Шепчущая Падь

Пролог

В сумраке дремучего леса, среди необъятных стволов деревьев простиралась голубая гладь озера. В нем отражалась тоскливая луна, которая давала этому месту совсем немного света, а туман тягуче застилал хвойную землю.

— Во забрел-то. Это ж надо теперича выйти как-то, — пробормотал старик, почесав затылок. Одежда на нем была местами прохудившаяся, на рубахе виднелись заплаты. Выглядел он старше своих лет.

Серая неясыть перелетала с ветки на ветку, издавая тревожное уханье. В кроне старого дуба ветви заскрипели, мерно прогибаясь и выпрямляясь, снова прогибаясь, будто неведомая тяжесть качала их сверху. Старик прищурился, вслушиваясь в темноту, и тут же заливистый смех разнесся эхом вокруг.

— Нечистое что-то, — прошептал он, — надо убираться отсюда.

Вместе с этим в кроне раздался хруст, затем треск. Старик хотел броситься прочь, но страх сковал тело, не позволяя сделать даже шаг.

— Те-пе-ерь мо-ои-им бу-де-ешь.

Протяжный шепот заполнил темноту, казалось, он был повсюду. Внезапно когтистые руки пригвоздили его к земле, впившись в плечи. Старик обернулся, силясь разглядеть, кто держит его, но лунного света было недостаточно.

— Кто здесь? Покажись!

Ни звука в ответ, словно все вокруг замерло. Он резко дернулся, пытаясь сбросить руки. И тогда они сжались так, что казалось еще немного и хрустнут кости. Старик рванулся из последних сил, но хватка превратилась в клетку.

— Ээ… неподатливый какой, — эхом зазвучал тонкий женский голос.

Он почувствовал, что хватка ослабла. Резко подавшись вперед, старик оказался лицом к лицу с тем, кто его держал. Перед ним предстала хрупкая девушка, облаченная в белые одежды. Длинные черные волосы растрепаны и свисали ниже пояса, как корни болотного дерева. Лицо ее бледное, но от этого не менее очаровательно. На губах девушки появилась легкая улыбка, в глазах вспыхнул нефритовый отблеск и страх начал рассеиваться. Она подступила еще ближе, и его разум стал затуманиваться. Плавно обхватив его за шею, незнакомка повела старика по хвойному берегу прямо в глубь озера. Он шел сам, не отрывая взгляд от черных волос, ниспадающих ниже талии, и не заметил, как оказался по пояс в воде.

— Говорила же, моим будешь.

Томный шепот девушки коснулся его щеки вместе с ласковым поглаживанием. Улыбка ее медленно сползла, превратившись в ядовитый оскал с острыми иглами. Старик попытался очнуться, опомниться, но не успел ничего предпринять, как оказался под водой. Существо вцепилось своими губами в его губы мертвой хваткой, так что вдохнуть стало невозможно. Тонкие пальцы ухватились когтями за бока, раздирая плоть. Кристальная вода окрасилась кровью, вздымаясь и плескаясь до тех пор, пока то, что билось в ней, не затихло.

Лунный свет пробирался сквозь густые ветки деревьев. Легкий ветерок покачивал камыши. Серая неясыть ухала на ветке дуба.

Часть 1. Зелёные Святки. Глава 1. Моровка

Утомительная поездка по пыльному бездорожью скоро завершится. Гордей оторвался от спинки сиденья и увидел вдали, за холмами, деревню. Даже сквозь марево июньского зноя было видно, как пруд на въезде, усыпанный кувшинками, пылал яркими цветами. К кольям, вбитым в землю, были привязаны старые деревянные лодки. Казалось, что на линии горизонта облака нежно ложатся на зерновые поля, укрывая их от солнечных лучей.

—Виринея, ты была права, свет совсем не такой, как в городе, — обратился он к голубоглазой девушке, сидящей рядом с нем. — Уже рука так и тянется сделать пару набросков.

— Да, здесь, будто сама природа отличается, — сказала Виринея, на секунду оторвавшись от зарисовки эскиза, единственного развлечения в долгом пути.

Грузовик подбросило на ухабе, карандаш выскочил из рук Виринеи:

— Чёрт! — Вырвалось с губ девушки. Она потянулась за укатившимся под сиденье грифелем, но Гордей был быстрее. Его рука метнулась вниз точным движением и вернулась, держа карандаш двумя пальцами. Он не протянул его сразу, а на секунду задержал у себя и, любопытно склонив голову набок, сказал:

— А ты молодец, пока я мечтаю, ты уже вовсю рисуешь. — Он, посмеявшись оттянул руку с карандашом подальше. —Отдам, если покажешь, что рисуешь.

Внутри Виринеи всё сжалось. На лице на миг исказился самый настоящий испуг. Девушка инстинктивно прижала к груди альбом, где на последнем листе был изображён его портрет. Виринея могла рисовать Гордея по памяти, где угодно, потому что его образ был глубоко запечатлен в ее воспоминаниях. И даже сейчас парень красовался на нем с натуральной точностью: волосы каштанового цвета, верхнюю часть которых он любил зачесывать в стороны, оставляя мягкие завитки у лба. Карие глаза. Четко очерченные скулы. Над левой бровью красовался шрам, полученный им в детстве.

Через долю секунды маска была надета. Губы девушки дрогнули, сложившись в подобие беззаботной ухмылки. Она выпрямилась, сделала вид, что поправляет волосы.

— Ни за что! — её голос прозвучал нарочито легко, почти игриво, но где-то в глубине дребезжала фальшивая нота. — Можешь оставить его себе. Он мне не нужен.

Гордей фыркнул, не уловив этой фальши. Для него это была всего лишь милая девичья стеснительность.

— Упрямая, — протянул он, весело тряхнув карандашом перед её носом. — Ладно. Тогда, когда-нибудь я украду твой альбом и буду рассматривать его несколько часов подряд. Найдём все твои художественные секреты.

Он наконец протянул ей карандаш.

— Мечтай, — выдавила она из себя и отвернулась к окну, закрыв лицо каштановыми волосами, чтобы он не увидел, как оно горит от нахлынувшей беспомощности.

За стеклом проплывали поля, а в её голове крутилась одна мысль: «Нужно быть осторожнее, спрятать альбом подальше. И…начать рисовать пейзажи».

Гордей потянулся открыть окно грузовика, чтобы впустить свежий воздух, но кабину заполнила едкая пыль.

— Закрой! — Отвлекся водитель, не переставая давить педаль газа. — Закрой окно, кому говорят! — заворчал он.

Гордей поспешно принялся крутить ручку, но стеклоподъемник заклинило.

— Бестолковые! А вы чаго в такую глушь отправились? У нас здеся нет удобств привычных.

Недобрый тон водителя возмутил Гордея, он, стиснув зубы, постарался сохранить доброжелательность:

— Да мы, знаете, погостить едем к дальним родственникам Виринеи. — Он склонился к девушке так, чтобы только она могла его слышать, и прошептал:

— А он не очень-то любезен.

— К родственникам? Это хорошо, это дело благое. — Поправив съезжающую шапку с головы, водитель заинтересованно спросил: — А чьих вы будете?

— Прохор Филиппович, мой дедушка. Был. — Последнее слово девушке с трудом удалось выговорить, и сразу же оно отозвалось болью в груди.

— Так вы это, к покойничку едете, что ль?! — Гнусно разразился хохот мужика, лицо его побагровело и раздавилось гоготом, но Виринея не обратила внимание на его тон, защищаясь носовым платком от пыли, ответила:

— За могилкой поухаживать. Дом он мне здесь оставил. Поживём немного, приведём всё в порядок, выставим на продажу, да в город вернёмся.

— Что ж, порядок — дело хорошее. Меня-то Василь Степаныч кличут. Вы можете меня звать дед Василь.

Помолчав несколько минут, водитель, задыхаясь, то ли от жары и пыли, скопившейся в кабине, то ли от своего лишнего веса, прохрипел:

— Так, а вы друг другу кем приходитесь-то? Эта вон правнучка, а ты, правнук выходит, что ль?

Он выжидающе бросил взгляд на Виринею.

— Мы дружим с детства. И сокурсники, на художников учимся. — Пояснил Гордей.

От этих слов девушка скривилась, но парень этого не заметил.

— В общем, Ви позвала меня в арт-экспедицию, так сказать. Говорит, тут пейзажи необычные и деревенская самобытность, которую нигде больше не встретишь. Я, конечно, загорелся.

Виринея тут же мягко, но настойчиво вписалась в его рассказ, дополняя его нужными ей акцентами:

— Ну конечно, я же знала, что тебе это понравится. — Она улыбнулась Гору, но обращалась как бы и к деду Василю. — А мне, честно, просто страшно было одной ехать. Ты же меня знаешь, я начну каждую тень пугаться, принимая ее за привидение. — Она сказала это с лёгким, девичьим смущением, опустив глаза. — С тобой спокойнее как-то. И дела быстрее закончу.

— Да и ей одной в заброшенном доме страшно было бы. — Он повторил мысль девушки, даже не догадываясь, что она ему её и подсказала. — А я всегда найду чем заняться. С деревенским укладом жизни познакомлюсь, или, может, легенды местные послушаю, вдруг сюжеты для графической серии попадутся. Поговаривают, в ваших местах нечисть водится разная.

— Нечисть?! — снова расхохотался дед Василь. — Много баек люди разносят.

Виринея придвинулась ближе:

— А вы, Василь Степаныч, не сталкивались с потусторонним? — Заискивающе спросила она, прислонившись к водительскому креслу.

— Ежели бы повстречал, не было б меня уже на этом свете, — Ответил водитель и о чём-то задумался, уголки губ его сползли вниз.

— Так всё-таки вы верите в местные легенды? — Уточнил Гордей.

— Верую, не верую — вам почём знать?! — Рассердился дед Василь. Брови его пуще прежнего насупились. — Одно вам скажу, природа у нас и вправду прекрасна, гуляй да наслаждайся, только вот в Шепчущую Падь не захаживайте.

Губы деда Василя сжались, глаз прищурился, и еле слышно он пробормотал:

— Гиблое место.

— А почему её так прозвали? — Задумчиво уточнила Виринея.

— Мне с нечистью не доводилось пересечься, но старики нам сказывали, что неспроста её Шепчущей Падью кликали, не только в озере там дело. Поговаривали, будто в полнолуние тама слышатся, словно несколько девок перешёптываются, да похохатывают. А по утру на самом бережку следы босых ног видели... человечьих. И люди там без вести пропадают. Вот так-то.

Как только Василь Степаныч закончил свой рассказ, плотные облака заслонили солнечные лучи, ненадолго погрузив кабину машины в полуденный мрак. В этой темноте Гордей заметил, как Виринея, сидевшая рядом с ним, приобняв себя за плечи, едва заметно задрожала.

«Вот черт. Испугалась. Глупости, конечно, но...старик и вправду нагнетает» — подумал он, наклонившись к девушке, будто делясь секретом, поймав её растерянный взгляд, скорчил самую дурацкую гримасу на свете. Молчаливая фраза «Да ладно тебе!» была прочитана мгновенно. Уголки её губ дрогнули, она прикрыла рот рукой, и тихий, сбивчивый смех прорвался сквозь пальцы.

К счастью, дед Василь, уставившись в лобовое стекло, уже не замечал этого. Дальнейшая поездка продолжалась в тишине.

На въезде, подперев собой заросли крапивы, стоял кривой столб. На нем на ржавой проволоке болталась деревянная плаха с почти стёршимся названием «МОРОВКА».

Обратив внимание на вывеску, Гордей ожидал увидеть старые, покосившиеся от времени избушки, покореженные серостью, но, к его удивлению, узкие улочки были обставлены маленькими домами с резными окнами. Но больше всего удивило юношу то, что все избы и дворы были украшены ветками берёз, цветами и свежесплетёнными венками.

— Дед Василь, почему так много берёзовых веток на домах? — Удивлённо спросил Гордей.

— Так ведь это… Зелёные святки наступают.

— Святки? — Переспросил юноша. — Они ж разве не зимой?

— Отчего ж не зимой. И зимой бывают. Но эти летние. На то и зелёные. — Разъяснил Василь Степаныч.

— Да, Гор, иначе в детстве мы это называли Русальной неделей, — Виринея поспешила рассказать подробнее, но заметила на лице юноши недоумение и продолжила, усмехнувшись, — люди с весной прощаются, лето в полноценные права вступает, оглядись, как всё расцвело! А ещё принято усопших поминать, поэтому я и решила навестить дедушку, сплету ему венок из самых красивых цветов, чтобы оберегал.

— Оберегал от кого? — Задался вопросом Гор.

Он начал подозревать Виринею и старика в заговоре, чтобы напугать его, а затем весело обсмеять, но он не мог раскусить их на фальши и решил им подыгрывать.

— Как от кого? — Вскрикнул дед Василь. Виринее даже показалось, что он взмахнул руками, отпустив руль. — От щекотих водных. Их время наступает, сегодня Ночь Духов грядет, венки надо над избой развесить и спать засветло лечь, если ночь пережить желаешь.

— Дед Василь, не пугайте гостя, — поспешила вмешаться девушка, заметив выражение застывшего недоумения на лице Гора. — Следите за дорогой, пожалуйста.

Дед Василь метнул пристальный взгляд, между его бровей собралась морщина, и девушка поняла, что этот разговор окончен.

Расписные дома сменяли друг друга, а вскоре и вовсе перестали мелькать в окне грузовика.

— Наш дом находится на окраине. Дедушка любил одиночество, — поспешила пояснить девушка.

— Так даже интереснее, — кивнул ей Гор в ответ.

Дед Василь притормозил возле избы, которая отличалась от других тем, что на ней не было ни одного венка, ни берёзовой веточки, ни расписных лент. Слегка покосившийся забор был напоминанием о том, что дом пустует уже несколько лет. Когда они выгружались у дома, где-то с верхушки старой сосны донёсся резкий звук, словно уханье. Гордей закинул голову вверх, пытаясь рассмотреть кто его издал, но увидел лишь покачивающуюся ветку дерева вдалеке. Виринея поблагодарила водителя за помощь и, попрощавшись, направилась ко входу. Она коснулась ручки двери, калитка заскрежетала и медленно приоткрылась.

— Ну что ж, добро пожаловать, Гор, — она сделала широкий жест руками, будто приглашая гостя во двор.

Гордей переступил порог, и его охватило смятение. Чем оно вызвано, он не мог себе объяснить: возможно, рассказами деда Василя, а может тем, что дом находился на отшибе, вблизи леса. Он ничего не знал об этом месте, и сейчас ему не терпелось поскорее все рассмотреть и подробнее разузнать.

Лучи солнца пробивались через окна дома и давали скудный свет. Внутри царила особая тишина, и только половицы скрипели под ногами, словно приветствуя гостей. Гордей обратил внимание, что в спальне воздух не такой спёртый, как в других комнатах, осмотревшись, он заметил, что ставни, одного из окон, распахнуты. Парень выглянул в него: спокойствие знойного дня и ничего необычного. Лишь удаляющийся белый хвост кошки. Мокрая трава оставляла капли на пушистой шерсти животного. Ей это не понравилось. Она встрепенулась, чтобы очиститься от капель и, прыгнув, скрылась из виду. — Тут окно было открыто, — обратился он к хозяйке дома. — Так и должно быть? — Да? Наверное, сквозняк. Дом ведь старый, — предположила Виринея, стоя у Гордея за спиной. — Ты как-то напряжён. — Заметила она.— Я принесла нам лимонад, подумала, что было бы здорово тебе освежиться после дороги. Парень поднял голову, посмотрев ей в глаза, сказал:

— Спасибо, Ви. Ты всегда знаешь, что мне нужно.

Лёгкая улыбка украсила лицо девушки. Она протянула напиток и оперлась на подоконник, рядом с Гордеем.

— Как тебе наш дом на ближайшее время?

— Мрачновато, — Сухо ответил парень, заметив, что этим расстроил подругу и сразу поспешил пояснить, — мне здесь непривычно, тут всё… иначе. Мы же здесь ненадолго, сделаем все твои важные дела, и вернемся. — Парень легонько толкнул своим плечом плечо Виринеи, чтобы сбавить напряжение. Она улыбнулась ему в ответ.

— Да, хотя, если быть честной, мне в этом доме и самой находиться жутко. Соседей поблизости нет…Если бы ты не поехал, не знаю, как бы я тут находилась одна.

Пение птиц заполнило повисшую паузу.

— Красиво здесь…хочу прогуляться, — усевшись на подоконник, сказал он.— Тяжёлая выдалась поездка. Хочется размяться, осмотреться. — Он метнул прищуренный взгляд на девушку. — Составишь мне компанию?

Виринея готова была согласиться, но, замявшись, протянула:

— Э-э…слушай, нет, не смогу. Мне нужно разобрать вещи и навести порядок, чтобы мы не дышали пылью. — Её речь звучала так, будто она на ходу ищет отговорки. — К тому же, я бы хотела немного украсить избу, завтра ведь первый день Зелёных Святок, помнишь?

— Ясно, — Сказал он, спрыгнув с подоконника, оказавшись почти вплотную рядом с девушкой. — Тоже хочешь венки поплести?

— А зачем выделяться? Примем участие в общем празднике? — С надеждой в голосе спросила она.

— Тебе виднее. Только о Русалиях все и говорят. Уж очень интригует, что же там необычного увижу? — Последние слова он выделил ироничной усмешкой, а затем спросил. — Ну, я пойду?

Это был вопрос, не требующий ответа, так как сам он уже двигался к выходу приплясывающей походкой.

— Гордей, — Окрикнула его девушка, он замер в дверном проёме. — Только вернись до темна. — В её голосе послышалась излишняя тревожность. — Ладно…Не смотри так. На заре подготовка к гуляниям начнётся. Не хочу, чтобы ты проспал.

— Не просплю, не волнуйся, — Озорно выкрикнул он, направившись вдоль зелёных полей.

Закат окрасил небо в мягкие оттенки розового и малинового. Он шёл по тропинке, которая вела к лесу, и первые минуты действительно ощущал лёгкость — ветерок, свежесть, привычное умиротворение от природы, которое он так ценил. Но уже на опушке, где дикие цветы уступали место чащобе, его охватило странное чувство одиночества. Мягкий ветер донёс эхо, но он его не расслышал. Гор замедлил шаг, затаив дыхание, чтобы прислушаться. Тишина, только легкий шелест листьев. Он выдохнул, сделал шаг и звук повторился вновь, теперь уже отчётливей. Сейчас он мог его различить, похож он на заливистый девичий смех, рассыпавшийся где-то среди деревьев.

Закатный луч солнца погас за горизонтом.

С запахами хвои и влажной земли смешался запах тины. И где-то в глубине леса, уже тонущего в сизых сумерках, раздался тихий плеск. Гордей почувствовал, как по спине вмиг пробежался холод, но он попытался отогнать пугающие мысли. Предательски вспомнились не только слова Виринеи, но и рассказы Деда Василя, и распахнутое настежь окно в пустом доме. Еще раз окинув окрестности взглядом, не заметив ничего подозрительного, парень все же принял решение вернуться домой.

Темные ветви сосновых веток обрамляли старую избу и от этого она выглядела еще более зловеще. Он толкнул калитку, та издала противный скрип. Парень замер, почувствовав на себе взгляд. Черное размазанное пятно в кроне ветвей приковало внимание Гордея к себе. Казалось, словно там кто-то притаился и следил за ним. Сзади послышался громкий треск древесины, и через мгновение оттуда вылетела сова. Он тихо засмеялся.

—Всего лишь сова. Ну и напугала ты меня.

Гордей зашел в дом, с силой прикрыв дверь за собой. Он сбросил рюкзак на пол возле кровати, прислушиваясь к тишине дома. В комнате было сыро и пахло легким ароматом полевых цветов из небольшого букетика на столе. Гор лег на кровать. «Деревня как деревня», — подумал он, но день никак не выходил из головы. Смех в лесу, плеск воды, распахнутое окно в пустом доме, и эта сова, что вылетела из кроны, едва не сбив его с ног. Все эти образы сами собой складывались в несколько мрачных страниц для графического романа. Он уже начал мысленно набрасывать детали, как ложится свет, где должен быть самый темный цвет, какой штриховкой передать дрожь листвы… И вдруг поймал себя на том, что по спине пробежал холод. То ли от собственных же зарисовок, которые он пока что только представлял, то ли от того, как отчётливо он вдруг представил фигуру, которая могла бы этот смех издавать.

— Хватит, — сказал он себе вслух. Голос в пустой комнате прозвучал глухо и не очень убедительно.

Он уже забрался под одеяло, когда заметил, что ставни распахнуты. Тёмный проём смотрел прямо на него. Гор помедлил, потом вздохнул, поднялся, захлопнул створки и повернул щеколду. Просто чтобы спалось легче. Он лёг, укутался плотнее и прикрыл глаза. Ветер снаружи гудел ровно и под этот гул, сам не заметив, Гор провалился в беспокойный сон.

Часть 1. Зелёные Святки. Глава 2. Огонь в ночи

Заливистый смех, который Гордей услышал вечером, просочился сквозь сон, как холодный туман и комом осел в груди тяжелым грузом. Гордей сел на кровати, потирая лицо, и поймал себя на том, что его дыхание сбилось. Взгляд метнулся к окну, где теплые лучи утреннего солнца освещали комнату. Звонкими переливами доносилось щебетание птиц. «Ну что за чушь, — тут же отругал себя мысленно. — Канун Зелёных Святок. Конечно же, это просто местные жители дурачатся. В такую-то ночь и не напугать приезжих? Это уж точно была бы глупость». Собственные доводы казались разумными. Ком, давящий на грудь растворился, и парень постарался отмахнуться от ночных кошмаров, как раздался стук в дверь.

— Доброе утро!

Из-за двери показалось лицо Виринеи, озарённое улыбкой, ярче утреннего солнца. На каштановых волосах красовался венок, сплетенный из ромашек и васильков. Белое платье на тонких бретельках подчеркивало ее плавный силуэт.

— Доброе!

Гордей попытался придать голосу бодрости, но получилось хрипло.

—Ты что, всю ночь не спала? — Спросил Гор.

— С чего ты взял?

Улыбка на её лице дрогнула, сползла в неуверенную гримасу, девушка замерла в приоткрытой двери, не решаясь зайти в комнату.

— Да нет, ты не так меня поняла. Отлично выглядишь, будто всю ночь готовилась. — Он сделал паузу. — Сегодня особый случай какой-то?

От этих слов Виринея наконец-то оттаяла:

— Так я уже на ярмарку собралась. И даже для тебя подобрала несколько вариантов, в чем можно пойти. Примеришь?

Девушка говорила чуть быстрее обычного, выдавая своё волнение, и тут же поймала его взгляд, пытаясь предугадать реакцию.

Гордей замешкался, неловко потягиваясь в кровати, и Виринея, прочитав в этой паузе нежелание, поспешила добавить, уже с лёгкой игривостью:

— В джинсах и белой майке ты, конечно, привлечёшь немало внимания, — хихикнула она, но смешок вышел каким-то неловким. Она тут же прикусила нижнюю губу.

— А это плохо?

Он наконец поднялся с кровати и потянулся, обнажив полоску загорелой кожи на животе. Виринея отвела глаза, ощутив вдруг прилив тепла к щекам. — Ну давай посмотрим ваш местный дресс-код, — сказал он уже с пробуждающимся интересом.

Виринея с воодушевлением повела его в другую комнату попутно поясняя:

— Здесь не каждый день такое носят, а одевают подобное только на Русальной неделе. Дань традициям отдают. Принято так. Вот, примеряй!

Виринея рукой указала на старый сундук. В нем лежали хлопковые и льняные рубахи белого цвета, а под ними холщовые брюки коричневых оттенков. Парень достал рубаху из сундука. Тяжёлый запах вперемешку с пылью разлетелся из глубины ящика, и Гордей машинально скривил лицо, стараясь не чихнуть.

— Знаю, — она поспешно подхватила диалог, — Пахнет древностью. Но... попробуй? Ради праздника. Ради меня. Повеселимся!

Он тяжело вздохнул. Этот вздох девушка хорошо знала. Он делал так каждый раз перед тем, как согласиться на то, о чем она его подолгу упрашивала, и Гордей был похож на взрослого, который сломался перед капризами ребенка.

— Ладно. Эксперимент, так эксперимент.

Заметив смущенный взгляд Гора, девушка проговорила:

— Да, соглашусь, это несколько старомодно.

— Старомодно? Мягко сказано.

— Но ведь это всего на несколько дней.

— Ладно. Только перестань упрашивать. – Ответил Гордей и скрылся за дверью своей комнаты.

Спустя некоторое время дверь распахнулась. Парень вышел и замер, широко разведя руки.

—Ну, готов к выходу в народ? — Спросил он.

Льняная рубаха сидела на нём плотно, подчёркивая рельеф мышц. Коричневые штаны были коротковаты, но высокая обувь уравновешивала образ.

Виринея смотрела на него, не отрываясь. И уголки ее губ задрожали, по лицу разлилась такая беззащитная нежность, что Гордей, заметив это, смутился.

— Ты... выглядишь как местный, — выдохнула она. — Как будто всегда жил в Моровке.

— Местный? — Гордей покрутился перед пыльным зеркалом, скривился.

— Ты выглядишь... правильно. Так и нужно. — Она подошла ближе и поправила складку на его плече слегка коснувшись пальцами.

Гор встретил её взгляд в зеркале. И на секунду ему показалось, что в глубине её голубых глаз, за этой милой улыбкой, плещется что-то слишком глубокое и серьёзное, чего он знать не хотел. Поэтому парень предпочёл отшутиться. — «Чудно», значит? — Чудно, — кивнула она.

Они оба натянуто рассмеялись, будто только что обошли что-то опасное, не сказав об этом вслух.

Их смех смолк, и в наступившей тишине со стороны деревни донесся первый, протяжный звук, похожий на пение огромной металлической чаши.

— Начинается, — прошептала Виринея. —Пойдём.

Гордей вышел за ней на крыльцо. Воздух снаружи был свежим, порыв ветра растрепал каштановые волосы юноше, и он поспешил поправить их взмахом руки.

Со стороны деревни слышался пульсирующий гул: музыка, смех, крики, звон. Дорогу к центру деревни уже трудно было назвать дорогой — это был живой поток людей в белом и цветастом, и Гордей почувствовал, как его подхватывает и несёт это течение, не спрашивая согласия. Он попытался оглянуться на Виринею, она была рядом, её пальцы цепко впились в ткань его рукава.

Ярмарка набирала скорость стремительно. Люди с раскрасневшимися лицами кружились, сталкивались, пели, и Гордей то и дело натыкался на чьи-то плечи, локти, спины. Пёстрые шатры мелькали по обе стороны, украшенные флажками и гирляндами, и он только и успевал краем глаза замечать, что в одном торгуют целебными травами, в другом меховыми одеяниями, а где-то рядом пахнет мёдом и хмелем, кто-то уже сунул ему в руки глиняный свисток, который он машинально сжал.

Виринея потянулась к нему, чтобы что-то сказать, он увидел, как её губы шевельнулись, но слова утонули в грохоте бубенцов. В следующий миг между ними пронёсся хоровод пёстрой, кружащейся лентой, и Гордей почувствовал, как пальцы Виринеи соскользнули с его рукава.

Он обернулся.

— Ви! — крикнул он, но голос его потонул в общем гуле. Парень рванулся в ту сторону, где она только что стояла, но толпа сомкнулась, и он то и дело натыкался только на чужие лица. Гордей выскочил на свободное место, оглядываясь по сторонам, вглядываясь в мелькающие фигуры, но ни одна из них не была похожа на Виринею.

Он уже хотел снова нырнуть в толпу, когда его внимание привлёк бордовый шатёр в стороне. Возле него разворачивался скандал.

—Ах ты, шарлатанка! — Кричала женщина средних лет, размахивая руками в разные стороны. — И на кой только с тобой связалась, глупости говоришь!

В шатре за разноцветными склянками сидела женщина. В одной руке держа пучок зажжённых трав, который коптил дымом. Черные длинные волосы пружинками торчали в разные стороны. В желтых глазах вспыхнул азарт:

— Я лишь передала то, что духи вам сказали. Прислушаться к ним надо, тогда и удастся беды избежать.

— Не верю. Ни единому твоему слову! — Женщина попыталась вцепиться в мольфарку, но та ловко увернулась и вмиг затерялась в шторах шатра, вызвав недоумение у обозленной жительницы. Та принялась осматривать шатер, но не сумела отыскать гадалку. Сокрушившись злобным криком, от злости и обиды она принялась бросать склянки, попутно яростно выкрикивая ругательства. Закончив погром, посетительница ярмарки вышла, отряхнув руки и пошла прочь с ярмарки.

Гордей, наблюдавший за происходящим, шагнул в шатёр. Он наклонился, собирая уцелевшие склянки, и аккуратно ставил их на полку. Осколки стекла вспыхивали на солнце, разбрасывая по пыльному полу искры, и он, не заметив, как, потянулся к острому осколку. В тот же миг палец обожгло резкой болью. Гордей отдёрнул руку и увидел тонкий порез, почти невидимый, но из него уже выступила капля крови, тёмная на свету.

— Напрасно это. Мне не нужна помощь.

От неожиданности Гордей слегка откинул голову назад, оценивающе смерив её взглядом. Она стояла в темном углу шатра так, что рассмотреть ее было почти невозможно, только два желтых глаза, как светлячки, нарушали темноту. Женщина сделала шаг вперед. Черные густые пряди непослушно свисали ниже плеч. Не успел Гордей ничего ответить, как она добавила:

— Не ищи беду, Гор.

Имя его она произнесла медленно, с улыбкой протягивая каждый звук, медленно приближаясь к нему. — Откуда Вы знаете…? —…как тебя зовут? — Хищная улыбка перекосила лицо. — Или то, что тебя так называют друзья?

Последнее слово она протянула с особым удовольствием. Женщина опустилась на колени рядом с разбитыми склянками.

— Я многое знаю. — Продолжила она, осторожно собирая стекло.

Гор выпрямился во весь рост, и его лицо стало сосредоточенным.

— Интересно, — произнес он ровным, чётким голосом, в котором не было и тени прежней сбивчивости. — Может вам друзья еще обо мне что-то рассказали?

— Не бойся меня, Горчик.

Ее голос звучал так, будто она была кошкой, которая играла со своей добычей, тихий и надменный, парень считал это насмешкой. Она свела брови и поджала губы, застыв на мгновение, а потом громко расхохоталась.

— Мне нет дела до приезжего юноши. Ты мне не интересен. Во всех смыслах.

— Тем лучше, — парировал Гордей, не моргнув глазом. Его собранность, казалось, действовала на неё раздражающе. — Тогда и предупреждать незачем.

— Это Моровка… — продолжила она, подняв взгляд к небу — Моровка просит предупредить тебя.

— Предупредить о чём?

— Не ищи ее.

— Не искать кого?

Это разозлило гадалку. Она выплюнула следующие слова с ноткой раздражения в голосе:

— Девушку. — Гримаса исказила черты ее лица.

— Какую именно? — невозмутимо уточнил Гордей, пытаясь скрыть, что действительно ищет подругу. — Их тут, на ярмарке, со всей деревни сошлось. Или Моровка не уточнила?

Он стоял на месте, скрестив руки.

— Ценю твою смекалку. Но я сама знаю немного, а вот она, — женщина указала пальцем вверх. — Она знает всё. Мольфарка ядовито прошипела последнюю фразу.

— Если хочешь вернуться домой, хочешь, чтобы Моровка тебя отпустила, то не ищи её. — Твердым тоном сказала гадалка.

«Я без Ви никуда не поеду, — подумал он, и в этой мысли было больше твёрдости, чем он сам ожидал. — Мы приехали вместе и уедем вместе. Странная эта женщина какая-то… не зря на неё злились».

Гордей выдержал паузу, его взгляд скользнул по разбитым склянкам, по её дрожащим пальцам.

— Спасибо за совет, — в его голосе зазвучало холодное разочарование, как у коллекционера, нашедшего подделку. По его тону было ясно, что он не купился. — Представление вышло колоритным.

Гор вышел, не оборачиваясь и не дожидаясь ответа. Но он чувствовал, как её взгляд преследует его, проходя сквозь спину.

Он брел без цели, обдумывая слова мольфарки. «Шарлатанка. Необычная, но шарлатанка. Таких в городе на каждом углу с картами таро и хрустальными шарами. А я ей еще помогать бросился…Как она узнала имя? Простая уловка — могла подслушать у деда Василя или от кого-то из деревни... Но что она имела в виду, фразой «Не ищи её»? Почему я не должен искать Ви? Кстати…Где она?».

Дуновение ветра принесло запах леса и реки, вперемешку с сыростью и тиной. Дым от костра окружил Гора. «Точно! Надо идти к костру, Ви наверняка уже там».

Посередине поля, под звёздным небом, раскинулась главная площадь. В самом центре высилась деревянная сцена. Неказистая днём, теперь она преображалась. Её обвивали гирлянды, которые светили тёплым, неровным светом, словно светлячки, пойманные в крошечные банки. По углам пылали факелы, вбитые в землю, и трещали, разбрасывая искры, что тут же гасли в прохладном воздухе.

Издалека доносилась приглушенная музыка, уже не такая громкая, как на ярмарке.

Вокруг сцены были разбросаны ковры, выцветшего охристого цвета, как сухая земля после дождя. На них, прислонённые к тюкам золотистого сена, сидели и лежали люди.

Но взгляд невольно потянуло чуть в сторону, туда, где, пылал костёр. Два метра яростного, живого пламени, которое било вверх багровыми языками, будто пытаясь лизнуть звёзды. У костра кипела молодёжь — парни в холщовых рубахах и брюках, девушки в белых платьях и березовых венках. Гордей двинулся к ним, в надежде, что среди толпы увидит Виринею. Столпившись, молодые люди общались и громко смеялись, будто ожидая чего-то.

Из сгустившейся темноты выплыла грузная фигура. Гор сразу узнал в ней Деда Василя. Усевшись ближе к костру на дубовый чурбан, он перекинул баян, до того висевший у него за спиной, и тот оказался на его огромных коленях. Мужик присвистнул сквозь зубы, поправил кубанку ещё круче и вдавил первые кнопки. Его потрескавшиеся пальцы забегали по клавишам, вытягивая из мехов песню. Молодежь схватилась за руки и под веселый гогот пустилась в хоровод. Всматриваясь в лица девушек, кружащихся в хороводе, парень продолжал искать подругу, но его внимание приковал силуэт, стоящий по ту сторону костра.

Она стояла неподвижно, выделяясь на фоне мельтешащих людей. Гор отвел глаза, но через мгновение взгляд его снова вернулся к ней, помимо воли, словно его кто-то тянул за невидимую нить. Она всё так же стояла, и свет костра струился по её лицу, очерчивая черты лица. В тот миг, когда пламя взметнулось особенно высоко, она слегка повернула голову и их взгляды встретились.

Это длилось мгновение, но Гордей почувствовал, как внутри него щелкнуло. В ее взгляде не было ни любопытства, ни вызова. Гордей перестал дышать. Он стоял, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как тишина разрастается внутри него, вытесняя шум музыки и смеха. В этой тишине он слышал только собственное сердце, которое билось слишком громко. Одна мысль прорезалась сквозь всё остальное, ясная и острая: он должен подойти к ней. Ему показалось, что, когда их взгляды встретились, он почувствовал, что именно ради этого он и приехал в Моровку.

Парень шагнул вперед. Он не знал, что скажет, когда подойдет к девушке, но знал, что не может позволить ей раствориться в толпе.

Хоровод кружился, выплясывая вокруг костра. Пробиться на ту сторону было всё равно, что пересечь реку в половодье. Его толкали в спину, наступали на ноги. Наконец, вырвавшись, он оказался в относительной тишине. Там, где только что стояла девушка, очаровавшая его. Но она растворилась, словно мираж, когда к нему приближаются. Гордей застыл, ощущая в груди, щемящую пустоту. Ускользнула. И в этот момент из-за его спины вышла Виринея. Она подошла близко. Что-то изменилось в ее поведении. Лицо было напряжённым.

— Гор? — её голос прозвучал слишком ровно, без тёплых ноток. — А я уж думала, ты в хоровод влился. Искала. Мы, кажется, надолго разминулись.

Гордей, всё ещё озираясь по сторонам, схватил Виринею за локоть резким жестом.

— Ви, ты здесь была. Ты видела? Ту девушку, что стояла тут, — он указал на пустое место у костра. — Со светлыми волосами, взгляд такой... Ты её видела?

Голос Гордея звучал сдавленно, в нём дребезжали нотки панического волнения. Он допрашивал, впиваясь в Виринею взглядом, будто она была ключом к исчезнувшему видению.

Девушка медленно высвободила свой локоть из его хватки. И этот жест был полон холодного достоинства.

— Какую девушку, Гор? — Её голос прозвучал безжизненно. — Я никого не видела. Кроме этих, она мотнула головой в сторону хоровода. — Знаешь что. — Девушка выдержала паузу, будто пытаясь вернуть власть над собой. — Я иду домой. Хватит с меня ярмарки на сегодня.

Виринея отвернулась от него, глядя в темноту за пределы поляны, к тропинке, ведущей к их дому и плечи слегка ссутулились, словно защищаясь от удара. — Ты идешь? Или тебе тут ещё... присматриваться к теням надо?

Она глубоко вздохнула, прежде чем он успел что-то ответить, повернулась и сбивчиво зашагала к тропинке, рассчитывая, нет, зная, что Гордей последует за ней. Это был её хитрый ход, который всегда срабатывал.

Путь назад по узкой тропе прошёл в мёртвой тишине. Её белое платье мерцало в темноте призрачным пятном. Девушка шла, не оборачиваясь, и в этом было больше упрёка, чем в любых словах.

Дверь дома захлопнулась, отсекая снаружи остатки гула и музыки. Гордей зашёл в свою комнату. Тишина давила на уши после ярмарочного грохота. Парень разделся, повалился на кровать, и только сейчас ощутил всю навалившуюся усталость, которая оказалась тяжелее, чем он думал. Она смешалась с едким чувством вины и досады.

Он перевернулся на спину и уставился в потолок, но вместо него перед глазами возникло лицо незнакомки у костра. Парень попытался отогнать этот образ, но он не уходил. Досада снова сменилась острым сожалением. Упустил шанс. А ведь у неё была по-настоящему загадочная внешность, не просто красивая, а какая-то нездешняя, будто она пришла из другого времени, из другого мира.

Удастся ли им снова встретиться? Он не знал, но чувствовал, что если нет, то этот образ останется с ним надолго.

Гордей закрыл глаза. Он ещё не осознавал, что где-то на дне, под слоями усталости и благих намерений, уже тлел крошечный уголёк, разгоревшийся при виде зелёного отблеска в чужих глазах. Но его подавляло чувство вины перед Виринеей. Она привезла его сюда, доверилась, попросила не оставлять одну. А он в первый же день...

«Что я сделал? — спросил он себя, и ответа не было. — Для неё это должно было выглядеть как пренебрежение, будто её страхи остаться одной сбылись».

Парень ворочался, и скрип кровати отдавался в тишине обвинением. Ему хотелось встать, подойти к её двери, постучать, сказать что-то, но что? Он не знал. Гордей хотел завтра объясниться. Это было бы правильно. Он сам себе обещал это, как будто давал слово, которое нельзя нарушить.

Завтра, решил он, погружаясь в сон. Завтра я всё исправлю.

Часть 1. Зелёные Святки. Глава 3. Раскол

На кухне пахло травяным чаем. Виринея стояла у стола, разливая напиток по фарфоровым чашкам. Её движения были слишком аккуратными, слишком сосредоточенными, будто она боялась расплескать даже каплю. Гордей замер в дверном проёме, глядя на её спину, и вдруг понял, что не знает, с чего начать. Слова, которые он крутил у себя в голове перед сном, вдруг показались ему пустыми и неуместными.

—Доброе утро. — Отозвалась девушка, но голос ее был неприветливым.

—Доброе! — Обрадовался Гор. «Заговорила первая, значит уже не так сильно злится, как вчера». Но, сев напротив, он увидел её отстраненное лицо, и понял, что ошибся.

—Вчера… — Голос у него вышел чуть хрипловатым, он прочистил горло и продолжил. — Вчера вышел весьма сумбурный день. Ты была права, здесь много удивительного.

Гор мгновенно столкнулся с холодом в голубых глазах, но продолжил говорить медленно, подбирая слова.

—Вчера, когда хоровод унес тебя, я, честно сказать, растерялся. А после встречи с местной шарлатанкой, можно даже сказать, испугался.

На мгновение девушке показалось, что он действительно чувствует то, о чем говорит. Она подняла на него глаза, в них не было тепла, только безучастность.

— Что за шарлатанка? — Спросила девушка.

— Черноволосая такая, с глазами как у филина. В бордовом шатре сидела. Там еще скандал был, ее в обмане уличили. Денег обратно требовали. И я думаю, что не спроста. Зарабатывает на бедных людях. Точнее на их суевериях.

— Подожди, подожди… — Взволнованно заговорила Виринея, в ее голосе чувствовалась тревога. —Ты разговаривал с Калистой?

— Не то, чтобы по своему желанию. — выпалил Гор. — А кто это такая?

Виринея не подняла глаз, когда заговорила, и голос её звучал глухо:

— Это не шарлатанка. Это... мольфарка. Поговаривают, что она может предсказывать будущее, лечить травами, а некоторые рассказывали, что такие, как она могут повелевать природой. Ей приписывают дар видеть то, что скрыто, и говорить с духами мест. И связываться с ней попусту...

— Так я ж помочь хотел. А там… — Перебил ее Гор.

Но девушка оборвала его вопросом и в её глазах промелькнуло предостережение:

— Что она тебе сказала? — В голосе ее чувствовалась требовательность.

Гордей на секунду замер, оценивая её реакцию. Его собственный голос стал отчётливее, как будто он докладывал о странном, но незначительном происшествии.

— Ничего внятного. Несла что-то про духов Моровки и твердила одно: «не ищи её». — Он сделал небольшую паузу, глядя прямо на Виринею. — Наверное, её обычный приём для впечатлительных. Я не стал это обсуждать.

— Гор, — голос Виринеи дрогнул, в нём прозвучало что-то вроде упрёка или страха. — Это же мольфарка! К её словам нужно прислушиваться, даже если не веришь. Лицо девушки заметно осунулось, но Гор не придал этому значения. Для него важнее было то, что напряжение между ними смягчилось.

— Я понял, что разговор с ней бессмыслен, и ушёл, — продолжил он, и в голосе его послышалась лёгкость, которую он пытался надеть, как маску. — Странное чувство было… будто её слова всё-таки зацепились где-то на краю сознания. Жути она нагнала на меня, конечно.

Он усмехнулся, но в усмешке не было прежней теплоты.

—А потом искал тебя. Обошёл пол-ярмарки и мы встретились у костра.

Он рискнул улыбнуться, улыбкой, немного виноватой с ухмылкой, которая обычно действовала безотказно.

Голос его звучал мягко, виновато, и девушка цеплялась за эту мягкость, как за хрупкую нить, что снова могла связать их. Всё сказанное парнем она переворачивала в своей голове, подгоняя под ту правду, которая её устраивала. Он искал ее, потому что хотел быть рядом, он испугался за нее и в конце концов нашел у костра. Эта мысль приятно разлилась внутри, растопив наледь, которая там была со вчерашнего вечера. Остался только один вопрос, тревожащий ее:

— А что за девушка? Про которую ты спрашивал потом? У костра.

Гордей понял, что сейчас не время возвращаться к этой теме и отвёл взгляд к окну, делая лицо сосредоточенным, будто он вспоминал что-то неважное.

— Да так…Я до сих пор не уверен, что видел ее. Может от слов провидицы вашей сбрендил.

Он усмехнулся, с желанием закрыть тему, сделать вид, что ничего не случилось.

—Надеюсь, ты не всерьёз обиделась? — Продолжил он. — Кстати, а где все это время была ты?

— Я, наверное, вчера перенервничала. Испугалась, что ты остался наедине с местными, мало ли, чем могло дело закончиться.

— Да ты меня так замаскировала, что за своего приняли. — Он выразил благодарность девушке умолчав, что Калиста сразу раскусила, что он приезжий, к тому же откуда-то узнала его имя.

Виринея поспешила сменить тему на ту, что волновала ее еще задолго до приезда в Моровку.

— Сегодня второй день. Русальная неделя продолжается. Будет кое-что… интересное.

— Опять хороводы? — спросил он, скептически приподняв бровь.

— Интереснее! — Она почти подалась вперёд, и в голосе её послышалось предвкушение, которое она не могла скрыть. — Утром на центральной поляне будет проходить обряд, почти забытый в городах. В основном между подругами…

Она замялась, ища слова, но губы уже сами складывались в улыбку.

— Особое духовное родство. Клятвенная дружба, обет взаимной помощи до гроба. Скрепляется поцелуями в щёку и обменом личными вещами.

Гордей задумался на секунду. Он не вдавался в глубину ее рассказа, но мысленно выстроил цепочку выгодную для себя: народное гулянье, много людей, все на виду — идеально для поиска. Если та, незнакомка местная, то не сможет пропустить такое событие, а значит у него появится шанс заговорить с ней.

— Конечно, — сказал он, и его карие глаза блеснули азартом, который даже он еще за собой не замечал. Виринея приняла этот блеск за отклик на её приглашение. — Тогда допивай чай и пойдем собираться. — сказала она, и в голосе её зазвучала таинственная нотка, которую парень не умел замечать. — Кстати, не забудь взять с собой личную вещь для меня.

Она сказала это так просто, будто речь шла о чем-то незначительном, но внутри неё всё трепетало.

Гордея поразило насколько поляна во второй день была иной, словно тихое святилище. Воздух наполнился приглушённым шёпотом девичьих голосов и шелестом молодой листвы, которую ласкал ветер. Парень держался рядом с Виринеей, но его взгляд, острый, как лезвие бритвы, скользил по женским лицам, исследуя толпу, выискивая белокурые волосы. Ему встречались разные девушки: веснушчатые, в венках, женщины в платках, смеющиеся в танце, но не та, которая представляла для него интерес.

Труба взвыла и Виринею тут же окружили разные девушки и, взявшись за руки, увлекли за собой на опушку. Каждая из них выбрала себе тонкое деревце и, нашептывая, начала закручивать его ветви в венок, заплетая в зелень полевые цветы. Берёзки склонялись под нежными руками, образуя над головами зелёные купола.

Среди них была и Виринея. Её движения были плавными и полными волнения. Она украдкой искала глазами Гордея, и, встретив его взгляд, быстро улыбалась, а потом вновь погружалась в ритуал, будто набираясь от него смелости для следующего шага.

Девушки разбились на пары и их лица засветились сосредоточенностью, которая бывает только в моменты, когда человек делает что-то по-настоящему важное для себя. Они обменивались платочками, вышитыми по краям, колечками из тонкой коры, лентами, которые только что были вплетены в косы.

Наконец они обнялись, поцеловали друг друга в щёки, и над поляной разносился напев, который Гордей едва мог разобрать:

«Кумимся, сестримся, на вечные вёки…»

Слова сливались в обещание, которое нельзя нарушить.

«Горе – пополам, радость – пополам. Не бросить в беде, не предать в нужде…»

Гордей не понимал до конца, что происходит, но чувствовал, что в этом есть самобытное и завораживающее.

«Солнце да вода нам свидетели, а кто клятву сломит, тому век в опале».

Последние слова повисли в воздухе. Девушки замерли на мгновение, глядя друг на друга.

Гордей наблюдал со стороны, прислонившись спиной к стволу старой ивы. Его поза была расслабленной, но глаза всматривались в каждое женское лицо, каждую фигуру в толпе, ища запомнившийся силуэт. Он видел сосредоточенность Виринеи, когда она обменивалась платком с рыжеволосой подругой. Видел, как та, приняв дар, что-то шепнула ей на ухо, и Виринея покраснела, снова взглянув в его сторону. Всё это он замечал, но не придавал значения, мысли его были заняты другим.

Солнце уже клонилось к горизонту, удлиняя тени, и Гордей чувствовал, как внутри него нарастает раздражение. Его план вот-вот рухнет. Он обошёл взглядом всю поляну, но среди этих лиц, среди этих улыбок, среди этих сплетённых рук не было той девушки.

И вот ритуал для Виринеи завершился. Она отпустила руку рыжеволосой подруги и, сделав глубокий вдох, направилась через поляну прямо к нему. В её глазах горела решимость. Девушка шла, чтобы предложить ему самое большое, что можно было предложить в этот день. Она верила в то, что сможет совершить то, что давным-давно спланировала.

Виринея была уже в двух шагах, и даже губы её успели приоткрыться, когда Гордей, поймав её воодушевлённый взгляд, предугадав намерение, и понимая, что не готов сейчас к каким бы то ни было разговорам, почти незаметно перехватил инициативу.

– Смотри-ка, – сказал он, прежде чем она успела вымолвить слово, и кивнул в центр поляны. – Кострище уже готово. Интересно, кто подожжёт? Дед Василь опять?

Он отвлёк её. Ловко, почти незаметно, так, что она и опомниться не успела. Виринея замерла на миг, и слова, уже готовые сорваться с губ, застряли где-то в горле, превратившись в тишину. Она смотрела на груду хвороста, потом перевела взгляд на его лицо и в его карих глазах заметила отстранённость, которую она знала слишком хорошо. «Сейчас не время», — подумала она, и в этой мысли была горьковатая нежность, которую она научилась носить в себе, не показывая. Ведь ритуал можно завершить и до полуночи.

– Наверное, он, – согласилась она тихо, и решимость в её глазах сменилась терпеливой готовностью. – Пойдём к костру?

У костра уже во всю играла музыка. Друзья устроились на траве — Гордей растянулся, вальяжно опершись на локоть, а Виринея осталась сидеть рядом. Вскоре рыжеволосая подруга подошла к Виринее, утянула ее за собой, и кружащимися движениями они соединились в общий круг. Через несколько оборотов, Виринея выскочила из хоровода прямо перед Гордеем, и, казалось, начала свой собственный танец. Она двигалась плавно, но в каждом повороте, в каждом взмахе руки была обращённость к парню. Это был танец без слов, будто самый красноречивый рассказ о ее чувствах. Гордей смотрел, искренне улыбался её грации, подбадривал возгласами, отбивал ритм ладонью по колену, но был глух к ее повествованию.

Именно в этот миг, когда пламя с треском взметнулось вверх, осветив дымную пелену над поляной, Гордей увидел незнакомку.

Среди пляшущей толпы она единственная стояла неподвижно. Вся расслабленность мгновенно испарились с лица парня, и улыбка сползла, словно её стёрли. Гордей даже не обернулся на Виринею, чей танец замер на полуслове. Он просто рывком поднялся с травы, всем телом развернувшись в сторону незнакомого силуэта и пошёл, почти не скрывая нетерпения, а затем и вовсе ускорившись, сметая расстояние. На этот раз он смог подойти к ней так близко, что различал теперь не только цвет глаз, но и яркий румянец на белоснежной коже.

– Я тебя искал, – выпалил он, немного задыхаясь, то ли от быстрого шага, то ли от волнения. – Нашёл? – Спросила она.

Её голос был тихим, как шорох листьев.

– Здравствуй, Гордей.

– Откуда ты знаешь?

– Твое имя? Вся деревня знает про приезжего из города, – она едва заметно улыбнулась. – Наши так не выглядят, хотя тебе почти удалось слиться с толпой. — А как зовут тебя?

От волнения речь парня была сбивчивой.

— Румяна. Но мне нравится, когда называют Ру.

— Ру, значит. Необычное имя. — Он нервно сглотнул слюну, не зная, как продолжить диалог, но с полной уверенностью, что не готов потерять ее в сумраке, уже спустившейся на деревню, ночи.

— Я здесь с подругой, — продолжил он, кивнув в сторону костра, где замерла бледная фигура Виринеи. — Мы из города приехали.

— Вижу, — произнесла Румяна, и в её глазах мелькнуло что-то, что он не смог прочитать.

— Виринея знакомит меня с вашими традициями. Необычно вы, конечно, время проводите. Колоритно. Тебя вот я тебя днем не видел среди девушек.

— Я только вечером прихожу.

Голос ее был стеклянным.

— Только вечером могу приходить. Да и то, ненадолго. — Повторила она.

— Жалко…такое представление пропустила. Хотя тебе, наверное, это все привычно. Уже не впечатляет?

— Зелёные Святки - мой любимый праздник. На других меня не бывает.

Он кивнул, мысленно продумывая, как растянуть диалог и предложить попозировать, чтобы она не смогла отказаться.

— Да и сейчас я уже собиралась уходить. — Сказала она.

Гордей растерялся: «Как? Уже?», но с уст сорвалось:

— Тебя проводить? — бросил он, чувствуя, как нарастает желание узнать ее лучше.

— Да незачем. Дорогу знаю, темноты не боюсь.

— Нам в одну сторону, — настаивал он тоном, не терпящим возражений, сам не понимая почему эта девушка действовала на него как-то магнетически.

Румяна смотрела на него, будто принимая решение. Потом чуть незаметно пожала плечами. Парень сделал шаг в её сторону, уже мысленно представляя, как они уединяются в темноте и у него появляется возможность продолжить общение. Но шаг так и остался незавершённым.

– Гор.

Голос прозвучал прямо за его плечом, перерезая вечерний воздух. «Не сейчас» — подумал он, зажмурив глаза на мгновение от разочарования.

Гордей обернулся. Виринея стояла в двух шагах с широкой обворожительной улыбкой.

– Ты идешь? Нас ждут. — Сказала она, глядя не на него, а за его плечо, где стояла белокурая незнакомка. — Песни у костра уже поют.

Румяна наблюдала за этой сценой с тем же отстранённым безразличием, с каким смотрела на огонь. Её зеленые глаза скользнули с лица Гордея на напряжённое лицо Виринеи и обратно несколько раз, прежде, чем она сказала: – Тебя зовут.

В голосе не было ни обиды, ни разочарования, к которым он привык от Виринеи.

— Иди. А провожать... не надо. Я сама дорогу знаю. До встречи, Гордей. Может, ещё увидимся. — Договорила девушка.

И прежде, чем он успел найти хоть какие-то слова, чтобы удержать её, Румяна развернулась и скользнула в тень берёз, растворившись в сумерках так же быстро и бесшумно, как и появилась.

Гордей остался стоять, с горячей волной досады, подкатившей к горлу. Он был так близко. Так близко!

– Гор.

Его имя назойливо прозвучало из уст Виринеи. Она протянула руку, не касаясь его, жест был одновременно приглашением и требованием.

— Пойдём. Пожалуйста.

Парень взглянул на её руку, потом на тропу, где исчезла Румяна, внутри всё рвалось и протестовало, но необъяснимое чувство долга перед Виринеей, знакомое ему с детства, оказалось сильнее порыва.

– Ладно, — хрипло бросил он, всё ещё не глядя на подругу, и тяжело ступил в сторону костра, оставляя за спиной тайну, которая снова ускользнула.

Виринея плавно вела его к серебристым ивам, у которых стоял парень днем, наблюдая за обрядом, откинув их ветви, Виринея жестом пригласила его зайти за собой.

Воздух здесь был тяжелым и пах мокрой землей. В глазах подруги Гордей заметил перемену, они потеряли небесную голубизну и стали самой настоящей морской пучиной.

Девушка, пошарив в складках платья, достала свёрнутый в трубочку пожелтевший лист, пучок засохших трав, перевязанный чёрной нитью и маленький пузырёк с прозрачным содержимым.

Она знала, что делает. Каждая капля росы, собранная на второй день Русальной недели, каждое слово, произнесенное перед ним, сегодня имели особую силу, которой их, по поверьям, что девушка слушала с детства, наделили сами русалки. Всё продумано еще до приезда. Она перебирала в памяти каждую деталь, каждое движение, каждую фразу, которую собиралась произнести и репетировала это мысленно столько раз, что слова уже стали частью её самой.

— Виринея, что ты делаешь?

— Готовлюсь к таинству, помнишь? Только ты стой и не перебивай, пожалуйста.

Одной рукой она властно сжала его руку, другой поднесла к его губам смятую траву. — «Как роса к коже, так плоть к плоти и воля к воле…» — начала она, и голос её зазвучал чужим, будто из-под земли. — «Как эта трава вянет без солнца, так пусть он без меня сохнет и тлеет. Как птица в клетке бьётся, так пусть его сердце бьётся в моих руках…».

Тошнотворная неловкость липким слоем разлилась по всему телу Гора, смешавшись с недоумением. Он смотрел на её искажённое лицо, на горящие безумием глаза, и под рубашкой у него проступил холодный пот. — «…чтоб ни одна другая не пахла ему сладко, чтоб ни один другой взгляд не грел…» — выдыхала Виринея, уже почти шёпотом, прижимая траву к его груди.

Теплая мужская рука опустилась на холодную женскую. Виринея, предвкушая успех после обряда, медленно кончиками пальцев, огибая мускулы мужчины, коснулась его лица и услышала:

— Хватит.

Он сказал это тихо, еле слышно, но фраза звоном отозвалась в ее голове. Гор резко выдернул свою руку из её хватки, рассыпав травы на мох.

— Что ты несешь? — его собственный голос удивил его. — Ви, ты в себе?

Она замерла, словно её поймали на месте преступления. Хотя так оно и было. «Как же так? Почему не сработало?» — подумала она и глаза ее прояснились, выдавая всю боль. Девушка смотрела на рассыпанные травы, потом на него.

— Я… я хотела…

Он смотрел на неё так, как не смотрел никогда. Не как на подругу, с которой можно посмеяться, не как на ту, кого привык не замечать, а как на человека, который только что переступил черту, и теперь они оба стоят по разные стороны. Болезненное осознание накрыло его, заставляя переосмыслить всё, что между ними было.

— Ви, я такой дурак. Я столько не замечал и сейчас не хотел бы тебя ранить, но…

Он сделал паузу, как бы силясь сказать то, что надеялся никогда не придется говорить.

— Мы всегда были друзьями. Я ценю твою дружбу, отзывчивость и заботу, но ты для меня… больше, младшая сестра. Понимаешь? Родная, близкая, я бы жизнь за тебя отдал. Но…

Он видел, как с каждым его словом она будто уменьшается, ему этот разговор был также неприятен, но он чувствовал, что его нужно закончить.

— Я тебе желаю самого большого счастья. С другим парнем. С тем, кто будет смотреть на тебя так, как ты заслуживаешь. А я… — он запнулся, и в его глазах, к его собственному удивлению, мелькнуло что-то незнакомое чувство. — Кажется, мне впервые по-настоящему понравилась девушка. И ты…ты со своими травами.

Он не мог уложить произошедшее в своей голове.

— Это на тебя не похоже! — Выпалил он, на мгновение потеряв обладание.

Тишина под ивой стала звенящей. Виринея сжалась в темном углу, желая спрятаться от него. Впервые в жизни она не хотела встречаться с ним взглядом. Теперь ей все стало ясно и надеяться больше не на что.

Гор, жалея, что выплеснул гнев, предпринял попытку, сделав шаг к ней, инстинктивно протянув руку, но она отпрянула, как от огня. Вытерла проступившие слезы краем платья резким движением.

— Я… понимаю, — прошипела она, голос был разбитым. — Прости. Я не… я не хотела. Затуманило.

Она соврала, именно этого она и хотела. Ведь только здесь заклинания обладали силой, и девушка это точно знала, вот только почему это с ним не сработало? Вопрос, который ее действительно мучал.

— Все нормально. Не кори себя. Прости и ты меня, что позволил все довести до этого. — Продолжил Гор, чувствуя и свою вину.

Уголки ее губ дрогнули, пытаясь сложиться во что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Пойдём домой? Уже поздно.

Путь по тёмной тропинке они проделали почти в молчании, но оно уже не было тяжёлым.

Возле дверей их комнат они остановились.

— Спокойной ночи, — сказал Гордей, неловко потрепав её по плечу. Старый, братский жест. Теперь он прозвучал как окончательный вердикт.

— Спокойной ночи, Гор, — ответила она, и улыбка в полутьме казалась почти естественной. — Сладких снов.

Его дверь закрылась. Виринея замерла у своей, слушая, как за стеной он раздевается, вздыхает, садится на кровать и, наверное, предвкушает встречу с ней. Пустота в глазах Виринеи медленно начала заполняться и она глубоко задумалась. Тихо повернув ручку, скользнула в свою комнату. Дверь закрылась беззвучно. На её лице не было ни боли, ни ярости.

Всё только начиналось.

Часть 1. Зелёные Святки. Глава 4. Культ берёзы

Следующим утром в доме повисло напряженное молчание. Гордей натянул вещи, почти не глядя, выскочил из комнаты, и уже через мгновение был у двери, готовый выскользнуть из дома.

— Куда так стремительно?

Голос девушки раздался где-то со спины.

— А…доброе утро. — сбавил ход Гордей, чувствуя себя уличенным. — Хочу закончить начатую вчера работу.

Девушка стояла, опершись о стену головой, скрестив руки на груди.

— Перед завтраком?

Она наконец подняла на него глаза. Гордей не заметил в них вчерашней муки.

— Я сегодня собираюсь сходить на погост, привести в порядок могилку, ты со мной?

В её вопросе звучал последний проблеск надежды.

Мысль о том, чтобы идти с ней на кладбище сейчас, под её внимательным, всё понимающим взглядом, была невыносимой. Гордей не хотел быть там, где она сможет заглянуть ему в глаза. Парню нужно было побыть одному, уйти, но не от неё, а от самого себя. Он чувствовал, что в нём что-то бесповоротно изменилось, и теперь все мысли крутились вокруг одного имени, которое он боялся произнести вслух. Румяна.

— Ви, я… — он замялся, чувствуя, что любое слово будет слишком острым, но выискивая причину, которая бы не ранила ее. — Мне кажется, тебе лучше побыть там одной. Я буду тебе только мешать. — Сказал он, не лукавя.

Виринея смотрела на него ещё несколько секунд, а потом медленно кивнула, как будто не услышала оправданий, а получила ожидаемый ответ.

— Как знаешь, — сказала девушка без интонации. — Только будь осторожен. Места здесь, говорят, бывают обманчивы.

Виринея произнесла эти слова, как пророческое предостережение и вышла, не оборачиваясь.

Гордей, оставшись один. Вздохнул с облегчением, которое тут же застряло комом в горле от стыда от осознания, как легко ему стало, когда она ушла. Парень быстро собрал рюкзак и уже на выходе посмотрелся в зеркало. Джинсы, майка, коричневый ремень, на бляшке которого выгравирована змея, его растрепанные каштановые волосы дополняли образ. Сегодня он был собой. Не было смысла скрываться, ведь, судя по всему, вся деревня уже знала, кто он. Накинув рюкзак на плечо, он покинул избу.

Утренняя роса ещё не просохла на траве, оседая на обуви холодными каплями. Гордей шёл по лесной тропинке, и лес вокруг был тих, почти беззвучен, будто затаил дыхание. Он не переставал думать о том, где сейчас может быть Румяна, и эти мысли вели его вперёд, сами выбирая дорогу.

Центральная поляна встретила его редкими фигурами, теми, кто готовил место для вечернего гуляния. Он прошёл мимо, не задерживаясь, и свернул в узкие улочки, где избы с резными наличниками смотрели на него тёмными окнами.

Он вышел к пруду, что прятался за берёзовой чащей, где вода стояла тихо и почти неподвижно, а через неё перекидывался старый, покосившийся мостик. И увидел её.

Девушка сидела на перилах покосившегося мостика, свесив босые ноги к воде, и смотрела, как зелёные стрекозы касаются крыльями глади. Сегодня на ней было платье цвета молодой листвы, лёгкое, как утренний ветер, и её волосы, перекинутые на одну сторону, струившиеся ниже пояса, казались ещё светлее на солнце.

Гордей остановился, не решаясь подойти ближе, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое он не мог объяснить.

— Здравствуй, — сказал Гордей, останавливаясь в двух шагах, боясь спугнуть ее.

Девушка обернулась не сразу, закончив следить за полётом стрекоз.

Зеленые глаза с нефритовым отблеском встретили его без удивления.

— Здравствуй, Гордей. Ищешь новые природные красоты для зарисовок?

— Да.

Он солгал с первой же секунды, и это заставило его внутренне поморщиться.

— И…одну конкретную девушку.

— Нашел? — Она чуть склонила голову, и уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Нашел — Выдохнул он, почувствовав жар, к тому же лучи солнца предательски прижигали черную ткань к телу.

— Я создаю серию эскизов о Моровке, хотел бы, чтобы ее дополнил твой портрет.

Румяна смотрела на него наивным взглядом, не отрываясь, и он продолжил:

— Как я уже понял, суть Моровки в ее обрядах, в пейзажах, в людях, — горячо сказал он, делая шаг ближе. — Знаешь, на самом деле, мне сложно понять, что у вас здесь происходит. Я вижу всё, но не понимаю до конца. Как слепой слышит музыку, но не видит инструментов. — Он жестом обрисовал в воздухе нечто неуловимое. — Ты, кажется, единственная, кто может эти инструменты мне показать.

Румяна поднялась, мягко коснулась его руки, останавливая поток его слов.

— Сегодня третий день, — сказала она наконец, спрыгивая с перил. На её ногах остались капли воды, которые тут же высохли на солнце. — День культа берёзы. Если хочешь увидеть суть, пойдём. Я покажу.

Девушка повела его вглубь берёзовой рощи. Воздух здесь был прохладным, напоённым запахом влажной земли и свежей листвы.

— Вот она, — Румяна остановилась перед молодой, стройной берёзкой с гибкими ветвями. — Сегодня её нужно принарядить, чтобы лето знало, кого благодарить за зелень и желанную тень.

Она сорвала несколько длинных стеблей травы и ловко, привычными движениями, начала сплетать их в тонкий, крепкий жгут.

— Поможешь? — Девушка протянула ему конец. — Нужно аккуратно пригнуть верхушку к вон той ветке, и обвязать.

Гордей повиновался, как заворожённый. Его пальцы не привыкли к такой работе и плетение получалось кривым. Под тихими указаниями девушки они вдвоём завили берёзку, создав из её ветвей живую, зелёную арку.

Румяна достала из складок платья несколько ленточек. Одну, красную, она повязала сама. Вторую, белую, протянула ему. Гордей обратил внимание, что они были выцветшими, почти блеклыми.

— Мысленно задай вопрос. И привяжи. А потом прислони ухо к коре, дерево тебе даст ответ. Если услышишь звон — к радости. Шёпот — к важной вести. Стук — к переменам. А если тишина...значит, дерево молчит. И это тоже ответ. Оно не хочет тебе ничего говорить сейчас.

Гордей на секунду замер, лента в руках казалась невесомой и бесконечно важной. Он завязал узелок, думая не о желании, а девушке и этом мгновении, которое сейчас происходило. Он хотел, чтобы это продлилось дольше.

— Ну, что оно тебе ответило? — Продолжая повязывать ленточки, спросила она.

Гордей настолько был увлечен процессом, что и вопроса никакого не задал. Но встретившись с заинтересованными глазами, ответил, пожав плечами.

— Молчит.

— Так жаль.

Девушка огорченно склонила голову лишь на мгновение, а потом переключилась.

— А теперь, — сказала Румяна, отходя на шаг и оборачиваясь к нему, — Рисуй! Пока солнце высоко.

Гордей оживился, не заставив себя просить дважды. Достал блокнот и мягкий карандаш. Румяна села на корни старой берёзы, подперев щеку рукой, глядя вглубь леса. Он рисовал жадно, будто боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд. Белизна её кожи на фоне тёмной зелени, светлые волосы, в которые по всей длине были вплетены тонкие стебли синих цветков — он ловил каждую тень, каждый отблеск. Линия за линией, он хотел передать ту глубокую связь, что была между девушкой и этим местом. Когда последний штрих был нанесён, он опустил карандаш.

— Можно посмотреть? — Спросила девушка.

Он протянул ей блокнот, не говоря ни слова, и она взяла его бережно, почти невесомо, будто боялась повредить бумагу. Долго рассматривала рисунок, водя пальцами по краю листа, не касаясь наброска, словно изучая не его, а то, что он пытался передать.

— Ты нарисовал меня. И правда похоже. Красиво. — Наконец сказала она тихо, продолжая рассматривать портрет.

— Я нарисовал то, что увидел, — ответил он.

Она снова посмотрела на рисунок, потом на него, и в её глазах что-то дрогнуло.

— Ты умеешь замечать красоту в простых вещах.

«Она-то простая?» — подумал он, но не успел ничего сказать.

— Это, наверное, так утомительно. Ты устал?

Он кивнул, не находя слов. Девушка улыбнулась уголками губ и, поднявшись с корней берёзы, поманила его за собой в глубину рощи, где между белых стволов открывалась маленькая поляна, залитая солнцем. Трава там была густой, мягкой, усыпанной клевером. Румяна опустилась на неё, будто падая в облако, и посмотрела на него снизу вверх, приглашая последовать её примеру.

Гордей помедлил лишь мгновение. Потом лёг рядом, чувствуя, как тепло разливается по телу, как усталость, что копилась в нём последние дни, начинает таять под солнцем.

Они лежали рядом на траве, глядя как кучерявые облака плывут по небу, и говорили. Вернее, говорил он:

— Я иногда думаю, — сказал он, — что мы, художники, просто пытаемся остановить мгновение, которое и так уже ушло. Это как гнаться за ветром. И понимать, что никогда не догонишь.

Она молчала, но он чувствовал её внимание, как этот солнечный свет, струящийся сквозь кроны берёз.

— А когда рисунок получается не таким, как задумал? — спросила она. — Что ты чувствуешь?

Гордей задумался.

— Разочарование, наверное. Как будто я не до конца видел то, что хотел показать. В такие моменты важно отпустить кисть и посмотреть, что получится. Он становится не тем, что я задумал, а таким, каким должен был быть.

— А ты? — спросил он, поворачивая голову к ней. — Увлекаешься чем-нибудь?

Её улыбка была невесомой, почти неуловимой, как тень облака на траве.

— Я люблю греться под лучами солнца, — сказала она тихо, — И слушать тишину.

Девушка перевернулась на живот, подперев щеку ладонью, и смотрела на него.

— А тишина в городе такая же, как здесь? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Там тишина — отсутствие звуков. А здесь… здесь она живая, как будто ты слышишь, что дышит земля.

Он повернулся к ней, приподнявшись на локте.

— А ты что, не бывала в городе?

— Я теперь всегда здесь, в Моровке.

Она сказала это без тени сожаления, и Гордей почувствовал, как внутри шевельнулось что-то острое. Ему хотелось спросить: «Почему?», но девушка опередила его, перевернулась на бок, подперев голову рукой, и спросила:

— Ты помнишь, как впервые взял карандаш?

Он замер, сбитый с толку.

— Помню, наверное. Мне было лет пять, я нарисовал своего кота и удивился, что он получился похожим. А ты?

— Я всегда могла рисовать, — сказала она, и в голосе её послышалась та же странная отстранённость, что и раньше. — Но я никогда не пыталась остановить время.

— А что ты делаешь, когда не рисуешь? — спросил он, не отводя взгляда.

— Смотрю, как оно течёт. Темнота сменяется светом, ветер касается воды, оставляя рябь, листья отрываются от веток и не долетают до земли. В этом тоже есть своя красота.

Гордей смотрел на неё и чувствовал, что мог бы слушать её вечно. И теперь ему казалось, что всё это было чем-то большим, чем просто случайность.

Виринея шла с кладбища, глубокопогруженная в мысли, которые путались, как колючая проволока: «Что пошло не так?». Она делала все по инструкции, росу собрала в лунном свете второй ночи Русальной недели, траву иссушила на солнце в короткий срок, слова произносила точно и верно. «Это всегда работало!» — убеждала девушка сама себя. — «Всегда, если на мужчине нет другого заклятья». Она замерла от осознания. Мысль пришла неожиданно, как удар под дых, и на мгновение мир вокруг потемнел. Но кто мог его опередить? Она перебирала в голове всех, кого он мог встретить в этой деревне, но понимала, что он ни с кем не говорил.

Виринея вышла на край рощи, чтобы сократить путь, и застыла, как вкопанная. На полянке, залитой солнцем, Гордей раскинулся на спине, заложив руки под голову, Румяна лежала на боку, подперев голову рукой, и о чем-то говорила. Парень смотреть на эту безликую тень так, как не смотрел на Виринею никогда. Будто он нашёл наконец того единственного человека, перед которым можно не играть, не притворяться старшим братом, а быть собой. Виринея замерла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. Всё, что она строила — надежды, планы, приворот, в который она верила, — рухнули в один миг.

Виринея отшатнулась, прижавшись спиной к шершавой коре березы. Древесина впилась в лопатки, но она не чувствовала боли. Ярость поднялась откуда-то из глубины, такая внезапная и острая, что перехватило дыхание. Безмолвное счастье на лицах тех двоих было для неё хуже любого оскорбления.

Девушка развернулась и побежала прочь, не разбирая дороги.

Часть 1. Зелёные Святки. Глава 5. Первая жертва

Счастье, поселившееся в груди Гордея, было трепетным и совершенно незнакомым. Оно разливалось тёплым светом, окрашивая всё вокруг в иные тона, и даже утро, которое начиналось за окном, казалось ему теперь не просто утром, а продолжением того вчерашнего дня, который он не хотел отпускать. Парень занимался рутинными делами, но они не ощущались обременением. Каждое движение давалось легко, словно само собой, и он то и дело ловил себя на том, что невольно расплывается в улыбке, глядя в окно, в сторону берёзовой рощи. Невольно выводил в блокноте контур профиля с мягкой волной волос, и только когда линия была завершена, он понимал, что нарисовал её снова.

Он больше не сомневался: всё, что случилось за последние дни было не любопытством и не азартом, а первой влюбленностью. Гордей влюбился в Румяну и в ореол загадки, которым она была окутана. И теперь единственным смыслом дня стало томительно ожидание вечера, ведь на ярмарке случится их новая встреча. Он надеялся всем существом, нервно, даже по-юношески, что она придёт. Как и на то, что Виринея не будет вмешиваться в их общение. С недавних пор, любое действие девушки, вызывало в нем опасения.

— Привет.

Из ниоткуда раздался голос девушки, он был ровным, как поверхность пруда в безветрие. Мысль о подруге вызвала в нём странное чувство. С недавних пор любое действие подруги — взгляд, слово, молчание — вызывало в нём настороженность, которую он не мог объяснить. Он отогнал эту мысль, не позволяя ей испортить утро, но она осталась где-то на краю сознания, как заноза, которую не удалось вытащить до конца.

— Привет, — отозвался Гордей, присаживаясь за стол.

Его голос прозвучал чуть громче, чуть бодрее, чем нужно, выдавая усилие.

— Как день прошел вчера? Нужна моя помощь?

Он предложил помощь, как и полагается друзьям, но внутри что-то холодное и тяжёлое шевелилось, наблюдая за ней. Виринея села напротив, аккуратно разгладила перед собой край скатерти.

— Думаю, я справлюсь. Спасибо, что предложил. — Она отпила чай. — Можем вместе пройти на ярмарку. Или, может, ты снова пропадешь?

Она спросила это так легко, так буднично, словно интересовалась погодой, но от ее тона Гордей почувствовал, как напряглись мышцы у него на спине. Фраза «опять пропадешь» висела в воздухе прямо над его головой острым мечом на веревке, которую в любой момент могла перерезать девушка.

— Не знаю ещё, как день сложится, — уклончиво ответил он, стараясь, чтобы в голосе звучала та же нейтральная лёгкость. — Но давай пойдем вместе.

— Если хочешь ты. Главное, чтобы тебе здесь…комфортно было. Всё-таки я тебя в эту глушь затащила.

Она наконец подняла на него глаза, и в их голубой пучине была ровная гладь, под которой не читалось ничего. Ни упрёка, ни боли, ни того самого отчаянного огня, что горел под ивой. Сквозь призму своего нового, яркого чувства он теперь острее видел все прошлые детали. Этот её подобранный «страх остаться одной». Всё складывалось в слишком безупречную, слишком выгодную для неё картину. Была ли она с ним откровенна с самого начала? Мысль была едкой и неприятной. Он отогнал её, позволив всепоглощающему предвкушению вечера затмить любые сомнения.

— Комфортно, — сказал он, и это была правда, но уже не имеющая к ней никакого отношения. — Мне здесь легко. Спасибо, что позвала.

Его улыбка вышла искренней, потому что предназначалась не ей.

Девушка, пристально наблюдавшая за ним, видела все его перемены и свет, так недавно появившийся в его глазах. Замечала каждое его рассеянное «а?» в ответ на её вопрос и это было ударом острого ножа прямо в сердце. Виринея понимала, что испортила всё сама, нетерпением, своей попыткой силой привязать его к себе и теперь платила за это, наблюдая, как он сам добровольно очаровывается другой. Ей отчаянно хотелось вернуть его внимание и былую лёгкость, что была между ними раньше, но все её попытки разбивались о невидимую, прочную стену, которая появилась между ними.

Вечерняя ярмарка в этот день преобразилась в карнавал. Жители сегодня надели вывернутые мехом наружу тулупы, на головы нахлобучили маски-личины с пришитыми коровьими рогами или заячьими ушами, сшитые из мешковины и бересты. Девушки, которых он встречал раньше мило улыбались, а сейчас в своих масках с заячьими ушами казались бесноватыми. Их лица скрывались за звериными мордами, движения стали угловатыми, почти нечеловеческими, а рты были застыли в крике, похожем на оскал. Воздух вибрировал от нервного возбуждения. Люди сбивались в кучки, говорили вполголоса, и глаза их бегали по сторонам. Это не напоминало привычное ярмарочное веселье, а нагоняло карнавальный ужас.

В центре поляны, на месте привычного костра, стояло чучело. Оно было огромным, нелепым и оттого пугающим. Сделанное из старых тряпок и набитое соломой, в нем узнавались черты русалки. Из горлышка кувшина вместо головы торчали растрёпанные пакли, из-под мешка виднелись две ноги, скрученные из лозы в одну. В его руках была охапка крапивы, а на шее болталось ожерелье из дохлых лягушек.

Гордей подошёл к поляне и первым делом ударил запах: смесь прелой соломы, болотной тины и застоявшейся воды, к которой примешивался резкий, тошнотворный дух дохлых лягушек, болтающихся на шее чучела. Отвращение подступило к горлу и он хотел обратился к Виринее, которая стояла рядом, но она смотрела вперёд, не замечая его.

— Что здесь за перфоманс?

— Топление русалки. Мы немного опоздали. — Девушка по привычке потянулась коснуться локтя Гора, но осеклась.

Гул нарастал. Десятки голосов выкрикивали что-то злое, нечленораздельное, в ход шли трещотки, сковороды, палки. Толпа, словно единое тело, захватив их в свой круговорот, двинулась к речке, на берегу которой он вчера рисовал Румяну. Гордей попытался вырваться из круговорота, но толпа несла его вперёд, как щепку в водовороте. Народ толкался, прижимался, бесновался, кривлялся, и парень чувствовал, как его собственное тело подчиняется этому движению, хотя разум продолжал сопротивляться происходящему. Гор наконец смог возвыситься над толпой и увидеть, что происходит впереди.

Чучело подняли на вилы, толпа взревела, и этот рев не был радостным — в нём слышался звериный, низкий рык, от которого у Гора заломило в челюсти. Он хотел отвернуться, когда мешковина, пропитанная смолой, стала чадить чёрным, жирным дымом, но Виринея с силой сжала его локоть, не давая двинуться. Чучело швырнули в тёмную, спокойную воду. Мокрые тряпки источали запах сырого тления, а пакля, изображавшая волосы, размокла и поплыла по поверхности, словно черви. Оно не утонуло сразу, а качалось на мелкой волне в отблеске факелов, безглазое и жалкое. Камень, пущенный кем-то из толпы, попал прямо голову — кувшин жалобно хрустнул, и из его горлышка, как внутренности, полезла гниющая солома. Гордею показалось, что он слышит хлюпающий звук, с которым вода заливалась внутрь, затапливая пустоту. И вот уже берег гудел, осыпая «русалку» градом булыжников и проклятий, до тех пор, пока она не скрылась в темных волнах и тине. Толпа взвыла от восторга, а Гордей вжал голову в плечи, чувствуя, как повело голову. Обряд, напоминавший ему публичное убийство женщины, пусть и чучельной, давался с трудом. А мысль о том, что Румяна где-то рядом, что она могла видеть это и одобрять, пронзила его ледяным ужасом, перекрывающим даже отвращение.

Румяны нигде не было.

Он остался у воды один. Толпа схлынула, оставив после себя грязный, истоптанный берег. Последние факелы уплыли в сторону ярмарочных шатров, и с каждым уходящим огоньком в груди Гордея разрасталась пустота. Он смотрел на тёмную гладь реки, на то место, где погрузилось в тину безглазое чучело, и думал о том, что его собственная надежда тонет так же бесшумно и безвозвратно.

Он ждал. Минуты тянулись, парню казалось, что если он уйдёт сейчас, если сдастся и повернёт обратно к этому бесовскому гулянью, то упустит что-то главное. Может быть, она появится из-за деревьев. Может быть, её задержали, она бежала сюда, запыхавшись, с извиняющейся улыбкой на губах.

Никто не появился.

Только ветер шевелил прибрежную осоку, и в этом шорохе Гордею слышался чей-то едва уловимый шёпот. Вода в реке, куда только что плевали и бросали камни, снова стала спокойной. Она отражала луну, и это тусклое дрожащее пятно казалось Гордею насмешкой: всему миру есть место в этом отражении, кроме него и его тоски.

Он отошёл от воды, когда пальцы рук замёрзли, сжатые в кулаки. В груди саднило, там не было места злобы на Румяну. Он пытался найти ей оправдание, но под отговорками, как вода под тонким льдом, скользила иная мысль: «Ты ей не нужен».

Вернувшись на поляну, Гордей на мгновение зажмурился. Здесь, в круге света от костров и масляных ламп, шумела совсем другая жизнь. Люди, только что кричавшие и проклинавшие, теперь обнимались, кружились в плясе, хохотали. Музыка резала слух своей нарочитой весёлостью.

Толпа больше не казалась ему единым беснующимся телом. Теперь это были отдельные лица: раскрасневшиеся, потные, с полубезумными улыбками. Девушки в белых рубахах метались в хороводе, мелькая лентами, и Гордей отстранённо отметил, что в их кружении нет былой грации.

Он стоял в стороне, за гранью света, и смотрел на это буйство чужими глазами. Всё это казалось ему карнавальным безумием, в котором он не хотел участвовать.

Он искал её. Взгляд метался по лицам, цеплялся за каждый женский силуэт. Сердце пропускало удар, когда ему казалось, что вот-вот, сейчас он разглядит её. Но каждый раз перед ним оказывалось чужое, раскрасневшееся, чужое лицо, и улыбки этих женщин были липкими для того, чтобы он мог на них смотреть без внутреннего содрогания.

Гордей смотрел на хоровод, но видел не кружащихся девушек, а тот вчерашний закат, их вечерний разговор, её ласковый взгляд. Никто из этих беснующихся, пьяных от обряда и свободы людей не был похож на неё.

На губах появился горький привкус. Он вдохнул глубоко, до боли в лёгких, пытаясь затолкать обратно подступившее к горлу отчаяние. Надежда, с которой он прожил весь день, лопнула, оставив после себя тошнотворный осадок. И в этой осенённой кострами ночи, под гомон и топот ног, Гордей почувствовал себя не просто одиноким. Он почувствовал себя лишним.

Где-то рядом хрипло засмеялась женщина, и в этом смехе было что-то безжалостное.

— Потанцуем?

Осторожно спросила Виринея, оборвав его наблюдения.

— Хоровод уже кружит.

— Что-то сегодня нет настроения. — Ответил Гор, окинув взглядом озорные толпы, которые ему теперь виделись мрачными тенями — Я пойду домой, неважно себя чувствую.

Виринея хотела остановить его, но не смогла себе позволить коснуться его руки, боясь разрушить то, чего между ними итак не осталось.

Гордей развернулся и побрёл прочь от поляны, не оглядываясь. С каждым шагом музыка становилась тише, краски тусклее, а в груди разрасталась пустота, которую он так боялся почувствовать. Только одно желание оставалось в нём — дойти до дома, закрыть за собой дверь и смотреть до утра в тот единственный портрет, который у него был.

Потому что в мире, среди этих теней и масок, она оставалась единственной правдой, в которую он хотел верить.

Гордей зашёл в свою комнату и не зажёг лампу. Луны было достаточно, ее свет лился в распахнутое окно серебряным, чуть дрожащим светом, выхватывая из темноты контуры стола, подоконника, его собственных рук. Он сел на пол у окна, прислонившись спиной к стене, и достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

Бумага чуть помятой на сгибах. Он развернул её, и в лунном свете линии портрета ожили. Мягкие изгибы плеч, поворот головы, тот глубокий взгляд, чуть насмешливый, который он пытался поймать и удержать. В полумраке казалось, что вот-вот моргнёт, поведёт плечом, и из тишины комнаты прозвучит её голос.

— Где же ты? — прошептал Гордей, и голос его сорвался на хрип. — Почему не пришла?

Он провёл пальцем по нарисованному контуру щеки, и этот жест вышел таким бережным, почти благоговейным, будто он касался живого лица. «Тебе было страшно? Испугалась того, что они делали с чучелом? Или… ты сама — часть этого?» — думал он.

Сомнения, которые парень так старательно глушил днём, теперь выплывали наружу. О чем он только думал? Румяна всегда была так холодна, так равнодушна. И что с того, что позволила ему рисовать свой портрет, говорила с ним, смотрела в глаза? Гордей осознал, что в её взгляде никогда не замечал ни огня, ни трепета, ни того нетерпения, которое пожирало его самого. Всё, что она предложила ему — это несколько часов иллюзии, в которые он вцепился мёртвой хваткой.

«Может, я для неё — один из многих?» — Мысль болезненно полоснула, и Гордей зажмурился, пытаясь её вытолкнуть. Он сидел, прижимая к груди рисунок, слушая, как за окном стрекочут сверчки, и чувствуя, как к нему возвращается пустота, которая всегда была с ним до появления Румяны. Ему теперь хотелось просто провалиться в неё, перестать ждать, перестать надеяться, перестать бояться, что его чувства никому не нужны. И парень уже почти поддался полудрёме, как вдруг что-то изменилось.

Лёгкое движение у окна.

Гордей вздрогнул, когда на подоконник, бесшумно, как сгусток лунного света, прыгнула белая кошка. Она приземлилась мягко, почти невесомо, и замерла, глядя на него огромными глазами с желто-зелёным отливом. В темноте они светились тусклым, фосфоресцирующим светом.

— Чёрт! — выдохнул он, и сердце на мгновение замерло, а потом забилось часто-часто, разгоняя сонную дремоту. — Опять ты?

Он узнал её. Это была белая кошка, что мелькнула у дома в первый же день. Тогда он не придал значения, но сейчас её появление показалось ему чем-то родным, вторгшимся в его ледяное одиночество.

Гордей нервно рассмеялся.

— Пришла проверить, не оставили ли мы чего съестного? Ну и нахалка же ты.

Кошка не двинулась с места. Она села, грациозно обернув вокруг лап пушистый хвост, и уставилась на него в упор.

— Ты голодна? — спросил Гордей, и кошка едва слышно мурлыкнула в ответ.

Он с трудом поднялся, ноги затекли, и в первый момент мир качнулся. Портрет он оставил на полу, прислонив к стене. Прошёл на кухню, взял немного молока и вяленое мясо — всё, что нашёл, — и вернулся в комнату. Поставил блюдце на подоконник, рядом с кошкой.

— На, полакомься. Видно, деревенская жизнь тебя не балует.

Кошка склонила голову, принюхалась к угощению, но не притронулась. Вместо этого она сделала шаг вперёд, переступив через блюдце, и мягко, доверчиво потёрлась щекой о его ладонь.

Шерсть её была мягкой, словно шёлк, смешанный с лунным светом. И в этом прикосновении было то, отчего у Гордея перехватило дыхание. Нежность, которой он не ждал. Тепло, которое он искал в другом месте и не находил.

Он опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и кошка, не раздумывая, прыгнула к нему на колени. Свернулась клубком, уютно устроившись в ложбинке между бёдер, и подставила голову под его руку. Он начал гладить её, и каждое движение его пальцев было исполнено той бережной ласки, которую он так хотел подарить другой.

— Тебя тоже никто не ждёт? — спросил он, глядя в темноту перед собой. — Поэтому ты здесь?

Кошка прикрыла глаза, и её мурлыканье стало ровнее. Гордей почувствовал, как напряжение, скопившееся за день, начинает отпускать. Всё это было неправильным утешением, но он принимал его с благодарностью утопающего.

— В моей жизни тоже не всё просто, — продолжал он. — Дружба, которая была долгие годы, рассыпается у меня на глазах. А я даже не знаю, как её удержать. Или хочу ли удерживать…

Он замолчал, потом вздохнул, прижимая ладонь к тёплой шерсти. Кошка мурлыкала всё громче, будто подбадривая его.

— А ещё я, кажется, влюбился. В местную красавицу. Ты не поверишь, но я таких не встречал никогда. — Гордей усмехнулся собственной глупости. — Сижу вот, как дурак, с её портретом. Думал, что между нами есть что-то. Искра. А она сегодня даже не пришла. Может, я ей совсем неинтересен. Просто городской чудак, который слишком много хочет.

— Она такая далёкая, — прошептал Гордей, и в голосе его звучало щемящее принятие. — Холодная, как лунный свет. И такая же недосягаемая.

Кошка на его коленях приоткрыла глаза. В темноте они блеснули зеленым, и Гордею на мгновение показалось, что она его понимает. Он покачал головой, отгоняя эту мысль.

— Что я несу? — тихо рассмеялся он. — Разговариваю с кошкой, как с человеком. Тебе-то что до моих бед?

Но кошка, вопреки его словам, придвинулась ближе. Она ткнулась носом в его ладонь, и этот жест был полным немой благодарности, что у Гордея сжалось сердце. Он погладил её за ухом, провёл пальцами по шее, и почувствовал, как она начинает мурчать.

Гордей закрыл глаза. Усталость навалилась на него внезапно, тяжёлой и сладкой волной. Он больше не пытался бороться с ней.

Глубокая ночь плотно накрыла деревню. За окном стихли последние голоса, погасли последние огни. Только луна продолжала светить, и её свет отражался в распахнутых глазах белой кошки, которая смотрела на спящего парня с выражением, которое невозможно было прочитать. Её глаза в темноте светились тусклым зеленым светом. Кошка смотрела на рисунок, потом на спящее лицо юноши, и тихо-тихо, едва слышно, ткнулась холодным носом в его ладонь. В жесте, полном немой тоски и нежности, которую он, никогда бы не ожидал от простого зверя.