Шёпот Холмов

Джанет и Хозяйка Холма

Никогда бы не решилась Джанет уйти так далеко из Карнмора, если бы Холмы не забрали возлюбленного Итана.

О, как она горевала и плакала, прочитав его прощальное письмо! Страшнее смерти было для Джанет не слышать его складных речей, не целовать медовых губ, не любоваться глазами, голубыми, как небо. День ото дня чахла от тоски бедняжка Джанет, и ни один лекарь не мог излечить её скорбящее сердце.

Случилось так, что в ту пору шёл мимо их деревни старый Сэм–пилигрим. Поговаривали, что видел он, куда упал дьявол из Рая, сколько сосен растут на последнем утёсе в Коннахте и на чем держится небо; мудрее человека было не сыскать во всей Ирландии!

Рассказала безутешная Джанет ему своё горе.

— Сам я помочь твоему горю не сумею, но недалеко от Килгласса в черной избе у озера живёт столетняя ведьма, что знает, как найти дорогу в Холмы. Если сделаешь всё, как она скажет, то сможешь увидеть своего Итана.

Едва услышала Джаннет, что есть способ вернуть возлюбленного, как к ней вернулись силы, и она не мешкая отправилась в дорогу.

Много ли, мало времени прошло, добрела Джанет до Килгласса. Но сколько бы ни ходила девушка вокруг озера — черной избы не увидела.

«Обманул меня старый пилигрим» — вздохнула Джанет, и тотчас же перед ней возникла сухонькая старушка с маленькой корзинкой рыбы.

— Здравствуй, матушка. — поклонилась ей Джанет. — Не видели ли вы у озера черной избы, где живёт столетняя ведьма?

— Видела, — кивнула старушка. — Но тебе не найти к ней дороги без позволения ведьмы, а она уж очень не любит незваных гостей!

— Прошу, матушка, скажите, — взмолилась Джанет, — как можно получить позволение? Если она не сможет помочь моему горю, мне только и останется, что умереть!

— Знаю я дорогу к черной избе, но сама не дойду — далеко. Вот перенесёшь меня с уловом через реку и поставишь вон на тот серый камень — я покажу тебе черную избу. Только смотри, не замочи мне ноги.

С радостью Джанет посадила себе за спину старушку. Та весила меньше голубиного пера, но — что за диво — с каждым шагом к реке тяжелела вдвое, а у самой воды от тяжести у девушки задрожали колени. А старушка сидит на спине, корзинку нянчит, а в корзине рыбина бьётся, хлещет Джанет хвостом по лицу, чешуёй глаза залепляет:

— Может, не нужно тебе к черной избе? — смеётся старушка. — Возвращайся домой, да там ищи ответы; ежели не по силу тебе реку перейти, то и правду знать непосильно будет.

Как подумалось Джанет о Итане, как представила она, что страдает возлюбленный под вечнозелёным холмом, как кружат его феи в гибельных танцах — перехватила она старушку покрепче, зажмурилась от рыбьего хвоста, вошла в ледяную воду, да оцепенела от холода.

— Может, не нужно тебе к черной избе? — смеётся старушка. — Возвращайся домой, да там ищи ответы; ежели не по силу тебе холод осилить, то и правду знать непосильно будет.

Вспомнила Джанет стихи складные да клятвы рассветные возлюбленного своего, перехватила старушку повыше и погрузилась в ледяную реку по грудь. Не видит Джанет, куда идёт, не чует Джанет ног, не чует сердца; чует, как речной дух ледяными зубами кости её грызёт.

— Может, не нужно тебе к черной избе? — смеётся старушка. — Возвращайся домой, да там ищи ответы; ежели не по силу тебе из реки выйти, то и домой вернуться непосильно будет.

Вспомнила Джанет голос ласковый да поцелуи горячие; забилось её сердечко, согрелись её ноги и отступил холод грызущий. А как дошла девушка до середины реки, так с каждым шагом старушка всё легче становилась.

Донесла её Джанет до серого камня. Спрыгнула на него старушка, засмеялась:

— Вот и черная изба, Джанет, вот и столетняя ведьма тебе.

Протёрла глаза Джанет от чешуи рыбьей, смотрит, а перед ней не камень серый — изба чёрная, и на крыльце той избы старушка стоит. Да и не старушка это вовсе, а женщина: глаза, что мох синий, волос, что хвост сорочий, всеми цветами переливаются. В руках у ней корзинка, а в корзинке не рыбёшка мелкая — сом трёхглазый, усами своими повязанный, шипит, глазами вращает. Не испугалась Джанет, поклонилась ведьме, поклонилась сому.

— Рассказывай, для чего тебе к черной избе понадобилось, зачем меня искала?

Поведала Джанет о радости своей и горе; рассказала о Итане и как по весне увели его феи в Холм.

— Правду сказал Сэм–пилигрим, — кивнула ведьма. — Знаю я, как найти дорогу туда.

Кинула ведьма корзину, ударилась та о землю, да рассыпалась; глянь Джанет, а на земле не сом, конь речной. Шкурой уголь, гривой снег, от сома лишь усы остались, да жабры по шее. Отломала ведьма черную щепку с порога, и подаёт Джанет:

— Положи за пазуху, да не потеряй. Садись на речного коня и держись крепче, иначе не пройти тебе через болота. Вывезет тебя келпи к холму. Обойди его против солнца трижды, приложи щепочку к подножию, а там увидишь, что делать. Да смотри, не роняй её на землю, иначе разозлишь фей.

Поблагодарила девушка ведьму, взяла щепочку. Подхватил её келпи и быстрее мысли кинулся прочь от черной избы. Зашумел ветер, замелькали деревья и облака; не успела испугаться Джанет, как в миг очутилась в безлунном поле. Стоит Джанет, руки своей не видит, боится по черноте ступать. Не найти ей Холма, не видать больше своего Итана.

Горькими слезами залилась девушка, а конь речной стоит рядом, капли слизывает с её щёк. Напился келпи, заржал, забил копытами и начал мордой толкать Джанет вперёд, за пригорок. Забралась на него девушка, а там…

Хоть и пряталась луна за тучами, а Холм был виден: весь усыпан белыми цветами, а в каждом цветке по светлячку. Услышали они Джанет, заволновались; всколыхнулся Холм и засиял.

Достала Джанет черную щепку, приложила к Холму. Долго ждала она, но не открылся холм.

Подняла девушка щепочку, обошла Холм, и снова приложила её. По-прежнему серебрилась трава, по-прежнему Холм оставался закрыт.

Снова подняла девушка щепочку, снова обошла холм и в последний раз коснулась ею подножия. По прежнему пел ветер, по-прежнему светились цветы на Холме, но не открылся вход, не пустил Джанет внутрь.

Рассердилась Джанет, вскочила на ноги, швырнула щепочку в холм. Зашуршала трава, потухли цветы, словно по ним моровая змея проползла, и подкатился к ногам Джанет железный мячик. Вспомнила девушка, что железо фейской магии враг, и давай кидать мячик на Холм.

Катится мячик, шуршит трава под ним, вянут цветы, искрами летят во все стороны светлячки. А Джанет всё кидает мяч, Холм обходит.

Обошла она его третий раз, и тотчас же возник перед ней юноша красоты нечеловеческой.

— Зачем железом грозишь, милая Джанет? — спросил он девушку, — Зачем так убиваешься по Итану? Спускайся к нам, в холмы, где нет места болезням и печали. Спускайся, милая Джанет, и я подарю тебе поцелуй, терпкий как летний мёд.

Покачала она в ответ головой. Красив был юноша, а Итан её милее сердцу был. Дохнул ветер из Холма, взметнул его волосы и ещё прекраснее стал юноша, ещё ласковее стал его голос:

— Спустись со мной, Джанет, отдохни, потанцуй. Спускайся, и я наряжу тебя в шелка и жемчуга, подобных которым не бывало ни у одного смертного короля.

Покачала она в ответ головой. Сладко говорил юноша, но речи Итана были ей слаще. Дрогнули тучи, упал лунный луч на юношу: засияли его глаза и волосы серебром, зазвенела речь — не могла Джанет отвести от него взгляда, не могла не слушать.

— Спустись со мной, Джанет, и я сделаю тебя королевой земель Эриу, прекрасной и мудрой. Спустись, и открою тебе речь птиц, зверей и камней!

Вспомнила Итана и в третий раз покачала головой Джанет. Склонил голову юноша:

— Иди, милая Джанет. Иди за чем пришла, да не оглядывайся.

Страшно было Джанет идти в темноту, но как подумала она о милом Итане, так вмиг переступила порог. Идёт Джанет, и видит: от каждого шага её по ступеням золотые круги расходятся, что по воде, на стенах мох светится, а потолка словно и нет — горят над девушкой звезды, да все чудные и незнакомые.

Долго спускалась Джанет, пока не вывели её ступени в дивную залу. По стенам вода вверх течёт, под полом облака ночные клубятся, а посреди стоит фея в белых одеждах, с подола звезды на пол рассыпает.

— Ах, Джанет! Разве не просила я тебя обойти холм трижды? Разве не просила не ронять щепку на землю? Зачем железом сгубила ты мои цветы?

Стыдно стало девушке за своё нетерпение, опустила она голову. А как подняла, так и обомлела: глаза, что мох синий, волос, что хвост сорочий — не старушка и не женщина её привела, а сама Хозяйка Холма.

— Почернело сердце моё без Итана, померк разум мой в одиночестве. Прошу, отдай мне моего возлюбленного, что ты околдовала и увела!

Улыбнулась Хозяйка Холма:

— Нет и не было моих чар на нём, когда он ступал по этим ступеням. По своей воле пришёл Итан.

Разозлилась Джанет, не поверила словам феи, тогда коснулась Хозяйка воды — пропала та, словно и не бывало её вовсе — и увидела девушка дивный сад.

— Не пленник он — гость, и волен уйти, когда пожелает. Уговоришь его вернуться — неволить не буду.

Бросилась в сад Джанет, а там что ни дерево, так плодами и цветом усыпано, что ни травинка, так от пчёл к земле клонится, что ни вдох так мёдом во рту расцветает. А под самой большой сиренью в окружении фей Итан сидит. Подбежала девушка к нему, руки протянула — шарахнулся Итан, как мертвеца увидел.

— Что же ты, не узнал меня, Итан? Это я, Джанет, твоя возлюбленная.

Помрачнел Итан, опустил голову:

— Зачем пришла ты, Джанет? Разве не читала ты письма моего? Разве не просил я не идти за мной?

— Очаровала тебя Хозяйка, замутнила разум! Не по своей воле пришёл ты!

— Прости, Джанет. Сам пришёл я в холмы, сам спустился в этот сад.

Не сдержала слёз Джанет:

— Вернись, Итан, вернись, любовь моя! Болит душа твоей матери, болит моя душа без тебя.

Долго молчал Итан, а когда сказал, горькой желчью его слова показались Джанет:

— Правду сказала Хозяйка Холма: нет её чар на мне, но не вернусь я, Джанет. Сердце моё тут поёт, на устах рифмы цветут — не было и не будет так в Карнморе. Нет мне жизни без песен моих, Джанет, не вернусь я к людям.

В слезах вышла девушка из сада.

— Зачем привела ты меня, Хозяйка Холма? Зачем помогла? Зачем испытала меня?

— И дети Миля и дети Дану сами свой путь выбирают. Сама ты выбрала слушать Сэма-Пилигрима. Сама ты выбрала идти к черной избе, сама понесла меня через воду, сама оседала коня и Холм открыла сама. И стоишь ты как гость в Холме по своей воле. Семь раз могла ты вернуться, Джанет из Карнмора, семь раз ты не возвращалась. Трижды вернуться просила ты Итана – трижды отказ получила – очарован он не мной, но страной моей.

Ещё горше стало Джанет от слов феи, не поверила она ей:

— Не мог, не мог мой Итан сам уйти в холмы! Любил он меня, любил больше жизни, больше песен своих!

Грустно улыбнулась ей фея:

— Встретился юноша тебе у Холма, знай же: то сын мой младший в чаровании которому равных нет. Трижды очаровывал он тебя, Джанет, трижды отринула ты чары его. Если лживы слова мои, если правду говорит твоё сердце, отчего же не вспомнил Итан о любви своей? Отчего же он жизнь с тобой предпочёл фейским песням и мёду?

Острым ножом прозвучали слова Хозяйки; так больно стало девушке, что тотчас захотела она умереть.

— Выбери он путь твой, твою дорогу, было бы ли счастье тебе, милая Джанет? Осыпал тебя Итан словами и обещаниями, что дерево листьями, но что тебе с тех слов? Наша земля от песен хлеб родит, зверей растит, ваша — пот и кровь пьёт, задаром плоды не даёт. Видели пальцы возлюбленного твоего перо и пергамент; видели ли плуг и сорные травы?

Поняла Джанет, что права была Хозяйка Холма — негодным супругом будет Итан. Вытерла она слёзы, заплела косу, поклонилась фее:

— Спасибо, Хозяйка Холма, за подарок твой, да уж больно дорог он оказался.

Улыбнулась фея и достала из рукава яблоко наливное — белое как снег, разломила пополам — а мякоть красная как кровь, семечки черные, как вороний глаз:

— Негоже за подарки цену брать, выкуплю я её. Выбирай: съешь одну половину яблока, всегда ложью сыта будешь. Съешь вторую — забудешь Итана.

Хотела Джанет взять вторую половинку, да задумалась: неспроста фея такой выбор дала. Протянула она руку, взяла первую, откусила, да едва не выплюнула: горькое то, что правда, да солёное, как слёзы. Но всё съела Джанет, даже семечки чёрные, как вороний глаз, проглотила.

— Если хватило мудрости выбрать, хватит и мудрости забыть, — сказала фея, и протянула Джанет вторую половинку.

Откусила Джанет вторую половинку яблока, а оно сладкое, как поцелуи Итана. Откусила второй кусочек — мёдом слов его на языке растёкся яблочный сок. Съела третий — вспомнила все слова его, все обещания. Плачет девушка: сладка половинка, а есть её хуже первой; кусок в горло не идёт, слёзы лицо заливают, в сердце как гвоздём горячим ворочают. Но всё съела Джанет, даже семечки чёрные, как вороний глаз, проглотила.

Хотела Джанет поблагодарить хозяйку, глянь — а зала пустая, лишь дорожка из звёзд от Джанет в стену воды ведёт. Вошла девушка в неё да так и замерла — легко-легко от той воды на душе ей стало, и диво — вода сухая - течёт, по голове гладит, а ни волос ни одежды не намокают.

Обернулась Джанет, глядит — а она уже на краю Карнмора. Вспомнила она слова сына Хозяйки, поклонилась и ему, на Запад, и побежала к дому.

А на краю деревни у соседей спор случился:

— Недоглядел ты за курицами своими, Патрик! Сам курятник закрыть забыл, а меня винишь! Передушила их лисица, так с лисицы и спрос будет!

— Не лисица то была, а пёс твой, Генри! И курятник ты сам открыл, да его пустил!

— Пёс мой лис гонит первый на всей округе, вот и погнал рыжую! Нечего зверя винить, коли голова дырявая!

Любопытно стало девушке. Перелезла она через забор, да подошла поближе:

— О чем спор ведёте?

— Вчера вошёл я в курятник — половина птиц передушена, половины нет, да перья на двор О'Генри указывают! А тот говорит, лисы в курятнике резвились, кур моих подавили, а пёс его от того в крови да перьях, что лис гонял, курятник защищал!

— Истинно так было! Не душила собака… Я сам ночью зашёл, им головы свернул: жена пирогов наделала да подушек, а пёс в котёл морду сунул, да нос испачкал!

Изумился Генри, рот руками закрыл: не хотел он правды говорить, а соврать девушке не смог, сами слова изо рта шли. Рассмеялась Джанет:

— Коли сам признался — уплати Патрику за куриц!

Отдал Генри Патрику деньги, а тот половину Джанет вручил. Тут-то и поняла девушка, что за подарок дала ей фея, и как можно чужой ложью насытиться.

Стала Джанет судьёй, нашла в мужья честного паренька и слава о ней и её потомках разнеслась по всей Ирландии.

Выбор

— Пристав.. присню.. присно! И во веки веков: аминь! — выговорил священник и обильно перекрестил Питера. — С Богом!

— Третий крестик надень, в честь Святой Троицы, чтоб наверняка.

— Ожерелье рябиновое держи. И рябиновой настоечки, пей-пей давай. Рябина снаружи, рябина внутри, шоб наверняка!

— Зеркальце возьми, сынок, зеркальце!

— Да какое, зеркальце мамаша? От фей лучше железа ещё ничего не придумали!

Питер закашлялся, вернул *куэйч и взял у кузнеца подкову на верёвочке.

— Вот теперь ни одна фея не страшна! Иди и разнеси там этот Холм! Пусть только попробуют не вернуть Мэйбл!

***

И вот сейчас Питер стоял у Холма: с железным пятаком под пяткой, с ножом, стилетом в сапоге, горстью гнутых гвоздей и подковой, блестящей на груди как медаль. Кольчужные рукавицы («в морду кинь тому гаду ушастому!») то и дело сползали, пока Питер переминался на узкой тропинке у входа в холм. Лунный свет едва позволял видеть плоский камень, который, по его мнению, был дверью.

Питер вздохнул, перекрестил камень кувалдой и от души шарахнул по нему. Душа у ученика кузнеца была широкая. Посыпались искры, Питера отбросило в сторону, но камень издевательски блестел как ни в чем не бывало.

Собравшись духом он замахнулся второй раз, но заметил неподалёку провал в Холме, а к нему — темнеющую тропинку, обозначенную едва примятой травой.

Другого приглашения Питеру и не надо было.

Он вступил под тёмные своды, наполненные странной чарующей музыкой; по мере его продвижения сами стены и пол мягко разгорались, с каждым шагом позволяя видеть и чувствовать чуть больше.

Увлечённый необычным орнаментом на полу, Питер зазевался и не успел понять, когда коридор кончился, и он очутился среди почти бесшумно беседующих фэйри. Если бы не чей-то смех, Питер, очарованный узорами, прошёл бы Холм насквозь.

Вдоль стен большой комнаты на мягких диванчиках и креслах расположились фэйри со звериными лицами; не сразу Питер понял, что перед ним маски знакомых и незнакомых ему зверей: ворон, кот, змея…

А среди них сидела его милая Мэйбл, окружённая толпой хищников.

— Мейбл!

Она, смеясь, подняла голову, как раз в тот момент, когда Питер кинулся к ней, и… с размаху врезался в стену. Стекло издевательски загудело.

— Юноша, что же вам зеркало-то сделало? — рассмеялась девушка-бабочка за его спиной.

Питер повернулся:

— Мейбл! Я пришёл за тоБо...же, во что ты одета?!

Только сейчас он разглядел её как следует.

«Срамота-то какая» — залюбовался Питер. Длинные волосы его невесты были расчёсаны и распущены, короткое, до середины икры, платье обнажало белоснежные щиколотки, а тонкие обнажённые до плеч руки украшали узоры и браслеты.

— Немедленно прикройся и идём!

— Питер? Зачем ты пришёл?

— За тобой пришёл, дурёха! Вставай, я выведу тебя отсюда!

Фэйри шарахнулись, едва Питер решительно направился к Мейбл. Вокруг него образовывался внушительный круг.

«Сила железа и рябины» — гордо подумал Питер.

— Но я не хочу никуда идти… — рассеяно произнесла девушка.

Питер озверел и кинулся к невесте:

— Быстро отошла от них! Не хочет она идти, ишь! Я из тебя всю эту магию и чары быстро выбью!

Мейбл отшатнулась от него, перепуганная, как лань, и перед Питером тут же, как из-под земли, возникли два фэйри в волчьих масках. Из глазниц горели жёлтые, совсем звериные глаза.

— Тронешь нашу гостью — нарушишь закон гостеприимства, — предупредили братья-волки.

Отчего-то Питер услышал в этом чёткую угрозу перелома рук, ног и прочие травмы, несовместимые с полноценной жизнью, полной радости. Проверять интуицию не хотелось.

— Ублюдки ушастые! Где ваш Король? Я хочу его видеть!

— Нет у нас никакого Короля — ответила ему фея-сорока, лениво выстукивая по хрустальному бокалу какую-то мелодию.

— Как это нет? Король Эльфов…

— Сказала же: нет у нас короля. У нас семьсот лет как республика.

— Ну тогда позовите мне эту… Респупику, если она главная!

Зал взорвался звонким смехом. Питер побагровел. Ещё никто не смел насмехаться над ним, даже феи!

— Воры! Верните мою невесту, или я всё тут разнесу! — предупредил он, замахиваясь кувалдой.

Повисла гнетущая тишина. Маскарад остолбенел.

— Ты явился под нашу крышу, угрожал нашей гостье, нашему дому, а теперь клевещешь на нас, называя ворами?

Питер повернулся на голос. В пять шагах от него стоял эльф-лис, в снежно-белом одеянии.

— Называю! — храбро крикнул Питер, от чего гости поморщились. — И вызываю тебя на поединок за мою невесту!

Эльф ловко увернулся от брошенной кольчужной рукавицы и развёл руками.

— Как я могу отказать гостю с такими безупречными манерами?

Лис протянул руку к подносу с маленькими кусочками хлеба и мяса, в его руке оказалась маленькая серебряная палочка.

— Не хочу сильно тебя покалечить, — пояснил он Питеру, завязывая себе глаза шёлковым платком.

От такой самоуверенности Питер совсем потерял голову и ринулся вперёд, сжимая в руке железный нож…

Через минуту всё было кончено.

Неизвестно, что было обиднее: исколотое с ног до головы тело, зубочистка, воткнутая в щёку, или что громче всех в зале раздавался смех Мейбл.

— Давно у меня не было таких весёлых балов, — прокомментировал эльф. — Дам тебе второй шанс. Как сильно ты любишь свою невесту? Сможешь угадать свою Мейбл?

Свет на мгновение погас, и не успел Питер испугаться, как перед ним в ряд выстроилась дюжина Мейбл.

«Святой Пётр, помоги!» — отчаянно воззвал Питер к своему небесному покровителю и прошёлся вдоль ряда взад-вперед. И снова. И снова.

«Так… У этой волосы густоваты. Хм. У Мейбл грудь не такая… или такая? Глаза… а какого цвета у неё глаза? Эта с зелёными, та с синими… Родинка! Точно! А… слева или справа? Нет, не было у неё родинки...»

— Нет тут Мейбл! — заявил Питер, поворачиваясь к лису.

— Ты уверен? Может, посмотришь ещё? Всего-то четверть часа прошло.

В его словах чудилась какая-то насмешка, но Питер тряхнул головой и кивнул.

— Уверен!

Вторая в ряду девушка сложила руки на груди и вздохнула:

— Дурак ты, Питер.

Лис рассмеялся:

— Можешь попробовать уговорить её.

Питер кинулся к невесте, сорвал с шеи сияющую подкову, призванную развеять фейское очарование, и вложил в её ладонь.

— Мейбл, идём домой!

Со вздохом, девушка вернула подкову и сделала шаг назад:

— Прости, но я не могу вернуться. Да и не хочу.

— Это из-за того, что ты ела их еду? Или… Боже, Мейбл, что они сделали с тобой? Они…

Она расхохоталась:

— Я же сказала, что ты дурак, Питер. Ничего они со мной не сделали, что бы ты там себе ни напредставлял. Разве что научили грамоте, высшему счёту и шахматам.

— Какой счёт? Какая грамота? Ты будущая мать моих детей! У нас свадьба через месяц!

— Не будет никакой свадьбы, Питер. Я не хочу замуж.

Вот такого Питер никак не ожидал:

— Но… Наши родители договорились… Хозяйство… а кто...?

— Я хочу дослушать об устройстве парового двигателя, узнать о химических реакциях в вине и что такое константа, а с тобой какое у меня будущее? Пахать в поле, выгребать за свиньями, рожать, пока не умру? Стать женой кузнеца и подавать уголь?

— А чем я плох как жених? Хороший кузнец всегда нарасхват, а я лучший подмастерье своего наставника!

Мейбл отступила ещё на шаг назад. Кто-то из фей протянул ей тонкий прозрачный платок, остро пахнущий ландышем.

— От тебя пахнет не лучше, чем от свиней моего отца.

— Я мылся на прошлой неделе! Или позапрошлой!

— А запах чеснока, бренди и луковой похлёбки ты взял с собой как оберег? Надо сказать, он отлично работает.

Фэйри засмеялись, и когда Питер ринулся к ним, расступились, как море перед Моисеем.

— Раньше тебя это не смущало! И, побойся Бога, как ты одета? Распустила волосы, руки открыты, щиколотки видно! Это позорище! Развратница!

— Иисус сказал «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя” — парировала Мейбл. — Что грешного в теле человека, если оно создано по образу и подобию Божьему? Или ты скажешь, что образ Божий и дело рук его есть грех? Или грех в тебе и голове твоей, Питер?

Несостоявшийся жених понурил голову. Прежняя Мейбл не стала бы ни спорить с ним, ни цитировать священное писание, ни гордо вскидывать голову в ответ на понукания.

— Кажется, леди ясно даёт понять, что она желает остаться, — прокомментировал лис. — Думаю, тебе лучше уйти, Питер.

На полу узор зашевелился, рассыпался юркими ящерками и живой ручеёк побежал прочь из зала.

— Хорошего тебе Сауина, Питер, — донёсся до него голос бывшей невесты.

_____________

*Куэйч — шотландская стопка

Шутка судьбы

Кашемир помнит тепло горного южного солнца и рассказывает его мне, завёрнутому в кокон плаща и укрытому от ливня в экипаже. Рассказывает кашемир аромат трав, что съела овца, вырастившая эту прекрасную шерсть, рассказывает о песнях ледяных шапок, пересказанных высотным талым ручьём, о разговорах птиц, тревожащих облака.

Рассказ его и моя дрёма грубо прерываются. Мир безжалостно швыряет меня к передней стенке экипажа. Лошади недовольно всхрапывают.

— Человек, — монотонно сообщает извозчик с пяток кэба.

— Что мне до сына Адама? — шиплю я, но ответа не ожидаю; возница мой речью обладает, но не владеет, и разума у него не больше голубиного.

Бархат на окнах открывает мне пустоту. Я ожидаю мертвеца, которому можно будет приказать пойти прочь или столь же близко к смерти пьяного человека, о котором мечтает моя любимая злая шутка; в урок ему и на потеху мне.

Но веселиться мне не над кем, как и не кому подарить Недоброе Слово. Лишь у переднего колеса качается блуждающий огонёк. Света его уже не хватает даже чтобы осветить фонарь, в котором он заточён, но глазу достаточно и того. Держит его кто-то не выше и не шире колеса. Карлик? Дитя?

— Сэр, наконец-то, — он шмыгает носом. — Матушка второй день никак не может разродиться. Помогите ей!

Ждёт явно не меня. Никто из людей и не может меня ждать, да и видеть тёмный кэб без огней в безлунную ночь, полную небесных слёз? Мне любопытно; я всматриваюсь в дитя, но остаюсь и разочарован и заинтересован: никакого дара в нём как будто бы нет. И всё же он, промокший, дрожащий, с почти погасшим фонарём, не видящий ничего дальше полушага ни в одном из миров стоит на моём пути. Даже не будь на мне королевского гейса «не отказывать просящему в дороге», даже не скажи он «помогите», любопытство велит следовать Судьбе, и я послушен ей и ведом.

— Показывай дорогу.

Кэб скрипит, трясётся, разворачивается, и сердце моё наконец-то не стынет в скуке темных сезонов.

Хоть овцы южных гор воды не любят, но и не боятся. Шерсть их, слышавшая моё Доброе Слово, хранит меня в сухости, но выходить из кэба я поспешил: мальчишка долго возится со слишком тяжёлой для него дверью, и я начинаю злиться.

— Заходите скорее!

Хоть с приглашением не запаздывает, и это спасает его и дом от моего недовольства.

Света и тепла в доме едва больше, чем за порогом. Места почти как в моей карете: своды низкие и рукой легко взяться за балку, стены из молчаливых валунов, окна слепо глядят сумерками в темноту, да из под двери впереди рыжим лезвием трепещет свет и робкое живое тепло огня. Грот, берлога, добровольная темница. Не дом.

— Наконец-то! — под ноги бросается скисший запах пива и пота в теле человека и стаскивает с меня плащ. Я бы предпочёл остаться в нём — влажный холод, смешанный с дыханием людей, оскверняюще касается шеи и запястий, лезет под шёлк рубашки, — но мне нужны свободные руки, если Судьбе угодно, чтобы я сыграл лекаря.

— Где женщина?

Ожидаемо. Дверь передо мной приоткрывают; и она, и женщина за ней стонут от натуги. Раскрывают не сильно, боясь, что тепло в голодном очаге с единственным поленом ускользнёт вместе с жизнью, прячущейся от темноты, непогоды и боли на грязной сбившейся постели, и в раздутом болезненном животе, прикрытой штопаной сорочкой.

— Горячую воду, мыло, таз, чистое полотно, острый нож и крепкого вина, — говорю я комнате.

Мальчишка без лишних слов бросается назад и вверх по лестнице, отец его бестолково кружит на месте, и лишь через несколько мгновений исчезает за дверью.

Женщина передо мной некрасива, красна и отёчна, но такова плата дочерей Евы за новую жизнь. Я кладу ей руку на живот и чувствую яркую задыхающуюся искру внутри.

— Помогите, — шепчет обезвоженный рот и слезы катятся по изъеденным ими же щекам.

Пока я заплетаю волосы и подворачиваю рукава появляется мальчишка с ворохом белья — стираного, выглаженного — всё, что нашёл в дальнем сундуке. Кладёт в изголовье. Отец его следом приносит таз, в котором громыхает мыло и нож. Венчает его поднос с бокалом.

Я смеюсь, когда понимаю, что он решил, что я требую угощения. Не в этот раз. Обмакиваю палец, пробую — дрянь! — и качаю головой.

— Нужно, чтобы вино горело. И побольше.

На лице его проступает подобие понимания; он убегает. Мальчишка приносит горячий котелок с водой и ставит на стол; глаза его зачарованно шарят по золотым нитям узора на жилете, на вороте, по бляшке пояса, горящего ярче очага, но он молчит, хотя я слышу гул мыслей-пчёлок за его зубами.

— Подержи-ка, — говорю я ему, и когда он протягивает черные от въевшегося угля шахт руки, роняю во влажные ладони искры от бриллиантов запонок, заключённых в солнце. Рука его вздрагивает, когда я добавляю браслет — паутинно тонкий, но тяжёлый, как кандалы.

Он поднимает на меня глаза, в которых осознание, что в его руках цена целого города, возле которого он живёт, и я, глядя в ответ, медленно стягиваю с пальцев семь колец с камнями.

— И это тоже.

Он не дыша разглядывает сияющий холм в ладонях и я отворачиваюсь; наконец-то приносят вино — прозрачное, призрачное, как лунный свет*. Я мочу руку, стряхиваю в очаг и он благодарно шепчет мне синими огнями по углям. Прекрасно.

— Три полена, — я растираю лунный свет до локтя, морщусь от запаха, — и всем выйти.

Я видел разрождающихся сук, кобыл, кошек, но с человеком не сталкивался.

Дальше я вспоминать не хочу. Было мокро, громко, омерзительно, и когда, наконец, я уговорил чрево отдать мне дитя, оба мы были измучены, а небо лишилось воды и уже теряло цвет.

Лиловое, покрытое первородным белёсым воском сморщенное существо в моих руках не дышит. Я осторожно трясу это, стараясь не запачкать рубашку. Тщетно. Формально я всё сделал, но чувство долга не отступает. Плоть в форме человека остаётся недвижной, но в нем всё ещё есть искра.

И как назло в очередной раз дверь приоткрывают.

— Рано! — рявкаю я.

От хлопка двери существо в руке как будто вздрагивает.

«Оно растёт в воде лона, дышит водой. Оно же утонуло. Всего-то!»

Я взвешиваю комок в руке, переворачиваю на живот, наклоняю головой вниз и стучу по спине. Ничего.

Проиграть тому, что должно быть тебе послушным, унизительно. От досады и злости следующий шлепок выходит сильнее, и существо на руке вздрагивает, а через миг издаёт звук задавленного осла.

Дочь Евы шевелится, разлепляет пересохшие губы и тянет руки к появившемуся из неё. Сжалившийся над её муками и разделивший их, одной рукой прежде тянусь к кружке.

Пьёт она долго и жадно, заливая грудь и подушку.

— Кто? — слабо спрашивает женщина. Оглядываю существо внимательнее.

— Не мальчик, — уверяю я, осторожно протирая полотенцем приплюснутую голову и поднимаю рождённое к свету.

Красное, сморщенное, как у старого брауни, личико искажается, стоит первому лучу попасть на глаза. Девочка щурится, кряхтит, скрипит и пытается меня лягнуть.

— Слаба, но жить будет. Если захочет.

Мать вновь тянет руки и я кладу дитя ей к груди. Пуповина червём пульсирует на сдувшимся животе.

— Станете крёстным?

Я едва не хохочу — не то от усталости, не то от нелепости самого её предложения, а может от того и другого.

— Желаешь ей моего покровительства и благосклонности?

Та согласно прикрывает глаза и едва заметно кивает, воркуя над детёнышем. Что ж, этого достаточно.

— И принимаешь все последствия этого?

— Да.

Своим волосом я перетягиваю червя, соединяющего двоих. Секунду медлю, тяну нить из золотого листа на вороте и делаю второй узел.

Дверь снова раскрывается, как раз когда острый нож дождался своего часа. Становится людно. Я отхожу в сторону к остывшей воде и грубому мылу, стараясь им оттереться от всего, к чему я касался в этом доме.

— А вот тебе бы ноги отряхнуть, — замечаю я грузной женщине, ввалившейся в комнатёнку последней. — И руки вымыть.

— Вот ещё меня юнец зелёный учить будет, как дитя смотреть, — ворчит она, подталкивая отца в бок. Повитуха.

— Ты права, я зелёный. Но юнцом не был даже тогда, когда дуб на холме Уиклоу ещё не научился ронять жёлуди. Потому, будь добра, вымой руки, прежде чем трогать мою крестницу и её мать.

Последнее я говорю намеренно. Солнце уже не даёт укрытия сути вещей, но даёт сделать ненамеренную шутку над ними ещё лучше. И тем забавнее, когда вошедшая вздрагивает дважды: когда слышит меня и когда наконец разглядывает; её одутловатое лицо цвета спелого яблока быстро теряет всю кровь.

От того мне ужасно весело, потому я смотрю в глаза, полвека назад видевшие молнию, расщепившую старый дуб на холме и радостно скалюсь. Отец ничего не замечая, обнимает мать, мальчишка же, всё ещё прижимая к себе моё золото, глядит то на родителей, то на меня и не понимает крестящейся повитухи.

— Ты кого в крестные зазвала?! — блажит она, бросаясь к ребёнку.

— Того, кто спас обоих, — замечаю, раскатывая рукава. Моя жажда шутки удовлетворена и шёлк наконец-то обнимает чистые руки, но истинно желаю я настоящей ванны. Дома.

Рот мальчишки раскрывается всё шире, но мысли-пчёлки все ещё не вылетают оттуда. Хорошо. Я присаживаюсь так, чтобы и его глаза видели сияющую зелень моих, протягиваю пригоршню и тот послушно сыпет все сокровища мне в руку. Привычная тяжесть. Честная. Неожиданно и приятно.

— Вы её заберёте? — звучит шепчущий ужас в его вопросе. Я смеюсь.

— Только в гости, если она пожелает.

— Том, не говори с ним! — обретает дар речи сын Адама. — Мал ещё!

— Раз дитя имеет речь и суждения, значит, достаточно разумен для разговора, — жёстко осаживаю его. — Я же не прошу младенца петь, хотя могу. И она споёт.

Мать его крестится, я же снова поворачиваюсь к Тому.

— Грамоту знаешь?

Он мотает головой, но рот закрывает.

— Осилишь за год и день — больше не увидишь ни шахту, ни работный дом. Вот тебе моё Доброе Слово, — вещаю ему, и голос мой звенит в наполненной комнате как в пустой.

В суеверной тишине я поднимаюсь во весь рост, беру плащ и покидаю дом с новой историей для Двора. Когда я забираюсь в экипаж, за моей спиной раздаётся плач младенца.

Великий охотник

Деньги от поимки последней пикси кончились быстро.

Быстрее, чем ожидал Рихард.

Ещё три полных луны назад окрестности кишели фэйри всех мастей: младшие и старшие, малые и большие, гуманоидные и звероподобные.

Две луны спустя матери уже почти без опаски отпускали детей гулять днём за околицу, лишь увешав амулетами.

И вот уже целый месяц ни в одном из силков Рихарда не было ни следа волшебства.

Поначалу он этому даже обрадовался: это было знаком, что после стольких лет — всей жизни Рихарда! — наконец-то проклятые фэйри ушли и родители его были отомщены. Больше никто воровал детей, не требовал часть урожая в качестве платы за милость, никто не шутил над заплутавшими людьми, не наводил мороков, не портил пиво, не губил посевы и не путал гривы лошадям. Молоко у коров и матерей по-прежнему иногда пропадало, но над этим Рихард уже был не властен.

Но теперь, в очередной раз проверяя пустую ловушку под урчание живота, Рихард понял, что ему хочется есть.

А для этого нужна фея. Пикси, брауни, ниссе, гоблины, боггарты, клуриконы — никого не было, хотя раньше окрестности кишели этими проказниками, как болото лягушками. Про мечту поймать лепрекона охотник даже не вспоминал.

На опушке после очередной пустой ловушки он сел на бревно, достал своё последнее яблоко, кусок хлеба и принялся размышлять, что же теперь делать.

У него за плечами четыре десятка лет, седина в стянутых на затылке волосах, слава великого охотника на фейри и торба со старыми штанами, брэ и полупустой флягой самогона, припасённой на холодную ночь или черный день. Ничего большего он, сирота, выращенный ловцом на тварей, за всю свою жизнь так и не нажил — всё получаемое золото и серебро он спускал на новые материалы для ловушек. Денег требовали блестящие стёклышки, полированные серебряные зеркала, прочные верёвки, искусно сделанные крючки и цепочки, выточенные из кристаллов сосуды, хрустальные колокольчики, подковы, золото и рябиновая смола; уходили монеты и на редкие ингредиенты для мази, позволяющей видеть фейри, но отнявшие у него половину зрения — правый глаз Рихарда, который он мазал для выслеживания добычи теперь вечно слезился, двоил мир, а то и откровенно лгал человеку, заставляя видеть то, чего никогда и не было. Руки охотника, тысячи раз обожжённые волшебным огнём и прошитые острыми зубами аванков, келпи, гримов, фавнов и даже тренти, которых Рихард по неопытности как-то спутал с грибом, давно огрубели. Ни ладони, ни пальцы не были больше точны и послушны, а из-за возраста его не брали в подмастерья ни к гончару, ни к плотнику.

И хлеб, и яблоко кончились, но сытости это не прибавило. По дороге к городку Рихард обошёл и простые силки — но ни зайца, ни фазана в них не попалось.

Как раз с тех самых пор, как из-за него фейри ушли из этих земель.

***

— В долг не налью.

— Да брось, Свен! Всего лишь миска похлёбки!

— Всего лишь три медяка, — парировал хозяин харчевни. — И пятнадцать монет серебром за прошлые месяцы.

— Сколько?! Да когда я…

— Когда угощал всех каждый вечер. Пиво и похлёбка сами собой не возникают в кладовой, представь себе.

Из “Пасти росомахи” Рихард вышел раздосадованным и по-прежнему голодным, а голод, как известно, не тётка. Пришлось смирить гордость и пойти стучаться по соседям. К ночи ему повезло, и Марта, вдова одного из старых охотников на фей, сжалилась над ним и вынесла остатки ужина. Лучше, чем ничего, но Рихард куда охотнее бы перекусил чем-то без горького привкуса безысходности и нищеты. Спать ему разрешили на полупустой крытой конюшне и Рихард, пытаясь устроиться удобнее на прошлогодней колючей соломе подумал, что почти позабыл, как ощущается мягкая перина и сытое брюхо.

“Женщину бы ещё под бок…” — мечтательно подумал он прежде, чем заснуть.

Следующий месяц у бывшего охотника выдался выдался удачнее: молния ударила в старую ратушу и спалила её. Рихард успел записаться в помощники на стройку и даже подкопить деньжат.

Хватило их на неделю.

Силки были по-прежнему пусты и даже река, словно в издёвку, приносила в его сети водоросли, а на крючок — коряги.

— Фейри тебя прокляли, Рихард, — добродушно смеялись слушавшие о его неудачах работяги, подливая ему пиво из своих кружек.

— Фейри тебя прокляли, Рихард, — качала головой жена аптекаря, помогая супругу наложить шину на ногу упавшему со строительных лесов охотнику.

— Фейри тебя прокляли, Рихард, — вздыхали редкие слушатели его повторяющихся историй под звон ещё более редких медяков, падающих в его шляпу.

— Чушь это всё! Нет больше тут ни фейри, ни их магии!— ругался Рихард, но в церковь начал заглядывать еженедельно.

“Нет больше тут фейри,” — угрюмо повторял он себе каждый раз, когда ловушки его вновь были пусты. Когда сети были порваны и полны зелени.

И когда люди начали снимать с домов рябину и колокольчики с продух.

— Вы это чего? — спросил упавшим голосом Рихард соседа. — А вдруг вернутся?

— Не вернутся, — беспечно ответил тот, сворачивая мелкие сетки с блестящими зеркальцами. — Второй год пошёл, как последнюю видели. Вернулись бы уже, если б хотели. Нечего им тут делать.

От чего-то при этих словах у Рихарда сжалось сердце.

— Эти твари коварны, — предупредил охотник тихим голосом. — Только и ждут, что мы все расслабимся.

— Ты же сам говорил, что всех изловил. Прибрехнул? — засмеялся мужчина в ответ. — Ничего, если попробуют сунуться уж пару-тройку тварей мы изловим. Или тебя позовём.

“Позовут они…” — злился Рихард, ковыляя в лес с неясной надеждой. — “Вспоминаете только когда нужен, а то, что я вас всех от напасти избавил уже и не в счёт, да?! А вот возьму и не вернусь, если эти снова заполонят всё!”

Он резко остановился на краю поляны. В ловушке у ручья что-то билось: блестящее, маленькое и у Рихарда от радости даже перестала болеть плохо сросшаяся нога.

Пикси. Маленькая, рыже-голубого окраса, вертелась так, что Рихард даже не мог её разглядеть, но был уверен — она. На проверку он тряхнул маленькую клетку. Феечка на миг замерла, сложив крапчатые крылышки, и вновь принялась метаться в ловушке, быстро клацая маленькими и острыми, как иголка, зубками.

“Не вернутся, да?” — злорадно ликовал Рихард, накрывая клетку холстиной и торопясь обратно в город.

Рано, рано они сняли охранные сети! Сегодня он снова будет спать на перине и есть горячую похлёбку.

— Вот! — завопил он у колодца на площади, с грохотом ставя на его крышку клетку накрытую ветошью. — Я говорил вам! Говорил, что рано снимать обереги!

Он сдёрнул тряпку и толпа замерла, а затем засмеялась.

— Это… похоже на зимородка? — с сомнением уточнил мясник, просовывая пальцы в клетку.

— Укусит! — предупредил Рихард, но мясник потрогал пальцем полуживую от страха птицу и с жалостью поглядел на охотника.

— Зимородок! Зимородок! — подхватили дети и со смехом разбежались по площади.

— Бедный Рихард, — зашептал кто-то в толпе.

— Это была пикси! — закричал он, с ненавистью глядя на клетку. Правый глаз его заслезился, не то от солнца, не то от обиды и добыча его переменно замелькала некрасивым зубастым личиком феи и длинным клювом маленькой пичуги. — Это пикси! Вы просто не видите!

Он схватил клетку и под смех толпы ринулся прочь. Из-за его спины просвистел камень, а мальчишки бежали рядом, строя рожицы и приговаривая:

— Зимородок! Зимородок!

Спустя неделю в следующей ловушке на краю поля оказался урхин, то и дело пытавшийся обернуться ежом, в зависимости от того, каким глазом смотрел на него Рихард, а в хрустальный пузырёк влезла целая стайка блуждающих огоньков.

Рихард оглядел ловушку, пузырёк, спрятал последний в торбу, поджал губы, вспоминая крики детей, и распахнул клетку.

— Иди отсюда! — топнул он ногой на урхина. Тот фыркнул, свернулся в шар и более ничего не сказал. Пришлось отойти и спрятаться в лес.

Когда Рихард вернулся, в ловушке было пусто. Кусок чёрствого хлеба, служивший приманкой, охотник забрал с собой — на ужин.

В городе пузырёк не светился, сколько бы бывший охотник его не тряс. Ни днём, ни в безлунную ночь — ничего. Разочарованный, Рихард открыл его и тщательно вытряс у колодца.

— Давайте, идите. Светитесь, заманивайте в канаву, хоть что-то делайте, сукины дети! — заорал он, пиная пустую ловушку ногой. Пузырёк зазвенел по мостовой и потерялся в темноте; Рихард запоздало подумал, что мог бы попробовать продать его хотя бы под духи, сочинив красивую историю для зажиточной дамы.

До рассвета охотник ползал в темноте по кустам и переулкам, но нашёл лишь разбитый ночной горшок и едва не измазался в его содержимом.

Через пару дней его, заснувшего на площади, растолкала стража.

— Ты, Рихард, конечно, парень хороший, — пояснил ему Свен, возглавлявший в тот день вечерний патруль, — но после твоих криков и проклятий ночью у колодца… у нас люди начали болеть животом. Ты б из города пошёл подобру–поздорову, а? Ну или посиди под замком пару дней, пока бургомистра ждём. Безопаснее будет. Ну и в темнице точно покормят.

Слушаясь слипшегося от голода желудка, бывший охотник кивнул.

Дверь подземелья ратуши была плотной, камера — маленькой и тёмной; лишь робкий луч света или солнечный зайчик неподвижно лежал в углу — Рихард не присматривался, пока спустя пару похлёбок не понял, что тот не сдвигается с места со временем, как и положено дневному свету.

Он доковылял до угла нагнулся и замер, разглядев свой светящийся пузырёк, с плотно прикрытой крышкой.

“Сукины дети…” — подумал охотник, сплюнув на пол рядом. “Выиграли. Вы выиграли. Радуйтесь, твари.”

Где-то в камере зазвенел серебряными колокольчиками смех и исчез.

Интеллектуальное превосходство (18+)

Утро у Славика вышло мутным. Вчерашняя попойка с друзьями оставила во рту вкус дохлых кошек и кучу пустых бутылок. Нестерпимо хотелось курить.

Славик вышел к подъезду, где в рассветной тишине с наслаждением затянулся помятой сигаретой.

Блаженство продлилось не долго. У его, почти вплотную подогнанной к подъезду машины «чо-та колупалось».

Славик был искренне удивлён и весьма ошарашен, но слов таких не знал. Вместо этого он чуть не ляпнул привычное «Охуеть» но из-за избытка впечатлений проглотил язык и выронил сигарету.

Разбитое боковое зеркало его ласточки ковыряла маленькая фигурка размером с это самое зеркало. Прозрачные крылышки напряженно трепетали, пока их обладательница смешно кряхтя, пыталась выломать себе осколок с помощью какой-то зубочистки.

Славик бесшумно стянул с себя олимпийку.

«Пикся! Пацанам покажу!»

— Ррукиубралабля! — скомандовал Славик возмущённо затрепыхавшемуся кульку. Олимпийка на миг стихла и вздулась пузырём:

— Ты вещи хоть иногда стираешь?! Имей уважение к даме! Фу! Выпусти меня! Я буду жаловаться!

— Фига какие слова знаешь! А мне куда жаловаться на то, что всякие стрекозы мне зеркала портят, а?

— Зачем тебе зеркало-то? Судя по кузову, ты в него даже не смотришь!

Кулёк энергично потрясли, пока тот не заверещал:

— Быстро положил меня где взял! Я тебе щас руки сломаю!

— А если я на тебя сяду? — предложил альтернативу Славик.

— Э, парниш-парниш, полегче! Давай поговорим как мужик с мужиком!

Довольный Славик осторожно перевернул олимпийку. Судя по писклявой ругани и трепыханию пикси попала в рукав, где благополучно запуталась в подкладке и была тщательно зафиксирована в манжете.

— Тебе что, блестяху жалко? — всхлипнул рукав.

— Я за него заплатил, а ты нет, — пояснил Славик осторожно освобождая голову расхитительницы зеркал. — Нахрена тебе зеркало?

Пикси закатила глаза и фыркнула:

— Я же девочка. Мне нужно зеркало. И домой тоже нужно, так что быстро отпустил меня!

— Ну не-е-ет… Просто так я тебя не отпущу. Я хочу новую бэху эм-десять! Или феррари!

— Хоти. Отличное желание, поздравляю. Но просил бы уж сразу лексус или линкольн: там топливный фильтр нового поколения и электронная начинка круче.

— Ты шаришь?! Ничосе! — восхитился собеседник. — А откуда?

— У меня гнездо под капотом БМВ.

Повисла тишина. Славик и пикси уставились друг на друга.

— Ну, эт, исполняй. Ты же феечка.

— Попрошу уважения: я высшая раса, а не просто феечка! Будут всякие люди мне тут командовать! Наколдуй ему мерс... Иди работай!

— Это ты, голожопая, высшая раса?

— Между прочим, это сейчас модно. У ваших самок тоже. Будь я покрупнее, у тебя бы претензий не возникло.

Тут уж Славик поспорить не мог.

— Ну, а если мы вернёмся к варианту, где я тебя давлю?

Маленькая пикси вздохнула.

— Давай тогда по-честному, без угроз. Покажи что ты умнее: обыграй меня в загадки, например. Проиграешь — отпускаешь меня на все четыре стороны. А то перед своими стыдно будет, что я глупому человеку что-то дала просто так. Это же позор!

— Начинай! — согласился Славик.

«Башка с брелок, чо она там назагадывает, пф...»

— Что можно увидеть с закрытыми глазами?

Славик честно закрыл глаза. Потом открыл.

— Да нихера не видно.

Пикси закатила глаза:

— Подумай ещё. Даю один шанс.

— Я с закрытыми глазами обычно сплю… Точно, сон! Ха!

— О, а я думала мы на первой загадке и остановимся. Твоя очередь.

Славик поднатужился, гыгыкнул и выпалил:

— Между ног болтается, на "Х" называется!

— Хвост, — мгновенно среагировала пикси, как-то очень укоризненно посмотрев на всхрюкивающего парнишу, восторгающегося своей загадкой. — Загадаю по твоему интеллекту: с горки ползком, в горку бегом?

Славик хотел было сказать «девятка Владика», но решил, что пикси имеет ввиду что-то более общее, и вряд ли вообще знакома с Владиком и особенностями его машины.

— Ща, погодь… Сопля, — Славик шумно высморкался на асфальт. Пикси скривилась:

— Угадал.

«Когда?» не понял Славик, но нахмурился: в голову не приходило ничего умного, а новую машину хотелось.

— Из какой посуды нельзя ничего съесть?

— Из пустой. Что общего между молоком и ежиком?

— О, о! Знаю! Способность сворачиваться!

Пикси захлопала в ладоши.

— Надо же, да ты почти гений. Давай посложнее: оно всегда перед нами, но видеть его мы не можем. Что это?

Славик надолго завис, шевеля губами.

— Будущее? — неуверенно предположил он, и увидев кивающую фею просиял. — Что не влезет в самую большую кастрюлю?

— Ее крышка. Что не имеет длины, глубины, ширины, высоты, а можно измерить?

— Температура! — гордо сказал Славик. Мечта о машине казалась всё реальнее… — Сколько всего животных Моисей поместил на свой ковчег?

— Ни сколько…

— Неправильно, ха! Он взял каждой твари по па…

Пикси сложила руки на груди и презрительно скривила губы:

— На ковчег взял животных не Моисей, а Ной, умник. Ты кроме букваря и инструкции к штанам что-то читал вообще? Почему я знаю ваши сказки лучше вас?

Славику стыло стыдно, но недолго. Что, перед «пиксёй» краснеть?

— Что может в одно и то же время: стоять и ходить, висеть и стоять, ходить и лежать?

— Часы, — легко отгадал Славик. Запас его загадок стремительно таял. Настало время козыря. — Как можно максимально точно измерить диаметр тонкой проволоки, имея в наличии только линейку и круглый карандаш?

Пикси открыла рот. Затем закрыла.

— Ты откуда слова такие сложные знаешь? Типа умный?

— Эт племяш из школы принес.

— Тьфу-ты, — махнула рукой пикси. — А я думала ты не безнадежен и люди эволюционируют.

— Эвачё?

— Это он тебе попозже принесёт из школы. Если доучится.

— Так чё, не сечёшь, а? Сдавайс...

— Плотно мотаешь проволоку на карандаш, измеряешь длину от первого до последнего витка и делишь цифру на количество витков.

Вновь чрезвычайно пораженный Славик завис, попытался прикинуть как это выйдет, но у него только заболела голова. Однако, ответ он помнил именно такой.

— Хуюмная какая… Ладно, сколько там ещё загадок?

— Последняя. Когда идёт — зелёный, когда сидит — синий, когда лежит — белый, когда падает — чёрный, когда поднимается — жёлтый.

При слове «последняя» Славик так обрадовался, что едва не ляпнул первое, что пришло в голову. Потом он задумался. И ещё сильнее.

Фея не без удовольствия наблюдала за непривычным собеседнику процессом.

Славик понял, что на кону всё. Незаметно он достал из задних карманов телефон и попытался вслепую набрать вопрос, но фея нахмурилась и хлопнула в ладоши.

Телефон зафырчал и пальцы обожгло.

— Ай-ай-ай, — пригрозила фея пальчиком. — я не люблю жуликов. В следующий раз сделаю такое с твоими глазами.

— Ты что сделала?! Я ж за него ещё кредит не выплатил!

— Твой говноандроид за десятку бы и так взорвался на следующей неделе. Что, денег на яблоко не хватило, нищеброд? Давай, разгадывай.

Через пару часов мозгового штурма, Славик сдался, но отпускать фею не спешил.

— Ну хоть телефон верни, ну по-пацански прошу!

— Уговор есть уговор, — напомнила пикси, шлепая его по руке. Славик разочарованно вздохнул и выпустил фею. Та выбралась из рукава, сжимая в маленькой ручке семечку, и расправив крылья, перелетела на крышу машины.

— Э, слушай, а какой ответ-то? — запоздало спросил Славик, натягивая олимпийку.

— Без понятия. Мне самой на прошлой неделе загадали. Думала, может ты знаешь, — пожала плечами фея и упорхнула, оставив Славика в размышлении и разочаровании.