто одна не любит другую.

— Так ли уж не знаешь?

Имран улыбнулся.

— Даже если мы все знаем, почему так сложилось, исправлять это не станет легче. Но я пришёл говорить не об этом. И даже не выяснять, кто из вас в чём непра...

— Мама сказала, я зря вожусь с этими мышесовами!

— Она никогда такого не говорила.

— Да как же! На вечере! Ты сам там был и всё слышал!

Имран чуть задумался.

— Я помню это. Ты, видимо, услышала не всё. Мама говорила, что долго не могла понять твоего увлечения, но пришла к выводу, что была неправа.

— Неправда, — всхлипнула Ирдис и замотала головой.

— По-моему, лучше тебе самой спросить у неё об этом. Посмотри-ка сюда.

Отец показал Ирдис лист бумаги.

— Откуда у тебя это? — ахнула та, увидев свой рисунок Чучика.

Рисунок получился неправильный. Неточный. Клюв у мышесовёнка был побольше, глазки — не такими большими, а крылапки — не такими мохнатыми. Но Чучик выглядел таким живым, что щемило сердце.

— Мама подобрала. Увидела в мусоре и вытащила.

— Безупречная Сэренгин Налидаар — и роется в мусоре? — от удивления Ирдис даже перестала думать о Чучике.

Имран тихо рассмеялся.

— Действительно... На самом деле у неё много твоих рисунков.

— Зачем они ей?

— Отвечу её словами: «почему Ирдис никак не поймёт, что её рисунки ценны не только точностью?». Так она и узнала о Чучике. Мучила меня постоянно расспросами.

Ирдис коснулась бледно-голубых крылапок. В последний раз она рисовала Чучика и ещё пару мышесов мёртвыми. Нарисовала всё документально точно — для исследований. Но этот рисунок был другой. Совсем другой.

— И что теперь? — тихо спросила Ирдис, успев вытереть слёзы до того, как они упали на бумагу. — Мне в очередной раз наступить себе на сердце? Чем ещё надо пожертвовать ради её любви?

— Милая, разве мама требует таких жертв? Да, в некотором смысле мы постоянно жертвуем чем-то, когда любим. Но если эти жертвы разрушают — разве они правильные? Кто на самом деле ломает тебя?

— Но все эти придирки, требования...

— Да, мама не всегда права. И мне не всегда нравится её требовательность. Но думаю, ты и сама знаешь, что стоит за этой требовательностью.

— И что с этим делать?

— Ну, я ведь как-то справляюсь. И не перестаю её любить.

— Просто ты идеальный.

— Нет, милая, не в этом дело. Да и у нас разные ситуации: я для Сэренгин муж, а ты — дочь. Тебе надо... Найти способ. Твой собственный. Да, ты можешь просто уехать и сжечь мосты. А можешь поискать путь, который приведёт к любви и миру, но без ненужных жертв и разрушений. Это нелегко. Но у тебя есть как минимум шестьдесят одна причина поразмышлять об этом.

Отец обнял Ирдис и поцеловал в макушку.

— Отдохни хорошенько, ты вымоталась за последние дни, — сказал он, направился к двери и, уже открыв её, сказал: — Кстати, знаешь, маму в юности тоже обзывали бледной молью.