Шептуниха дело мокрое

Глава 1

Было это в двадцатые годы прошлого века. Село Мокрое Брянской губернии лежало в низине, окружённое густыми, вековыми лесами, где даже днём под елями царил полумрак. У самой кромки этого леса жила женщина, которую звали Шептуниха. Шёпотом и заговорами лечила она детей и всех, кто к ней обращался. Имени её никто не знал и даже не помнил. Была она ростом маленькая, худенькая, словно сплетённая из сухих камышинок. На правой стороне, выше лопатки, у неё был горб, и поэтому она казалась кособокой. Руки у неё были длинные, тонкие, чуть не до колен.

«Земля меня так слепила, чтобы я ниже кланялась, к корням ближе была», — думала она про свой горб, когда ей было особенно больно в сырую погоду.

Жила она обособленно. Взрослые сельчане обходили её дом стороной, молодые боялись её взгляда. Все знали, что она обладает сверхспособностями, которые непонятны были простому человеку. Из других же сёл приходили люди, спрашивали местных: «Где у вас тут Шептуниха живёт?» Приносили ей детей, испуганных громом или сглаженных дурным глазом. Собирала она по полям и лесам травы, коренья, делала из них зелья, которые помогали от недугов. Если в селе у кого-нибудь был забой скотины, она приходила с баночкой для крови. Ей не отказывали, но и не спрашивали зачем. «Пусть берёт, лишь бы не трогала», — думали хозяева, с суеверным страхом глядя ей в спину. Если спросите у старожила, сколько ей лет, он вам на ваш вопрос скажет: «Вот когда я был маленьким, она такой же была, как и сейчас. Видно, время её не берёт».

В этом же селе жила семья Подзель — большая, крепкая и зажиточная. Подворье у них было огромное, добротное. Трое старших уже были женаты, а пятеро жили при родителях. Последнему сыну, Егорке, было одиннадцать лет. Был он баловень, бабка и мать в нём души не чаяли, звали его Подскребыш — последний, мол, и больше детей не будет.

Егорка рос непослушным и избалованным. Всё у Подзелей было по-хозяйски распределено, каждый занимался своим делом. Пока взрослые и старшие братья работали в поле или во дворе, Егорка целыми днями пропадал на улице с дворовыми ребятами. Соседи звали его Оторва — «оторви да брось». Он обижал малых, грубил старшим. Соседи жаловались, что мол обижает ребят- то. «Пройдёт, перерастёт, дитя ведь ещё, кровь играет», — отмахивались родители, не видя в его жестокости ничего страшного. А Егорка чувствовал себя хозяином улицы, и ему казалось, что ему всё дозволено.

Шёл конец лета. Стояли те самые тихие, паутинные дни, когда природа замирает перед осенью. Воздух был прозрачным, пахло скошенной травой. Ребятишки играли в лапту посреди улицы. Шептуниха шла медленно из леса с вязанкой душистых трав. Она шла неспешно, опираясь на сучковатую трость. Её старые кости ныли, предчувствуя непогоду, а она смотрела себе под ноги, чтобы не оступиться на кочках.

Младший Подзель, вытянувшийся за лето и возомнивший себя совсем взрослым, увидел её. «Чего эта уродина тут плетётся, дорогу занимает?» — мелькнула в его голове злая, мальчишеская мысль. Он подбежал со спины и гаркнул что было сил ей прямо в ухо.

От неожиданности она резко дёрнулась. Будто её ударили. Трость выскользнула из руки и с глухим стуком упала на землю.

— Ну что, старая, обделалась? — засмеялся он, и ватага мальчишек, подхватывая хозяйский тон, захохотала.

Шептуниха медленно подняла трость. В её мутных, выцветших глазах не было злости — только глубокая, бездонная жалость. «Слепой ты, глупый мальчик, — подумала она. — Смеёшься над тем, чего разумом не постигаешь».

— Я-то нет, — тихо, но так, что смех стих, сказала она гортанным голосом, шедшим из самой глубины груди. — А вот вы все обделаетесь. Посмотрим, как вы потом смеяться будете.

Она повернулась и побрела дальше, к своему дому.

Осень в тот год выдалась на диво красивой, но тревожной. На Покров Подзель женил одного из сыновей. Народу будет много, поговаривали сельчане, невесту брали из соседнего села. Утро выдалось ясным, морозным, листья на берёзах стояли золотые, хрустящие. «Добрый знак, — думал Подзель-старший, стоя на крыльце в новом полушубке. — Зима на Покров пришла, значит, год сытый будет, уродится всё». Он гордился своим хозяйством, своим семейством, своим богатством.

После венчания в Воскресенском монастыре три запряжённые тройки с бубенцами мчались по селу. Разгорячённая молодёжь, веселясь, с песнями ехала по селу к дому жениха. Возле дома жениха домочадцы с хлебом и солью бросили на землю полушубок, на который должны были встать жених и невеста. Но когда сани подъехали к дому жениха, погода вдруг резко переменилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, хлынул мокрый, тяжёлый снег. Правду говорят старые люди: на Покров с утра осень, а после обеда зима.

Вдруг откуда не возьмись, неизвестно откуда с диким визгом на дорогу выбежала огромная, грязная свинья. Она метнулась под ноги лошадям. Коней бросило в сторону, они встали на дыбы. Сани перевернулись. Жених, невеста, дружка — все полетели в грязный, тающий снег. От испуга, от внезапного ужаса и боли все, кто был в санях и рядом, потеряли контроль над собой и обделались. Смех и песни стихли. Воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием испуганных лошадей.

Подзель-старший, багровый от стыда и бешенства, поймал подвернувшуюся под руку свинью. «Это наваждение, это порча!» — билась в его голове мысль. Он выхватил нож, отрезал у животного ухо и пнул его сапогом:

— А ну, пошла вон! Придёшь за ним!

Свинья с истошным визгом скрылась в густом чертополохе у забора.

Через несколько дней калитка Подзелей скрипнула. На пороге стояла Шептуниха с перевязанной платком головой.

— Ну что, пришла? — буркнул хозяин, не глядя ей в глаза.

— Отдай, что не твоё, — тихо ответила она.

— Зачем ты так с людьми обращаешься?! — рявкнул он.

— Я так с людьми не поступаю. Где твой Оторва? Кого ты воспитал? — и она рассказала ему про крик на улице.

Подзель нахмурился. «Поди, придумала».

— Надо было ко мне прийти, я бы его розгами отшлёпал, — пробурчал он.

— Его надо было раньше бить, а сейчас уже поздно, — отрезала она.

— Что ты с ним хочешь сделать? — в его голосе зазвучала угроза, но внутри он похолодел от страха.

— Я ничего. А вот Бог его накажет, и тебя. У тебя, ох, сколько грехов. А в этой жизни за все грехи платить надо. Я тоже плачу вот этим горбом, — она повернулась боком, показывая свою уродливую ношу. Её голос звучал как шум осеннего ветра в сухих ветвях.

Забрав завёрнутое в платочек ухо, она ушла, оставив хозяина дома в раздумье и страхе.

Зима в тот год пришла суровая, с метелями и трескучими морозами. Окна покрылись толстым слоем льда. Егорка Подзель, младший, сильно захворал. Он метался в жару, кричал, не узнавая родных. Домочадцы все испуганы. Бабка с матерью, в страхе и отчаянии, отправили старшего Подзеля к Шептунихе.

— Иди, проси прощенья, — плакала мать. — Она загубит нашего Подскребыша! Из-за того, что ты ей ухо отрезал.

Подзель пришёл к её дому. Из трубы вился дымок, пахло сушёной полынью.

— Зачем пришёл? — спросила она, не поднимая глаз от ступки.

— Что ты сделала с сыном? Он в бреду!

— Я ничего с ним не сделала. А вот ты... — она подняла на него взгляд и показала на своё ухо. — Этим обрезал не только судьбу сыну, но и себе.

— Я хотел наказать тебя за людей!

— А что я сделала? Вы все живы-здоровы. Я никому боль и страдания не причинила. Вы просто нужду справили, человеческую потребность. А испугались своей грязи.

— Если он умрёт, я тебя спалю! Сгоришь заживо! — задохнулся от ярости Подзель.

— Не переживай, переживёт он тебя, твой Оторва. Я только для него зелье дам.

— Да жри ты его сама! — хлопнул дверью Подзель.

Грипп тот в ту зиму много жизней унёс. Егорке же дал осложнения на уши. Он оглох совсем. Мир для него стал немым, страшным и чужим.

Подзель-старший, не в силах смириться с горем и чувствуя свою вину, которую глушил злобой, стал подговаривать односельчан выгнать Шептуниху из села. «Это она всех урочит, она ведьма, сына инвалидом сделала». Пожаловался священнику, мол она бесовскими делами занимается. Тот отправил к Шептунихе монашку.

Монашка, войдя в хату, замерла. От неожиданности перекрестилась. Изба была не похожа на логово ведьмы. В красном углу, в божнице, горели лампады, стены были увешаны старинными, почерневшими от времени иконами. Шептуниха стояла на коленях, тихо шепча молитву, а на кровати лежал шестимесячный младенец, которого она лечила.

— Зачем, матушка, пожаловала? — спросила она, поднимаясь.

— Батюшка велел проведать тебя, что-то ты в церкову не ходишь.

— Некогда мне, матушка. Бог мне сказал лечить детей и людей. Вот я и лечу. «Господь в поле слышит, а не только в церкви», — подумала она, но вслух не сказала.

Монашка вернулась в монастырь и рассказала священнику, что изба Шептунихи полна икон, а сама она молитвами детей лечит. Уж очень она, батюшка, набожная.

В следующее воскресенье священник после литургии обратился к прихожанам:

— Есть ли тут из села Мокрого?

— Да…! — откликнулись многие голоса.

— Призываю вас: оставьте в покое Шептуниху. Она с Богом дружна. Господь ей дал наказ детей лечить, и она этим занимается. Не гневите Бога.

Но гордыня Подзеля была слепа. В один из морозных дней они столкнулись со Шептунихой на улице. Снег хрустел под ногами, мороз стоял такой, что дыхание перехватывало.

— Зачем ты гонишь меня и людей подговариваешь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— А того не ведаешь, что тебя с твоей фамилией скоро погонят отсюда как скот.

Подзель-старший почувствовал, как по спине пробежал холод. «Откуда она знает? Откуда?» — метнулась в его голове паническая мысль. Но он лишь сплюнул в снег:

— Тьфу ты, зараза.

Скоро началась коллективизация. Колхозные активисты пришли в дом Подзелёвых: «Или вы сами за Урал едете, или всё подчистую заберут и погонят как скот». Подзель-старший стоял посреди своего огромного, разорённого двора и смотрел на пустые закрома. Его гордость, его богатство, его надежды — всё рухнуло. Вспомнились слова горбуши про отрезанное ухо, про судьбу, про скот. «Права была, — с горечью подумал он, сглатывая ком в горле. — Обрезал я себе удачу. Обрезал».

Они не сопротивлялись. Смирившись с судьбой, они погрузили свой нехитрый скарб на телегу. Им разрешили взять по лошади и по корове. Сначала уехали младшие, потом и сам Подзель с женой, матерью и Егоркой. Снег мело, заметая следы их телеги.

Мой отец часто ездил на Родину в отпуск. Так там поговаривали, что после отъезда семьи Подзелёвых Шептуниха ещё долго жила в своей хате у леса. Она всё так же собирала травы, всё так же шёпотом лечила детей. А когда она умерла, в её избе нашли только старую сучковатую трость да маленький, завёрнутый в тряпицу, засохший кусочек свиного уха.