Северная кампания

Воображаемый фронт

Скажешь «не приходи», все равно приходит. Скажешь «не уходи», все равно уходит — загадка

«101РД-Н (рядовое донесение — несрочное) – Начальнику объединенного штаба северо-восточного фронта Р.П. Облипко

1. Задача по организации оборонных рубежей за городом выполнена успешно. Оборудованы заграждения, рвы, укрепленные траншеи и начального этапа сеть подземных тоннелей. Также вдоль линии обороны размещена цепь дзотов, позволяющих контролировать активность противника.

2. Логистические задачи снабжения выполняет капитан Косточкин. Нареканий по текущей работе нет.

3. Продолжается успешное сдерживание противника вдоль линии соприкосновения…».

В этом месте рапорта Юлиус задумался. Дело в том, что никакого сдерживания по сути не требовалось — «противник» не появлялся даже на горизонте видимости, что уж говорить про стычки, и тем более разведку боем. Это с одной стороны. С другой, начальство очень любило позитивные отчеты, а вдоль оборонительной линии действительно происходило успешное сдерживание, ведь ни прорывов, ни диверсий не наблюдалось. И, как подозревал Юлиус, наблюдаться не могло. Союзного продвижения, конечно, тоже не было, но только пока что. Тем более, об этом он ничего и не докладывал. Военный кивнул связисту продолжать.

«… 4. Прошу еще раз рассмотреть мое обращение 23ЗО-Н (запрос особый — несрочный) в связи с недоукомплектованностью вездеходными средствами.

5. Прошу дать разрешение на планирование наступательной операции по линии вдоль сел Т., Д. и О.

Командующий 22-й армии, генерал-майор Ю.Г. Моргенрот».

Генерал еще раз кивнул тощему адъютанту за писчей машинкой и, подняв воротник пальто, вышел на улицу. Юлиус Моргенрот зажмурился от ослепительной снежной белизны и закурил. Яркая свежесть воздуха приятно контрастировала с резкой табачной терпкостью. В училище однокашники подкалывали Юлиуса за вычурную манеру курить, полностью прикрывая папиросу при затяжке. Мимо шастали рядовые в шинелях и валенках, таскали деревянные ящики, припорошенные стружкой, чистили винтовки и просто чесали языком. Генерал знал, что их не ждут ужасы войны, и эти небритые физиономии не будут лежать в кровавом подбое со смертными гримасами на лицах. По крайней мере, не на этой войне.

В генеральской землянке Юлиуса встретил запах давным-давно заматеревшего полковника Николая Полько, и сам полковник, который славился геометрически-идеальным пузом и привычкой везде появляться с трубкой. В этот раз над пароходом-Николаем тоже стояло облако густого дыма. Увидев старшего по званию, Полько вскочил, задев стол животом, и примял рукой фуражку.

— Вольно, Николай, — кивнул товарищу Юлиус, — что там?

— Все по-старому. Докладики. Вроде, не кипят, — Николай помахал небольшой пачкой донесений.

— У тебя вечно не кипит, давай сюда.

Генерал-майор, хоть и был молод, знал, что, первее всего, нужно завоевать авторитет подчиненных. Юлиусу повезло: недостаток возраста компенсировала хромота, заработанная на полях сражений, и суровое боевое прошлое, буквально написанное на сухом лице. От переносицы в сторону обоих глаз расходился глубокий шрам, правую половину физиономии перетягивали ожоги, а левое ухо превратилось в потасканный лоскут, словно его драли крюками. Осталось добавить ко всему гипнотический командирский тон, и вот даже полковник Полько, перегнавший мужчину лет на десять, беспрекословно слушал «выскочку в генеральских погонах».

Проследовав в свой закуток, он достал бумагу и ручку. Генералу предстояло написать еще одно послание, однако, уже в качестве обычного человека, Юлиуса. Без всяких вычурных добавок. Мужчина уперся взглядом в промерзшую землю, — начинать письма, в отличие от донесений и приказов, всегда было весьма трудно. Как минимум, у них не бывало понятных порядковых номеров. Юлиус последовательно зачеркнул в мыслях «дорогую», «солнечную» и даже «родную». Подумав еще немного и постучав по грубому столу ручкой, он решил начать так:

«Аянта!

Не знаю, доходят ли до тебя мои письма, но даже призрачная надежда на это заставляет меня продолжать. Честно говоря, я писал, даже если бы знал, что не доходят.

Не буду сразу тебя морочить своими эмоциональными внутренностями, расскажу о насущном. Уже несколько недель как на фронте, но тут, знаешь, спокойно. Зато не до жути. Подробностей рассказать не могу, но, если вдруг будешь за меня волноваться — не надо. Я за себя постоять смогу, а, если нет, то высшие силы управят.

Опять отвлекаюсь, но поделать с собой не могу ничего. Да и не хочу. Что еще тебе рассказать: тут чертовски холодно, даже для нас, привыкших к крепким (правда, редким) морозам. Сурово — вокруг один только лес, огромный, старый. И красиво, очень живописно даже зимой. Понятно, почему многие наши художники стремились поработать на просторах республики.

За дело душа у меня спокойна, люди рядом хорошие, пусть и без недостатков. Однако, как ты знаешь, и я не святой, так что…

Со мной тут Николай Полько, помнишь Полько? Кажется, знакомил вас на одном из тех помпезных монарших приемов. Он усатый, с трубкой, служит полковником, рассказывал тебе тогда истории про гусей или что-то в этом роде. Если бы в армии служили одни Полько, я был бы за нее более спокоен.

Новостей у меня больше нет, поэтому снова спрошу: как ты? Знаю, что еще до начала наступления покинула столицу, и чем дольше мы с тобой в разлуке, тем чаще вспоминаю твои волосы, глубокий взгляд твоих глаз. Твой смех. Расскажи, чем ты занята сейчас? Не добрались ли до тебя вездесущие ищейки монаршего двора, чтобы расспросить об обстоятельствах пропажи груза тех самых бриллиантов? Шучу. Надеюсь, впрочем, что все эти тревоги обходят тебя стороной, и твоими друзьями стали чистый воздух и низкое приветливое солнце. Жаркое солнце, которое приручает даже вольный ветер и заставляет его лишь ласково трепать занавеску у открытой балконной двери. Представляю, что ты сидишь у этого балкончика, может быть, читаешь, а я (ты еще, конечно, не знаешь, что я вошел) тихо подкрадываюсь, и кладу руки тебе на плечи.

Обязательно расскажи мне что-нибудь, пусть даже о рутине, о бытовом. Я прочитаю это с одинаковой улыбкой. Все, не буду тебя больше задерживать.

Ю.М.»

Юлиус выдохнул. Иногда ему хотелось находиться в состоянии написании писем бесконечно долго. От этого, правда, страдало их содержание, поэтому мужчина сложил листок вчетверо, спрятал во внутренний карман шинели и вернулся к своим прямым обязанностям. К рутине.

Юлиус Моргенрот навис над донесениями, и лицо оказалось изуродовано еще и недовольной гримасой придирчивости. Через текст приходилось продираться. Печатные буквы подпрыгивали в строчках, выпадали из стройных рядов и не хотели соблюдать никакой дисциплины. Информация не отличалась разнообразием. Львиную долю отчетов можно было описать двумя словами: «новостей нет», но отнестись к ним халатно означало предать Родину. Или превратиться в Николая Полько. Юлиус улыбнулся, потому что не знал, что лично для него было бы хуже. Нет, конечно, полковник его не отвращал, отличался исполнительностью и даже умом — в качестве солдата, — но как можно (Юлиус думал про себя именно так: «как можно?!…») сравнивать деревенского уроженца Якских островов, у которых мозги просолены с рождения, с представителем, пускай и далеким, столбовой дворянской фамилии Моргенротов. «Противник замечен не был…», «Нехватки припасов не прогнозируется…», «Личный состав замотивирован и ожидает постановки боевых задач…», «Ожидаем возвращение разведгруппы…», «Санитарные требования соблюдаются в полном объеме, в частности, сортиры содержатся в чистоте…». Юлиус внезапно прервался, а серые (в цвет формы) глаза лихорадочно забегали. На первый взгляд, отчет не выбивался из общего потока: на одном из участков первой линии отправили в лес разведку. Обычное дело, разведчики регулярно обследовали передний край лесного массива на предмет засад, ловушек, следов коренного населения. Однако, зачастую, возвращались за день-два, три — край. Разведгруппу на пятом участке командир ожидал уже четверо суток, и на связь она за все это время не выходила. Внутренняя жила Моргенрота задергалась, натянулась. Нужно было срочно выезжать на позицию. Конечно, случай мог оказаться пустяковым, но сидеть в прокуренной землянке с полковником Юлиусу осточертело. Кроме того, появиться на глазах рядовых не мешало еще ни одному генералу.

— Готовь вездеход, Полько, и быстро.

Полковник, снова вскочив из-за стола, щелкнул каблуками и исчез за скрипучей дощатой дверью. Почему не послали дополнительные силы на поиски — вопрос второстепенный. Скорее всего, банальная нехватка человеческого ресурса. А вот почему не доложили о пропаже после двухдневного срока… Да… Чутье Николая на такие вещи еще натаскивать и натаскивать, а то, единственное, что у него, в противном случае, прикипит — задница к табурету. Юлиус прикоснулся к двери и на мгновение замер, прислушиваясь к себе, нащупывая эту напряженную жилу. Не поспешил ли он? Нет, такие вопросы надо отбрасывать сразу, иначе в раздумьях можно пропустить действительно важные вещи. Мужчина пригнулся и толкнул дверь.

В лагере быстро стало суетливо. Видно, что Полько успел наделать шуму: одна часть рядового состава изображала бурную деятельность, пока другая приводила себя в порядок, надеясь, что их безделью пришел конец. Завидя генерала, они, помимо прочего, пытались принять серьезный вид. На отшибе готовили к отплытию дирижабль. Правда, из-за необычайной густоты лесного покрова, воздушная разведка оказалась совершенно неэффективной, поэтому вылеты остались как дань военному формализму.

Юлиус решил не доставать папиросы, полковник имел обыкновение подавать машину аккурат в момент закуривания. Мужчина взглядом выцепил из копошения капитана Льеже. Тот быстро все понял и трусцой подбежал к генералу.

— Капитан Лье…

— Вольно-вольно, — отмахнулся Моргенрот, — вот что, капитан, нужно поставить усиление во все разведгруппы на нашем участке и передай дополнительно проверять связь перед каждым выходом. Выполняй.

Юлиус опустил руку на эфес наградной сабли — через ее сталь в тело перетекало отрезвляющее холодное спокойствие. Вообще-то сабли полагались всему генералитету, но многие пренебрегали этой честью, выбирая мощные пневматические дубинки или более понятные секиры.

Фыркая, из-за угла выкатился вездеход. Генерал-майор убрал портсигар во внутренний карман и замахал полковнику рукой, чтобы тот сидел на месте, а не выскакивал открывать дверь. Вопреки расхожему мнению, Юлиус считал, что стремление выслужиться больше вредит делу, чем помогает ему. В кабине приплюснутой машины пахло душно и едко, амбрэ разбавляла только трубка Полько. Эта смесь запахов была для генерал-майора практически родной — свою первую кампанию он провел в маслянистых дизельных парах самоходных «жестянок».

— Почему не доложили о пропаже разведгруппы, Полько?

— Дык, не было донесений, что кого-то недосчитались, вашсходительство, — полковник замялся, кабину заполнило бурчание двигателя, — виноват.

— Правильно, виноват. Невнимательность хуже вражеской пули.

Кабину тряхануло на рытвине, и разговор закончился сам собой, — машина взяла курс на северо-восток. Дополнительную охрану Юлиус решил с собой не брать. Даже в относительной близости от линии («воображаемой линии», говорил про себя генерал-майор) фронта вся занятая территория считалась безопасной. По ту же сторону армию Светлейшей Монархии Авии и Думмабара ждал только молчаливый северный лес. Он и сейчас изучал Юлиуса сквозь грязное окошко вездехода. Ели, нагроможденные снегом, уходили в дремучую бесконечность, прятали за собой рыжие сосны, голые березы и рябые осины, но, самое главное, они хранили странные тайны врагов монаршей армии. Говоря начистоту, генералитет двуединой монархии пребывал в растерянности. Огромные силы, брошенные на взятие соседней страны не встретили сопротивления, — после «Великого отказа» города противника оказались пусты. Юлиус, как часть военного сообщества, тоже ощущал себя неуютно, когда располагал мощью, не находящей применения. Мужчина в задумчивой прострации протер стекло, но ярче от этого не стало — свет за окном уже успели замазать грязные зимние тучи.

— Полько, м-м, Николай.

— Так точно, — полковник немного мычал, из его трубки опять рвались клубы серого дыма.

— Что ты думаешь, как на личном составе сказывается бездействие?

— Вы же знаете, ребята не бузят, стычек, драк нет. Не сглазить бы, но, как сказать, спокойно что ли.

— Я имел в виду, — Моргенрот задумался, — Николай, ты же участвовал в Плотнийской изоляции, верно?

Полковник нахмурился, кивнул и выпустил пышное облако.

— Так вот, помнишь ли, поправь, если ошибусь, период затишья после первых наступлений? Когда, несмотря на успешное ураганное наступление, все ждали подвоха. Когда спиной чувствовали смерть, следящую за каждом шагом.

— И ведь они не ошиблись, — пробурчал полковник.

— Нет. Но ощущение, — скрюченный в кабине высокий Моргенрот испытывающе посмотрел на подчиненного, — предчувствие катастрофы. Ты помнишь?

— Угу. А иначе вы бы сейчас со мной не разговаривали, пожалуй. Всех непутевых забрала многоликая.

В вездеходе ненадолго снова воцарилась тишина. Только ворчал двигатель и громко хрустел снег под резьбой массивных шин.

— К чему я клоню. Сейчас ведь атмосфера совершенно другая, я прав? — Юлиус одернул себя, чтобы не пуститься в эмоции. — Я не чувствую приближающейся мясорубки.

— Может, ваше превосходительство, и я потерял чутье, но что есть, то есть. Совсем не так. Странно, но по-другому, и не понять, в чем подвох, и сделать ничего толком не можем. Это и самое паршивое. Но смерть отсюда точно ушла.

Дальше ехали в тишине. Полковник курил, генерал думал. Только, когда позиции седьмого участка показались из-за очередного подлеска, водитель тихо сказал «ну и хорошо», и прибавил газу. К слову, линия фронта здесь шла достаточно неровно и позиции «седьмых» находились как бы на отшибе, выбиваясь вперед. Вокруг позиций стоял частокол из свежеободранных стволов, навевающий мысли об острогах и исторической старине. Командующего уже встречал майор Аир Галандезия, которого легко было узнать по слепому глазу, густым кудрявым бакенбардам и расслабленной позе. В отличие от большинства солдатов, которые, только завидя Моргенрота, старались вытянуться, подобраться и приложить руку к фуражке, майор (в этом с генералом они совпадали) относился к формализму с подозрением. «То есть был разгильдяем», — с усмешкой подумал Юлиус, но вслух ограничился сухим: «Докладывайте».

— Группа в составе пяти человек, включая радиста и картографа, отправилась на разведку четыре дня назад. Группа в назначенное время не вернулась и на связь не вышла.

— Почему не сообщили вовремя?

— Была поставлена задача расширенного сбора информации, проверки, э-э, данных. Я заложил дополнительное время…

— То есть мои указания по поводу двухдневного отсутствия для вас пустой звук? — Моргенрот остановился и внимательно посмотрел Галандезии в здоровый глаз. — Я не буду с вами миндальничать, Аир. Даже если вы не слышали о моем приказании, то о военном трибунале знать должны наверняка.

Майор отвел глаз и промолчал. Юлиус вздохнул и сменил тон.

— Вы понимаете, как глупо будете выглядеть, потеряв разведгруппу на участке без врага, да? — Моргенрот посмотрел в сторону леса. На самом деле, он ни в чем не был уверен. В том числе, что врага в этой зоне нет. — Вернемся к вопросу. Что за дополнительные проверки. Опять же, почему не было доклада?

— Чистая перестраховка, там глупость какая-то, но я решил, на всякий случай, — майор заговорил быстро, почуяв, что наказания пока не последует, — усилить группу, проверить еще раз. Лучше же так, чем потом проснуться по тревоге.

— Какая глупость?

— До этого разведчики жаловались, что лес их пугает. Я решил, что у противника какая-то адаптивная маскировка, но ни потерь, ни инцидентов, — Аир развел руками.

— Ваш вездеход готов?

— Предлагаю на бронемотах, — Галандезия все-таки хорошо знал и формалитет и, конечно, привычки руководства, — там местность слишком лесистая для больших машин. Все уже готово и ждет вас.

Бронемоты, точнее несколько моделей «Бронированного мотоцикла усиленного ОП-2» стояли на стартовой площадке. Новенькие, в свежем камуфляже, они ждали хозяев как послушные животные. Юлиус не без удовольствия отметил, что майор умел подсуетиться: БМУ ОП-2 считался новейшим вооружением, разрабатывался для пересеченной местности и повышал престиж (а, главное, боеспособность) укомплектованного подразделения. Достать один такой было сильно, два — почетно, но целых три… Поручик Василий Стыличкин уже перебрался из генеральского вездехода и примеривался к рулю. Полько сел в люльку — за пулемет, а Моргенрот попытался уместиться в кресле за водительским сиденьем.

— Стыличкин, с аппаратом знаком? — по-отечески спросил юнца майор.

— У нас в части такой был, но первой модели. Все тоже самое, ваше высокоблагородие, но этот будет порезвее.

— Угу, — Николай Полько, задумавшись, проверял боекомплект. В такие моменты он непроизвольно страшно щурился и скалил зубы с зажатой в них трубкой.

Юлиус Моргенрот ссутулился и позволил себе утонуть в шинели. Подумав, мужчина достал из портсигара папиросу. Полько одолжил огня. В соседнем бронемоте, придав ему почти что шарм кабриолета, вальяжно устроился Галандезия. Он тоже курил. Скрестив взгляды с Моргенротом, майор со значением моргнул, дескать, «ждем ваше превосходительство». Юлиус крепко затянулся, прикрывая папиросу ладонью, и после махнул рукой.

— Я поеду первый, с вашего позволения, — Галандезия уже перекрикивал спорящие друг с другом движки мотоциклов. — Вы в центре, замыкать будет капитан Ульгин. Так безопаснее.

— Исполняйте, — гаркнул генерал-майор.

Постовые на частоколе проводили колонну мотоциклистов суровым молчанием, и седьмой участок снова оставил военных один на один с лесом. Очень скоро они достигли (воображаемой) линии фронта. Вокруг было тихо, почти умиротворенно. Мотоциклы на специальной резине шли быстро даже по глубокому снегу, легко преодолевали валежник и ямы, из которых торчали толстые корни. Ели загораживали небо и будто раскрашивали воздух в какой-то сумрачный зеленый цвет. Голые стволы лиственных деревьев излучали пустоту, отсутствие жизни. Чем-то это было похоже на оставленные города Кояратской Республики. Так же безучастно и, может быть, с легким недоумением на первые штурмовые группы монаршей армии смотрели тогда пустые дома, магазины, улицы, только ветер гонял мусор по асфальту. В лесу сейчас не было даже ветра. Моргенрот поднял голову — от неба его защищали все те же ели. Их пушистые лапы в снежных рукавах тянулись к людям, хотели потрогать их. Мужчина одернул себя. Это был самый обычный зимний лес, а вместо здравомыслия с ним говорили воображение и какие-то доисторические инстинкты, демонизирующие любую неизвестность. Впрочем, неизвестность действительно пугала: почему коярты ушли и не стали защищать свои города, где расположились, чем занимаются в глубине своей тайги, что планируют дальше? Это все казалось Юлиусу страшной глупостью. Неужели, одну из сильнейших армий континента рассчитывают взять обыкновенным измором? Очевидно, за неожиданными действиями врага скрывалась хитроумная и необычная стратегия. И Юлиус Моргенрот очень хотел ее разгадать.

Экипаж Галандезии засигналил и резко повернул в сторону. На скромной поляне к деревьям прижались импровизированные навесы от снега и настилы из еловых лап. Перед ними густо чернели остатки кострища. Галандезия выпорхнул из сиденья и первым побежал к месту стоянки. Приподнявшись со своего места, Юлиус перешагнул через бронированный бортик и прямо на замедляющемся ходу выбрался из мотоцикла. Стыличкин поспешно глушил двигатель, а Полько, покрякивая, ерзал на месте и дымил трубкой, — Моргенрот рукой сделал ему жест идти следом. Капитан Ульгин оставался охранять конвой.

— Сапоги наши! Следы, в смысле, следы, — майор затараторил, растирая в руках угольки. — А были здесь, ну, положим, день назад. Здесь точно было тихо, смотрите: снег на ветках лежит одинаковый, поляна припорошена.

— И ведут следы только в трех направлениях, — резюмировал Моргенрот.

— Точно так. Отсюда они пришли с позиций, туда, — Галандезия сверился с картой, — наверное, ходили за водой, там ручей. Получается, что нам еще дальше, в третью сторону.

— Вглубь… — сам себе сказал генерал-майор.

Взглядом он все еще пытал стоянку, но разговорить ее не удавалось. Ни зацепок, ни подозрительных следов, только мертвое кострище. Все вернулись по своим местам и окончательно свернули с какой-никакой просеки. По следам шли медленно, тягуче — потеряться в тайге могли даже генералы. «Безупречный план», — думал Юлиус, — «мы просто заходим в глушь и, не найдя обратной дороги, коченеем, замерзаем, ни весточки, ни знака. И только по весне наши трупы найдет какая-нибудь белочка или кабанчик. И вся наша армия медленно станет удобрением, тоже растворится. Как коярты в своей паршивой зелени». Лес становился все более хвойным, глубоким и темным. Толстые стволы местных матриархов-елей выстраивались в путанные ряды, делая путь для рычащих бронемотов все труднее. Грубые игольчатые ветви при этом все так же норовили коснуться, потрогать суетливых теплых людей и их странные коптящие машины. Древесный лабиринт уводил военных все дальше от тропы, от людей, от огня, и даже небо теперь только еле-еле проглядывалось где-то наверху. Юлиус глубже осел в шинель. Он начинал жалеть, что лично выехал на импровизированную инспекцию, видимо, чутье его подвело. Именно в этот момент Полько чуть не выронил изо рта трубку и забасил «Тормози!», схватив Стыличкина за плечо. Полковник показывал в сторону двух поваленных деревьев. Павшие стволы показали группе свои корни, но Николай Полько заметил то, что было за ними. Несколько застывших темно-серых пятен. Генерал первым двинулся к находке, — там, конечно, смиренно искателей ждала окоченевшая разведгруппа. Они были аккуратно прислонены к лежащему стволу, словно присели отдохнуть. Лица солдатов выражали абсолютное блаженство. Рядом кто-то аккуратно выложил винтовки, походные ремни, патронташи и вещмешки. Подоспела остальная группа. Первым делом осмотрели бойцов: следов борьбы, ранений не было. Зато, к удивлению генерала, Полько прощупал у одного их них пульс. После недолгих споров Юлиус приказал замыкающего капитана Ульгина отправить обратно с телами разведгруппы. Даже небольшой шанс спасти их нужно использовать — любые сведения о противнике сейчас на вес золота. Остальная группа все-таки решила проверить квадрат на наличие противника.

Генерал-майор испытывал странные чувства, когда бойцов в одинаковых шинелях буквально пытались сложить в БМУ ОП-2. Некрасиво, но некоторых пришлось класть прямо поверх корпуса, закрепляя веревками как баулы. Юлиус подозвал Николая.

— Есть мнение о том, что с ними произошло?

— Ввели какую-то бурду, как мне видится, — трубка Полько задымила, — может, это газ. Но, думается, обычные ружья и патроны с сюрпризом. Не припомню, чтобы коярты сильно жаловали летальные технологии.

Полковник шумно несколько раз подряд затянулся, поддерживая огонь. Запах табака перебил и хвою, и мороз.

— Какие шансы на выживание?

— Трудно сказать, ваше превосходительство. Проблема не в том, чем накачали солдатиков, а в том, как долго они пролежали на морозе. Останутся инвалидами. Если повезет.

Юлиус кивнул и снова погрузился в мысли. С трудом верилось в то, что это не уловка: зачем щадить личный состав прямого врага, пускай и в такой странной форме. С другой стороны, это было милосердием только на первый взгляд. В случае, если бы отряд разведки не нашли их ждала мучительная смерть. Причем в сознание люди пришли бы в самый разгар собственной казни. Любопытно. От размышлений командующего отвлекла возня Ульгина.

— Галандезия! — Моргенрот решил, что от дисциплинарного взыскания майору не отделаться, халтурить было некогда. — Почему до сих пор не отправился капитан с личным составом.

Галандезия, устроившийся на сваленном стволе, чуть не выронил из рук флягу, растерянно посмотрел на старшего по званию и даже решил соблюсти этикет.

— Не могу знать о чем вы, ваше превосходительство. Проводили Ульгина минут пять тому назад.

Юлиус моментально выхватил из кобуры пистолет. Лес вокруг снова накрыл людей гробовым молчанием. Под ногами неприятно поскрипывал снег. Галандезия бросился к бронемоту — его машина несла на себе тяжелый огнемёт. «Полько, пулемет, к базе», — прокашлял Моргенрот, прощупывая глазами частокол елей. Грузный Полько, проявив чудеса ловкости, очутился за оружейным стволом, взяв его на изготовку. В воздухе повисло напряжение. Секундное движение среди еловых лап попалось цепкому взгляду генерал-майора. Громовой выстрел офицерского пистолета разрезал воздух. В вышине разлетелся фейерверком снег и одна из ветвей лишилась своего зимнего тулупа. Там никого не было. Юлиус Моргенрот острожно двинулся вперед, его высокие сапоги как ледоколы резали сугробы. Нервно мусолил трубку за пулеметом Полько, поджимал губы на своем месте Галандезия, с охранявшими его адьютантами, Стыличкин, ссутулившись, наклонил в руках винтовку. Генерал Моргенрот, наконец, вышел из-за небольшого пригорка. Перед ним неаккуратно лежал упавший с ветки снег, а в чащу уходили собственные мотоциклетные следы, связывающие солдат с домом. Тут же за спинами авийцев взорвался большой сугроб. Из-под снега выпрыгнули двое в маскхалатах. Первый выстрел сделал Моргенрот. Мимо. Враги, однако, не спешили атаковать. Оглушенный адреналином, где-то на краю восприятия генерал-майор засек кричащего Галандезию. Через мгновение кожу генерала обдало жгучим жаром — майор начал поливать зимний лес из огнемета. Широкий язык пламени с могучим ревом лизал заснеженные деревья, поджигая пахучую хвою. Фигуры противников синхронно спрыгнули в овраг, спасаясь от огня. Пожалуй, даже слишком быстро. Генерал разглядел на их спинах необычные рюкзаки с чем-то вроде воздушных двигателей. Юлиус уже понял, что происходит и побежал к бронемоту, где за пулеметом такт отбивал Полько. Очереди кромсали лес, отскабливая кору, и ломая ветки словно кости.

— Двигай! — Юлиус прыгнул на сиденье, перекрикивая перемётную очередь. — Брать живыми. Галандезия, отставить! Вперед, вперед, вперед!

Стыличкин рванул поршень газа и Юлиуса вжало в кожу кресла. Фигуры беглецов удалялись от группы Моргенрота слишком резво. Бронемоты, хоть и умели маневрировать на сложной местности, не могли конкурировать с человеческой ловкостью, когда речь шла о глухой чаще. Чем дальше уходил враг, там больше поворотов требовалось машинам, чтобы сократить дистанцию. Галандезия, по привычке прищуривая слепой глаз и придерживаясь за бортик кабинки, продолжал попытки подстрелить коятров. Все тщетно. Гром выстрелов улетал к вершинам елей, а пули исчезали в бесконечном снегу. Дымящий Николай Полько, до этого просто державшийся за пулемет, после очередной неглубокой кочки подобрался и перехватил ручки оружия. Юлиус прикрыл рукой левое ухо. Полько дал длинную очередь. Один из ускользающих задымился и упал. В этот же момент бронемот Галандезии врезался в массивный корень и перевернулся. Юлиус хлопнул Стыличкина по плечу, чтобы тот тормозил. Мотоцикл чуть проскользил по снегу, а генерал Моргенрот бросился к опрокинутому БМУ-ОП 2. Майор уже сам рвался из-под снега.

— Все хорошо, бегите!

Глубже ехать было бессмысленно, и группа Моргенрота бросилась дальше. Силуэты противника очень хотели без остатка раствориться в лесном сумраке: кажется, коярт подобрал раненого товарища, и они скользили вдвоем, правда, уже значительно медленнее.

— Именем монарха двуединой империи, стоять! Сдавайтесь! — с остервенением закричал Моргенрот.

Реакции не последовало. Полько со Стыликиным вырвались вперед. Моргенрот встал в стойку и прицелился. Он совсем не заметил, что с неба начал медленно спускаться мелкий-мелкий снег, настолько, что растворялся в горячих клубах человеческого дыхания. Мужчина закрыл глаз. Офицерские пистолеты новой конструкции били до четырехсот метров. Глубокий вдох. Здесь до цели было раза в два меньше. «Утешай себя», — подумал Юлиус. И выстрелил. Оба маскхалата упали в снег. Юлиус выдохнул. Сзади, шумно дыша, подбегал Галандезия с адъютантом. Моргенроту совсем не нравилось как растянулись остатки его инспекционной группы: ближе всего к врагу расположился молодой Стыличкин с винтовкой, жадно вглядывающийся в таежные сумерки, его прикрывал осторожный Полько, снявший с крепежей пулемет, который теперь опирался на его круглый живот, на дистанции от подчиненных был сам Юлиус, а сзади подтягивались, судя по звукам, суетливый Галандезия с адъютантом. Он отвлекся только на секунду, чтобы проверить Аира… Этого оказалось достаточно, и впереди закричал Василий. Картина стремительно изменилась: среди часто стоящих деревьев поднялся могучий буран. Его безуспешно пытался поразить Полько, впавший в ярость, выпуская плетки пулеметных очередей. Моргенроту показалось, что в суматошном движении ветра и снега он разглядел гигантских играющих зверей. Пытаясь продраться сквозь нарастающий рев, он заорал «Галандезия, сообщи базе», махнул адъютанту идти следом, а сам задвигался вперед. Снежный покров становился все выше, идти становилось труднее. Словно мужчина заходил в океан. Кожу на лице царапал колючим снегом нарастающий напор ветра, и приходилось щурить глаза, — все вокруг начинало кружиться в едином безумном вальсе. Спустя несколько мгновений Юлиус понял, что идет только на звук пулемета Полько, а в белой сумрачной пелене мелькали обрывочные образы, и движение отслеживалось только по деревьям, которые надвигались на мужчину из свистящего бурана. Стрельба становилась отчетливее, и серый воздух нарисовал перед генералом усатую фигуру.

— Полько! Полько, отставить!

— Какие-то черти, господи прости, наваждение. Пули их не берут, но, кажется, пугают, — кричал Полько.

— Что со Стыличкиным?

— Утащили, — Полько, надрываясь, почти хрипел. — Хлестанули его чем-то вроде плетки, потом подорвали, видать, бомбы, подняли ветер. Нападать боятся. Оба ранены.

— Нам надо их взять. Или ликвидировать, — генерал рвал горло. — Уже все равно. В таком буране далеко не уйти.

Юлиус оглянулся: кажется, адъютант совсем отстал. «Хорошо», — подумал Моргенрот, — «может, не пострадает». За полковника он не переживал, тот провел достойную жизнь, успев даже совершить несколько подвигов для отечества. Мужчины двигались практически наугад, они будто попали самый центр смерча, а вокруг, как от тоски, отчаянно выла снежная пустота. Щурясь, Юлиус старался вглядываться в узоры вихря, — ему снова мерещились огромные глаза, лапы, когти, клыки и хвосты. Николай Полько закричал, выронив изо рта трубку, и открыл огонь. Юлиус не успел помочь, ноги полковника подкосились, а пулемет вывалился из рук. Не думая, генерал разрядил в то, что ему показалось клыкастой пастью, оставшиеся в магазине пистолетные патроны. Бесполезно. Вьюга завыла сильнее, бросая в глаза осколки зимы. Когда генерал насилу разлепил веки, Полько уже не было. Похоронен под снегом или растерзан хтоническим кошмаром — неизвестно.

Юлиус деревенеющими пальцами неуклюже судорожно перезаряжал пистолет. Рядом что-то зашевелилось. Сработали боевые инстинкты, и Моргенрот, оставив огнестрел в левой руке, правой выхватил саблю. Клинок звонко лягнул обо что-то. О зубы? О когти? И тут же мужчину пронзила боль, начинающаяся где-то в ноге. Шинель обезобразил широкий разрез, но крови почему-то не было. Чтобы не упасть прямо в снег, военный шагнул к ближайшей ели, упал на ствол и медленно съехал вниз. Нога уже не болела — он ее просто не чувствовал. Юлиус скривился и горько усмехнулся сам себе. «Как глупо вы будете выглядеть, потеряв разведгруппу на участке без врага. Да, господин Моргенрот?». Онемение захватило уже половину торса и неотвратимо ползло вверх. За себя тоже было не обидно, долг Родине отдан уже очень давно, и цена заплачена кровью, кажется, даже в двойном размере. Настоящие военные аристократы Светлейшей Монархии не боялись жить. Но только не в плену. Покалывающее остолбенение подбиралось все выше и выше. Из воющего бурана начали вырисовываться две фигуры в маскхалатах. «Жаль только, письмо отправить не судьба», успел подумать генерал-майор Юлиус Моргенрот, поднес ледяное дуло к виску и утонул в темноте.

Великий отказ

К ощущению нетронутого и одновременно абсолютно вымершего города привыкнуть было тяжело. В этом крылась какая-то странная магия: здания не тронули ковровые бомбардировки, улицы не столкнулись с безумством паникующей толпы, ни брошенных машин, ни разбитых витрин, ни пятен крови на мостовой. Юлиус Моргенрот ехал по городу-призраку и все еще почти не верил, что его не ждет за поворотом тихая терпеливая растяжка. Ведь сам бы он сделал именно так. Нет, конечно, генерал помнил, например, победоносное занятие союзными силами Ри-Аланты, когда старики плакали при виде монарших гербов, а девушки стреляли воздушными поцелуями и махали солдатам платками, весьма пикантно свешиваясь с аккуратных балкончиков. Однако куда чаще они заходили на огненное пепелище, которое еще только предстояло окончательно стерилизовать, избавить от последних непокорных. Чтобы не прилетела снайперская пуля, не настиг штык, не дождалась больше никого пресловутая растяжка. Спуститься в бездну и сделать ее пригодной для жизни. Однако здесь все было не так, не по-человечески.

Мужчина прекрасно помнил, как не поверил в информацию групп внедрения и аэроразведки. «Активности не наблюдается, противника не наблюдается, гражданских не наблюдается». Наступать решили сразу, когда разом замолчала вся шпионская сеть. Ни по одному каналу связаться с агентами не удавалось, и ночью вплотную к границе Кояратской Республики и Светлейшей Монархии Авии и Думмабара подтянулись давно ожидающие приказа несколько монарших армий. А потом уже было «восстановление исторической справедливости», молчание кротов, командный ступор, «героический штурм» городов. Моргенрот по своей привычке везде заезжал одним из первых. Он не верил настолько, что хотел убедиться лично. Тем более, что ответственность за провал и предполагаемое попадание в хитроумную ловушку врага он тоже предпочитал брать лично, сразу и в полном объеме. Сейчас это звучит смешно: постоянное замедление продвижения в городе абсолютно без врага. Тогда председатель Совета земельных представителей сказал свою знаменитую фразу: «Мы уже попали в ловушку, просто еще не поняли принцип ее действия, и, может быть, никогда не поймем». Мерзкий паникер, но, признаться, Моргенрот очень хотел согласиться с этой максимой. Всех агентов, в итоге, нашли. Генерал лично присутствовал при обыске посольства, где в подсобном помещении спрятали связанного мычащего спецагента. Единственное, что тот сказал, наконец-то получив доступ к возможности разговаривать «Они все ушли!», и потом только и повторял «Нет, вы не понимаете, они просто совсем ушли». Конечно, немного придя в себя, агент пополнил скудный информационный паек. Оказалось, что «все», действительно, ушли, причем, самое интересное, организованно, без паники, оповещений, «разве что какая-то передача у них шла, но все это настолько буднично, я даже и подумать не мог…». Все документы в администрациях, научных, общественных предприятиях утилизировали, что намекало на одно: план разрабатывался очень-очень давно. С начала наступательной операции, впрочем, прошло еще не так много времени, и Моргенрот не терял надежд найти что-нибудь важное. Коярты все-таки были людьми, а, значит, тоже должны совершать ошибки.

Машина подпрыгнула на яме, и генерал-майор выпал из своих мыслей.

— Я тебя за такое управление казённым имуществом разжалую до чистильщика очка, Стыличкин.

— Извиняюсь, ваше превосходительство, — поручик улыбнулся, он слышал этот подкол не в первый раз.

Вечерний воздух еще морозил кожу, на мостовых царила приятная сухость ранней весны, хотя на фронте, и особенно в лесу, еще лежал снег. Моргенрот задумался. Мозг почти вымарал из памяти неприятное зимнее происшествие. Когда его промерзшая группа чуть не похоронила себя в тайге. Покончить с собой генерал-майор не успел, зато вовремя подоспело подкрепление, вызванное Галандезией. Нашли и Стыличкина, и Полько, и, конечно, самого Моргенрота. Кроме того, врасплох застали раненых кояртов, подстреленных генералом. Теперь они в качестве пленных располагались при штабе. Вместо матерых партизанов, под стражей содержались очень молодые, вчерашние дети, близнецы, мальчишки, которые все время шушукались и вообще вели себя как мелкие грызуны: шкерились по углам, вечно то-то перебирали руками и бегали туда-сюда. Хоть они и обещали сотрудничать, разговорить близнецов особенно не удалось, в частности по поводу странных групповых галлюцинаций, а мучать детей Моргенрот не хотел. Впрочем, может, тайга группу все-таки похоронила, и то, что происходит теперь — какая-то из форм послесмертного состояния.

— Стыличкин, ты ведь верующий?

— Так точно, — сосредоточенный поручик идеально вошел в поворот.

— Предальтер или жедарянин?

— Никак нет. Хайфелист.

— Даже так… — Моргенрот хмыкнул. Хайфелисты были достаточно узким религиозным культом. Некоторые считали их опасной сектой. Параллельно мужчина подумал о том, с каких пор в передовые части стали набирать хайфелистов. — И что же пророк Хайфель говорит нам о смерти? Уточню: о жизни после смерти.

— Как вам сказать, это такой вопрос сложный. Трудный вопрос. У нас нет вечной радости там, ну, как это обещают, что все будет, и ничего за это не будет. И наказания тоже нет, на самом деле. Если жил совестливо — молодец, если не по чести, что ж, ты сам это выбрал.

— То есть, загробной жизни нет?

— Есть, но не в том смысле. Когда умираешь, тебе кажется, что жизнь продолжилась, что проснулся, условно, тебе третий-четвертый десяток лет, просто приснился кошмар, а какой — не вспомнить.

— А как тогда понять, что ты умер?

— Никак, в этом и дело. Живешь так, как сам себе при жизни решил, и конца этому никакого нет.

— В чем же здесь нравоучение? Можно все переменить в этой иллюзии, сделать жизнь идеальной, исправить все, что душа пожелает.

— Хайфель учил, что это невозможно, потому что человек не властен над своей природой, — процитировал Стыличкин с таинственным видом.

С мыслями про удивительный фатализм хайфелистов Моргенрот подъехал к зданию оперы. Вокруг было людно: в основном, веселые солдатики, которые курили и рассказывали друг другу анекдоты, несколько чиновников и репортеры. Все они ждали церемонию награждения, которая обещала немного отвлечь всех от фронтовых будней. Пригибаясь, высокая фигура генерал-майора выбралась из машины. Приказав Стыличкину парковаться, он, с наигранной усталостью, замахал рукой подобравшимся военнослужащим, коим трудно было не заметить каланчу-Моргенрота. Внутренне, впрочем, генерал порадовался, что его узнали так быстро. Напротив парадного входа уже стояли машины Лоянина и Зере. Два генерал-лейтенанта вместе с Моргенротом и были тем ударным кулаком, который бился о неприступную кояратскую древесину. Юлиус взял фуражку в руки и зашел в оперу.

Под высокими сводами разливалась неспешная музыка струнных и духовых, шелестели разговоры и изредка звенел наполненный горячительным хрусталь. Генерал с некоторым удивлением обнаружил среди участников некоторых известных певцов и актрис, но особенно заинтересовать это его не могло. Мужчина направился в банкетный зал — к бару. Там, поодаль от трапезных столов, раскорячился бритоголовый Зере. Сложно было не заметить его недовольную рожу. Одна рука здоровенного генерал-лейтенанта упиралась в отставленное колено, а другая в граненый стакан. Компанию ему составляла бутылка с цветочным спиртом. При виде Моргенрота, аккуратные усы возбужденно зашевелились.

— Юлиус!

Моргенрот не без удовольствия сам вытянулся и отсалютовал.

— Все кривляешься, ну-ну, — Зере опустошил стакан и хлопнул рукой по столу, — присоединяйся.

Мужчина опустился за небольшой круглый столик и закинул ногу на ногу. Аргон Зере смотрел на своего собеседника прищурившись, было видно, что этот стакан был не первым за сегодня. Юлиус двумя пальцами показал обслуге-авийцу, что господам требуется рюмка. Спустя несколько мгновений, Зере уже доливал остатки первой бутылки в свой стакан. «Не чокаясь», — буркнул Аргон, и мужчины выпили.

— Как у тебя на участках, Юлиус? — наконец завел разговор Зере.

— Сам знаешь, раз спрашиваешь.

— Знаю. И это вынуждает меня поднять вопрос о твоем служебном соответствии.

Моргенрот чуть не поперхнулся. Зере громко засмеялся.

— Именно это тебе скажет Лоянин, чтобы ты был готов. Он уже начал там шуршать, ездил куда-то.

— У меня пока есть целых два козыря, чтобы впадение в немилость прогрессировало не так быстро.

— Их ценность для командования представляется сомнительной, — Зере снова наполнил стакан, на этот раз задумчиво. Моргенрот кивнул на пустую рюмку. Генералы выпили.

— Похоже на издевательство, согласен?

— Награждение?

— Наше положение, — посуровел Зере. — Не знаю, какие мысли в твоей голове варятся, но для меня это… просто низко. Не подумай, я рад, что не надо отправлять мальчишек на фарш, но они что, всерьез хотят, чтобы генерал Аргон Таэда Зере, герой Отечества, ветеран четырех войн, брал могучей армией пустые поля и города? — мужчина хлопнул широкой ладонью по столу. — Подскажи-ка мне, Юлиус, какую тактику лучше использовать для занятия безлюдной деревни, м? Как сохранить личный состав при штурме незанятых позиций?!

— Спокойнее, Аргон, не так громко. У нас фронт всегда с двух сторон.

— Да-да, — пробурчал Зере, с пустым взглядом снова доливая себе спирта. — У каждого своя война, но я уважаю твои заслуги и почему-то верю, что ты меня понимаешь.

— А разве взаимное понимание нам чем-то поможет? — наконец, включился в разговор Моргенрот. — Мы все в одинаково дурацком положении, пускай некоторым оно и нравится. Бюрократы, карьеристы, спекулянты и дельцы, — не все ли равно? Мы должны исполнять долг, вот и все, никаких дилемм.

— Унижение, — Зере икнул, — генеральских погон…, — мужчина вдруг вскочил из-за стола так, что тот зашатался, зазвенев стеклом, — офицерской чести!

За соседними столиками, состоящими преимущественно из бумагомарак и младшего офицерства, обеспокоенно зашуршали.

— Аргон, я правильно понимаю, что это измена? — мужчина подождал, пока собеседник поправит мундир и опустится обратно на стул. — Именно это тебе сказал бы Лоянин, чтобы ты был готов.

Зере пьяно улыбнулся в усы.

— Расскажи лучше про свои трофеи.

— Про близнецов?

— А, так они еще и близнецы? — хохотнул Аргон.

— Да, совсем молодые, на контакт не идут, много придуриваются, либо делают вид. Мы брали их на несколько вылазок, они показывали места стоянок и временные землянки, но и только, пользы от них немного. В этом вопросе «наверху» пока правы.

— Пока?

— Я рассчитываю, что где-нибудь они начнут ошибаться, устанут, выдадут себя или противника. Они молоды.

— Как и ты. Не обижайся только, я-то тебя сгноить не хочу. Ладно, последний вопрос. Ты вообще представляешь, что мы будем делать с кояртами? Когда все закончится.

— Классический подход: новое правительство, новая конституция, общественные активисты из тех, кто готов сотрудничать. Если, конечно, все эти люди будут нам физически доступны.

— Тебя не поставишь в тупик, — Зере ухмыльнулся, — понимаешь, да, запустить остановленное производство или построить новый город — одно, другое, — когда у твоих ног таких городов сотни, а производств — тысячи.

— И как надо надорваться, чтобы все это сново ожило.

— Да-да, кого же мы тут будем ассимилировать: березы и мох? С тобой все-таки крайне приятно поговорить, Юлиус, — генерал, будто исполнив элемент танца, обогнул стол и постучал пальцем по виску. — Откланяюсь, благодарю за компанию. Запишут бутылку пусть на меня. Бывай.

Моргенрот проводил товарища взглядом. Тот остановился у столика, где сидели несколько творческих муз, и, пригласив сам себя восклицанием «Дамы!», не без обаяния придвинул туда новый стул. Мужчины были не очень довольны внезапно объявившимся конкурентом, но смотреть дальше генерал не стал, — он знал, что против пьяного Зере у них нет шансов. Цветочный спирт начал оказывать приятное действие и на Юлиуса, и думать о проблемах на время расхотелось. Он достал из кармашка сложенный лист. Внутри прятались следующие буквы:

«Аянта, привет.

Заранее прости, что пропал так надолго, но обстоятельства были выше меня. Но ты из новостей, наверное, все знаешь, что здесь творится. Фактически, ничего, так что я даже нарушить не могу никаких военных тайн.

Чувствую себя последнее время паршиво: побаливают старые шрамы на ноге, да и голова мутная. Наверное, сказывается переохлаждение, — слишком долго я скакал по фронтовой линии. Однако, в основном, мое беспокойство лежит значительно южнее. Я слышал, что у моря обстановка становится неспокойной. Вряд ли большая война докатится до твоих берегов, но… убегай оттуда при первых звоночках. Впрочем, ты и сама знаешь…»

— Юлиус Моргенрот?

На военного пристально смотрела девушка. Она удивительно ассонировала с окружающей обстановкой цветом золота, которое поселилось в ее волосах и глазах. Это не слишком поразило Юлиуса, он слышал много рассказов о глухих староверческих поселениях со златоглазыми отшельниками. Но что действительно отличало незнакомку — странное выражение лица, слишком деловое для сегодняшнего мероприятия. Пожалуй, это была мимика охотницы. Генерал-майор сконцентрировался, выплыв из теплого алкогольного марева, которое возымело над ним слишком сильный эффект.

— Точно так, с кем имею…

Он не успел договорить, как перед ним появилось очень редкое удостоверение. Такое легко могли увидеть сепаратисты, диверсанты или политические преступники, особенно перед тем, как широкая увлекательная жизнь сократится до тесного и депрессивного помещения, скорее всего, навсегда. На фоне герба двуединой монархии на генерала скалилась волчья морда, сжимавшая в пасти оторванную руку врагов Отечества, — эмблема экспедиторского корпуса полицейского отдела внутренних ревизий. Номер удостоверения и узор подложки походили на верные, по ним учили определять поддельные удостоверения. Рядом с фото-отпечатком большими красивыми буквами значилось: старший экспедитор Ольга Дубельт-Зарайская.

— Мне погоны сразу сорвать, или с этим можно повременить? — Моргенрот улыбнулся.

— Не беспокойтесь, я всего-лишь настроила вас на продуктивную беседу, — Ольга заняла место, где недавно сидел Зере.

— Тогда я весь в вашей власти.

— Разумеется. Не хочу мешать вам наслаждаться вечером, поэтому буду кратка: я здесь из-за ваших пленников.

— Мне ждать камер и прессы?

— Наоборот. Мы считаем, что пока афишировать сам факт не надо. Первые пленные за все время наступления, да еще и дети, — спорная победа. Я здесь, чтобы попросить вас о сотрудничестве, — голос девушки поменялся, — потому что, как вы знаете, сведений вообще и оперативной информации о нашем противнике в частности катастрофически не хватает. Нашему отделу хотелось бы держать руку на пульсе, и здесь вы сможете, надеюсь, помочь.

— Осведомительная служба, как я понимаю, в полном составе ушла в самоволку?

— Связаться можно со мной напрямую, ключи здесь. — она протянула мужчине сложенную записку. — Можете сообщать вообще обо всем, что сочтете важным. Впрочем, о неважном лучше тоже сообщайте.

— То есть, вы предлагаете мне повеситься на телефонной линии, пожертвовав оперативным планированием и нуждами фронта в угоду бюрократическому торжеству, вашим аппаратным играм?

Эта шутка попала в цель. Так вот, что ей близко. Экспедитор впервые за разговор широко улыбнулась.

— Вы смешной, юмор — признак приличного интеллекта. Давить на вас мне нечем, разве что разжалованием, но не думаю, что наши отношения можно будет выстроить на запугивании. Надеюсь на понимание.

— Как будто у меня есть выбор.

— В общем-то да. Просто он будет иметь последствия. В частности, мы можем обратиться к вашим коллегам Зере и Лоянину.

— Может быть, Ольга, вы хотя бы выпьете со мной?

— Может быть. Но не сейчас. Всего доброго.

Моргенрот не без удовольствия проследил за удаляющейся недавней собеседницей. Она ушла как нельзя вовремя — от расслабленной торжественности гостей оперы отвлекло звуковое оповещение. Начиналась церемония награждения.

У главной сцены было не в пример более шумно. Каждое восклицание, каждый шепот, каждый смешок улетал под головокружительно высокий свод и там присоединялся к общей массе скрадывающего все остальные звуки гомона. Не хватало только дрожания настраивающейся оркестровой ямы. В зале был ажиотаж. В какой-то момент Юлиус Моргенрот даже восхитился масштабом картины классической оперы, до верху заполненной одними военными. Протиснувшись между группой обер-офицеров, генерал упал на свое место. Организаторы сделали оригинальный и, вместе с тем, приятный ход — разделили генералитет по горизонтали посадки. Таким образом, Юлиусу не нужно было участвовать в дежурных разговорах, которые годами прокручивались в одном и том же направлении, и лицезреть мерзкую рожу Лоянина. Тот сидел по центру, совсем недалеко от сцены, в окружении думмабарского генерал-фельдмаршала Цейтрихтера, генерал-лейтенанта Зере и двух полных генералов: от мотострелков — Зюйдин, от аэроразведки — Кэйрош. Лоянин, судя по выражению лица, лебезил. Награждение, впрочем, ждало не их, а младшие офицерские чины «за форсирование крупных городов противника и самоотверженную службу Отечеству».

Свет, наконец, притушили, заиграли духовые, открыли глаза прожектора и на сцену под одобрительный свист и аплодисменты выбежал низкий человек в костюме мышиного цвета. Представитель власти, которая по своему размаху может сравниться, страшно подумать, с монаршей, — чиновничьей. После приветствия зал снова разорвался громовыми аплодисментами — солдатам не терпелось послушать о своих подвигах. Началась длинная, монотонная речь с восхвалением героизма защитников родной земли, мудрости командиров на местах, перечислением успехов (все было описано так филигранно, что складывалось представление о могучей непобедимой силе, которой сдается любой самый непокорный и коварный неприятель) монаршей армии, зачитыванием телеграмм от председателя Совета земельных представителей, первого церковного отца, писем детей, которые с нетерпением ждут солдат домой с победой, и, наконец, поздравления от самого дуче двуединой монархии, светлейшего Павликия II Лучезарного. Далее началось историческое, как это называли между собой в штабе, «обоснование», почему необходимо-таки было принудить Кояратскую республику к миру.

Здесь Юлиус окончательно заскучал, потому снова достал из внутреннего кармашка незаконченное письмо. Полупьяными глазами он не без труда прошёлся по разбегающимся строчкам. Света не хватало и мужчина, щурясь, продолжил:

«…но… убегай оттуда при первых звоночках. Впрочем, ты и сама знаешь.

Сейчас будет небольшое лирическое отступление. О моем внутреннем. Иногда я, отвлекаясь от насущного, ловлю себя на мысли, что прошлого не было. Что все мои воспоминания — призрачный обман, неосязаемый, несуществующий. И что двигаясь вперед, на самом деле, я хочу вернуться обратно, туда, даже не знаю, куда. Странное чувство, не дающее прийти в себя. Как поволока, которая заслоняет меня от жизни. Может, я просто немного пьян. Не буду это вымарывать.

Обязательно расскажи что-нибудь из своих новостей, к нас сейчас как будто меньше доходит информации. Что говорят про большую войну? Надеюсь, она не закончится раньше, чем наша кояратская авантюра. Эх, привет цензорам, меня за такое посадят. Смеюсь.

Ну бывай. Ю.М.»

Речь тем временем плавно перетекла в награждение. На сцену по очереди вызывались присутствующие генералы, они и вручали медали отличившимся офицерам. Юлиус смотрел на происходящее безучастно. От духоты закрытого пространства начинала болеть голова. К мужчине подкрадывалось осознание того, что скоро подойдёт его очередь. Соберись, Юлиус, приди в себя, сделай выходное лицо, вспомни, что ты все-таки аристократ, и чего от тебя ждут. Генерал Моргенрот тряхнул головой и поправил мундир. Его объявили, и под очередной вал аплодисментов военный поднялся на сцену. Дежурное дружелюбие находило искренне отражение у радостных молодых офицеров. Сегодня они, наверняка, быстро напьются, празднуя выдуманные победы. «Благодарю за службу», «За монархию и монарха», «Отечество благодарит вас» — внутри себя Юлиус даже не удивлялся юному возрасту награждаемых, для большинства из них это первая военная кампания и первое поощрение за… за то, что они умеют выполнять приказы. Интересно, какую угрозу сможет отразить армия без опыта сражений с противником. Тем не менее, некоторые лица были совсем другими — и в них Юлиус узнавал себя. Мертвые, молчаливые глаза, безэмоциональные лица, все говорило о неприятном, вынужденном принятии своей участи. Эти лица, скорее, отказались бы от медали, чем согласились получать ее вот так, потому что из глаз старых офицеров на Моргенрота смотрела настоящая война. В отличие от самих военных, как будто насмешливо, скалясь. Смотрели те, кому не посчастливилось умереть, потому что так решил осколок гранаты или пулевой рикошет. «Отчество благодарит вас». Смотрели осиротевшие дети или матери, которые выли с мертвыми чадами на руках. «За монархию и монарха». Смотрели остовы разрушенных тысячелетних городов. «Благодарю за службу». Смотрели мерзкие скалящиеся рожи, для которых война была насущным хлебом, землей, рожающей золото. «Отчество благодарит вас», «За монархию и монарха», «Благодарю за службу». «За монархию и монарха», «Отчество благодарит вас», «Благодарю за службу». «Благодарю за службу», «За монархию и монарха», «Отчество благодарит вас». Они только кивали и коротко жали руку и тоже, наверняка, представляли, как будут напиваться, но только долго, тихо, упрямо, чтобы по утру вывалиться из кабака на безлюдную морозную улицу, закурить и, может быть, попытаться о чем-то подумать.

Несмотря на общее уныние, награждение прошло для Юлиуса достаточно быстро. Зря все-таки он выпил с Аргоном, ведь теперь хотелось еще, — чувствовалось, что приятное легкое алкогольное оглушение совсем скоро медленно начнет уступать место тупой головной боли. А самое противное, что она придет вместе с острой ясностью ума. Возможно, еще есть шанс присоединиться к Зере, надо только не упустить его на выходе из оперы.

В холле играли какие-то непритязательно-веселые мотивчики. У дверей стоял уже вусмерть пьяный Аргон, что Юлиус установил по движениям руки — та то и дело пыталась выхватить из ножен саблю. Видимо, чтобы, для драматизации эффекта, выкрикнуть какую-то пафосную фразу. Благоразумие пока побеждало, и дамы, собравшиеся вокруг Аргона, кокетливо хихикали. Мужчина направился к своему товарищу.

— Генерал-майор Моргенрот.

Едкий картавый голос вцепился военному в спину. Моргенрот оборачивался с одной мыслью — «гнида» — и стирал с лица все эмоции, одновременно поднося руку к фуражке. С той стороны его уже ждал Клендарс Лоянин.

— Вольно, Моргенрот.

Для приличия он подержал руку в правильном положении еще немного. С такими людьми как Лоянин, чем сопротивляться, легче и безболезненнее было немного потерпеть.

— Что же вы, Моргенрот, так себя ведете некомпанейски. Не общаетесь, не докладываете вышестоящим по званию, и это в такой-то день, в знаменательный для всех нас день!

— Виноват, слишком был занят мыслями о том, как улучшить оборонные мероприятия, и какие операции будут для нас более выгодными в условиях нашего активного противостояния коварному кояратскому неприятелю.

Лоянин от такого аж кашлянул. Затянулась пауза. Моргенроту отчаянно захотелось засмеяться. Усугубляло ситуацию то, что Лоянин плохо выговаривал некоторые буквы.

— Неужели, — вкрадчиво попытался продолжить, наконец, генерал-лейтенант, — ваши дела так плохи, что даже в минуту общего торжества приходится судорожно думать о новой тактике, когда подвела старая?

— Осмелюсь предположить, что ваша осведомленность о делах на моем участке фронта весьма высока, и если вы в духе настоящего армейского братства еще не предложили мне помощь, значит, ситуация позитивная. Я абсолютно уверен, что человек вашей чести не оставил бы товарища в затруднительном положении.

Генерал-лейтенант снова замешкался, потянув руки к гладкому лбу. Лоянина бесила молодость Моргенрота, но собственный возраст, который часто был преимуществом в штабных передвижениях под ковром, сейчас играл против Клендарса. Однако в этот вечер Моргенроту повезло еще больше.

— Юлиус?

Рядом с низеньким генерал-лейтенантом буквально засветились золотые волосы. Кажется, Лоянин знал девушку. Особенно, если судить по лицу, которому тот не успел придать должное выражение. Точнее, не определился, хочет ли оставить дружескую мину или, наоборот, сделать ее более холопской.

— Извините, я украду его? Срочное дело.

— Конечно, мы и так уже заканчивали.

— Откланяюсь, — резюмировал Моргенрот. Без особой надежды он взглянул в сторону дверей, Зере там, конечно, уже не было. С другой стороны, новая возможность выглядела, как минимум, любопытно. И очень симпатично. Когда Лоянин исчез с горизонта, экспедитор обратилась к Моргенроту без церемоний.

— Кажется, вы хотели пригласить меня выпить?

Юлиусу понадобилось меньше мгновения, чтобы принять решение. По большему счету, ему было совершенно все равно, с кем пить, и настолько же все равно, почему Ольга внезапно вернулась за его компанией. Они без сожаления покинули оперу, они нашли какой-то пустой бар, они очень много пили, много разговаривали о пустяках, потому что хорошо понимали — нет смысла обсуждать что-то еще, и очень много (Юлиусу с непривычки казалось, что слишком, а Ольгу поразила внезапная чуткость мужчины) смотрели друг другу в глаза. В какой-то момент напряжение между двумя этими взглядами достигло крайнего предела. И как хорошо, что хотя бы один вопрос в пустом городе решался донельзя просто, — они могли продолжить ночь в любом номере любого отеля. Рассвет оба встретили на широких постелях в одной из главных достопримечательностей пустого кояратского города Раулеис — исторического здания купеческой гостиницы.

Юлиус проснулся раньше своей… спутницы? Он набросил китель на голое тело и тихо открыв высокую дверь балкона закурил. Легкий мороз вперемешку с табачной горечью приятно бодрили. Город, словно застывший в зимнем анабиозе, не изменился: не загорался в окнах свет, не катили по мостовым почтальоны, не бузили в подворотнях пьянчуги. Только солнце медленно начинало движение к зениту. Внизу, на той стороне улицы, сопел в автомобиле Стыличкин. Мужчина пожурил подчиненного за потерю бдительности, но похвалил за обязательность: вечером тот был отпущен праздновать с товарищами, но должен был вернуться к раннему утру.

— Ты всегда так рано встаешь? Ах, ты же военный, чуть не забыла…

Юлиус с искренней улыбкой обернулся. На белоснежной кровати, едва прикрывая грудь одеялом, лежала Ольга. Скорее всего, делала она это не из стыдливости, а просто из кокетства, из любви к игре. Сравнить девушку мужчина смог только с мифической Софьей Лунной, которая, по преданию, была так красива, что этой своей силой когда-то остановила тяжелейшую войну между Авией и Думмабаром, и так поспособствовала становлению Светлейшей монархии. Ольга поняла взгляд Юлиуса и театрально отбросила одеяло. Мужчина потушил папиросу.

— Раскрой пошире шторы, хочу посмотреть на солнце. И подай, пожалуйста, форму. Хотя, нет, не надо, повременим.

Они еще немного помолчали, наблюдая как лучи ловят в свои прожектора ленивые пылинки.

— Тебя не смущает вся эта… пустота? — завел разговор Юлиус.

— Мне нравится свобода. А отсутствие людей — это свобода от их взглядов, разговоров, мыслей, осуждения, наконец. Мы с тобой отдохнули в самом свободном городе континента. Неужели, «пустота» смущает тебя?

— Меня сложно смутить, просто кажется неправильным борьба с деревьями в лесу.

— Ты забавный. Но справедливый. Нам действительно надо найти врага, иначе шутка перестанет быть смешной.

— Расскажи мне про Великий отказ.

Ольга закусила губу. Ее расстроенный взгляд говорил: «Неужели, ты так быстро хочешь закончить этот чудный момент».

— Вам там в штабе, может, и математику уже не преподают? Ладно, но только общих чертах, понимаешь.

— В общих чертах как раз и преподают, иначе я бы не спрашивал. Для простоты, что я уже знаю: коярты откуда-то узнали о нашем наступлении, они успели оставить все свои поселения, производства, лаборатории и, скорее всего, ушли на север, в тайгу, где подготовлена сеть убежищ или даже подземных городов. — Юлиус замялся. — Почему-то казалось, что перечисление продлится дольше. В общем, главный вопрос, как им удалось все это сделать? В том числе, раскрыть всю нашу агентуру.

— Обобщая, ты во всем прав, к сожалению, потому что больших успехов в разведке пока у нас нет. Более того, видимо, их и не было, потому что мы упустили один важный момент. Общество кояртов оказалось ультра-религиозным. Точнее, знаешь, это просто попустительство. Мы не заметили постоянного влияния на жизнь республики. Скажи мне, во что верят коярты?

— В лес.

— Правильно, и так ответят девяносто девять из ста человек, а сотый будет кояртом, и он промолчит. Мы, когда об этом говорим, представляем примитивное язычество. Идолы, почитание природы, культ предков, какие-то бытовые жертвоприношения типа сжигания палочек и закалывания телят по большим праздникам. Никакого дикарства. Поэтому сложно заметить, что каждого жителя республики с младенчества готовят к Великому отказу. Во всем, как заклинание, сквозит рефреном жертвеннический мотив. В играх, в стихах, в мелких ежедневных ритуалах. Уверена, кстати, что есть тайный элемент, который должен усиливать эффект, но его мы не нашли.

— Например, ужасные групповые оргии и принесения в жертву животных разумностью повыше?

— Я думала о чем-то вроде зверских убийств и позитивной круговой поруке. Кровавые пакты. Использование гипнотических практик. Короче говоря, вся духовная жизнь наших соседей всегда была подчинена одной идее. Это идея Великого отказа — тотального самопожертвования в экстремальных условиях. Любой внешний атрибут, все, чем ты «жил», оказывается ненастоящим, и все это следует оставить, забыть, как сон. Собственно, идеей сна они и живут в так называемой обычной жизни, своеобразный управляемый сон наяву. Прекрасный, очень реалистичный, затягивающий, долгий — с их точки зрения, состояние сна может измеряться поколениями, веками, государствами — но все-таки цикл остается подчиненным сну. Настоящим остается только лес с которым нужно воссоединиться, чтобы получить защиту.

Ольга прервалась, чтобы перевести дыхание.

— Прости за сумбур, стараюсь уложиться побыстрее. Имей в виду, это всего лишь предположения, которые служба выделила как наиболее вероятные.

Юлиус расселся в низком гостиничном кресле, смакуя новые данные. Ольга кинула в него подушкой.

— Скажи уже что-нибудь!

— Знаешь, что мне интересно. Даже не внезапная фанатичность кояртов, а их стремление утечь в лес. Что вообще такое «лес остается настоящим», и как можно с ним воссоединиться? Или они облегчат нам задачу и покончат с собой?

— Предлагаю вам, генерал Моргенорот, выяснить это лично, — девушка хихикнула, — но так как времени на философию ночью у нас не было, позволю себе попросвещать тебя еще немного. Только закрой балкон, а то я совсем замерзла. Лес — хтоническая сущность, божество, образующий элемент кояратской идентичности. Но он не метафоричен. Сложно сказать, как именно он существует, как раз потому что все время жизни мы как бы спим, а так как сон нереален, то, по большому счету, все равно, как настоящая действительность проектируется на состояние сна.

— Извини, солнце, звучит так, как будто ты уже в секте. Через сколько ты попросишь меня предать свое Отечество?

— Не шути так.

Они помолчали. Оба понимали, что пора собираться: отпуск даже в несколько часов непозволителен на войне. Даже такой странной, как эта. Юлиус поцеловал ее на прощание на лестнице, когда они спускались в холл пустынной гостиницы. Никто не мог застать их здесь, но Ольга все равно сказала мужчине идти первым. Тот не сдержался и обернулся у самого порога. Девушка остановилась у стойки консьержа, одна, посреди призрачного здания, незанятых столиков в главном зале, грустных одиноких багажных тележек, и незакрытых галерейных окон, — сквозь них золотом утреннее солнце заливало холл и отражалось в ее, таких же золотых, волосах и глазах. У Юлиуса по спине пробежали мурашки. Ольга легонько сжала ладонь. Так они попрощались.

Выскочив из здания, генерал Моргенрот пару раз глубоко затянулся воздухом, в котором как будто витала неуловимая ландышевая нотка, нотка весны. Стыличкин все так же дремал в авто, зарывшись в шинель, и очень сильно извинялся, когда Моргенрот разбудил его стуком по капоту. Василий доложил, что накануне количество выпитого не превысило нормы, служебный телефон молчал, и на месте поручик был в назначенное время, хоть потом и заснул. Военные снова покатили по городу Раулеису. Теперь, правда, он не был таким безлюдным, особенно в центральных районах. У самых богатых кабаков активно курили, а из некоторых «нумеров», облюбованных опьяненным солдатством, орали песни. В основном, гимн и нетленный народный шедевр про «крестьяночку» с большим задом. Когда машина взяла курс ко фронту, Юлиус Моргенрот закурил в открытое окно. Ему хотелось посмотреть на оттаявшие пригородные холмы и безопасные серые поля, ведь чем ближе они будут подъезжать к северо-восточным рубежам, тем больше будет вокруг молчаливых сугробов, острого наста и заснеженного леса. Будто не Моргенрот ехал к лесу, а, наоборот, лес окружал молодого генерала. В общем, хотелось успеть покурить в раннюю весну, чтобы потом поднять оконное стекло и увязнуть то ли во сне, то ли в собственных мыслях.

Дорога предательски выровнялась, мотор вторил шуршанию колес, Стыличкин молчал. Под эту колыбельную путешественника Юлиус медленно, но неизбежно заснул.

Сны почти всегда удивительны, в том плане, что никогда нельзя понять, что произойдет там в следующий момент. Конечно, мужчина не понял, что заснул, зато понял, что оказался у подножья гигантского леса. Почему у подножья? Да потому что полог его послушно застилал вогнутый простор вдоль до гигантских золотых сопок, львиный объем которых укрывали от глаз рваные облака. А вершины сияли так сильно, что слепили глаза буквально за один миг. Мужчина чувствовал частицу этого света и внутри себя.

Он бежал среди деревьев, и не мог оторвать глаз от странного места. Через кроны золотыми копьями пробивался солнечный свет, а в рваных кусочках неба, которые открывались сверху, сияли недоступные вершины. Юлиус понял, что двигается на четырех ногах, он вилял между могучих стволов, рыл землю, кусал кору и пил густой древесный сок, который впитывал сразу два источника силы: солнечный и золотой. Впрочем, сил от этого не прибавлялось, а бежать становилось тяжелее, потому мужчина лег, чтобы спрятаться в подлеске. Закрылся, зарылся. Потом оттолкнулся, пробив сеть ветвей, вылетел из леса и очутился в воздухе. Сопки не замечали человека. Юлиус попытался лететь к ним, но воздух вдруг стал вязким как мокрая земля и не давал продвинуться к цели. Пришлось упасть обратно в пушистые кроны.

После этого произошло раздвоение: пока Юлиус в виде лесного хищника бегал в лесу, Юлиус наблюдал за этим со стороны. Мужчина видел как его хищник играл с ланью, светлым пятном скачущей между толстыми корнями. В какой-то момент олениха укусила Юлиуса за шею, оба вдруг посмотрели на наблюдающего, широко улыбнулись ему и исчезли в чаще.

Человек, находящийся рядом с Юлиусом, совершенно ему не мешал. Кажется, это был кто-то знакомый, возможно отец, или другой достаточно взрослый мужчина. Он транслировал спокойствие, хотя самому Юлиусу не терпелось обратить на себя внимание сопок. Стало очевидно, что лес надо вырубить.

Началась какая-то борьба, старец пытался остановить Юлиуса, но безуспешно. Вроде бы, Юлиус его убил, но непонятно, все грязно смазалось в тени кряжистых зеленых великанов. Сопки, наконец, обратили на Юлиуса и его возню внимание, загудели, заполнив низким звуком все пространство, и испепелили его золотым светом.

Юлиус моментально проснулся под громкий стук чьего-то сердца. Не до конца придя в себя, мужчина решил, что до сих пор слышит рассерженный гул золотых сопок. Оглядевшись пустыми глазами, он, наконец, понял, что принял за хтонический вой звук мотора. Генерал посмотрел в окно. За грязным стеклом природа снова укутывалась в толстые снежные покрывала.

Северная кампания

Наступление авийских войск пребывало в глубоком кризисе. Уткнувшись в лес, монаршая армия зашаталась, запыхтела и, скрипя, наконец затормозила. У Юлиуса уже голова болела от бесконечных донесений, которые вторили одно другому. Тайга съедала бронетехнику, ловила в овраги мотоциклетные бригады, оставляла разведку с обморожениями (и это в период начавшейся весны!), знаменитый флот цеппелинов из-за несговорчивых ранневесенних ветров редел день ото дня, а обрывы-берега суровых северных рек нередко хоронили среди острых камней некстати оступавшихся солдат. На фронте без врага генерал-майор Юлиус Моргенрот не только не имел успехов, но и умудрялся терять личный состав. Каждый день мужчина мрачнел, а в мыслях пылало только одно слово — «позор». У коллег дела были не лучше. Об этом свидетельствовали указания из штаба, тон которых становился все более и более бескомпромиссным, стыдливое молчание Лоянина, говорящее красноречивее его обычных издевательских телеграмм, и дружеские беседы с Зере. Каждый не смел покидать линию соприкосновения с лесом и старался проявить себя раньше остальных.

Впрочем, Аргон был среди них «отличником»: группе под командованием Зере удалось ликвидировать целую группу кояртов. Более того, проведя расследование, он вскрыл сеть из трех маленьких подземных убежищ. Моргенрот видел снимки, подтверждённые сведениями самого Зере, — обычные землянки, соединенные довольно глубокими туннелями, ничего приметного, никаких диковинок или странных находок. По словам Зере, еще один найденный туннель уходил на север, но оказался завален, и отрыть его продолжение, как ни пытались, не смогли. Товарищ также делился, что и кояртов убили, скорее, по случайности. Двое молодых солдат от неожиданности своей находки сразу открыли огонь и, на беду, стреляли очень удачно. Аргон сообщал об этом с прискорбием, потому что при прочих равных негласный счет оставался в зоне ничьей, — у Моргенрота в заложниках все еще оставались двое живых и здоровых кояратских подростков, Зелко и Мелко. Их, дурацкие по мнению Юлиуса, имена, как и все остальное, казалось генералу издевательством. На вопросы они отвечали исключительно присказками или теми же вопросами, имели склонность к мелкому воровству и совершенно замыкались в себе, когда выезжали под конвоем в лес. И очень бесили Моргенрота своей считалкой. Прилипчивой донельзя. В голове у мужчины и сейчас нараспев мерзеньким голоском скрипело:

«Он не знает, мы не скажем, Пусть гадает, мы попляшем, Мы в лесу так веселимся, Для подсказок не годимся».

На самом деле, опекунство над близнецами вовсе не давало никакого репутационного иммунитета. Отсутствие результативности замечали во всех инстанциях. Так, в редких ответных корреспонденциях от отдела внутренних ревизий начали проскальзывать запросы на этапирование пленных кояртов поближе к столице, где к ним «применили бы более профессиональный подход, позволяющий достигнуть определенных результатов». Моргенрот оборонялся из последних сил. В глубине души он еще верил, что сможет раскрыть секрет своих пленников. Полько, кстати, предлагал посадить близнецов на водяную диету. Оба военных прекрасно знали, что может сделать с людьми обыкновенный голод, но то ли генерал растерял хватку, то ли пропитался беззубым духом тянущейся войны, он был принципиально против радикализма в этом вопросе. Ко всему прочему, мужчина опасался, что принудительное голодание в какой-то момент сведет пленников с ума, и от них точно не придется ждать ничего, кроме ехидных стишков. И вот тогда по своим этапам пойдут и близнецы, и Моргенрот, и даже Полько, содействовавший преступным начинаниям. Ни о какой протекции в отделе внутренних ревизий генерал и не думал, по натуре он не был наивен.

От тяжелых мыслей Юлиуса отвлек именно Полько, напомнивший, что впереди их ждет очередной «выгул» близнецов за позиции. Каждый день они отправлялись в лес в сопровождении отряда военных и, конечно, самого генерала. Стратегия заключалась не столько в возможности разговорить пленных, сколько в шансе подловить их, когда те занервничают, допустим, в знакомом месте. Таким образом можно выйти на сеть передовых убежищ, как это уже сделал Зере, или даже взять след отрядов реального противника. «Они же там, наверняка, есть», — уговаривал себя Юлиус.

Они вышли из землянки вместе. Из-за переменчивой погоды под ногами теперь был не приятный хрустящий снег, а рыхлая масса, перемежающаяся коварной наледью. В штабе неспешно текла обычная фронтовая жизнь: солдаты проверяли укрепления, курили, тренировались и суетились вокруг нового блиндажа. Полько рассказывал, что появилась идея организовать там что-то вроде бильярда, а Юлиус только в очередной раз удивился, насколько странное представление о войне, наверное, будет у людей для которых эта кампания — первая. Однако торопиться было действительно некуда. Полько поправил усы и начал забивать в трубку табак, Моргенрот в задумчивости достал портсигар, выудил оттуда папиросу и закурил, спрятав ее в руке. Серый дым, который выдыхал Юлиус, быстро улетучивался и становился частью растянутых по всему небу бетонных облаков, из-за которых все вокруг тоже становилось серым.

Перерыв нарушил капитан Льеже. Ему помогала пара бойцов, которые сопровождали главную находку генерал-майора Моргенрота — двух живых кояртов. Зелко и Мелко, мальчишки-близнецы с круглыми лицами и удивительно скрипучими голосами, оба были в нескладных национальных тулупах, отдающих рыжиной, оба хитро глазели по сторонам, оба то ли фыркали, то ли посвистывали. Зелко отличал неровный — сломанный — нос, а Мелко — вьющиеся волосы. Они смотрели на Юлиуса, но без вызова, то был их искренний интерес к окружающему миру. Мелко что-то держал в руках. Кажется, деревянную фигурку.

— Давно ли у нас при штабе открылся кружок краснодеревщиков, капитан?

— Никак нет, дали озорникам занять руки.

— Ножи тоже дали? — вмешался в разговор Полько. Он прекрасно знал, что такое дать заключенному нож. Льеже потупил взгляд.

— Мы никого не режем, — встрял Зелко.

— И не хотим, — добавил Мелко, протянув фигурку Юлиусу, — тебе, генерал.

Полько пошел наперерез, но Моргенрот движением руки показал «не надо», и сам взял подарок. Это оказался грубо вырезанный волк. Мужчина вглядывался в угольки глаз деревянного животного, но безуспешно. Никаких тайных смыслов анималистический идол не открыл. Он машинально сунул фигурку в карман. Полько уже отчитывал Льеже. На сером снегу собиралась группа сопровождения. Близнецы послушно вытягивали руки, чтобы на запястьях лязгнули кандалы. Все были готовы.

— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство, телеграмма!

К Моргенроту из пункта связи бежал тощий адьютант с бумажкой в руках. Отдышавшись, молодой человек уперся одной рукой в колено. Мужчина перехватил сообщение, серые глаза забегали из стороны в сторону. От неожиданности Моргенрот не сдержал чувств. Свободная рука его превратилась в кулак, а обезображенное лицо, выразило, видимо, что-то совершенно зверское, потому как Полько глядел на командира с недоверием.

— Все в порядке?

— Новые вводные, Полько. Мне нужно пару мгновений, чтобы их обдумать.

Николай кивнул и начал организовывать группу. Моргенрот повернулся к ним спиной. В голове мужчины как бешеный зверь носился текст телеграммы:

«Начальнику штаба 22 армии, генерал-майор Ю.Г. Моргенроту, 65ЗО-П (запрос особый — приоритетный)

Генерал-майор Моргенрот, вас информирует Пятый полицейский отдел внутренних ревизий Светлей Монархии Авии и Думмабара:

Благодаря вашим качествам, неординарному мышлению и активности в зоне вражеских действий для вас подготовлено место в Высшем экстренном совете Северной военной кампании по кояратскому вопросу. Ваша кандидатура была одобрена лично дуче двуединой монархии Павликием II. Также мы получили впечатляющие рекомендации от генерал-лейтенанта К. Лоянина.

Обязаны уведомить, что Высший экстренный совет — один из приоритетных действующих государственных органов в текущей ситуации, призванный решить вопросы интеграции и изучения кояртов. В обязанности совета входит выработка тактики действий, разработка стратегий и консультационная деятельность военного, бюрократического и гражданского сектора, работающего на благо кампании. Без вашей экспертизы эффективность совета будет неполной.

Прибыть для исполнения новых должностных обязательств следует сразу по получению данной телеграммы. В момент отбытия, ваши полномочия, оперативные силы и прочие зоны ответственности передадут генерал-лейтенанту К. Лоянину, который будет назначен ведущим на вашем фронтовом направлении.

Также обязаны уведомить, что за успешную деятельность в рамках совета предполагается взаимная благодарность за самоотверженную службу Родине.

И, наконец, сообщаем, что вы в праве отказаться от предлагаемой должности».

Утихомирить мысли удалось, но с трудом. Конечно, Моргенрот все понимал. Кто-то противный внутри говорил, что место в совете, нет, в Экстренном совете — не так уж и плохо. Во-первых, это слава, во-вторых, статус, в-третьих, деньги. Как была бы рада матушка, увидев своего сына в первых заголовках, среди… Среди кого? Об этом телеграмма не рассказала. Наверняка, в совет закинут пару ученых, ждущих своего звездного часа, старика-чиновника, которого никак не получается высидеть с хлебного места, в роли представителя военных будет небезызвестный Ю.Г. Моргенрот, кто-то курирующий от первого лица, и, естественно, зампред и председатель. Все-таки чепуха подается как эксклюзив, и всех подряд не втиснешь. Юлиус уже предчувствовал бесконечный поток интервью, объявление его самым «молодым и перспективным» из кандидатов, а также открытие таких заветных для многих ворот в большую политику. Военную составляющую и авторитет (Юлиус потрогал узоры ожогов на лице) ему постепенно кастрируют, а бояться генерала без солдат не станет даже последний дурак. Первый период будет яркий, насыщенный, допустим, в течение пяти лет ему удасться войти в круг элиты. Юлиус, конечно, напишет книгу или даже снимет фильм, вложит куда-нибудь капитал, может быть, станет владельцем ресторации, и так далее. Потом, наконец, деньги заменят мужчине все остальные радости и, если хватит ума не попасть в коррупционный скандал, ему найдут настоящее пенсионное место, окончательно похоронив имя некоего Ю.Г. Моргенрота под пылью безвременья. Весьма вероятно, что и связь с кояратской Северной кампанией с годами вымарают, а кто, на самом деле, достигал успехов на безлюдных фронтах, придумают потом. И только уже в глубокой старости, сидя на крыльце в глубоком кресле, Моргенрот вспомнит что-то про ледяную тайгу, кояртов и, наконец, пустит себе пулю в лоб. На этот раз наверняка.

Ступор был серьезный, раз Юлиус до сих пор играл с собой в эту игру. Было ясно, что подковерное ползание Лоянина наконец-то возымело эффект. Позорнейшее отстранение, которого он так сильно добивался для Моргенрота нашло отклик в сердце какой-то высокопоставленной персоны. Даже разжалование выглядело бы не так унизительно, потому что разжалуют обычно за дело, а окажись в таком положении Юлиус, к его геройскому кресту добавился бы еще один, правда, незримый, метафорический, но от этого не менее весомый.

Выбор у Моргенрота отсутствовал, поэтому выход оставался один — тянуть время. Не сидеть же в Экстренном (!) совете. Генерал-майор обернулся к своим солдатам.

— Сегодня программа максимум, Полько. Времени на разговоры нет. Иди к машинам, буду через две минуты.

Телеграфист покорно ждал вердикта командующего.

— Вот что, — начал Моргенрот, — будет повторная телеграмма, потом еще одна, все принимай без сигнала. Потом будет запрос ответственному о получении, ответишь, что получение не подтверждаешь по причине моего отсутствия. Повторять надо?

— Никак нет.

Офицер легкой трусцой направился обратно, а Моргенрот взял курс на выездную площадку. На этот раз группа заметно увеличилась, и вместо девяти человек лес с генералом отправилась штурмовать целая рота, готовая встретиться с любым вражеским коварством. Мужчина очень надеялся, что личный состав готов также спасти его военную карьеру. Беспокойные мысли не оставляли Юлиуса и когда тот трясся на сиденье дребезжащего грузовика. В руках генерал держал карандаш и небольшой листок.

«Аянта, я так давно тебя не видел.

Вместо приветствия хочется немного обнажить душу.

Недавно ужаснулся: я стал забывать, как ты выглядишь. Себя я тоже не помню, но это совсем не пугает, а вот твой образ (да, знаю, есть снимок, но это же совсем, совершенно не то) становится все более неосязаемым. Только сверкают глаза, звучит чарующий смех, и ветер треплет волосы.

Чувствую себя тоже странно, не только в голове. Видимо, все виноват тот случай. Чушь, конечно, и цензор будет, конечно, смеяться на этом моменте, но могли коярты меня заколдовать, что думаешь?

Знаешь, что еще странно. Я чувствую себя абсолютно спокойно в местной тайге. Я писал об этом и раньше, эта война совсем другая, но я не могу, не могу, правда, привыкнуть. Ругаю сам себя, но ничего не могу поделать…»

На этом моменте войска подъехали к лесу, и Моргенрот спрятал письмо за пазуху. Хотел в очередной раз заглянуть в тайгу со стороны. Мужчина то бросался в разные стороны, сталкиваясь взглядом с немыми елями, то, наоборот, порывался охватить бескрайнее хвойное море целиком. Пытался проникнуть в застывшее доисторическое мышление с неоформившимся интуитивным внутренним вопросом. Однако лес оставался неприступен, то ли не замечая, то ли намеренно игнорируя человека.

Небесный бетон застывал, серел, темнел, плотнел, и под сенью ветвей елок и сосен мрачнело тоже. Подслеповатые сумерки разрезали фары бронемотов и личные поисковые фонари, в свете которых безумно светились белки человеческих глаз. Рота продвинулась глубоко: после того как бойцы (Моргенрот усмехнулся) «форсировали» реку Большая Еми, генерал перестал отслеживать удаление, оставив хозяйственную часть Полько. Ориентировались они не наугад, а по редким стоянкам, которые удавалось найти, прошерстив десятки километров тайги. Моргенрот лично принимал участие в прокладке тех маршрутов, по которым шло преследование. Гордость мужчины уязвляло такое положение: стоянки находили абсолютно безжизненными, что означало великолепную силу кояратского прогнозирования, либо сверхчеловеческий профессионализм их разведки. Думая об этом, Моргенрот слишком часто начинал трогать свои боевые «награды» на лице.

Моргенрот глядел назад, туда, где бурным потоком шумела Большая Еми, и курил. Еще не потерявшийся в соснах шум воды перебил Полько. Полковник доложил, что услышал от близнецов новую считалку. Юлиус даже не улыбнулся, он сразу бросил папиросу, затушив ее пальцами. Коярты, против обыкновения, поутихли. Закончились перешептывания, переглядки и спорадические движения во все стороны. И «стишки» переменились. Кроме того, теперь под нос бормотал только Мелко: «Не ходи где ярко, ничего там нету, повернуть назад бы и заснуть до лета. Где вверх пойдешь, тотчас помрешь».

— Эй, — Моргенрот окликнул Мелко. Зелко, уселся в сугроб спиной к конвоирам, так мальчик обычно выражал протест. — Что за траурные эпиграммы? Что-то случилось?

— Ничего, — Мелко осекся, но тихо продолжил. — Я устал, я есть хочу.

— Ты, должно быть, шутишь. Мне кажется, вы с братом стали забывать: наша вежливость всего лишь проявление доброй воли. — Моргенрот с силой взял парнишку за руку. — И вы должны помогать нам, иначе условия могут резко измениться.

Мелко смотрел исподлобья. Генерал знал, что постепенно рука младшего близнеца станет болеть все сильнее, и сильнее, и сильнее…

— Ты прекрасно знаешь, что нам нужно. Любые сведения, любые позиции, может, деревни, которых нет на картах, тайники оружия. Вы же не хотите сражаться, почему бы тебе не помочь нам, чтобы мы свели кровопролитие к минимуму?

— Ничего не знаю.

Моргенрот, наконец, совсем сомкнул свою ладонь и тут же резко отпустил Мелко, да так, что тот чуть не упал в сугроб. Обычно игривый, сын северных лесов так легко не оступался. Мужчина быстрым жестом подозвал Полько. Нарочито громко и медленно Моргенрот начал надиктовывать распоряжения.

— Внимательно, Полько. Небольшая перегруппировка. Отряд вдоль реки на восток. Второй параллельно им, но подальше в лес, пусть держатся холмов. Третий на север, свободный поиск, но пускай не уходят далеко. Последний против течения на запад.

Вот оно. Спектакль нашел своего зрителя. Моргенрот сдержался от улыбки. Несмотря на свою меланхоличность, Мелко уже не раз показывал стойкость характера, а вот внешне мужественный Зелко не выдержал. Пристально слушавший указания Моргенрота, он едва дернулся, стоило мужчине сказать про разведку на западе.

— Да, Полько, еще кое-что, дай-ка мне прикурить.

Николай Полько кивнул в полуразвороте, неспешно достал спички, и пока пламя разгоралось у папиросы, успел понять, что сказал ему генерал, неслышно, одними губами. Он сказал «только последнюю».

…

Сырость земли смешивалась с древесной, образуя уникальный аромат. Моргенрот подумал, что так должно пахнуть словосочетание «возвращение к корням». Солдаты едва могли сохранить спокойствие. Еще бы, найти целое убежище. Подземная стоянка, на первый взгляд, не утаивала в себе никаких секретов, однако, впечатлял ее размер. Несколько больших ниш, в которых помещались около сотни двухэтажных коек, «гостиная», как обозвал Полько комнату с вытянутым столом, ковром и радиоприемником и хозяйственная часть, где, судя по всему, готовили еду, ели, разводили отопление. Назначение одной ниши оставалось неопознанным — та пустовала, кроме деревянного настила, показывая вторжением только крюк на стене. Моргенрот как обычно заходил в первых рядах. Разведчики осторожно, принюхиваясь, исчезали во мраке, чтобы потом появиться перед генералом и рассказать о находках. Майор направился инспектировать пустую камеру, генерал решил проверить спальную, с ним вызвался Стыличкин, видимо, поручика снедал интерес, как жили коярты. Василий помещался в комнате в полный рост, правда, совсем впритык, Юлиусу же приходилось пригибаться и идти на полусогнутых. Одна за одной в земляном сумраке обнаруживались серые кровати, сколоченные из шершавого бруса. Тощий матрас, грубая простыня, подобие подушки. Десятки тел лежали на этих местах, но складывалось ощущение, словно это было слишком давно, десятки лет назад. И на вопросы, которые, кажется, по-настоящему терзали Моргенрота, барачные койки ответить не могли. Стыличкин тоже быстро понял, что «волшебная пещера» кояртов не таит в себе никаких сокровищ. Бодрый шаг молодого поручика сменился на скучающую походку, и вместо того, чтобы осматривать очередное спальное место, парень зарывал взгляд в земляной пол или топил его в шуршащем сумраке. Они шли медленно: оба понимали, что, закончив осмотр камеры, «магия» таинственной находки уйдет из нее навсегда, таким образом им оставалось только держаться за процесс. Моргенрот молчал, и лишь изредка ловил полный надежды взгляд Стыличкина, но сказать ничего ободряющего не решался.

Миновав очередной ряд кроватей, Юлиус вдруг заметил, что его фонарь поймал мимолетный отблеск. Всего мгновение, но мозг мужчины успел вспыхнуть как керосиновый след, а кровь сделалась огненной, опалив тело изнутри. С криком «Стыличкин, назад!» Юлиус дернул солдата за шинель, бросаясь вперед вместо него. Нога Василия успела сорвать растяжку, а сам поручик, благодаря генералу, валился на пол. После волны внутреннего огня Моргенротом овладело ледяное спокойствие. Он видел, как хлопнулся об пол Стыличкин, поднимая в воздух клуб пыли, и инстинктивно сам бросился на пол. Юлиус понял, что его оглушило. В ушах стоял ровный изматывающий звон от тишины. Ничего не произошло. Василий уже приподнялся на локтях и фонарем высвечивал место происшествия. Сердце колотилось бешено, оглушение не проходило, Моргенрот все еще не мог поверить в настоящее. Он быстро встал на ноги и, в отличие от Стыличкина, пялился в то место, куда падал. Там было пусто.

— Растяжка? — Василий заговорил первый, голос его дрожал. — Растяжка не сработала?

— Вряд ли.

Из ближайшей койки торчал огрызок проволоки. Место, где должен расположиться заряд, пустовало, а конец уходил под серый матрас. Моргенрот саблей приподнял его край.

— Проволока, — Василий нервно хохотнул. — Кто хранит в кровати проволоку?

— Коярты.

Моргенрот исступленно взмахнул саблей, вспоров матрас, и находка упала на пол.

Вернувшись, взвинченный Юлиус решил, что самое время привести к ответу близнецов. Привычные к допросам братья никак не сопротивлялись, разве что казались опечаленными.

— Вы знали про это убежище?

— Разве все упомнишь, — начал Зелко. — В лесу все равно где лежать, — добавил Мелко.

— Отвечайте на вопрос прямо.

— Ничего не знали, — Зелко отвёл глаза, Мелко промолчал.

— Почему здесь никого нет? Почему люди не остались? Судя по следам, убежище использовалось.

— Ушли, конечно, зачем жить в схроне, когда можно жить в лесу.

— Мы уже в лесу.

— Мы — да, а схрон-то под землей. Весь заделанный, земля мертвая, койки тухлые, на таких даже сидеть нельзя, не то, что спать.

— То есть, они ушли дальше на север, в какую-то деревню?

— Нет, в лес ушли, — сказал сидящий на полу Мелко, — как тебе понять, если ты не коярт.

— Они не могут уходить вечно. А мы сможем помочь тем, кто не окажет сопротивления. Там же люди, наверняка, страдают. Сложно в тайге, особенно женщинам, детям. С вами мы хорошо обращаемся? И я могу лично поручиться, что армия обойдётся без ненужных жертв.

— А все вернутся и так. Это мы здесь страдаем, а у наших все хорошо. Отдохнут немного, снова будет как раньше. Придут, а вас не будет, — с вызовом сказал Зелко.

Мужчина внимательно посмотрел на мальчика.

— Ты, что, говоришь о контрнаступлении?

— Просто все вернётся назад, а вы даже не заметите, — тихо сказал Мелко. — Вы никогда не замечаете, очень большие, очень важные. Даже те, которые на севере.

— Остановись. Что значит «все вернутся»? Вы что-то знаете о планах по военному возвращению республики? Или речь о партизанской войне?

— Нет никакой войны.

Близнецы замолчали, отвернувшись к лесу. Внезапное озарение посетило генерала. Конечно, почему он так многого от них хотел? Обычные дети, которых определили в разведку в условиях военного времени, они и не должны понимать, что происходит. Зачем ушёл противник? Сохранить силы, перегруппироваться. Почему все вернутся? Очевидно, будет наступление. При чем тут близнецы? Одна из групп внедрения. И, видимо, работа внутри монаршего отечества идёт отвратительно, раз только одному Моргенроту удалось за это время взять пленных. Надо было срочно двигать оборонительный рубеж, подтягивать артиллерию, готовиться к атаке. Неотвратимость бюрократической расправы заставляла мужчину нервничать вдвойне. Успеть сделать хоть что-то полезное до гражданской ссылки, так он думал.

Только к вечеру генерал окончательно пришёл в себя, когда, сидя рядом с дымящим Полько, они обсуждали итоги ревизии.

— Мне Стыличкин рассказал про растяжку.

Юлиус молчал.

— Солдаты после такого от вас места живого не оставят. Генерал бросился спасать поручика, — Николай затянулся, затрещал табак, — я бы тоже кинулся. Вы хоть и молодой, язык не повернётся что-то сказать об опыте. Я помню того парня. Ратхурт, интервенция, мы продавили союзников. И он, дурак, радостный такой, чумазый. Бежал, кричал что-то, руками махал. Его бы срочно в дурку, но все тогда были по башке ушибленные, я сидел с ранением... — Полько замолчал.

— Что ж ты затих, майор, договаривай. Ведь это я был там, посреди этой улицы, в первом эшелоне. Это от нас бедняга побежал в раздолбанное кафе. Что-то ему там заблестело. Представляешь, я почти не помню взрыва. Только ветер, крошку бетонную, пыль на лице. И как он умирал тяжело, а я стоял и смотрел, и даже с места не двинулся. И этот рот его, так дергался, что сложно было понять, он плачет или смеётся, кричит от боли или от смеха корчится. Да. Он тоже мне запомнился. Видимо, потому что мы тогда победили.

— Он просто был всеми нами в тот день, — тихо сказал Полько и глубоко погрузился в раскуривание трубки.

Лес уже окончательно накрыла фиолетовая чернота, шумно горел костёр, о чем-то спорили на стоянке солдаты, а Полько рядом пошевеливал усами, выпуская клубы снежного дыма. Все вокруг снова застыло в безмятежности, обещая никогда не меняться, настолько, что Юлиус почти забыл, зачем вообще здесь находится. Вскоре шум лагеря затих, успокоился костер, только тихие сигареты дозорных загорались вдалеке. Таинственная зимняя (в лесу мужчина забывал, что год уже повернулся к людям весенней стороной) ночь начала нашептывать Моргенроту что-то на неведомом языке. Тени деревьев перемешивались друг с другом, звезды затянули свои холодные песни начали, и мужчина, щурясь, заснул.

Наутро генерал первой же группой отправился в расположение, чтобы заняться подготовкой новых оборонительных рубежей. Смелый план предполагал марш-бросок до Большой Еми, занятие высоты, подготовка артиллерийской позиции. Кроме того, предстояло написать три письма. Одно Зере, другое Лоянину. И еще одно вышестоящему командованию в столицу. Моргенрот предпочитал не затягивать с болезненными моментами, поэтому начал так:

«528РД-С – Командующему 3-й армией северо-восточного фронта, генерал-лейтенанту К.С. Лоянину»

Сообщаю о достижении существенного продвижения на нашем участке фронта. Считаю необходимым выдвинуть артиллерийскую оборону на новые рубежи, в связи с чем временно вынужден отказать в предоставлении свободных отрядов и техники, о чем уже сообщил в центральный штаб.

Надеюсь на понимание и товарищескую поддержку.

Командующий 22-й армии, генерал-майор Ю.Г. Моргенрот».

Быстро расправившись с противнейшим, мужчина отложил бумагу в сторону. Она отправится адресату в самую последнюю очередь. Зере предназначалось послание следующего толка:

«527РД-С – Командующему 88-й армией северо-восточного фронта, генерал-майору А.А. Зере

Аргон, я расколол своих, получил информацию о возможном контрнаступлении. Приведи солдат в порядок, кто успел расслабиться, усиль окопный контур, не щади разведку. Если чепуха — я тебе проставлюсь при встрече, а если нет, не потеряешь людей.

Больше сказать не могу, решения за центштабом, им же направил протокол допроса.

Командующий 22-й армии, генерал-майор Ю.Г. Моргенрот».

Письмо Зере накрыло лоянинское. Оставалось самое важное — в центральный штаб. Моргенрот приложил протокол «допроса», свои комментарии, показания свидетеля (в этом качестве выступил Полько). Оставалось только найти правильные слова. Точнее, избежать неправильных.

«6ОД-Э — Центральному штабу объединенной авийской армии от генерал-майора Ю.Г. Моргенрота

В ходе оперативных мероприятий получена ценная информация касательно планов противника. Есть все основания ожидать перегруппировки врага и ответного удара в наши незащищенные позиции, пока особенности местности играют в пользу врага.

Беру на себя ответственность по упреждающему шагу, незамедлительному продвижению вперед вплоть до правого берега реки Большая Еми и оборудование на доминирующей высоте области артиллерийской точки.

К выполнению приступил немедленно, протокол допроса пленных, а также свидетельские показания прилагаю в двух экземплярах. Дальнейших указаний ожидаю на новых позициях, о которых будет доложено следующей телеграммой».

Расправившись с самыми грозными оппонентами — буквами, Моргенрот проверил внутренний карман и вышел из душной землянки на улицу. Генеральское расположение ожило. Строились штурмовики, катились жестяные канистры, растаскивалось по грузовым машинам снаряжение, туда-сюда сновали младшие офицеры, проверяя готовность к походу. Общее выражение одухотворенности и нервной улыбчивости захлестнуло солдат. После вынужденного сидения, всем хотелось размять затекший дух военного авантюризма. Они растопчут эту тайгу как бумажную фигурку. В этот момент чувствовалось, что северная кампания Светлейшей монархии жива. Юлиус закурил, прикрывая папиросу ладонью. Мимо мужчины протарахтел грузовик. За дребезжащим транспортом тянулся «Нарвал», одно из основных орудий авийской артиллерии. Очень скоро стволы-копья этих навалов будут грозно смотреть на молчаливую тайгу, и, когда они заговорят, вот тогда лес завоет. Юлиус улыбнулся своим мыслям.

Уже знакомый берег таежной реки почти не сопротивлялся наступающим войскам. С небольшой цепи холмов Моргенрот наблюдал за тем, как пульсирует организм его армии: как рассредотачиваются среди деревьев батальоны, как под руководством саперов расчищают места для будущих укреплений, как за его спиной выезжают из чащи грозные «Нарвалы», духовые инструменты войны. Переправу до распоряжения генерала наводить не стали: растягивать фронт не хотелось, ровно как и оставлять, пожалуй, слишком удачную оборонительную позицию, — здесь речной ландшафт играл на руку Моргенроту.

Следующие несколько дней Моргенрот фланировал по позициям, то и дело возвращаясь к артиллерийским батареям. Среди солдат уже ходили сплетни о контрнаступлении кояртов. Рассказывали, что «дикари» поведут на баррикады снежных львов, обезумевших колдунов из тундры и заговоренных бойцов, которые не чувствуют боли. Забавно, как быстро невидимый враг из цивилизованной и в общем-то тихой страны превратился в первобытное племя дикарей. Впрочем, Юлиус радовался бравурному тону, которым пересказывалась вся эта чушь. Мальчики в окопах, судя по боевому духу, готовы отразить атаку хоть кайзера, хоть стальных демонов с треугольных островов. При виде Юлиуса все они сами собой вытягивались, а потом подбегали и как мелкие птички начинали галдеж: наперебой закидывали своего генерала вопросами и приветствиями, неуклюже глазея на его обезображенное лицо. В нем они видели себя. Молодые, отчаянные, готовые защищать Родину. Возвращаясь к расположению, мужчина раз за разом думал о том, как, на самом деле, не нужна им его судьба.

Еще через несколько дней над фронтом распогодилось. Фигурки солдатиков, за которыми наблюдал Моргенрот, выплывали из лесного сумрака и растворялись в нем снова, и снова, и снова. Они поднимали воротники, смешно кутались в шинели и бессмысленно сигналили огоньками папирос. Даже в полдень солнце не выходило из-за туч, и тайга погрузилась в серый вязкий сумрак, выедающий глаза. А когда с неба посыпался мелкий частый снег, то все в лагере окончательно забыли, что на авийском календаре наступила весна.

Пока Полько держал руку на пульсе, Моргенрот все дальше погружался в собственные мысли. Каждый вечер, когда зажигалась коптящая лампа, а майор, словно впадая в транс, начинал заговорщицкое бормотание о лагерной рутине, генерал глазел на чернеющие острия еловых верхушек, на эту бесконечную распахнутую пасть. Он, однако, тяжело одергивал себя, ибо голова без занятия могла родить из любой пустоты любой, самый правдивый мираж, и недолго было дождаться момента, когда эта пасть, облизываясь, заглатывала бы Моргенрота, его армию, его грузовики и «Нарвалы». Пробуждению от задумчивости не способствовал и Полько, который докладывал долго, пространно, обстоятельно. Даже он, кажется, поверил в контрнаступление, и в голосе матерого офицера лейтмотивом звучало беспокойство о личном составе. Солдаты начинали болеть, драться, скучать, попросту говоря, хандрить, не имея нормальной возможности освободить накопленную энергию. В обиход вошла оригинальная игра: бросание шишек в сапог. По словам Полько, не наткнувшись на сапог, заполненный доверху, нельзя и пройти через окоп. Моргенрот, переводя взгляд на подчиненного, думал, смог бы закинуть шишку ему в рот, пока тот вещает. Потом майор заканчивал доклад, прощался, и Моргенрот оставался один на один с мрачным горизонтом, превращая очередную папиросу в замусоленный бычок. Очередным днем в число заболевших попал и Стыличкин. Мариновать своего адьютанта дальше в общем-то сентиментальный Юлиус не хотел. Василий, конечно, сопротивлялся, причем, весьма искренне, но все-таки уехал с очередной партией лежачих пациентов. Стыличкин даже умудрился помахать своему командиру из кузова удаляющегося грузовика. Вскоре, он растворился в метели. А лежать было от чего. Погода переменилась еще резче и неприятный колкий ветер стал изматывающим, холодным. От постоянного свиста в ушах болела голова. К проблемам добавились задержки припасов: в отличие от переднего края войны, на котором находился Моргенрот, южнее потеплело, началась настоящая весенняя распутица, и, хоть никто не охотился на конвои и не совершал диверсий, авангард наступления оказался в одном шаге от страшного голодания.

Моргенрот проснулся от стучащей головной боли. На выходе из палатки мужчину встречал Полько и «Нарвалы», вечно стоящие наготове. Наверное, стальным чудовищам нравилось происходящее вокруг, по ощущениям такое же холодное и серое, как они сами.

— Да? — Моргенрот с трудом начал разговор. Кажется, Николаю тоже нездоровилось. Под темными глазами синели мешки, осунувшееся полное лицо смотрелось на черепе неестественно. По-видимому, майор скверно спал ночью.

— Разведка... — Полько захрипел. — Возвратились сегодня спозаранку. Парни покалечены: один отморозил пальцы на руках, другой ступни. Говорят, страшный буран, идет. Надо укрыться в окопах, замерзнем.

Моргенрот не выдержал и рассмеялся. Закашлялся. Полько стоял несчастный, застывший, и в его жестких усах растворялись снежинки.

— А сейчас-то, Полько, мы жируем. Курорт! Ладно... скажи, чтобы растапливались на полную, пусть меняют дозорных чаще. И, Николай, пусть всем выдадут дополнительный паек, если нас правда захлестнет по голову.

Генерал обернулся в сторону горизонта. Горизонта не было, вместо него где-то вдалеке шевелились облака — пресловутый буран. Моргенрот кивнул Полько, мол, «иди». Чтобы согреться, можно было закурить. Мужчина растер ладони и достал из портсигара свежую папиросу. Зажав ее в зубах и скорчив страшную гримасу, генерал принялся растапливать хлипкую походную буржуйку. В уверенных руках мужчины скоро жадный огонь с радостью облизывал огрызки поленьев. Вслед за уютным треском нахлынули мечты о крепком имперском чае, даже один только аромат которого, одновременно древесный, пряный, травяной помогал прийти в себя, но чай — это роскошь для горных дворцов Думмабара. Моргенрот поставил на буржуйку чайник наполненный самопальной смесью с раскрошенной корой. Насладиться изысканным напитком, однако, он не успел. В палатку ворвался совсем молодой солдатик, он тяжело дышал и маленькие глаза заполнило смятение.

— Там это... убили…

Моргенрот выскочил под снег, расправляя отороченную мехом шинель. Ветер усилился, и Юлиусу приходилось его перекрикивать. Толком рядовой ничего сказать не мог, заикался, кивал и твердил «туда-туда». Из-за разгулявшейся непогоды казалось, что они спускались в какое-то демоническое царство. Здесь, внизу, деревья пропускали еще меньше света, и мрак сгущался быстрее и сильнее. Тут и там трепыхались огоньки кострищ, которые, однако, не давали почти никакого света. Метель рвала в клочья речь, и до Моргенрота доносилось только странное камлание. Когда они добрались до места, генерала уже ждал Полько. Майор был мрачнее тучи. Он и караульный стояли над трупом молодого солдата в распахнутой рубахе. Мертвец запрокинул голову глубоко назад и раскинул в стороны руки, будто в религиозном экстазе. Ничто в нем не говорило о смерти, за исключением неестественно вогнутого носа и продолговатого синяка на лице. Рядом валялись на земле чья-то винтовка и шишка. За что умер этот бедняга?

— Где?

— Внутри, — коротко сказал мрачный Полько и показал рукой на вход в окоп, — ожидает.

Виновного привязали к стулу. Тени, скачущие по стенам и низкому потолку землянки придавали обвиняемому дьявольский вид. Его лицо успели принарядить: оно посинело и опухло. Вокруг столпились солдаты, тоже мрачные, озлобленные, смотрели на связанного так, словно это против него сражались всю кампанию. Моргенрот, встав прямо перед солдатом, внимательно изучал его. Голова убийцы безвольно висела на шее.

— Имя, звание.

Тело на стуле зашевелилось и замычало. Из толпы начали выкрикивать оскорбления, кто-то заголосил «Отвечай генералу, ублюдок!», но все восклицания своим басистым «Отставить!» накрыл Полько. Наконец, солдат разлепил развороченные губы.

— Мальт Ледовецкий. Рядовой.

— Что произошло?

— Играли... — солдат захрипел и сплюнул на пол зуб, тяжело задышав. — Играли в сапог. Мне не везло. Подрались.

— Ты убил за проигрыш?

Ледовецкий застонал.

— Ты что, рядовой, убил своего товарища из-за игры?

— Д-да.

Моргенрот сжал челюсти, чтобы не сорваться.

— То есть, вину признаешь?

— Да, — почти шепнул убийца.

Солдаты вокруг неодобрительно и взволнованно зашумели. Им стало страшно после призыва правосудия.

— Выводите его, — скомандовал Моргенрот.

— В карцер? — осторожно уточнил Полько.

— На поляну.

Николай промедлил всего миг.

Снаружи со всех сторон подтягивались солдаты, окружая небольшую таежную проплешину. Ветер свирепствовал, качая гигантские ели и пытаясь выколоть глаза снежинками. Моргенрот держался за кокарду, изучая толпу. Слышно не было абсолютно ничего членораздельного, только шум в ушах. Где-то за правым плечом Полько руководил процессом. Обвиняемого в буквальном смысле ставили на ноги.

Публика взорвалась, когда Ледовецкого вывели в круг. Два конвоира держали парня под руки, чтобы тот не упал. Наступила тишина, только деревья скрипели от нарастающих воздушных приливов. Мужчина попытался заглянуть обвиняемому в глаза. Взгляд у рядового отсутствовал. Кажется, он бредил.

— За предательство присяги, убийство, уничтожение личного состава по условиям военного времени, — Моргенрот драл глотку, соревнуясь с природой, — рядовой Мальт Ледовецкий приговаривается к смерти. Наказание привести в исполнение немедленно.

Конвоиры подвели солдата ближе и отошли в сторону. Моргенрот достал пистолет. Парень еле стоял на подгибающихся ногах, волосы развевались во все стороны вместе с полами шинели.

— Последние слова, — проорал Юлиус.

— Не надо... — одними губами произнес убийца.

Звук выстрела утонул в буране. Мужчина едва видел окаменевшую толпу за пестрящей вьюгой. Он махнул рукой конвоирам и повернулся к трупу спиной. Мог ли он поступить иначе?

В палатке страшно воняло — чайник, уничтожив воду, просто поджарил лесной сбор, заменивший армии чай. Мужчина локтем столкнул его с буржуйки и сам упал на холодную койку. Голова разболелась от постоянного ветра. Он ненадолго прикрыл глаза.

Голова гудела. Оглянувшсь вокруг, Юлиус понял, что гул находится не в голове, и не снаружи, а просто является частью пространства. Гудели руки, ноги, гудели глаза. Этот гул ощущался руками, его можно было понюхать (запах отдаленно напоминал пшеничный). Юлиус довольно быстро обнаружил, что в гуле надо двигаться, причем, только в правильных направлениях. Отличие от неправильных заключалось в характере гула: если все шло хорошо, гул смягчался, становился ласковым и, напротив, усиливался, твердел, оглушал, если мужчина двигался не туда. Удивительно, но ни вокруг, ни под мужчиной не было теней. И вообще ничего не было. Светло-золотое пространство, сделанное из звука. После этой мысли гул закончился, а Юлиус нет.

Мужчина продолжил движение. Время от времени он все натыкался на мягкие невидимые препятствия и, что ему совсем не нравилось, чувствовал себя еще слепым щенком, для которого осязаемый мир состоит из ограничений. В очередной раз уперевшись в такую «опухоль», Юлиус не выдержал. Ярость взяла вверх, и он начал руками продираться сквозь плотность бытия. Форма препятствий при этом была донельзя странная. Мужчина все никак не мог вспомнить, что же она напоминает. Привычные (Юлиус удивился этой самой «привычности») изгибы, знакомые лучи. Но это были не лучи. Юлиус судорожно пытался точнее определить границы объекта сквозь ставший пружинистым буфер. Схватившись за его край, мужчина ухитрился просунуть куда-то внутрь кисть. Барьер расслоился. Юлиус обратился в страх. Мужская рука явно ощупывала очертания человеческого тела. Пространство закричало и Моргенрот проснулся.

В лагере орала, перекрикивая вьюгу, сирена. Помятый генерал спиной почувствовал общую суматоху. У «Нарвалов» сновали артиллерийские команды, вдоль позиций трепыхались вспышки света и голос сирены, то затихая, то вскрикивая, тёк с одной стороны фронта в другую. Все это Моргенрот больше додумывал, чем видел: перед глазами неслась нескончаемая пурга, а темень смазывала все на расстоянии выстрела. Неужели, коярты наступают. Решились на форсирование реки? Моргенрот заглянул в бинокль. Правый берег Большой Еми все так же стоял под охраной тайги. Ломая глаза, мужчина силился отделить движения снежного потока от силуэтов, которые ему мерещились среди деревьев. Чем дольше он вглядывался, тем отчетливее видел винтовки, маскхалаты и воздушные двигатели за плечами врагов.

Моргенрот выбежал к первой линии «Нарвалов». Солдаты, обратившие внимание на генерала, не прекратили своих действий. Они подтаскивали боеприпсы, проверяли наведение и, как и Моргенрот, пытались разглядеть предполагаемого противника. Распаленный адреналином Юлиус схватил за шинель ближайшего офицера.

— Открыть огонь, капитан! Выполняй! — заорал мужчина.

Офицер судорожно закивал и с криками побежал по рядам артиллерии.

Коярты ордой шли с того берега реки.

— Вы оглохли?! Открыть огонь! — снова, срываясь, закричал генерал Моргенрот. И без того напуганные солдаты чуть не выронили из рук увесистый остроконечный снаряд. По орудиям пронеслось разноголосое «Заряд». Генерал обнажил саблю, вытянув ее по направлению к небу. Вокруг на мгновение затихло. Моргенрот опустил клинок, разрубая тишину. «Нарвалы» разорвали воздух своим первым аккордом под крики «огонь». Оглушенный генерал улыбнулся, придерживая чуть не слетевшую фуражку. Тайга расцвела насыщенными огненными бутонами.

— Огонь! — снова кричал Юлиус. Горло сильно саднило от постоянного напряжения, но в исступлении мужчина продолжал кричать, пока к вою ветра не присоединился стон сгорающего реликтового леса. Тяжелые снаряды рыли землю, ломали стволы и огнем очищали вредоносную тайгу. Гигантский язык пламени лизал мрачное небо. В зареве пожара не слышно было криков, не видно было наступающего противника. Все оказалось миражем. А Моргенрот в исступлении махал саблей, играл желваками и все продолжал и продолжал отдавать приказы артиллерии, вперясь глазами в фантасмагорический костер. Голос его окончательно сорвался, зубы болели от того, как сильно генерал сжимал челюсть после очередной команды, серые глаза, зацепившись за какую-то неизвестную точку, больше не могли от нее оторваться. Бесчисленные маленькие взрывы исчезали в ревущем пламени. Все остальное стихло: ветер, буран, сирена. Остались только стон дерева и звук сметающего все на своем пути огненного шквала.

К утру пожар отполз от изгиба реки на север, поумерив пыл. Юлиус смотрел на пепелище, которое медленно накрывал спокойный снегопад. Мужчина пытался найти там хоть что-то. С каменным лицом он изредка брался за бинокль, чтобы поднести прибор к глазам, постоять так и опустить обратно. Солдаты не решались трогать генерала.

Через день на Юлиуса навалилась страшная болезнь. Мужчина едва мог встать с постели, кашлял и проваливался в бред. Командование принял на себя Николай Полько, который, в конце концов, уговорил генерала ехать в главную ставку, в госпиталь. Позволить себе угробить Юлиуса на фронте он не мог. Сажая товарища в машину, Полько положил руку на плечо генерала, желая придать тому хоть немного сил. Неестественно быстро высохший Моргенрот, похожий на скелет, посмотрел куда-то сквозь Николая, и, кажется, по наитию, кивнул. Дверь с щелчком захлопнулась.

В машине было даже уютно, однако заметить это Юлиусу не довелось. Мягкая кожа заднего кресла неприятно цеплялась за человеческую. Кроме того, внутри не чувствовалось ничего, кроме мертвецкого холода. Мужчина махнул сопровождающим рукой через зеркало заднего вида, и экипаж тронулся. Голову мутило, по шее волнами бежали мурашки, и Юлиус дико хотел спать, но боялся проваливаться в сон, — тот запутывал, пугал, морочил, и оказывался намного хуже болезненного бодрствования. В ушах шумело, и мужчина отчаялся различить, движение ли это крови, ветер снаружи или звук мотора. За стеклом утекала от Юлиуса серая тайга. Ему казалось, что экипаж проезжает мимо одного и того же дерева снова, и снова, и снова, и снова, потом машину, наконец, отпускало, и цикл повторялся со следующим деревом. Время и пространство растягивались под гнетом бредливого жара, и мужчина все больше думал о том, чтобы выбить стекло, высунуться, расцарапавшись, вдохнуть морозный воздух, от которого его забирают. Вдруг он заметил кого-то среди мелькающих мимо машины стволов.

— Тормози! — захрипел Юлиус и, закашлявшись, попытался ногой толкнуть водительское кресло. Он то и дело оглядывался, чтобы не упустить внезапно возникшую фигуру. — Тормози. Стой, говорю.

Машина, скрипнув, застыла. Сопровождающие не шевельнулись. Юлиус открыл дверь. Лицо ласково обнял свежий промерзший воздух. Под сапогом звонко хрустел снег. Ссутулившийся Юлиус, тихо покачиваясь, отходил от машины. Кто-то за деревьями не двигался, и до незнакомца, кажется, оставалось шагов двести, не больше. Юлиус изо всех сил концентрировался на фигуре среди деревьев. Лесной гость в шубе и маске тоже смотрел на мужчину не отрываясь. Юлиус шел вперед тяжело, то и дело опираясь на могучие ели, из-за болезни каждая нога ощущалась пудовой. Голова гудела. Картина перед глазами расплывалась, но фигура впереди оставалась четкой. Кто это? Что он тут делает? Юлиус не заметил как прошел сотню шагов, однако незнакомец не стал ближе. Мужчина попытался достать пистолет. Тяжело дыша, обливаясь потом, Юлиус несколько раз соскользнул пальцами с застежки кобуры и выругался, снова раскашлявшись. Резкий кашель быстро, с нажимом, бил по легким, вызывая страшные боли. Наконец, взяв дыхание под контроль, мужчина прислонился к ближайшей ели и попытался прицелиться. Леший не двигался с места. Гул в голове усилился настолько, что мешал даже думать.

— Стой! — едва слыша сам себя окликнул фигуру Моргенрот. «Засада, точно», — промелькнуло на границе сознания.

Юлиус оттолкнулся от ели и вырвался вперед. Тайга гудела, а воздух стал вязким. Каждый удар сердца бил по голове огромным молотом. Каждый шаг ослабевающий мужчина с боем отнимал у боли. Однако незнакомец оставался все так же далеко, словно Юлиус одним лишь только взглядом держал его на удалении от себя. Идти дальше стало невозможно. Каждая точка тела болела, обжигала, кричала. Хрипя, Юлиус опустился на одно колено, выставил вперед пистолет и хлопнул выстрелом в таежную пустоту. В этот момент гул заполнил собой время и пространство, Юлиус поднял голову, и взгляд его вознесся далеко-далеко вверх.

Возвращение в Раулеис

— И вы утверждаете, что экипаж не замечал отсутствия своего пассажира на протяжение всей поездки? Это, кхм-кхм-кхм, это минимум четыре часа езды. — сказал скрипучий старческий женский голос.

Ольга немного выждала, чтобы продолжить. В темной комнате тихо жужжал проектор, транслировавший на стену снежные пейзажи.

— Вы все поняли верно. Водитель и конвоир показывают одно и то же: генерал бредил, но быстро уснул, и до конца поездки уже не просыпался. Вероятность подмены крайне мала. Мы практически уверены, что генерал-майор Юлиус Моргенот собственной персоной сел в машину, и отбыл в сторону основного расположения. Это подтверждают несколько свидетелей.

— Майор Николай Полько среди них? — уточнил бесцветный ровный мужской голос.

— Все верно, майор Полько утверждает, что лично сажал генерал-майора Моргенрота в экипаж. Это также видели еще несколько солдат.

— Вы проверили маршрут? — продолжила скрипучая женщина.

— Да, и никаких посторонних следов не обнаружили.

— Что ж, бедный наш Юлиус, кажется, получил то, что хотел. Точнее, не получил того, чего не хотел.

— Его пропажа нам на руку, в последнее время Моргенрот расценивался как фигура, множащая риски, — в мужском голосе проскользнула интонация удовольствия.

— Ну, будет тебе. Сделаем из него героя, навесим пару медалей посмертно, впишем в историю. Солдаты будут в восторге, население поддержит. Люди его любили.

— Героя? — мужчина чуть не потерял самообладание. — Из этого выскочки? Ставил под сомнение авторитет армии, саботировал приказы. Неизвестно, как бы он распорядился своей властью после окончания кампании.

— Не будь дураком. Каждой войне нужны герои. А мертвые герои намного лучше живых во всех смыслах. — женский голос отрывисто закашлял. Ольга поняла, что это смех. — Ладно, милочка, этот юноша теперь вряд ли сможет быть хоть как-то нам полезен. С настоящего момента Юлиуса Моргенрота считаем погибшим от кояратской растяжки. Рассказывай лучше про мальчишек-близнецов.

— Так точно. — Ольга снова сделала паузу, чтобы привести мысли в порядок. — Близнецов пленил… погибший генерал Моргенрот, фактуру по ним вы знаете, не буду лишний раз повторяться. Сразу после прибытия экипажа с исчезнувшим генерал-майором, выяснилось, что один из близнецов — Мелко — смог сбежать. По-видимому, он состоял в сговоре с солдатом-охранником.

— А второй остался?

— Да. Скорее всего, что-то пошло не по плану.

— Ох, дорогуша, я бы не была так уверена. Ну так?

— Любопытная деталь заключается в том, что оставшийся брат теперь наотрез отказывается признавать не только факт побега, но и то, что у него когда-либо был близнец.

Мужской голос, наконец, приобрел фактуру и красноречиво хмыкнул.

— Опять они вас дурят. И всех нас за нос водят, а вот, когда они ударят…

— Прекращай, ей-богу, вы там и сами в это не верите. И никто уже в штабе не верит. Даже в Думмабаре не верят, — загадочно резюмировала женщина. — Ну все, хватит с нас. Закончим на сегодня.

Мужчина встал и, кажется, почтительно наклонил голову в сторону пожилой женщины. Из-за света проектора Ольге было плохо видно. Даже шаг у надменного господина был покровительственный, и он спускался между рядов аудитории как тигр спускается к водопою. Не обратив никакого внимания на Ольгу, он исчез за дверью.

— Так, с тобой мы еще поговорим теперь, — продолжил скрипучий, почти колющийся голос. Он принадлежал очень сухой и глубоко престарелой женщине. Глаз сразу цеплялся за длинный нос и распущенные седые волосы. Одежда выдавала в ней представительницу самого высокого класса: тяжелая черная парча блестела даже сквозь сумрак аудитории.

— Рассказывай про последнюю находку. Подробно.

— Мы обнаружили коярта в состоянии перехода, зрелище не из приятных, — Ольга подошла к проектору, чтобы поменять картинку. — Щелкнул механизм, свет дернулся, и на стене появилось темное смазанное изображение: землянка, ряд коек, мужской силуэт в центре кадра.

— Обнаружен экспедитором по звуку, тело издает легкий гул. Различить черты лица невозможно. При взгляде, а также фото- и видеосъемке имеет место оптическая иллюзия, смазанность. Как будто он все время дергается туда-сюда, с одной стороны слишком быстро, чтобы заметить движение, а с другой, чтобы установить личность. Таким же эффектом обладают и руки. Переместить или снять с мужчины элементы одежды не удалось, как будто он стал одним с ними монолитным объектом.

— И что это такое?

— По всей видимости Великий отказ. Просто неудачный.

— Так. Какие-то манипуляции с ним проводились?

— Пока нет. На место выехали специалисты с мобильным оборудованием, сделают первый информационный срез. Уже думаем о транспортировке. Должна также отметить, что обнаружитель в него выстрелил, испугался. Пуля срикошетила, повреждений нет.

— А вот это свежо, да.

Обе помолчали.

— Объясни мне все-таки вот, что: каким образом ваш вездесущий корпус оказался не осведомлен не только о готовности республики к нашим действиям, но и о реальной сути Великого отказа вообще? Может, вас насовсем закрыть, пока не стали «расцениваться как фигура, множащая риски», — передразнила своего недавнего компаньона старуха.

— Дело в системе шифровки и всепроникающем характере латентной кояратской криптографии.

— Хорошая отговорка. Давай тогда задам другой вопрос: а вы выяснили, кто всем этим занимался? Если ты скажешь, что это случайность, я тебя отдам на расстрел за измену короне.

— Не выяснили, — уверенно ответила Ольга. Внутри девушка была ужасно напугана и держала невозмутимый вид из последних сил.

— Так, — женщина сильнее застучала острым ногтем по столу, — ладно, свободна.

Ольга склонила голову и вновь поднялась к проектору, чтобы остановить его. Пока девушка открывала оконные заслонки, ее могущественная покровительница не переставала выстукивать пальцем какой-то ритм. Даже не смотря на Ольгу, женщина махнула рукой в сторону двери, та открылась, и экспедитор поспешила покинуть зал. С другой стороны ее ждали два огромных мордоворота, которые служили телохранителями. Мужчины вопросительно взглянули на Ольгу. Она мотнула головой, и охранники приняли прежние позы.

Чистый, по-настоящему весенний воздух едва ли помогал девушке. Ее буквально трясло, и Ольга отказывалась признаваться, что не может взять себя в руки. Экспедитор села на каменную оградку и закурила, чуть не рассыпав папиросы. Она обещала себе не курить, но в этой ситуации не считалось.

Город, определенно, обрел некоторую живость с момента их первого знакомства. Появились признаки организованности, — здесь завелся комендант. Больше не было беспорядочного экспроприирования питейных заведений, заработал публичный театр, оборудовали несколько лавок, где по бросовым ценам сбывали складские и продовольственные излишки, а, главное, привлекли инженерную бригаду, которая начала налаживать коммунальные вопросы. Это было типичное военное поселение, в которых Ольга нередко бывала, однако, военное поселение с поистине роскошными фасадами. И наблюдение за этим до сих пор рождало противоречивые ощущения.

Спустя пару затяжек, Ольга немного успокоилась. На смену страху пришло неопределенное щемящее чувство, смесь стыда, печали и обиды. Зажав папиросу в зубах, придерживая одной рукой полу форменной куртки, другой она достала из внутреннего кармана письмо.

«Привет, Луна!

Знаешь, мне больше и писать в общем-то некому, и если я тебя потревожил, не обессудь. Без зазрения совести скомкай эти буквы, сожги их и забудь.

Но, если нет, может ты, в скором времени снова будешь в Раулеисе? Встретимся там? Мне понадобится неделя, возможно две, чтобы освободиться.

Кажется, я попал в неприятную ситуацию (расскажу подробнее при встрече, если да), и хочу услышать твой совет. И человеческий, и бюрократический. Еще по секрету скажу, что просто дико хочу тебя увидеть. Кажется, только от одного этого мне сразу полегчает.

Надеюсь, почта не подведет.

Оставляю тебе свой поцелуй, он на обратной стороне, не потеряй.

Юлиус»

Ольга расплакалась. Конверт доставили уже после общей шумихи, и это стало сильным шоком, хотя она и сама не понимала, почему. Третий раз девушка читала весточку Юлиуса из посмертия, но сорвалась только сейчас. Винила нервы, свою глупость, недостаток сна и госпожу Треуховскую, но только чуть-чуть. Мало ли, там уже и мысли научились читать. Слезы высохли, папироса вышла, Ольга спрятала письмо обратно.

В соседнем переулке девушку ждал Василий Стыличкин вместе с машиной. Выглядел молодой человек как давний заключенный самых глухих застенок, впрочем, идущий на поправку. Генерал Моргенрот вовремя отправил его на лечение, врачи постфактум сообщили, что поручик вполне мог умереть. Именно Стыличкин доставил письмо Ольге, и теперь ждал официального перевода в экспедиторский корпус, а до того помогал девушке на добровольных началах. Молодой человек почему-то чувствовал, что на фронте его способности больше не понадобится.

— Город сильно изменился, как считаешь, Василий? — завела разговор Ольга, когда машина тронулась.

— Так и есть, сударыня. Наших теперь на каждом углу, как будто даже все по-настоящему, — Стыличкин улыбнулся.

— В каком смысле «по-настоящему»?

— Ну как: это все ж зыбко, большой военный лагерь, если позволите. Шумят, веселятся, какие-то важные люди приезжают, мол, так-то и так говорят. А ведь мы тут не колонисты, уйдем, и все станет пусто. Другой приказ, другой фронт. Тут каждый это понимает.

— Ты прав, но скоро власти завезут добровольцев. Этим уже занимается «Высший экстренный совет Северной военной кампании по кояратскому вопросу».

— Как по мне, так это скоро не сделается. Уверенности нет. Да и как переселить такой здоровый город.

— Задача, посильная только Светлейшей из монархий.

— Пусть живет дуче долго и сияет ярко, — машинально ответил Стыличкин.

Ольга не знала, о чем еще поговорить с молодым поручиком. Не о Юлиусе же, право слово. Девушка отвернулась к окну.

До здания, которое заняли представители экспедиторского корпуса, по пустым улицам добрались быстро. Ольга отпустила Стыличкина. Остаток дня ей предстояло провести с документами по кояратскому вопросу.

Архитектор компактного пятиэтажного углового дома в историческом центре явно вдохновлялся мотивами молодой Биргенской империи. Аккуратные арки над окнами, утрированные растительные орнаменты, стелющиеся по стенам, и два фантастических, сказочных оленя, охранявших главный вход. Ольга задумчиво поднималась по темной закрученной лестнице. Мощности пока давали только в комнаты и только на небольшие источники света, так что внутри расположения почти везде царил легкий сумрачный флер. Девушке очень здесь нравилось. Удивительно, но робкой северной весне удалось растопить ее сердце, и она посмотрела на республику другими глазами, особенно, учитывая, что когда-то давно страна и так была частью Светлейшей монархии. Больше Кояратская республика не была ни враждебным государством, ни далекой полярной территорией.

Светлый кабинет на последнем этаже успокаивающе пах деревом. На полу безмятежно спал огромный пестрый ковер, одну из стен занимал стеллаж с книгами, другую — ряд широких окон, упирающихся в высокий потолок. Напротив входной двери стоял массивный стол, за которым висел портрет высококровного (это выдавал цвет одежд) коярта. Выполненный в темных тонах, тот и правда внушал благоговение. Коротко-бритая голова взрослого мужчины, перешедшего жизненный экватор, обрамлялась длинными — в стороны — усами болотного цвета и «рваной» бородой. Ольга плохо читала по-кояратски, но надпись, к счастью, была на авийском: «О.Т. Плагов». Мужчина сидел в кресле времен старой республики, тяжеловесном, с высокой резной спинкой. В одной руке он держал трость, а другая лежала на холке гигантской собаки. Интересно, как долго она служила этому господину?

С этими мыслями Ольга опустилась в свое кресло, не такое мощное, как у человека с картины, но не менее изысканное. Перед девушкой лежали кипы разных документов: донесения, сводки, отчеты, архивные файлы, расшифровки прослушек. Девушка вздохнула и наугад взяла в руки первую бумагу. Перед глазами очутилась детская сказка. Сверху красным сигналила довольно длинная пометка от лингвиста-криптографа о странном расположении некоторых элементов внутри произведения, на первый взгляд, не предназначенного для сложной передачи информации. Ладно, сказка так сказка. Ольга пробежалась глазами по тексту и приступила к чтению.

«Сказка про журавля»

Когда еще мир был молодой, и солнце летом светило не так ярко и не так тепло, жил на краю тайги один журавль. И вот задумал он до центра мира долететь. Долго готовился, хорошо ел, спокойно спал, и наконец отправился в путь, взмахнул крыльями и полетел.

Летел журавль от восхода солнца до его заката, и так много-много раз. Не свалили птицу ни крепкие ветры, ни погибельная жара, ни смертный холод. Глаза журавля не прикрылись сном, и не ослабло тело его от долгой дороги. Правда, чем дальше летел он, тем более тяжким оборачивался полет. Каждая новая верста шла за две, после за три, а после и за десять верст. Наконец, когда измучился журавль, отнял он у себя ногу и кинул миру, дескать, бери — не жалко, и сразу легче вперед полетелось. Однако ж недолго было ликование путешественника. Спустя седмицу стало лететь тяжко. Каждое крыло обернулось неподъемной ношей и к земле тянуло. Тогда журавль отнял вторую ногу и опять поднялся высоко за облака, продолжил свой путь. На третью седмицу снова навалилась на журавля неведомая ноша, снова едва он мог вперед лететь, снова воздух запротивился, загустел как кисель. И решил в этот раз он отнять одно крыло, авось, на другом как-нибудь долетит. Так и вышло: только отнял журавль у себя правое крыло, сразу отступила напасть.

И летела гордая птица так еще долго, парила в небесах, не видя под облаками земли, пока не услышала чудесную музыку. Такую, от которой внутри все засияло, но сколько дальше не летел журавль, не мог найти, откуда она льется. И вот тогда страшная кручина овладела им. Вокруг был только ветер, небо, да солнце с луной, играющие друг с другом в прятки. Но не было ни музыканта, ни города, ни центра мира, куда так журавль стремился.

Тогда решил журавль отнять глаза свои, чтобы не сбиться с пути и не тревожить свое сердце. Так он и поступил. Стерпев боль, очутился журавль в кромешной тьме, где неотличима стала явь ото сна. Чувствовал журавль только холод ночи, тепло дня и слушал неведомую музыку. И тогда в темноте явились ему горы отлитые из золота, и понял журавль, что это и есть центр мира. И не стало тогда ни ветра, ни тепла, ни холода, только остались золотые горы и музыка, и горы были этой музыкой, и кроме музыки не осталось ничего.

Ольга отложила текст в недоумении. Действительно, для детской сказки повествование нетипичное, а вот для притчи вполне. Хотя, не совсем тогда понятно, чему эта притча должна научить. «Что наличие музыкального вкуса опасно для здоровья», — сказала сама себе девушка и хихикнула, откинувшись в кресле. Хотя, образ исчезающего сначала для себя, а затем и для мира журавля захватил мозг экспедитора. Не могли же коярты буквально взять и исчезнуть? Или могли. Со стороны «цивилизованного» подданного светлейшей монархии Великий отказ выглядел как догматический набор ритуалов, причем, не обязательно с развитым церемониалом (что, впрочем, однозначно не доказано), достаточно повседневных фраз. Далее, базовая концепция Великого отказа в принципе не отличалась от нормального человеческого поведения: сплотиться перед лицом экзистенциальной угрозы. Только сплочение ли это было, на самом деле. Слишком мало информации, слишком много домыслов и личных проекций. Опять же, почему центральное место отводилось лесу? Логично, потому что коярты буквально живут в тайге. А что, если реальная жизнь республики никогда и не проходила в ярких бутафорских мегаполисах, выдвинутых к авангарду цивилизации. Что, если, на самом деле, это они являлись периферией, а метрополию всегда бережно укрывала от назойливых иностранцев пресловутая тайга? Нет, это невозможно, это снова слишком «нормальное» русло рассуждений. Может, коярты просто покинули этот мир как сон. Оставив здесь всех остальных. Ушли в лес, ставший проводником между представлением и волей.

Ольга продолжила работу. Девушка, тем не менее, и так знала большую часть штудируемого материала, документы рассказывали ей что-то про кояратскую общественную жизнь. Единственной реальной зацепкой казался разрыв в хронологии упоминаний Великого отказа с периода зенитного средневековья и до нового времени. При этом современники употребляли термин исключительно в историческом контексте, буднично, спокойно, никаких провокационных статей или текстов с альтернативным взглядом в архивах экспедиторы отыскать не могли. Случайности исключаются сразу, значит, что-то важное происходило в эти темные года, значит, кто-то, допустим, какое-то сообщество целиком подчинило своей воле идеологию, а идеологии — республику. Пугало то, что сделано это было без ошибок. «Без видимых ошибок», — снизила градус мысленного напряжения девушка. Ольга отложила документы и начала массировать виски. Со стены на нее испытывающе смотрел «О.Т. Плагов».

Интересно, сколько времени дадут на решение проблемы? Госпожа Т. выглядела совершенно недовольной. И не просто так. В какой-то момент она примкнула к тем, кто агитировал дуче принять решение о начале пресловутой Северной кампании. Момент и правда казался удачным: занятый большой войной мир едва ли обратил внимание на скоротечный локальный конфликт между двумя субъектами одной сущности. С портрета на Ольгу глядел не только мужчина, но и его животное. Служебный пес. Собака на службе. Собаками, кстати, называли личную разведку госпожи Т. Они во многом контролировали информационный поток, поступавший с территории республики. Интересно, сколько лет они этим занимались. Страшная мысль чуть было не пришла в светлую ольгину голову, а потому она быстро (и принудительно) переключила свое внимание на улицу.

Через дорогу от здания отдыхал без дел небольшой сквер. Зазеленевшие деревья склонялись над лавочками, заботливо оберегая их от прямых солнечных лучей. Затоптанные мощеные дорожки огибали обшарпанный неработающий фонтан и тянулись до другого конца скверика, на который тоже открывался прекрасный вид с последнего этажа. Вдруг что-то внутри у Ольги оборвалось. Только сейчас девушка заметила здание за сквером: вытянутые окна с «подстриженными» балконами и легкая, светлая галерейная часть первого этажа, которая придавала особый шарм… да, отелю. Почему она не обратила на это внимания раньше?

Возвратившись за письменный стол, девушка еще какое-то время с легким душевным беспокойством смотрела на здание, словно пыталась угадать среди окон то самое. Смеркалось, глаза начинали уставать. Ольга поняла, что хочет сделать. Девушка включила настольную лампу с зеленым абажуром, взяла ручку и на чистой бумаге начала так:

«Милый, милый Юлиус.

Я так ждала твоего письма…».

Конец