Серый Причал

Глава 1

Небо раскололось.

Свет разорвал небеса, сначала его приняли за зарю ранним утром. Потом земля дрогнула так, что в колодцах пошла муть, птицы поднялись с болот чёрной тучей, а в домах сами раскрылись двери. Где-то море ушло от берега, обнажив дно с дохлой рыбой и старыми якорями, а потом вернулось туда, где никогда не было воды. Где-то холмы осели, как мокрый хлеб, а леса вспыхнули без ветра.

После этого люди ещё долго спорили, что именно падало с неба.

Звёзды, говорили одни.

Камни с огнём внутри, говорили другие.

Те, кто ходил к местам падения, возвращались молча, если выживали. На их сапогах была серая зола, под ногтями — чёрная пыль, а в глазах оставалась пустота.

Реки уходили из русел. Дороги обрывались у новых провалов. Пашни покрывались стеклянной коркой. На месте деревень оставались круглые низины, где даже трава не могла прорасти. В некоторых землях по ночам светились камни. Люди начали болеть от воды, от воздуха и от собственной крови. Животные рождались не такими, какими должны были быть. Иногда земля менялась медленно, годами; иногда — за одну ночь.

Мир не умер.

Он стал другим.

Хуже всего было то, что выжившие увидели: из мёртвых мест можно что-то взять и использовать.

Чёрная пыль лежала в кратерах, в трещинах, в обожжённой земле, в камне, который ещё хранил чужое тепло. Её переносили в закрытых сосудах. Над ней читали молитвы, её прятали в дворцовых подвалах, за неё платили серебром, хлебом, оружием, людьми и детьми должников. Она горела лучше и дольше, чем уголь. Давала жизнь тяжёлым механизмам. Портила лёгкие. Делала слабые города сильнее, а сильные — жаднее.

После этого у кратеров появились караулы которые перерастали в склады, а на их место приходили солдаты и целые армии.

Великая война выросла из чёрных земель, сорванных договоров и страха остаться без пыли, пока сосед уже строит на ней новые печи и новые орудия. Сначала один город перестал пускать чужих к месту падения. Потом другой послал туда людей с оружием. Потом старые договоры стали бумагой, которую удобно жечь.

К тому времени многие уже забыли, что война началась не из-за старой обиды, а из-за падения с неба.

Тринадцать лет хватило, чтобы прежний мир перестал узнавать себя.

Города меняли хозяев и названия. Роды исчезали вместе с родовыми книгами. Одни народы уходили с мест, где хоронили своих мёртвых веками; другие занимали чужие дома и делали вид, что так было всегда. Дворцы становились казармами. Храмы — складами. Пристани — рынками для тех, кто хотел купить себе не новую жизнь, а хотя бы другое имя.

Когда война закончилась, это записали в книгах.

На дорогах она ещё долго не заканчивалась.

Там оставались люди без земли, солдаты без войска, писари без архивов, купцы без городов, дети без языка, на котором с ними говорили в колыбели. Они шли туда, где можно было наняться, спрятаться, переждать дождь, купить поддельный лист, сесть в трюм и исчезнуть за морем.

Лестава жила такими людьми.

Она стояла на мокром пограничье Солеймара, там, где дороги Нарам-Хола спускались к холодной воде. Невысокий город, тёмный от дождя и соли, с кривыми рыбными рядами, низкими складами, деревянными мостками и домами, которые всю жизнь будто пытались не сползти в грязь.

С утра в Леставе пахло рыбой.

К полудню — мокрой шерстью, углём, кислым пивом, лошадиным потом и солью, которую таскали с причалов мешками. К вечеру запахи смешивались, становились гуще, и над городом висел один общий дух портовой жизни: гниющее дерево, дым, дешёвая похлёбка, мокрая кожа, чужие деньги.

Здесь говорили быстро и негромко.

На Серединной речи торговались у весов. На солеймарском ругались лодочники. Северяне бросали короткие тяжёлые слова, будто камни в ведро. Южные купцы шипели мягко, улыбаясь только губами. Были и другие: высокие, узкоплечие, с длинными пальцами; широколицые люди горных родов; смуглые матросы с белыми рубцами на шее; женщины с глазами слишком светлыми для этих мест. В Леставе на чужое лицо смотрели недолго. Дольше смотрели на кошель и на того, кто шёл следом.

Днём здесь продавали зерно, сети, ножи, соль, подержанные плащи, лекарства от сырости и железо, привезённое с северных дорог. Ночью продавали молчание стражника, место в трюме, печать без хозяина, запись без имени и прошлое, которое можно было надеть на себя, как сухую рубаху.

От Леставы до Серого Причала было полтора дня пути.

Не самый опасный путь и не самый длинный. Просто мокрая дорога через лес, низкие поля, старую крепость без гарнизона и несколько мест, где лучше не останавливаться после темноты. На старых картах этот тракт ещё значился торговым. В Леставе его называли дорогой наёмников.

С Серого Причала иногда брали корабли на южный материк. Не по расписанию. Не для всех. Капитаны там любили серебро больше закона, а туман — больше свидетелей.

В 137 году после Великой войны корабли снова начали ходить.

И Лестава быстро вспомнила, как зарабатывают на чужом страхе.

В город потянулись торговцы, перекупщики, люди с весами, люди с ножами и печатями. Они не спрашивали, почему человек платит до рассвета и почему не хочет показывать старые бумаги. Были и такие, кто торговал не бумагами и не солью.

После войны дороги принесли в Леставу много чужих: людей, северян с тяжёлой речью, южан с шипящими словами, горных родов, болотных семей, тех, кого по лицу, коже, рукам или глазам сразу считали не своими. На них зарабатывали лучше всего. Их нанимали за половину платы, покупали их долги, переправляли под чужими отметками, прятали в трюмах или выдавали тем, кто платил больше.

В Леставе богатым становился не тот, кто умел честно торговать.

Богатым становился тот, кто первым понимал, сколько стоит чужая беда.

Беглецы приходили по одному. Снимали комнаты без окон, платили вперёд и иногда вздрагивали, когда у дверей звенели шпоры.

Одна женщина пришла в Леставу под вечер, когда дождь стал мелким и плотным, как серая пыль.

Она вошла через северные ворота, не торгуясь с возчиком, не оглядываясь чаще, чем нужно, и неся при себе только небольшой дорожный мешок. На ней был простой тёмный плащ, какие носят вдовы, служанки, беглые купчихи и все, кто не хочет, чтобы одежда рассказывала за них лишнее.

У ворот писарь спросил её имя.

Женщина назвала его сразу.

Слишком спокойно.

Писарь поднял глаза, но ничего не сказал. В Леставе спокойствие стоило подозрений не меньше, чем страх. Он поставил отметку, взял монету и пропустил её в город.

До Серого Причала оставалось полтора дня.

Каст Роун увидел женщину в углу трактира, когда считал деньги за прошлую работу.

Монет было мало. Три соляные марки, две медные половины, один неровный жетон с пробитой серединой, который в Леставе брали только на рыбном рынке, если торговец был пьян или добр. За охрану купеческой телеги через Зелёный тракт ему обещали больше. Потом оказалось, что обещанная плата была только словом, а слово у купца ничего не стоило. Каст сломал ему нос не из злости, а чтобы следующий наёмник получил деньги сразу. Себе он всё равно взял меньше, чем должен был.

Он сидел спиной к стене, как привык ещё при дворце. Тогда это называлось службой. Теперь — осторожностью. Разница была только в том, кто платил за его меч.

Трактир назывался «У мокрой сети». Внутри пахло рыбьим жиром, кислым пивом, мокрой шерстью, сапожной грязью и дымом, который не хотел уходить в трубу. У входа спорили двое матросов. Один говорил на солеймарском говоре, второй отвечал на Серединном, но оба одинаково плохо понимали друг друга. У печи сидел рудный перевозчик с лицом цвета старой глины и медленно ел горячую похлёбку, держа ложку тремя толстыми пальцами. Никто на него не смотрел.

Женщина сидела одна.

На ней был тёмный дорожный плащ без знаков, слишком хороший для нищенки и слишком старый для купчихи. Волосы убраны под серый платок. Правая рука лежала на столе неподвижно, будто она берегла её даже от веса воздуха. Перед ней стояла нетронутая кружка с горячим рыбным бульоном, судя по запаху пересоленным.

Каст посмотрел на неё один раз и хотел отвернуться, но почему-то не сделал этого.

Она была не похожа на его мать лицом. Не совсем. У матери были другие глаза, другая линия подбородка, другая привычка хмуриться. Но в этой женщине было что-то знакомое: усталость, которую человек держит прямо, чтобы не дать ей свалиться на плечи; пальцы, сложенные вокруг кружки не для тепла, а чтобы рукам было чем заняться. Она редко задерживала взгляд на лицах. Чаще смотрела туда, откуда можно было быстро уйти. Мать Каста умерла в год, когда он ещё носил дворцовую форму и думал, что служба держит человека лучше, чем дом.

Он узнал о её смерти через два месяца после похорон. Письмо пришло мокрым, с расползшимися чернилами. В нём было всего четыре строки. Болела. Просила не писать тебе. Похоронили у старого моста. Прости.

Каст тогда стоял в караульной при южной галерее дворца. За стеной шёл приём, смеялись люди, звенело стекло, пахло жареным мясом. Он сложил письмо, спрятал его под ремень и простоял смену до конца. Вечером напился так, что утром не помнил, кто снял с него сапоги. Через день снова вышел в караул.

После этого он редко думал о матери. Не потому что забыл. Просто мысли о ней ничего уже не меняли.

Женщина подняла глаза.

Она не позвала его. Только посмотрела достаточно долго, чтобы стало ясно: ждала именно его или такого, как он.

Каст сгреб монеты со стола и убрал в кошель.

За соседним столом кто-то засмеялся. Смех быстро оборвался, когда в трактир вошёл городской стражник. Мокрый плащ, короткая дубинка, печать у горла. Он не искал драки. Он искал взглядом тех, кто мог заплатить за то, чтобы его не заметили. Хозяин трактира сразу поставил перед ним кружку, не спрашивая.

Женщина смотрела не на стражника. На Каста.

Он встал, прошёл между столами и сел напротив неё.

Близко она казалась старше. Не старой — изношенной. На коже у левого виска тонкий белый шрам уходил под платок. На правой руке два пальца сгибались плохо. Она не прятала этого, но и не выставляла. Люди, которые долго скрывались, редко делают что-то лишнее.

— Ты Каст Роун? — спросила она.

Голос был низкий, хриплый, будто она давно не спала или часто молчала.

Он кивнул.

— Мне сказали, ты водишь людей до переправ.

— Иногда.

Она положила на стол маленький кожаный мешочек. Внутри звякнули монеты. По звуку — серебро. Не много, но больше, чем платили за обычную дорогу до воды.

— Мне нужно к Серому Причалу. К завтрашней ночи.

Каст не взял мешочек сразу.

— Дорога закрыта после дождей.

— Поэтому мне нужен проводник.

— Проводник дешевле.

— Мне нужен человек с оружием.

Он посмотрел на её правую руку, на плащ, на нетронутую воду, потом на окно. За мутным стеклом темнела улица. Дождь шёл мелко, почти без звука, но по лужам было видно, что идти он не собирался переставать.

— За тобой идут? — спросил Каст.

Женщина не ответила сразу. Это само по себе было ответом.

— Не знаю.

— Плохое начало.

— Лучшего нет.

Он потянул мешочек к себе, развязал и посмотрел внутрь. Серебро настоящее. Солеймарская чеканка. У одной монеты край был обрезан ножом, но принять должны.

— Половина сейчас, половина у воды, — сказала она.

Каст снова завязал мешочек.

— Имя?

— Лера.

Ложь была спокойная. Не наглая. Не испуганная. Просто имя, которое она приготовила заранее и носила уже достаточно долго, чтобы оно не спотыкалось на языке.

Каст мог спросить настоящее.

Не спросил.

В его работе настоящее имя редко помогало. Чаще мешало.

— До Причала полтора дня, если идти старым трактом. Ночевать придётся в лесу.

— Я знаю.

— В лесу есть крепость. Крыша плохая, но стены ещё держат. До неё дойдём к темноте. Утром выйдем к низким полям. Если дорога не ушла под воду, к ночи будем у причала.

Она кивнула.

— Выходим сейчас.

Каст посмотрел на неё внимательнее.

— Я заплатила не за удобную прогулку.

В этой фразе не было ни вызова, ни гордости. Только усталость и страх.

Каст взял мешочек и спрятал его под внутренний ремень.

— Суп хотя бы доешь.

— Не хочу.

— На дороге будет хуже.

Женщина послушалась. Поднесла кружку к губам левой рукой. Пила медленно, маленькими глотками. Правая рука всё так же лежала на столе.

Когда она поставила кружку, Каст заметил, что на её запястье под рукавом была старая красная полоса. Не свежая. След от верёвки или узкой цепи.

Он не спросил.

Стражник у стойки повернулся в их сторону.

Не резко. Не как человек, который узнал добычу. Просто посмотрел и задержался взглядом на долю вдоха дольше обычного.

Каст поднялся первым.

— Через кухню.

Женщина не стала спрашивать почему.

Это ему понравилось меньше, чем если бы спросила. Люди, которые сразу понимают, когда пора уходить, редко бывают обычными заказчиками.

Они прошли мимо печи, мимо рудного перевозчика и девки с подносом. Хозяин трактира увидел их, но сделал вид, что не заметил. На кухне мальчишка чистил рыбу и пел себе под нос на языке, которого Каст не знал. При виде меча он замолчал. Каст бросил ему медную половину.

— Задняя дверь.

Мальчишка показал подбородком.

Дождь снаружи был холоднее, чем казался из окна.

Переулок за трактиром тонул в грязи. Между домами висели сети, с них капала вода. Где-то рядом ругались женщины, тащили бочки, скрипели ставни. Лестава жила обычным вечером: мокрым, дешёвым, недоверчивым.

Каст повёл женщину не к главным воротам, а вниз, к рыбным рядам. Там стояла старая калитка для ночных грузчиков. За неё платили отдельно, если хотел выйти после закрытия. Иногда платили деньгами или рыбой.

Женщина шла рядом и не отставала.

Для человека с плохой рукой она двигалась уверенно. Не быстро, но без лишних шагов. Каст отметил это и снова подумал, что заказ стоил дороже, чем серебро в мешке.

У калитки сидел низкий стражник с мокрыми усами. Он грел руки над жестяной лампой и ел что-то из бумаги. Когда увидел Каста, поморщился.

— Поздно.

Каст положил на край будки монету.

— Поэтому и плачу.

Стражник посмотрел на женщину.

— Бумага есть?

— Есть я, — сказал Каст.

Стражник не улыбнулся. Взял монету, сунул в рукав и потянулся к засову. В этот момент со стороны трактира донёсся короткий свист.

Не птичий. Не мальчишеский.

Сигнальный.

Стражник замер.

Каст ударил первым.

Не в лицо. В горло, ребром ладони, коротко. Стражник захрипел и осел на лавку. Каст подхватил его, чтобы тело не упало в грязь с громким плеском. Женщина смотрела спокойно. Слишком спокойно.

— Теперь точно идут, — сказал он.

— Да.

Он повернул засов, открыл калитку и вывел её за город.

За стеной начиналась дорога к лесу. Чёрная, мокрая, узкая. По обе стороны стояли низкие кусты и складские ограды. Дальше, за последними домами Леставы, темнели деревья.

Каст закрыл калитку не до конца. Пусть думают, что спешили. Пусть потеряют несколько минут на следах у ворот.

Женщина остановилась и оглянулась на город.

В сером свете вечернего дождя Лестава казалась ниже, чем была. Крыши слипались в одну тёмную линию. Над пристанями висел дым. Где-то кричала чайка или ребёнок.

— Идём, — сказал Каст.

Она отвернулась от города.

Первые шаги по дороге всегда казались простыми. За спиной ещё были стены, впереди ещё не начался лес, деньги уже лежали у ремня, а те, кто шёл следом, пока оставались в городе.

Каст знал: именно в такие минуты люди чаще всего начинали верить, что успели.

Но всё равно пошёл.

За городом дождь стал тише.

Не слабее — просто здесь ему было не по чему стучать. В Леставе он бил по крышам, бочкам, вывескам, ставням, по натянутым сетям и жестяным козырькам у лавок. За стеной вода падала в траву, в канавы, в мягкую землю и пропадала без звука.

Дорога сначала держалась складских оград. Слева темнели последние соляные сараи, справа шли пустые загоны для мулов и крытые навесы, где днём сортировали рыбу. Теперь там никого не было. Только верёвки висели мокрыми кишками, да одна дверь стучала от ветра, пока Каст не прошёл мимо и не прижал её плечом.

Он не торопился.

Спешка оставляла следы лучше, чем кровь. Человек, который бежит, ломает траву, соскальзывает с камней, ставит ногу в середину лужи, цепляет плащом кусты. Каст видел такие следы на дорогах не раз. Иногда находил по ним людей. Иногда сам уходил от тех, кто умел смотреть под ноги.

Женщина шла за ним на полшага правее. Не спрашивала, почему он не выводит её сразу на тракт, почему держится ближе к канаве, почему иногда останавливается и слушает город за спиной. Только однажды поправила мешок на плече и едва заметно поморщилась, когда правая рука дёрнулась под плащом.

Каст сделал вид, что не заметил.

У последнего сарая он свернул с дороги и пошёл по узкой полосе земли между оградой и сточной канавой. Там было грязнее, зато следы путались с отпечатками грузчиков, старых тележных колёс и собачьих лап. Вода стояла по щиколотку. Женщина вступила в неё без звука. Холод должен был ударить сразу, через сапоги, через старые швы, но она только крепче сжала ремень мешка.

За ними, за стеной, поднялся шум.

Не тревога. Пока нет. Просто несколько голосов, хлопок двери, чей-то резкий окрик. Потом всё снова смешалось с дождём.

Каст не обернулся.

Он досчитал до двадцати, прежде чем ускорить шаг.

Городские ограды кончились внезапно. Последний забор, перекошенный от сырости, остался за плечом, и дорога открылась в низкое место, где земля темнела от воды, а вдоль тракта стояли редкие ивы. Дальше начинались поля. Их называли полями только по привычке. После дождей там долго стояла вода, летом росла кислая трава, осенью тянуло гнилью. Работали на них те, у кого не было выбора, и уходили с них быстро, если выбор появлялся.

Лес виднелся впереди длинной тёмной полосой.

До него оставалось меньше часа.

Каст остановился у старого межевого камня. Камень был низкий, вросший в землю, с выбитым знаком старого владельца. Верх давно скололи, имя стёрлось, но по форме щита ещё можно было понять, что когда-то здесь начинались чужие земли и чужой порядок. Теперь камень годился только для того, чтобы поставить на него ногу и подтянуть ремень.

Он присел, провёл пальцами по мокрой земле у края дороги.

Свежих копыт не было. Только старые следы телеги, расплывшиеся от дождя, и мелкие отпечатки босых ног — дети с окраины бегали сюда за хворостом или за тем, что выпадало с ночных повозок.

Женщина стояла рядом и смотрела не на него, а на город.

Лестава уже почти скрылась за дождём. Видно было только несколько высоких крыш, серую линию стены и мутное пятно света у ворот. Потом у калитки, откуда они вышли, вспыхнул фонарь. Один. Второй. Третий.

Люди начали искать.

Каст поднялся.

— Быстрее.

Она не спросила, что он увидел.

Это снова было плохо.

Они пошли между ивами. Ветки хлестали по плечам, оставляли на плащах холодные полосы. Канава рядом с дорогой наполнилась тёмной водой. Каст несколько раз выбирал не самый удобный путь, а тот, где земля была каменистее. Один раз заставил женщину пройти по старому бревну через низину, хотя рядом была сухая полоска травы. На траве след остался бы лучше.

Она перешла бревно медленно. В середине качнулась. Левая рука ушла в сторону, пальцы сжали воздух, правая не успела помочь. Каст подхватил её за локоть.

Под тканью рукав был тоньше, чем казался.

Женщина сразу выпрямилась и забрала руку.

— Ничего.

Он не стал отвечать.

Так говорила его мать, когда поднимала тяжёлое ведро и думала, что он не видит, как у неё дрожат пальцы. Ничего. Как будто это слово могло удержать боль на месте и не дать ей выйти наружу.

Каст пошёл дальше.

Через несколько минут за спиной послышался далёкий собачий лай.

Не пылевые псы. Обычные городские, сытые, ленивые, привыкшие лаять на рыбные кости и чужих мальчишек у складов. Для настоящей охоты таких не брали. Но лай мог разбудить людей, а люди всегда хуже собак. Собака бежит туда, где пахнет. Человек — туда, где надеется что-то получить.

Дождь усилился.

Это было хорошо.

Он прибивал запахи, размазывал следы, гнал воду по колеям. Плохо было только то, что дорога впереди становилась мягче. Если низина у старого моста вышла из берегов, придётся обходить через мельничную тропу. Это лишний час. А лишний час ночью на открытом месте стоил больше, чем серебро в мешке.

Женщина дышала ровно, но тяжелее, чем хотела показать. Каст слышал это даже сквозь дождь. Он сам привык слушать дыхание людей рядом. Во дворце по дыханию понимали, кто боится перед приказом, кто врёт, кто сейчас попытается ударить первым. В наёмной работе это тоже пригодилось. Только теперь рядом не было строя, стены и начальника караула. Был мокрый тракт, плохая рука женщины и свет фонарей за спиной.

У развилки Каст свернул не на широкий путь, а к старой мельничной дороге.

Там стоял сгнивший указатель. Доска держалась на одном гвозде, буквы давно съел дождь. Когда-то здесь возили зерно к водяной мельнице. Потом русло сместилось, мельница осталась без воды, а дорогу бросили. На картах её ещё иногда чертили тонкой линией. В жизни по ней ходили те, кто не хотел встречаться с людьми на тракте.

Первые деревья приняли их без шума.

Лес начинался редко: ивы, ольха, мокрый кустарник, земля под ногами мягкая, пружинящая. Дальше стволы становились толще, а между ними темнели места, куда дождь почти не доставал. Воздух сразу изменился. В городе он пах рыбой и дымом. У леса — мокрой корой, грибами, холодной землёй и старой водой.

Каст остановился под ольхой и в первый раз позволил себе оглянуться.

Лестава была уже далеко, но не достаточно далеко. Между городом и лесом двигались два огня. Низко, почти у земли. Фонари закрывали ладонями или плащами, чтобы свет не бил в глаза.

Не стража.

Стража шла бы шумнее.

Эти шли осторожно.

Женщина тоже увидела огни. Лицо у неё не изменилось. Только левая рука сильнее сжала ремень мешка.

Каст проверил меч в ножнах, потом нож на поясе.

До старой крепости было ещё далеко. Слишком далеко для человека, за которым уже идут.

Он выбрал между деревьями более тёмное место и пошёл туда, где мокрая трава закрывала землю.

За спиной два огня остановились у развилки.

Потом один повернул к старому тракту.

Другой — к лесу.

Каст не стал ждать, пока огонь приблизится.

Он увёл женщину с мельничной дороги в сторону, туда, где деревья росли гуще и земля была прикрыта старой травой. Идти там было неудобно. Корни скользили под подошвами, мокрые ветви цепляли плащ, в низинах вода стояла тёмными пятнами. Зато следы там жили недолго. Дождь падал сверху, трава поднималась за спиной, а мягкая земля принимала отпечаток и тут же расплывалась.

Женщина не спрашивала, куда он ведёт.

Это снова было плохо. Обычный заказчик в темноте начинал говорить. Хотел знать, далеко ли ещё, успеют ли они, кто идёт следом, почему нельзя идти по дороге. Эта молчала. Не как смелая. Как человек, который уже понял, что вопросы не меняют ответа.

Огонь за спиной двигался медленно.

Тот, кто нёс фонарь, знал, что делает. Он не шёл прямо по дороге, не торопился, не кричал другим. Иногда свет пропадал за стволами, потом появлялся снова ниже, ближе к земле. Значит, человек смотрел под ноги, проверял следы, искал сломанную траву и грязь на корнях.

Касту это не понравилось.

У городских стражников не было такой привычки. Они брали людей у ворот, в трактирах, на рынках, там, где свидетелей больше. По мокрому лесу так ходили другие: ловцы, старые солдаты, сборщики долгов, иногда наёмники, которых нанимали не охранять, а возвращать.

Он остановился у поваленной ольхи.

Ствол лежал поперёк сырой ложбины, наполовину в воде, наполовину в мху. Снизу под ним было пустое место, тёмное и низкое. Каст показал женщине рукой.

Она поняла.

Сначала опустилась на колено, потом неловко легла боком и протиснулась под ствол. Правая рука мешала ей. Плащ зацепился за сучок. Каст нагнулся, отцепил край плаща и толкнул его глубже под дерево.

Сам он остался снаружи.

Не потому, что хотел быть храбрым. Под стволом для двоих места не было. И если человек с фонарём подойдёт близко, кто-то должен будет ударить первым.

Он выбрал место чуть выше ложбины, за двумя тонкими стволами. Меч не вытаскивал. В лесу меч часто мешал: длинный, цепляется, требует пространства. Каст вынул нож. Лезвие было короткое, широкое, без украшений. Хороший нож. Не для красоты.

Фонарь приближался.

Теперь слышны были шаги. Мягкие, осторожные. Человек не шёл по воде, обходил лужи и ступал на корни. Один раз он остановился так близко, что Каст различил дыхание. Не сбитое. Спокойное.

Потом голос негромко произнёс:

— Вышли не на тракт.

Голос был мужской, не молодой и не старый. Говорил на Серединной речи чисто, без портовой грязи. Значит, не местный грузчик и не пьяный стражник. Человек говорил не для них. Для того, кто мог быть где-то позади.

Фонарь качнулся. Свет прошёл по мокрой траве, по корням, по стволу ольхи. На мгновение он лег на край женского плаща. Не прямо. Только серое пятно среди серого мха.

Человек заметил.

Каст увидел это по тому, как тот остановился. Не вздрогнул, не выругался, не позвал. Просто стал неподвижным.

Каст бросил в сторону горсть мокрой земли. Комок ударил по кустам левее. Человек повернул голову на звук. На одну долю вдоха. Этого хватило.

Каст вышел из-за стволов.

Он видел только одного.

Человек с фонарём шёл осторожно, но не как лесник. Держал свет низко, почти у колена, чтобы не слепить себя. Вторую руку держал свободной. Пальцы иногда раскрывались и снова сжимались возле рукояти одноручного топора на поясе.

Каст уже сделал шаг.

И только тогда краем глаза заметил второго.

В пяти шагах позади, в темноте между ольхами, стоял человек с арбалетом. Не шёл. Ждал. Тетива была уже натянута.

Каст понял это слишком поздно.

Он не стал уходить назад. Поздно было и для этого.

Нож ударил снизу по руке с фонарём.

Не туда, куда он хотел бить сначала. Не в горло. В запястье.

Человек вскрикнул сквозь зубы. Пальцы разжались. Фонарь сорвался вниз, ударился о камень, стекло треснуло, свет дёрнулся по мокрой траве и погас.

Арбалет щёлкнул.

Болт прошёл там, где мгновение назад была грудь Каста, и ушёл в ствол за его плечом. Каст уже скользнул в сторону, туда, где темнота между деревьями была гуще. Плащ задел кусты. Вода брызнула из-под сапога. Потом его не стало видно.

Арбалетчик отступил на шаг.

Этого хватило.

Каст вышел к нему сбоку, почти вплотную. Из той темноты, куда человек не успел повернуть голову. Первый удар прошёл по руке, ниже локтя. Второй — по другой, коротко, сухо, по сухожилиям.

Арбалет выпал.

Человек открыл рот.

Каст не дал ему крикнуть.

Лезвие прошло под челюстью, ровно и глубоко. Кровь ударила тёмной горячей струёй. Арбалетчик схватился за горло, сделал один шаг назад, второй, потом колени подломились.

Первый уже вытащил топор.

Он не бросился сразу. На секунду замер, пытаясь понять, куда исчез человек, которого он видел перед собой. Потом увидел движение возле напарника и метнул топор на звук.

Каст поднял мёртвого за ворот.

Топор вошёл в тело с глухим хрустом. Труп дёрнулся в его руках, будто ещё был живой. Каст отпустил его и снова ушёл между деревьями.

Первый остался один.

Без фонаря.

Без арбалетчика.

С ножом в раненой руке и дождём на лице.

Он вытащил меч левой. Дыхание у него сбилось. Он поворачивался слишком быстро, слушал сразу всё: воду в траве, ветки, собственное сердце, кровь, которая текла по пальцам из рассечённого запястья.

— Выходи, — сказал он.

Голос сорвался.

Сзади хрустнула ветка.

Он развернулся и ударил мечом наугад.

Каст был ниже.

Лезвие его ножа прошло по запястью.

Меч упал вместе с кистью.

Человек даже не сразу понял. Он посмотрел вниз, на тёмную пустоту там, где только что были пальцы. Потом воздух вырвался из него сипло и тонко.

Каст ударил его головой в нос.

Хруст был короткий. Человек осел, но Каст не дал ему упасть свободно. Схватил за ворот, прижал отрубленную кисть к обрубку, навалился всем весом и повалил его в мокрую траву.

Тот забился под ним.

— Тише.

Человек попытался вдохнуть и захлебнулся кровью из разбитого носа.

Каст сильнее прижал его руку.

— Будешь дёргаться — истечёшь быстрее.

Тот перестал рваться. Не от послушания. От боли.

Каст наклонился ближе.

— Кто послал?

Человек зажмурился. Грязь налипла ему на щёку. Из носа шла кровь. Рот дрожал, но слов не было.

— Кто послал? — повторил Каст.

Тот открыл глаза.

В них уже не было злости. Только страх и что-то ещё. Привычка. Приказ, вбитый глубже страха.

Каст понял слишком поздно.

Человек дёрнул подбородком, будто хотел сплюнуть. Зубы щёлкнули.

Под языком хрустнуло что-то маленькое.

— Нет, — сказал Каст и ударил его по челюсти.

Поздно.

Изо рта у человека потекла чёрная слюна. Не кровь. Гуще. Маслянистая, с резким запахом горького дыма. Он выгнулся, пальцами здоровой руки вцепился в мокрую землю, потом начал задыхаться.

Каст отпрянул.

Человек дёргался недолго. Глаза налились тёмными прожилками. Кожа вокруг губ посерела. В горле что-то булькнуло, и тело обмякло.

Дождь сразу принялся смывать чёрную пену с его подбородка.

Каст смотрел на него несколько секунд.

Обычные следопыты так не умирали.

Обычным следопытам не давали яд под язык.

Женщина выбралась из-под ольхи. На лице у неё всё ещё не было того страха, который Каст привык видеть после первой смерти рядом. Она смотрела на лежащего человека не как на мертвеца, а как на само собой разумеющее.

Каст присел и быстро обыскал тело.

Кошеля почти не было. Пара медных монет, сухарь в тряпке, маленькая костяная пластина с выжженным знаком. Не городская печать. Не знак стражи. На пластине был тонкий круг и три короткие черты внутри, похожие на закрытый глаз.

Женщина увидела знак и на мгновение перестала дышать.

Каст заметил.

— Знаешь?

Она не сразу ответила. Смотрела не на мёртвого, а на пластину, будто та лежала не в его ладони, а где-то далеко, в другом месте.

— Видела.

— Где?

Женщина провела языком по губам. Дождь стекал с края её платка на щёку, но она не вытерла воду.

— Во дворце.

Каст опустил взгляд на знак.

— У стражи?

— Нет. Не у обычной.

Она замолчала. Каст ждал.

— Их не ставили у ворот, — сказала она. — Они приходили после. Когда уже не надо было спрашивать, кто виноват.

Он сжал пластину пальцами.

— Ловцы.

Женщина посмотрела на него уже иначе.

Не как на проводника.

— Ты знаешь, кто это?

— Знаю.

Он перевернул пластину. На обратной стороне не было имени. Только два маленьких насечки у края — знак группы, дома или службы. У таких людей редко было одно название на всех. При дворцах их звали ловцами. У богатых родов — тихими руками. В сектах — возвращающими. Работа менялась. Суть нет.

Их не ставили на ворота. Их не посылали разнимать пьяных у трактиров. Они искали беглых, возвращали свидетелей, сопровождали тайные грузы, убирали тех, кого нельзя было судить открыто.

У каждого дома был свой знак. У каждой закрытой службы — своя пластина.

Каст снова посмотрел на мёртвого арбалетчика.

— Значит, за тобой не стража.

Он поднялся. Дыхание ещё не стало ровным, пальцы сжимали пластину слишком сильно.

Женщина всё ещё смотрела на него.

— Что?

— Они были ловцами, — сказала она.

— Я видел.

— Ты убил их так, будто они были дорожными ворами.

Каст вытер нож о плащ мёртвого. Дождь тут же смыл с лезвия остатки крови.

— Они ошиблись.

— В чём?

Он убрал нож.

— Решили, что я всего лишь проводник.

Женщина не ответила. Но после этих слов держаться рядом с ним стала иначе: чуть дальше, осторожнее. Не из страха перед лесом. Из страха перед человеком, которого сама наняла.

Он сунул пластину себе за пазуху, взял у мёртвого нож и бросил его в воду под корень. Тела не прятал. Прятать было некогда.

Важно было другое: Каст знал, что ловцы редко ходят только вдвоём.

Женщина держалась.

Только у неё дрожали губы. Не от плача. От холода.

Каст снял с мёртвого короткий тёмный плащ и протянул ей.

Она посмотрела на ткань.

— Он мёртв.

— Поэтому ему он уже не пригодится.

Она взяла плащ.

Больше они не говорили.

Лес густел.

Он провёл женщину ниже, в самую воду ложбины. Несколько шагов они шли по щиколотку в холодной жиже. Потом выбрались на корни, обошли ствол и вернулись к старой мельничной дороге уже в другом месте. Следы получались рваные, нелепые, как будто человек метался в темноте.

Дорога почти исчезла под мокрой травой и прошлогодними листьями. Иногда между деревьями попадались старые каменные столбики, низкие, покрытые мхом. Когда-то они отмечали путь к мельнице. Теперь по ним можно было идти только днём и только если знаешь, что искать. Ночью они были похожи на мокрые спины зверей.

Каст держал это в голове всё время, пока вёл женщину между старыми столбиками: если двое нашли их так быстро, остальные могли быть не далеко.

Двое могли идти по следу, чтобы не терять время. Третий мог держаться в стороне. Четвёртый — ждать у дороги, куда беглец должен выйти сам. Так работали люди, которым платили не за шум, а за результат.

Поэтому Каст не возвращался к мельничной дороге сразу. Он несколько раз уводил женщину в сторону, заставлял идти по воде, по корням, по полосам камня, где следы держались хуже. Дорога становилась длиннее. Женщина это понимала, но не спорила.

Дождь шёл уже не сверху, а будто из самого леса. Он висел между стволами, оседал на лице, забирался под ворот, стекал по рукавам. В темноте ветви казались ниже, чем были. Несколько раз женщина цеплялась плащом за кусты, и Каст останавливался, не оборачиваясь. Ждал, пока она сама освободится. Если помогать каждый раз, она начнёт злиться. Если не ждать, упадёт.

Она держалась лучше, чем он ожидал.

Не хорошо. Просто лучше.

К полуночи лес стал каменистым. Под ногами появились плоские плиты, наполовину ушедшие в землю. Между деревьями попадались куски старой кладки. Один раз Каст заметил низкую стену, обросшую мхом так густо, что её можно было принять за валежник. Потом ещё одну. Потом провал, где когда-то проходила канава.

Старая Вежа была близко.

Крепость не стояла на холме, как нормальные крепости. Её построили в ложбине между двумя каменными грядами, у старой дороги к мельнице. Когда-то она закрывала переправу через ручей и брала пошлину с повозок. Потом ручей ушёл в другое русло, дорога обмелела, гарнизон вывели, а стены остались гнить среди деревьев.

Каст увидел её не сразу.

Сначала показался пролом в стене. Потом башня — низкая, широкая, с обваленным верхом. Её край торчал из темноты, как сломанный зуб. Дальше угадывался двор: мокрый камень, трава по пояс, чёрный проём ворот без створок.

Женщина остановилась рядом с ним.

— Это она?

— Да.

— Здесь безопасно?

Каст посмотрел на пролом, на тёмные окна башни, на двор, где вода лежала широкими пятнами.

— Нет.

Женщина ждала.

— Но там суше, чем под деревом.

Он вошёл первым.

Меч остался в ножнах. В правой руке был нож, в левой — камень, поднятый у ворот. Камень иногда лучше меча. Его можно бросить, можно стукнуть по стене, можно проверить яму, не рискуя пальцами.

Во дворе пахло мокрой известью, гнилой травой и старым пеплом. Дождь сюда попадал не везде. У северной стены сохранился навес из перекошенных балок и каменной плиты. Под ним было темно, но сухо. В углу лежали прошлогодние ветки, принесённые кем-то до них. Не свежие. Значит, здесь ночевали. Точно не сегодня.

Каст проверил двор. Потом башню. Потом бывшую караульную, где в стене ещё держались два железных кольца. Подвал он не любил, но всё равно спустился на три ступени и бросил туда камень. Камень ударился внизу, прокатился, затих. Ничего не шевельнулось.

Женщина ждала под навесом. Плащ мёртвого ловца лежал у неё на плечах чужой тяжестью. Она не садилась.

— Можно, — сказал Каст.

Только после этого она опустилась на камень.

Правая рука у неё дрожала. Теперь уже заметно. Пальцы не слушались, когда она пыталась расстегнуть ремень мешка. Каст сделал вид, что смотрит на двор.

— Дай.

Она на миг прижала мешок к себе.

— Я не буду смотреть.

— Тогда зачем?

— Ремень сниму. Ты его сейчас порвёшь.

Она медленно протянула мешок.

Каст расстегнул ремень, вернул ей. Мешок был тяжелей, чем казался. Не одежда. Не еда. Что-то плотное, завёрнутое внутри. Он не стал щупать.

Женщина заметила это.

— Ты правда не спросишь?

— Мне не интересно.

Она устало усмехнулась. Без веселья.

На этом разговор закончился.

Каст собрал сухие щепки под навесом и немного старой соломы из угла. Сухим это называлось только потому, что с них не капало. Огонь пришлось выводить долго: ножом настрогать тонких стружек, прикрыть ладонью от сквозняка, подложить трухлявую кору и высекать искру , пока маленькое жёлтое пятно перестанет умирать.

Когда пламя наконец взялось, он не дал ему вырасти. Небольшой огонь. Низкий. Такой, чтобы сушить руки, но не светить в лес.

Перед тем как сесть рядом, Каст отрезал от края мёртвого плаща узкую полоску ткани и завязал себе левый глаз.

Женщина посмотрела на него.

— Зачем?

— Чтобы один глаз привык к темноте.

Она не поняла.

Каст сел так, чтобы видеть вход во двор и пролом в стене.

— Этот будет смотреть на огонь, — сказал он, коснувшись открытого глаза. — Второй потом увидит то, что в темноте.

Женщина какое-то время молчала.

— Тебя этому учили?

— Многому учили.

— Во дворце?

Он подбросил в огонь тонкую щепку.

— В том числе.

Она хотела спросить ещё, но не стала. Может, устала. Может, поняла, что прямой вопрос сейчас ничего не даст.

Каст достал из сумки сухарь, разломил пополам и протянул ей большую часть. Женщина взяла, но есть не стала.

— Ешь.

— Не лезет.

— Тебе нужны силы, а мне не нужна обуза.

Она посмотрела на него, потом всё-таки откусила. Жевала долго, будто сухарь был не хлебом, а работой.

Каст вышел в лес, когда огонь стал ровным.

— Куда? — спросила она.

— Еды поискать.

— Сейчас?

— Не утром же.

Он оставил ей второй нож. Не лучший. Но острый.

— Если кто войдёт — не кричи. Бей в лицо или в шею. И сразу отходи к стене.

Она взяла нож левой рукой.

— Я не умею.

— Надеюсь что не пригодится.

Он ушёл через пролом.

В лесу было темнее, чем во дворе. Каст снял повязку с левого глаза и на несколько секунд зажмурил правый. Мир стал другим: не ясным, но глубоким. Там, где раньше была сплошная чёрная масса, появились стволы, просветы, мокрые камни, низкие ветви.

Дичи после дождя мало. Зверь уходит глубже или лежит тихо. Но возле старых крепостей всегда держались мелкие твари: крысы, ночные птицы, иногда кролики, если земля сухая. Каст обошёл стену, нашёл место, где трава была примята, и поставил простую петлю из шнура у корня. Потом прошёл дальше, к старой канаве.

Через полчаса ему попалась птица.

Не крупная. Серая, мокрая, дурная от холода. Она сидела низко на ветке и подпустила слишком близко. Каст сбил её камнем. Птица упала почти без звука.

Он подобрал её, свернул шею уже после падения, чтобы не мучилась, и вернулся.

Женщина не спала.

Она сидела у огня, нож лежал у неё на коленях. Правой рукой она держала мешок. Левой — край плаща. В свете углей лицо у неё казалось старше, чем в трактире.

Каст ощипал птицу плохо и быстро. Чистить как следует не было времени. Он насадил тушку на тонкий прут и положил над огнём. Запах пошёл почти сразу: мокрое перо, жир, горький дым.

— Я не знаю, кто их послал, — сказала женщина.

Каст не посмотрел на неё.

— Знаешь, за что.

Она молчала.

Птица шипела над огнём.

— Во дворце было много людей, — сказала она наконец. — После войны дворцы стали большими домами для тех, кто пережил чужие смерти. Там всегда кто-то служит, кто-то пишет, кто-то носит воду, кто-то убирает кровь так, чтобы гости утром не видели пятен.

Каст повернул прут.

— Ты убирала кровь?

— Иногда.

— В ту ночь?

Она закрыла глаза.

— В ту ночь кровь никто не убирал. Её было слишком много.

Больше она не сказала.

Каст мог надавить. Сейчас, после ловцов, имена и причины стали важны. Но он видел, как она держит мешок. Не как вещь. Как край берега.

— Ты похожа на мою мать, — сказал он.

Женщина открыла глаза.

Не удивилась. Скорее насторожилась.

— Лицом?

— Нет.

Он снял птицу с огня, проверил мясо ножом, снова положил ближе к углям.

— Она тоже молчала, когда было плохо. Так, будто если не сказать вслух, то беда станет меньше.

Женщина смотрела на него через огонь.

— И стала?

— Нет.

Он ответил слишком быстро. Сам услышал это и замолчал.

Вода где-то в стене капала ровно.

— Она болела долго, — сказал Каст. — Я служил тогда. Далеко. При дворце. Письма доходили плохо. Или мне так казалось. Она просила не писать мне, чтобы не мешать службе.

Он усмехнулся.

— Службе.

Женщина не перебила.

— Я приехал через два месяца после похорон. Дом уже продали. Соседка сказала, что мать до последнего говорила: “ничего”. Так и умерла. Ничего.

Каст снял птицу с прута, разломил мясо ножом и протянул женщине кусок.

— Я тогда понял, что человек может молчать не потому, что сильный. А потому что привык, что его всё равно не услышат.

Она взяла мясо. Пальцы у неё дрогнули.

— Ты поэтому ушёл со службы?

Каст посмотрел в огонь.

— Не сразу.

Он долго не продолжал.

— Потом понял, что стою у чужих дверей. Я не этого хотел.

Женщина опустила взгляд.

— Ты был стражником?

— По началу.

— А потом?

Он поднял глаза.

Она сказала это тихо. Без злости. Просто устала от чужих недоговорок так же, как он от её молчания.

Каст отломил себе маленький кусок мяса.

— Я служил у людей Ровен Каста. Не рядом с ним. Ниже. При тех, кому давали дела без печатей.

Женщина перестала жевать.

— Ловец?

Он посмотрел на неё поверх огня.

— Нас так называли те, кого мы приводили обратно.

Снаружи снова пошёл дождь. Или просто ветер стряхнул воду с деревьев.

— Ты возвращал беглых?

— Да.

— Свидетелей?

— Всегда.

Каст медленно кивнул.

Женщина отвернулась.

Он не стал оправдываться. Оправдание было бы хуже правды.

— Я не ушёл потому, что стал хорошим, — сказал он. — Не думай так.

— Я и не думала.

В этом ответе не было яда. Только усталость.

Они ели молча. Мяса было мало, но тепло от него всё равно пошло в живот. Женщина съела свой кусок до конца, хотя давалось ей трудно.

Потом она сказала:

— Меня зовут не Лера.

Каст ждал.

— Настоящее имя я пока не скажу.

— Тогда зачем начала?

— Потому что ты сказал правду.

Она положила кость возле камня и вытерла пальцы о край плаща.

— Я служила в дворце не у ворот и не в зале. В нижних комнатах. Там, где стирали бельё, грели воду, носили простыни, мыли полы после гостей. Иногда меня посылали к детским комнатам. Там нужна была тихая женщина. Не молодая. Не красивая. Такая, на которую не смотрят.

Она говорила ровно. Слишком ровно.

— В ту ночь сначала закрыли внешние двери. Потом внутренние. Потом пришли люди со знаками. Не все с одинаковыми. Я видела этот. Закрытый глаз.

Каст слушал.

— Они не кричали. Не бегали. Они знали, куда идти. В какие комнаты. К каким кроватям. У кого ключи. Кто из слуг спит возле печи, кто в прачечной, кто в детской. Это была не резня от злости.

Она подняла взгляд.

— Это была работа.

Каст ничего не сказал.

— Я спряталась в комнате для золы. Там был низкий ящик под печью. В него складывали старую тряпку и грязные щётки. Я пролезла туда, когда услышала первый крик. Сидела так долго, что потом не могла разогнуть руку. Дым шёл внутрь. Я думала, задохнусь. Потом услышала, как рядом кто-то сказал: “нижние проверены”. И ушёл.

Она посмотрела на свою правую руку.

— После этого два пальца плохо сгибаются.

Огонь просел ниже.

— Что в мешке? — спросил Каст.

Женщина прижала мешок к коленям.

— Если за ним идут ловцы, мне нужно знать.

— Они идут не только за ним.

Каст понял, что дальше она не скажет. И не стал вытаскивать слова силой. Были люди, из которых правду можно выбить. Были другие: выбьешь — и получишь только обломки.

Он подложил в огонь ещё две ветки.

Потом он достал из внутреннего кармана короткую железную трубку, завёрнутую в промасленную тряпку.

Женщина посмотрела на неё, но ничего не спросила.

Каст положил трубку на колени, вытащил тонкий шомпол и несколько раз провёл им по стволу. Изнутри вышла чёрная влажная грязь. Он вытер её о край тряпки, проверил затравочное отверстие ногтем, потом достал маленький костяной пенал.

В пенале лежала чёрная пыль. Не много. На один выстрел.

Он ссыпал её в ствол осторожно, будто кормил злую вещь с ладони, затолкал следом свинцовую пулю и плотно забил промасленным клочком ткани. После этого долго держал трубку над теплом, но не слишком близко к огню.

Он завернул трубку обратно, но уже не убрал глубоко. Положил рядом, под руку.

— Спи.

— А ты?

— Я прослежу за огнем.

Она хотела возразить, но не смогла. Усталость взяла быстрее гордости. Женщина легла у стены, не выпуская мешок из рук. Плащ мёртвого ловца она натянула до подбородка. Нож положила рядом, рукоятью к левой руке.

Через некоторое время дыхание её стало глубже.

Каст сидел у тлеющих углей.

Огонь уже почти не горел. Только красные жилы жили в чёрном дереве, то темнели, то снова проступали. Лицо женщины в этом свете было серым и неподвижным. Не спокойным. Просто выключенным.

Каст снова завязал тряпкой правый глаз.

Теперь левый смотрел в темноту.

Он сидел долго. Слушал дождь, капли в подвале, редкие вздохи женщины, как ветер трёт мокрые ветки о камень. Несколько раз ему казалось, что за стеной что-то двинулось. Каждый раз это оказывалась вода.

Потом в лесу появился красный огонёк.

Не пламя костра. Слишком низко. Не обычный фонарь. Слишком тусклый. Он двигался между деревьями медленно, исчезал, появлялся снова и почти не давал света вокруг себя.

Сигнальный глазок под красным стеклом.

Каст снял повязку.

Правый глаз на миг ослеп от углей. Левый уже видел двор: пролом, мокрую траву, чёрный край башни, место, где стена осыпалась до пояса.

Он не стал будить женщину.

Если она проснётся резко, вдохнёт, дёрнется, спросит — этого хватит. Ловцы услышат. Кроме того, испуганный человек с ножом у стены иногда опаснее врага.

Каст поднялся без звука.

Взял оба ножа. Один свой, широкий. Второй — снятый с мёртвого ловца. Меч оставил у стены.

Красный огонёк остановился за южной стеной.

Потом пропал.

Каст вошёл в тень под башней.

Первый ловец появился через пролом в воротах. Низко пригнувшись, без фонаря. В руке у него была короткая сабля, в другой — тонкий крюк на ремешке. Он не смотрел на огонь. Смотрел на углы. Правильно смотрел, как и учили.

Каст дал ему пройти три шага.

Потом вышел из-за каменного выступа и ударил ножом под рёбра, снизу, туда, где кожа мягче даже под кожаной курткой. Второй рукой зажал рот. Ловец дёрнулся, ударил затылком ему в щёку, но крика не вышло. Каст провернул лезвие и опустил его на землю тихо, почти бережно.

Второй вошёл не через ворота.

По стене.

Каст услышал камешек, который сорвался и упал во двор. Поднял голову и увидел тень на низком участке кладки. У этого был арбалет. Малый, ручной, дворцовый. Такие держали одной рукой и били с близкого расстояния.

Каст бросил чужой нож.

Не в грудь. В кисть.

Нож ударил плашмя и лезвием вместе, сбил руку вниз. Арбалет щёлкнул. Болт ушёл в землю рядом с углями. Женщина во сне вздрогнула, но не проснулась.

Ловец спрыгнул во двор.

Каст встретил его плечом, вдавил в стену, ударил локтем в горло. Тот попытался достать второй болт из нарукавного гнезда. Быстро. Хорошо. Каст ударил снова, уже ножом, по внутренней стороне бедра. Ловец осел, теряя ногу. Тогда Каст перехватил его за волосы и ударил лицом о камень.

Один раз.

Второй.

После второго тот перестал пытаться дышать.

Третий оказался умнее.

Он не вошёл сразу.

Каст почувствовал его раньше, чем увидел: двор стал слишком тихим. Даже дождь будто отошёл в сторону. Потом из темноты у бывшей караульной мелькнула тонкая полоска стали.

Каст успел уйти наполовину.

Лезвие скользнуло по плечу, разрезало плащ и кожу под ним. Неглубоко. Горячо. Больно ровно настолько, чтобы тело захотело отступить.

Каст не отступил.

Он шагнул внутрь удара, ударил лбом в лицо, как раньше в лесу, и сразу ударил ножом в бок. Третий ловец не упал. Он был крепче первых двух. Ударил Каста коленом в бедро, попытался провернуть короткий клинок вверх, под рёбра.

Каст поймал его запястье обеими руками и ударил о край каменного проёма.

Раз.

Кость хрустнула.

Ловец молчал.

Это было хуже крика.

Он попытался куснуть. Не Каста — себя. Под язык.

Каст увидел движение челюсти и ударил рукоятью ножа по зубам.

На этот раз успел.

Что-то маленькое вылетело изо рта ловца и упало в грязь. Чёрная пилюля. Она сразу начала размокать под дождём, оставляя вокруг себя масляный след.

Каст ударил его в горло.

Потом ещё раз.

Когда ловец упал, Каст сел сверху и держал нож у него под челюстью.

— Кто послал?

Тот смотрел на него мутно, но живо.

— Кто послал?

Ловец молчал.

Каст мог резать. Медленно. По пальцам, по лицу, по местам, где боль приходит быстро. Он умел. Руки помнили.

Он посмотрел на женщину у стены.

Она спала, сжав мешок. Во сне лицо у неё стало почти детским от усталости.

Каст убрал нож от горла ловца.

— Ладно.

Ловец понял неправильно. В глазах мелькнуло облегчение.

Каст свернул ему шею.

Тихо.

Без злости.

Потом сидел над ним несколько секунд, пока боль в плече не стала заметнее. Он коснулся разреза пальцами. Крови было мало. Царапина. Плащ пострадал больше.

Он нашёл чёрную пилюлю в грязи, поднял её двумя щепками и бросил в старую трещину у стены, туда, где вода уходила в подвал.

Тела он перетащил в башню.

Не далеко. Только за каменный завал, чтобы утром женщина не наступила на них сразу после сна. Первый был тяжёлым. Второй оставил за собой тёмную полосу, которую дождь быстро размазал. Третьего Каст тащил за ворот, стараясь не думать, что ещё недавно сам мог лежать так же, с пластиной под курткой и пилюлей под языком.

У всех троих были знаки.

Тот же закрытый глаз.

Каст снял пластины и сложил в ладонь. Три маленьких куска кости. Три одинаковых круга. Три короткие черты внутри.

Он спрятал их к первой пластине.

Потом вернулся к огню.

Угли почти умерли. Он подложил тонкую ветку, но не стал раздувать пламя. Только сел рядом, спиной к стене, и снова закрыл один глаз тряпкой.

До рассвета оставалось немного.

Спать уже не имело смысла.

Женщина проснулась, когда серый свет начал просачиваться в пролом ворот.

Сначала она не поняла, где находится. Потом вспомнила. Рука сразу легла на мешок. Потом на нож.

Каст сидел у стены.

— Они приходили, — сказала она.

Не спросила.

Он кивнул.

— Сколько?

— Трое.

Она медленно села.

— Где?

— Там, в низу, хочешь глянуть?

Женщина посмотрела на его плечо. На разрезанный край плаща. На маленькую тёмную полосу крови у воротника.

— Тебя ранили.

— Плащ жалко.

Она хотела сказать что-то ещё, но промолчала.

Каст поднялся. Плечо тянуло, но рука слушалась. Значит, жить можно. Он затянул ремень, проверил ножи, потом подошёл к пролому и посмотрел на лес.

Дождь закончился.

Это было плохо.

Теперь следы будут держаться дольше.

— Уходим, — сказал он.

Женщина поднялась не сразу. Ночь сделала её старше. Или просто утро больше ничего не прятало. Она надела чужой плащ, взяла мешок, потом посмотрела на угли.

— Ты не спал.

— Нет.

— Из-за меня?

Каст вышел во двор.

— Из-за тех, кто за тобой идёт.

Она пошла следом.

У ворот Старой Вежи он остановился и посмотрел на дорогу между деревьями. Впереди лежали низкие поля, старый мост и путь к Серому Причалу.

До корабля оставался один день.

Если корабль ещё ждал.

Утро после Старой Вежи было серым и низким.

Лес больше не шумел дождём. Он стоял мокрый, тяжёлый, с тёмными стволами и водой на каждой ветке. После ночи без сна мир казался Касту слишком ясным: каждый след на грязи, каждая сломанная травинка, каждый запах. Это было плохо. Когда человек слишком хорошо видит дорогу, он начинает верить, что контролирует её.

Женщина шла за ним молча.

Чужой плащ висел на ней плохо. Плечи у ловца были шире, ткань тянула вниз, подол цеплял мокрую траву. Она не жаловалась. Только иногда поправляла мешок, прижимая его к боку левой рукой. Правая почти не помогала.

Каст видел это и не вмешивался.

После Старой Вежи дорога снова вышла к воде. Ручей на карте назывался речкой, хотя летом его можно было перейти, не снимая сапог. После дождей он раздулся, потемнел, поднял со дна ветки и глину. Вода шла быстро, с мелкой пеной у камней.

Моста почти не осталось.

Две каменные опоры торчали из воды. Между ними висели мокрые остатки настила: три доски, одна сломанная балка и ржавая цепь, которой раньше, видно, подтягивали переправу для телег. По такому мосту можно было пройти одному. Если не думать о том, что под ногами.

Каст первым ступил на доску.

Дерево прогнулось, но выдержало. Он дошёл до середины, проверил балку носком сапога и обернулся.

— Иди по моим следам. Не смотри вниз.

Женщина кивнула.

Она всё равно посмотрела вниз.

Вода под досками шла быстро, тёмная, с жёлтой глиной в завихрениях. Женщина замерла на первом шаге. На лице ничего не изменилось, но Каст увидел, как левая рука сильнее сжала ремень мешка.

— Дай мешок.

— Нет.

Ответ вышел сразу.

Каст не стал спорить. Протянул руку.

— Тогда держись за меня.

Она хотела отказаться. Потом всё же взялась за его рукав.

Они перешли медленно. На середине доска под её ногой скрипнула и села ниже. Женщина дёрнулась. Каст поймал её за локоть, потянул вперёд, сам едва не поскользнулся на мокром краю балки. Плечо от ночного пореза сразу напомнило о себе.

На другом берегу она отпустила его не сразу.

Потом опустила руку.

— Спасибо.

Каст посмотрел на воду, потом на лес впереди.

— За мост рано благодарить. До Причала ещё идти.

— Не за мост.

Он ничего не сказал.

Женщина некоторое время стояла, слушая воду. Потом села на камень и, не спрашивая разрешения, развязала мешок.

Каст отвернулся.

— Смотри, — сказала она.

Он повернулся не сразу.

В мешке лежал свёрток из тёмной промасленной ткани. Внутри — тонкая кожаная папка, перетянутая верёвкой, и плоская деревянная дощечка, на которой когда-то была печать. Печать сбили ножом. По краям остались только следы воска и две выжженные черты.

— Это всё?

— Нет.

Она положила ладонь на папку.

— Там списки. Не все. Сколько смогла взять. Имена тех, кого записали умершими. Имена тех, кого вывели через Серый Причал. Долги, печати, отметки домов. Некоторые страницы я не понимаю. Но там есть знак Вельт-Кара.

Каст поднял глаза.

Имя было знакомым. Не как имя хозяина трактира или капитана. Такие имена знали иначе: по приказам без подписи, по закрытым дверям, по людям, которые сначала молчали, а потом исчезали.

— Дворец Вельт-Кара?

Она кивнула.

— Я служила там. В нижних комнатах. Ты уже понял.

— Вельт-Кар был человеком Ровен Каста.

— Да.

Она сказала это тихо. Без попытки сделать имя страшнее. Ему и не нужно было.

— Ровен Каст не приходил туда сам, — продолжила она. — Его имени не говорили в коридорах. Но все знали, кому служит Вельт-Кар. Такие вещи не пишут на воротах. Их просто понимают.

Каст посмотрел на папку.

— Почему ты несёшь это к морю?

— Потому что на южном материке есть человек, который умеет читать такие списки. Он состоит в подпольной организации.

— Имя?

Она закрыла папку.

— Пока нет.

Каст усмехнулся без веселья.

— Ты доверила мне жизнь, но не имя человека.

— Я еще не до конца понимаю что делаю, мне страшно Каст.

Ответ был тихий и тревожный.

Каст затянул ремень на её мешке и вернул ей свёрток.

— После Причала тебе всё равно придётся все рассказать.

— Это почему же?

— Потому что я плыву с тобой.

Женщина замолчала.

Всего на пару секунд, но за эти секунды лицо у неё изменилось. Не стало спокойнее. Нет. Страх никуда не ушёл. Просто рядом с ним появилось что-то другое, маленькое и почти забытое.

Она улыбнулась.

Неловко, тихо, как человек, который давно не позволял себе такого.

— Но почему?

Каст не сразу ответил.

Он посмотрел на её мокрые волосы у виска, на руку, которую она всё ещё берегла, и почему-то снова вспомнил мать. Как она молчала, пока беда становилась больше её самой. Как он стоял у своих дверей и понимал, что уже поздно.

— Потому что однажды я уже оставил близкого мне человека одного, — сказал он.

Женщина перестала улыбаться.

Каст затянул ремень на своём плече.

— Я не знал. Не был рядом. Не спросил, когда надо было. Потом осталось только письмо и могила у старого моста.

Он посмотрел на неё прямо.

— С тобой я эту ошибку не повторю.

Она долго молчала.

Они знали друг друга меньше дня. Меньше суток: трактир, калитка, лес, кровь, Старая Вежа, мёртвые ловцы, холодный ручей. Этого было слишком мало, чтобы верить человеку. И почему-то достаточно, чтобы идти рядом с ним дальше.

— До конца? — спросила она.

— До конца.

— Ты даже не знаешь, где он.

— Значит, узнаю по дороге.

Она отвернулась, будто смотрела на воду, но Каст увидел, как у неё дрогнули губы.

— Тогда после Причала я скажу тебе своё имя.

— Настоящее.

Они пошли дальше.

За ручьём лес менялся. Ольха и мокрые ивы остались позади. Начались более тёмные деревья, старые, с корнями наружу, будто земля не хотела держать их внутри. Под ногами стало суше, но хуже: камень, мох, гнилые ветки, ямы под листьями. В воздухе пахло сырой корой и чем-то кислым.

Каст шёл первым.

Плечо тянуло. Не серьёзно, но постоянно. Он уже чувствовал, как кровь подсохла под воротником и ткань липнет к коже. Если не промыть до вечера, рана начнёт злиться. Если промыть сейчас, потеряют время. Он выбрал время.

Женщина догнала его на узком месте между двумя валунами.

— Ты сказал ночью, что служил у людей Ровен Каста.

— Сказал.

— Ты знал Вельт-Кара?

— Видел один раз. Издалека.

— Какой он?

Каст вспомнил высокий зал, запах воска, человека с тонким лицом у окна и чужие голоса за спиной. Вельт-Кар тогда не кричал. Ему и не нужно было.

— Такой, рядом с которым другие стараются говорить тише.

Женщина кивнула, будто это совпало с тем, что она помнила.

— В ночь резни он тоже не кричал.

Каст посмотрел на неё.

— Ты его видела?

— На лестнице. Недолго. Он стоял выше, а люди с закрытым глазом шли вниз. Один из них спросил, проверять ли детские комнаты снова. Вельт-Кар сказал: “Если есть список, значит, есть причина”.

Она произнесла это ровно.

Слишком ровно.

Каст не нашёл, что ответить.

Дальше они шли молча.

Через некоторое время лес стал слишком тихим.

Каст понял это не сразу. Сначала просто заметил, что не слышит птиц. Потом — что не слышит мелких зверей в кустах. Даже вода, стекавшая с листьев, будто стала падать мягче, без прежнего шороха.

Он поднял руку.

Женщина остановилась за его спиной.

— Что?

Каст не ответил.

Слева, над мокрыми ветвями, резко сорвалась стая мелких чёрных птиц. Они поднялись низко, неровно, ударились друг о друга крыльями и ушли через просвет между стволами.

Не от человека.

Человек так птицу не поднимает.

Каст успел повернуться только наполовину.

Сзади треснул кустарник.

Он толкнул женщину плечом в сторону. Не аккуратно. Так, что она упала в мокрый мох и ударилась бедром о корень.

Из подлеска вылетел зверь.

Сначала Каст увидел только чёрную массу. Потом клюв. Мокрые перья на загривке. Широкую грудь, передние лапы с когтями, слишком длинными для обычного зверя. Он был ниже взрослого медведя, но, поднявшись на задние лапы, стал почти с человека. Молодой.

Каст понял это сразу.

И понял другое: если бы это был взрослый воромед, он бы уже умер.

Этот был быстрым, злым, голодным и слишком неосторожным.

Каст выхватил нож и ударил первым.

Лезвие вошло под переднюю лапу, туда, где перья переходили в мокрую кожу. Не глубоко, но достаточно, чтобы зверь сорвался с прямого броска. Воромед взвыл не как медведь и не как птица. Низко, хрипло, с коротким карканьем в конце.

Он ударил лапой.

Каст ушёл вниз, но когти всё равно зацепили край плаща и распороли ткань от плеча до пояса. Воздух рядом с лицом стал горячим от звериного дыхания. Пахло мокрой шерстью, гнилым мясом и болотной птицей.

Женщина попыталась подняться.

— ЛЕЖАТЬ! — крикнул Каст.

Зверь повернул голову на голос.

Каст бросился ему под бок и ударил ещё раз, в то же место. Теперь глубже. Не чтобы убить. Чтобы заставить зверя до конца биться с ним.

Он развернулся слишком быстро для такой туши. Клюв щёлкнул возле лица Каста. Если бы попал, оторвал бы щёку вместе с челюстью. Каст отступил, споткнулся о корень, упал на одно колено и едва успел выставить нож.

Зверь навалился сверху.

Когти ударили по земле с двух сторон от его ноги. Один прошёл по сапогу, прорезал кожу, но не достал ступню. Каст ткнул ножом вверх, в шею, но попал в плотный слой перьев. Лезвие ушло неглубоко и застряло.

Воромед дёрнул головой.

Нож вылетел из руки.

Каст ударил зверя кулаком в бок клюва. Бесполезно. Больно стало только ему. Зверь отшатнулся не от удара, а от неожиданности, и этого хватило.

Каст откатился в сторону, сунул руку под плащ и вытащил железную трубку.

Однозарядник был короткий, тяжёлый, с рукоятью из тёмного дерева и треснувшей скобой у спуска. Он зарядил его ночью у огня. Чёрная пыль не любила сырость, а оружие не любило спешку. Но другого выбора не было.

Воромед снова поднялся.

Перья на хребте поднялись, делая его больше, чем он был. Молодой, подумал Каст. Пугает размером. Взрослый бы уже разорвал на части.

Он взвёл курок.

Зверь прыгнул.

Каст не целился в голову. Клюв, кость, перья, движение — слишком много ошибки. Он навёл трубку ниже, туда, где под лапой уже была кровь.

Выстрел ударил по лесу коротко и глухо.

Не как гром. Сухой железный хлопок, после которого в воздухе сразу запахло гарью, кислым дымом и чёрной пылью.

Воромеда развернуло в прыжке.

Пуля вошла под переднюю лапу и ушла глубже, туда, где у зверя было сердце или что-то рядом с ним. Чёрная кровь брызнула на мокрые листья. Зверь ударился о землю, прокатился, поднял грязь и всё равно попытался встать.

Каст бросил пустую трубку в траву и кинулся за ножом.

Воромед хрипел. Не рычал — хрипел, как порванные меха. Передняя лапа подламывалась, но другая ещё работала. Клюв бил по земле, крошил мокрые ветки, искал мясо.

Каст поднял нож.

Зверь резко дёрнулся к нему. Последний рывок. Быстрый, злой, неуклюжий.

Каст шагнул не назад, а внутрь, к раненому боку. Лапа прошла мимо и ударила по плечу вскользь, сбив дыхание. Он врезался зверю под грудь, обеими руками вогнал нож в мягкое место за клювом и навалился всем весом.

Воромед забился.

Каст держал.

Когти скребли землю. Задняя лапа ударила его по бедру. В глазах на миг стало бело от боли. Он не отпустил. Толкнул нож глубже, пока рукоять не стала мокрой.

Зверь дёрнулся ещё раз.

Потом тяжесть ушла вниз.

Не сразу умер. Большие звери не умирают красиво. Он ещё хрипел, скрёб когтями грязь, бил по мокрым листьям коротким хвостом, больше похожим на обрубок. Потом звук стал тише. Потом осталась только вода, капающая с веток.

Каст стоял над ним, согнувшись, с ножом в руке.

Дым от выстрела ещё висел между деревьями.

Женщина поднялась не сразу. На лице у неё была грязь, листья прилипли к платку. Она смотрела на зверя, потом на железную трубку в траве.

— Что это было?

Каст вытер рот тыльной стороной ладони. Не сразу понял, спрашивает она о звере или об оружии.

— Молодой воромед.

Она посмотрела на тушу.

— Никогда не видела их вблизи.

Каст поднял однозарядник и проверил ствол. Пусто. Горячий металл обжёг пальцы даже через рукоятку.

— От взрослого мы бы не ушли.

Женщина перевела взгляд на оружие.

— А это?

Каст сунул трубку за пояс.

— Вещь, которую лучше не показывать у городских ворот.

После этого он сел.

Не потому, что хотел. Ноги подкосились.

Женщина подбежала к нему. На этот раз без осторожности, без прежней сдержанности. Поставила мешок рядом, сорвала с шеи мокрый платок и посмотрела на его плечо.

— Сними плащ.

— Не командуй.

— Сними.

Он снял не осторожно и корчась от неприятной и мокрой боли.

Рана от ночного ловца раскрылась снова, а рядом коготь воромеда оставил три длинные царапины. Неглубокие, но грязные. На бедре уже расплывался тёмный ушиб. Каст посмотрел на всё это и решил, что жить можно.

Женщина промыла плечо водой из фляги. Делала это плохо: левой рукой, с зажатой челюстью, иногда роняя край ткани. Но делала. Каст сидел и молчал.

— Больно? — спросила она.

— А как выглядит?

Женщина промолчала и продолжила обрабатывать раны.

Она перевязала плечо полосой, отрезанной от нижнего края своего плаща. Узел получился неровный. Каст поправил его одной рукой.

— Спасибо.

Женщина посмотрела на него.

— За мост было рано?

— Теперь можно.

Она устало выдохнула. Почти смех. Но не смех.

Каст поднялся не сразу. Сначала вернул нож на пояс, потом поднял трубку, вытер ствол, проверил затравку и завернул оружие в промасленную тряпку. Перезаряжать сейчас было нечем. Одна порция пыли ушла вместе с выстрелом.

Потом он подошёл к воромеду.

— Что ты делаешь? — спросила женщина.

— Беру то, что оплатит нам следующую дорогу.

Шкура молодого воромеда была не такой толстой, как у взрослого, но всё равно ценилась. Не вся. Ценнее всего был перьевой хребет: плотный слой чёрных, жёстких перьев вдоль спины и плеч. Из такого делали накладки на дорогие плащи, воротники для охотников, иногда — защиту на предплечья. Говорили, что перо воромеда плохо берёт сырость и режется хуже кожи.

Каст работал быстро.

Не красиво. Нож входил под кожу, отделял мокрую плоть от тяжёлой шкуры. От зверя пахло кровью, птицей и диким жиром. Женщина отвернулась, но не ушла. Через несколько минут сама подала ему верёвку.

Он снял не всю шкуру. На это ушло бы полдня, а полдня у них не было. Взял хребет, часть плечевой шкуры и передние перья, где они были плотнее всего. Свернул тяжёлый мокрый кусок мехом внутрь, пером наружу, перетянул ремнём и поднял на плечи.

Вес был дурной.

Каст поморщился.

— Оставь, — сказала женщина.

— Нет.

— Ты истечёшь не кровью, а упрямством.

— Упрямство дешевле серебра.

Она не стала спорить.

Когда они уходили, птицы всё ещё не вернулись.

Каст это заметил.

Молодые звери редко уходили далеко от мест, где чувствовали себя сильными. Если он сорвался на людей среди дня, значит, его что-то вытолкнуло из глубины леса.

Или кто-то.

Он не сказал этого женщине.

Дорога после боя стала тяжелее.

Шкура тянула плечи вниз. Рана ныла под повязкой. Женщина шла медленнее, но ровнее: после разговора у ручья в ней будто что-то перестало держаться только на страхе. Она всё ещё берегла мешок, но уже не прижимала его к себе так, будто Каст сейчас вырвет его силой.

К полудню лес начал редеть.

Между стволами показалась низкая светлая полоса. Не небо. Вода. Дальше пахнуло солью и гнилой тиной. Земля стала мягкой, с островками жёлтой травы и чёрными лужами, в которых отражались серые облака.

Каст остановился на краю последних деревьев.

Впереди лежали низкие поля. За ними, далеко, почти на границе тумана, торчали тонкие мачты.

Серый Причал.

До него ещё нужно было дойти.

Но теперь они хотя бы видели, куда идут.

К низким полям они вышли ближе к вечеру.

День прошёл не так, как идут дни у людей, которым есть куда возвращаться. Они почти не говорили. Каст выбирал сухие полосы земли, обходил глубокие лужи, слушал дальний тракт и иногда останавливался, чтобы поправить шкуру воромеда на плече. Шкура была тяжёлая, пахла зверем, кровью и мокрым пером. Она тянула его назад, но бросать её он не собирался.

За такую шкуру на юге могли дать больше, чем за весь путь от Леставы.

Женщина пару раз смотрела на него так, будто хотела сказать: оставь. Не сказала. После воромеда она уже понимала цену вещей лучше, чем утром.

К вечеру лес окончательно отступил.

Перед ними открылся торговый тракт. Широкая разбитая дорога шла к причалу через сырые поля и низкие склады. По ней тянулись повозки с солью, мешками зерна, бочками рыбы, тюками шерсти и клетками, накрытыми тёмной тканью. Возле телег шли люди. Ругались, торговались, толкали колёса из грязи, кричали на мулов. Среди них были северяне, солеймарские лодочники, две женщины горного рода с плоскими широкими лицами, худой южанин с золотыми кольцами в ушах и трое подростков с одинаковыми долговыми метками на шее.

Открытое место было хуже леса.

В лесу человек хотя бы знает, откуда может прийти опасность. На тракте она могла стоять рядом с мешком соли и делать вид, что продаёт верёвки.

У входа на Серый Причал стояла местная стража.

Пятеро у главных ворот, ещё двое у бочек с водой. Копья, сабли, один арбалет под навесом. Не войско. Не ловцы. Но люди, которым уже заплатили или вот-вот заплатят. Каст видел это по тому, как они смотрели не на товары, а на лица.

Женщина тоже увидела.

— Через них? — спросила она.

— Нет.

— Тогда как?

Каст посмотрел левее, туда, где за рыбными складами начинались старые сараи на сваях. Под ними чернела вода, мусор и гнилые доски.

— Торговые ходы.

— Какие ещё ходы?

— Те, которыми пользуются люди, когда не хотят платить пошлину тем, кто и так ворует.

Она сильнее прижала мешок к боку.

— Ты их знаешь?

— Иногда сотрудничаем вместе.

— Они тебя помнят?

Каст помолчал.

Он повёл её не по тракту, а вдоль канавы, где трава росла выше колена. Там пахло стоячей водой, конским навозом и кислой рыбой. Несколько раз им пришлось пригнуться, пропуская повозки. Один раз Каст остановился и ждал, пока мимо пройдут двое стражников с бочонком пива. Они смеялись, и шутили, явно были поддатые.

За последним сараем стояла будка без вывески.

Рядом с ней сидел человек в старой серой куртке. Не стражник. Не грузчик. Слишком спокойный для первого и слишком чистые руки для второго. Ростом он был почти с дверной косяк, широкоплечий, с шеей, которая начиналась сразу от ушей. Лицо простое, сонное. Такие лица часто носили люди, которые ломали чужие рёбра.

Каст остановился перед ним.

Человек поднял глаза.

— Места нет.

— Нам не место нужно.

— Тогда дорогу забыл.

Каст сунул руку под шкуру, достал две серебряные монеты и положил на мокрую доску у будки. Человек даже не посмотрел на них.

— Что несёшь? — спросил он.

Каст ответил сразу:

— Соль под мокрой сетью.

Человек не двинулся.

Только глаза у него стали чуть уже.

Каст понял, что слово поменяли.

Три дня. Он сам когда-то пользовался такими входами и знал правило: пароль жил три дня, иногда меньше, если у кого-то начинали слишком часто пропадать бочки.

Женщина стояла за его плечом. Тихо. Но он слышал, как она перестала дышать.

Каст опустил взгляд на доску. На краю будки была свежая меловая черта. Не белая. Серая, почти незаметная. Три коротких следа, как от рыбьей кости.

Он выдохнул.

— Соль считают на серых весах.

Человек ещё секунду смотрел на него. Потом взял монеты.

— Сегодня считают.

Он поднялся, отодвинул бочку у стены и ногой сдвинул мокрую доску. Под ней открылся чёрный лаз в землю. Оттуда пахнуло тиной, крысами и старым деревом.

— Быстро, — сказал он. — И без огня.

Каст первым спустился вниз.

Лестница была узкой, скользкой, сделанной из старых корабельных досок. Под ногами хлюпала вода. Женщина спускалась следом, мешок держала перед собой. Когда верхняя доска закрылась, мир сразу стал ниже и теснее.

Тоннель шёл под складами.

Когда-то здесь, наверное, был сточный ход. Потом его расширили. Потом ещё раз. Теперь по нему таскали всё, за что не хотели платить: пыль в маленьких сосудах, соль без печати, чужие вещи, иногда людей. Стены держались на подпорках. С потолка капало. Вода текла тонкой полосой посередине, унося рыбью чешую, грязь и куски соломы.

Каст шёл медленно.

Слишком тихо было впереди.

Контрабандные ходы никогда не были тихими. Там кто-то кашляет, ругается, тащит ящик, спорит о деньгах, гонит крысу сапогом. Здесь слышалась только вода.

— Ближе, — сказал Каст.

Женщина сделала шаг к нему.

Из бокового хода справа вылетел человек.

Не ловец. Местный. Кривой нос, старая кожаная жилетка, нож в руке. Каст знал его. Звали Мид. Когда-то он продавал проходы дешевле всех, потому что боялся всего сильнее всех.

Теперь страха у него на лице было меньше, чем жадности.

Каст встретил его плечом, вдавил в стену и ударил локтем под подбородок. Мид осел, но из второго хода уже лезли ещё двое.

— Каст! — крикнул один. — Не дури!

Голос был знакомый.

Старый Бран, по прозвищу Стропа. Он держал в руке короткую дубинку с железным набалдашником. За ним стоял худой парень с рыжим пухом на лице и длинным ножом.

Сзади шагнули ещё двое.

Ловушка.

Не хорошая. Но в тесном ходе хорошей и не требовалось.

Каст не вынул меч. Меч здесь только будет помехой. Нож тоже не сразу. Сначала он оттолкнул женщину себе за спину и сказал:

— Стоять за мной.

Стропа усмехнулся.

— Ты всё такой же. Сначала командуешь, потом думаешь.

— Кто заплатил?

— Какая разница?

Стропа посмотрел на женщину.

— За неё дали больше, чем ты за жизнь видел.

— Кто?

— Если отдашь её нам, то мы возможно и поделимся с тобой наградой.

Мид закашлялся у стены, попытался подняться. Каст ударил его ногой в колено. Тот вскрикнул и снова упал.

— Сколько? — спросил Каст.

Стропа пожал плечом.

— Десять серебром за неё. Ещё пять за мешок. За тебя ничего. Но если принесём голову, может, добавят.

— Ты был умнее.

— Не тебе блять говорить каким я был.

Один из тех, что стояли сзади, шагнул к женщине.

Каст ударил первым.

В тесноте драка стала не дракой, а работой плеч, локтей, коленей и зубов. Он схватил руку с ножом, ударил ею о стену, пока пальцы не разжались. Кость щёлкнула. Человек вскрикнул, и этот крик сразу ударил в низкий потолок.

Каст развернул его телом на второго, поймал дубинку Стропы предплечьем. Боль прошла от кисти до плеча, но рука выдержала. Он врезал головой в лицо рыжему, почувствовал, как под лбом хрустнул нос, потом ударил коленом в пах тому, кто пытался обойти сбоку.

Женщина прижалась к стене.

Кто-то потянулся к её мешку.

Она ударила ножом, который ей оставил Каст.

Неумело. Коротко. В руку.

Этого хватило, чтобы человек отдёрнулся.

Каст увидел это краем глаза и понял, что времени больше нет.

Он схватил Стропу за ворот, ударил его затылком о деревянную подпорку. Раз. Второй раз. На третий подпорка хрустнула, а Стропа перестал держать дубинку. Каст вырвал её и ударил Мида в висок, когда тот снова поднялся с ножом.

Мид упал лицом в воду.

Рыжий бросился на Каста снизу, пытаясь достать живот. Каст поймал его за ухо и волосы, развернул, вдавил лицом в стену. Потом ударил коротко, ребром ладони в горло. Парень захрипел, сел в воду и больше не поднялся.

Оставшийся контрабандист побежал.

Каст не дал ему так просто улизнуть.

Он догнал его в три шага, схватил за плечо, развернул и ударил кулаком в зубы. Тот ударился затылком о каменную стену и сполз вниз.

В тоннеле снова стало слышно воду.

Только вода и дыхание.

Каст стоял среди тел и не сразу отпустил дубинку.

Он знал этих людей. Не любил. Но знал. Пил с ними кислое пиво, покупал у них проходы, однажды вытащил Стропу из драки с солдатами у рыбных рядов.

Теперь Стропа лежал в грязной воде с раскрытым ртом, и никакой разницы между ним и ловцами уже не было.

Женщина тихо сказала:

— Они были твоими знакомыми.

— Были.

— Прости.

Каст посмотрел на неё.

— Не ты им платила.

Он бросил дубинку в воду.

— Иди ближе. Теперь уже совсем близко.

Они вышли из тоннеля через низкую дверь под складом.

Снаружи был глубокий вечер.

Серый Причал лежал перед ними мокрый, шумный, тесный. Доски под ногами ходили от воды. Вдоль пристани стояли бочки, сети, ящики, клетки с живой птицей, два воза с солью и люди, которые делали вид, что не видят ничего лишнего. Над водой висел туман. За ним чернели борта кораблей.

Женщина остановилась так резко, что Каст едва не задел её плечом.

— Там.

Он проследил за её взглядом.

В сотне шагов от них стояла узкая шхуна с тёмным бортом и вытертой белой надписью на носу.

«Серая чайка».

— Она? — спросил Каст.

Женщина кивнула.

У трапа стояли люди.

Не ловцы. Местная стража. Двое с копьями, двое с саблями, один с арбалетом у ящиков. Плохо поставлены, но не случайно. Они перекрывали не причал. Они перекрывали именно подход к «Серой чайке».

Каст тихо выругался.

— Подкуплены? — спросила женщина.

— Скорее всего да.

Она посмотрела на шхуну.

На корабле кто-то кричал. Отдавали верёвки. Матросы двигались быстрее, чем люди, которые собираются ждать.

— Он уходит, — сказала она.

— Вижу.

Каст снял с её плеч плащ мёртвого ловца.

— Что ты делаешь?

— Из тебя ловца уже сделали. Теперь сделаем старуху.

Он накинул на неё шкуру воромеда так, чтобы перьевой хребет лёг на спину, а тяжёлый край закрыл плечи и грудь. Потом оторвал полоску ткани, перевязал ей голову, низко, почти до бровей. Свою кровь с плеча он размазал по повязке и щеке. Женщина вздрогнула, но не отстранилась.

— Хромай, — сказал он. — Сильнее. Не прячь руку. Старые люди не прячут боль. Они несут её впереди себя.

Он сунул ей нож рукоятью вперёд.

— Если кто схватит — в живот, снизу. Не думай.

— А ты?

Каст посмотрел на стражников.

— Я сделаю так, чтобы они смотрели не на тебя.

— Каст...

— Иди, когда они пойдут за мной.

Он не ждал ответа.

Первым делом он подобрал с земли камень. Небольшой, плоский, тяжёлый. Потом вышел из-за ящиков и пошёл прямо к стражникам.

Арбалетчик заметил его первым.

Каст не дал ему поднять оружие спокойно. Камень ушёл из руки коротким броском и ударил арбалетчика в висок. Не убил. Но сбил прицел. Тот дёрнулся, нажал спуск, и болт вонзился в мокрые доски перед его сапогами.

Все повернулись к Касту.

Он побежал.

Не от них. Мимо них, в узкий проход между складом и стеной коптильни.

— Держи его! — крикнул кто-то.

Двое с копьями пошли первыми. За ними двое с саблями. Арбалетчик остался у ящиков, ругаясь и пытаясь вставить новый болт дрожащими пальцами.

Каст слышал шаги за спиной.

В узком проходе пахло рыбой, дымом и старой кровью. Под ногами валялись обручи от бочек, мокрая солома, рыбьи головы. Копья в таком месте мешали, если человек перед тобой знает, что делает.

Каст остановился резко.

Первый копейщик не успел. Древко пошло вперёд, мимо Каста, ударилось в стену. Каст схватил его обеими руками, дёрнул на себя и ударил коленом в лицо владельцу. Второй попытался ткнуть сбоку. Каст развернул первое копьё поперёк, принял удар на древко, шагнул ближе и вдавил конец копья второму в горло.

Тот осел, хватаясь за шею.

Первого Каст ударил локтем в висок. Потом ещё раз, уже рукоятью копья.

Сабельники вошли почти вместе.

Один был быстрее. Каст увидел это по плечу, ещё до удара. Сабля пошла сверху, неумело, но сильно. Он поднырнул, ударил древком по колену, услышал хруст и сразу развернул копьё остриём назад, в живот второму.

Тот застыл, будто не понял.

Каст толкнул глубже.

Рана на плече дёрнула болью. Рука на миг ослабла. Первый сабельник, уже падая на одно колено, всё же достал его по боку коротким резом. Не глубоко. Но боль была настоящая.

Каст ударил его концом древка в лицо.

Снова стало тихо.

Не совсем. За стеной кричали матросы. Где-то ревел мул. Женщина шла к шхуне.

Медленно.

Слишком медленно.

Но стражники смотрели на проход.

Каст выглянул из-за угла и увидел, что она уже почти у трапа. Шкура воромеда делала её шире, ниже, тяжелее. Повязка закрывала лицо. Она хромала так убедительно, что один из матросов отступил, будто боялся запаха старости и звериной крови.

Арбалетчик у ящиков наконец вставил болт.

И поднял оружие на неё.

— Стоять! — закричал он. — Никто не проходит! Никто не выходит!

Женщина застыла у трапа.

Каст вышел из прохода.

Расстояние было плохое. Для ножа — невозможное. Для бега — слишком длинное. Для копья — почти тоже.

Почти.

Он перехватил копьё ближе к середине, сделал три быстрых шага и бросил.

Не красиво. Не как на учениях. Всем телом, через больное плечо, через бок, который уже горел. Копьё пошло низко, потом поднялось.

Арбалетчик успел повернуть голову.

Острие вошло ему под рёбра, пробило бок и грудь, выбило из него воздух и пригвоздило к ящикам. Болт ушёл в сторону, щёлкнул по борту шхуны и упал в воду.

На «Серой чайке» закричали.

— Отдавай! — орал кто-то с палубы. — Живо! Живо!

Швартовы начали уходить с кнехтов.

Корабль уже не ждал.

— Быстрее! — крикнул Каст.

Женщина дёрнулась к трапу.

И споткнулась.

Не сильно. Достаточно.

Мешок сорвался с её плеча, ударился о доски и покатился к краю причала. Она бросилась за ним сразу. Не подумала. Не могла не броситься.

— Оставь! — крикнул Каст.

Но она не могла этого сделать.

Подняла мешок обеими руками, прижала к груди и только тогда попыталась встать.

Слева, за штабелем пустых бочек, щёлкнул арбалет.

Каст услышал этот звук раньше, чем увидел стрелка.

Он бросился к ней.

Первый болт ударил в шкуру воромеда на её спине и застрял в плотном слое мокрых перьев. Женщину толкнуло вперёд, но она осталась на ногах.

Второй болт скользнул по чёрной шкуре, вырвал клок пера и ушёл в доски.

Третий летел ниже.

Каст успел только закрыть её собой.

Удар пришёл под лопатку, чуть сбоку. Не такой, как нож. Глубже. Глуше. Он на секунду перестал слышать причал.

Женщина вскрикнула.

Каст не упал.

Если бы упал, они оба остались бы там.

Он схватил её за плечо, почти поднял и толкнул к трапу.

— На борт.

— Ты ранен.

— На борт я сказал.

Матрос сверху протянул руку. Женщина ухватилась за неё, другой рукой всё ещё сжимая мешок. Каст подтолкнул её снизу. Трап уже отходил от причала, доски расходились, вода чернела между бортом и берегом.

Ещё один болт ударил в край трапа.

Каст прыгнул.

Пальцы зацепились за мокрую верёвку. Плечо взорвалось болью так, что он едва не отпустил. Женщина бросилась к нему, схватила за ремень, матрос вцепился в шкуру воромеда на его плечах, и вместе они вытащили его на палубу.

Трап сорвался в воду.

«Серая чайка» отходила.

На причале люди бежали к краю, кричали, показывали руками. Один стражник поднял арбалет, но расстояние уже росло, а туман с воды шёл плотнее. Болт упал далеко за кормой.

Каст лежал на мокрых досках и смотрел в серое небо.

Болт торчал из спины. Дышать было трудно. Не невозможно. Значит, ещё не всё.

Женщина опустилась рядом.

— Не вытаскивай, — сказал он.

— Я знаю.

Голос у неё дрожал.

Она сняла с себя шкуру воромеда и набросила ему под плечи, чтобы он не лежал прямо на мокрой палубе. Потом прижала ладонь к месту вокруг болта, не трогая древко. Кровь пошла между её пальцами.

— Ты сказал, что не повторишь ошибку, — сказала она.

Каст попытался усмехнуться, но вышел только короткий выдох.

— Стараюсь как видишь.

Она смотрела на него так, будто хотела рассердиться, но не могла.

Берег медленно уходил назад.

Серый Причал становился просто линией мокрых досок, мачт и кричащих людей. Потом туман начал есть и его.

Каст закрыл глаза.

— Ты обещала имя, — сказал он.

Женщина наклонилась ближе.

— Сайра.

Он открыл один глаз.

— Настоящее?

— Настоящее.

Каст кивнул едва заметно.

— Плохо врёшь, Сайра.

Она впервые за всё время почти рассмеялась. Очень тихо. Сразу после этого у неё по лицу пошли слёзы, но она не закрыла их рукой.

— Живи, — сказала она.

Она прижала ладонь к его ране сильнее.

Каст смотрел, как над бортом проходят серые облака. Далеко впереди был южный материк, чужой берег, чужие имена и люди, которые уже могли ждать их там.

Позади оставались Лестава, лес и Серый Причал.

Море принимало корабль тяжело, без обещаний.

Но корабль шёл.

И этого пока хватало.