Сердце в турмалине

Предисловие: Никола Зимний и не только

Не могу сказать, что “Никола Зимний” — моя любимая рок-группа. Не могу даже сказать, что она занимает большое место в моей жизни — или что я как-то поучаствовал в её делах.

Её нельзя назвать даже умеренно популярной, как “Мастер” или “Кафе” или культовой, как “Соломенные еноты”.

И, тем не менее, они ухитрились меня удивить.

Впервые я узнал о них в году 2004, когда наткнулся на сайт, где был выложен опус “Моральные Уроды” — неофициальная история “Николы Зимнего”, написанная Максом Б.Б., он же басист Максим Борисевич.

Мемуары, признаться, впечатляли куда больше довольно пресного официального сайта группы, где только и информации было, что у группы есть участники и она иногда выступает.

Тем более, что мемуары были написаны на особом, древненордическом языке. Подобно формальному языку Гомера, который походил на все древнеионийские диалекты сразу, этот язык был специально разработан для отображения беспредельного бытия обителей Выселок или же, по выражению самого автора, “средство против засилья хачековатых рыночных наречий и оборзевших до отсутствия крайней плоти их глашатаев”. Дополнения коснулись даже алфавита — для более точной передачи звуков и событий он был усилен четырьмя мощным буквами (к слову, весьма тяжёлыми и металлическими): Ы краткое, Гхы, Отрыг, и ещё одной, которая вообще не ртом произносится. Так что автор был чем-то похож на божественного римского императора Клавдия — главный герой дилогии Грейвза тоже новые буквы вводил.

Сам Максим Борисевич легко узнавался в персонаже по прозванию Патитучка (чья фамилия в тексте не указана, хотя исследователи установили, что она начинается на суровую букву Б и заканчивается на джъджъджъ). Фронтмен, вокалист и автор песен Николай Михеев был изображён как Майкл Моисеич Волос, полуеврей и полуантисемит, любитель морковной ханки. Собственно, с их встречи и началась история группы, а вместе с ними и события мемуаров.

Кто скрывается под неброским псевдонимом Чун Джынгыргырло — Илья Берестнев или более доисторический барабанщик — выяснить уже затруднительно.

Зато на страницах встречалось немалое количество друзей, приятелей и просто остальные соучастники и сострадающие губчекистскому движению, в частности: Жоржик, Трытюк, Вайдадон Смит, каратист Фофан, мальчик Катя по прозвищу Кадет, Трытытюк — старший брат Трытюка, Ильич с лампочками, младший брат Волоса Организьма и множество других примечательных личностей. ”Членом общества карандашей имел права быть любой не трезвенник, сумевший за сутки (25 часов) поочерёдно пять раз напиться и хотя бы четыре раза протрезветь, при этом выпивать по пять сырых яиц за каждый трезвый раз”.

События, протекающие в чаду алкогольно-рокенрольного угара можно лишь приблизительно датировать по упомянутому в одной из первых глав фестивалю “Монстры рока”, что проходил 28 сентября 1991 года в Тушино. На разогреве была группа ЭСТ, которую не котировали уже даже металлисты начала нулевых. В основном сете выступали Metallica, только-только родившие “Чёрный Альбом”, AC/DC (чью пластинку Black in Black покупали у негров и к счастью не могли разобрать слов), дико модная в те времена Pantera и гвоздь программы — величайшие The Black Crowes (на тот случай, если вы не помните, кто это такие — некогда они были «самой рок-н-рольной рок-н-ролл-группой в мире» по версии журнала Melody Maker).

Хэви-метал с длинным хаером на пост-советских территориях пережил свой расцвет в конце Перестройки, когда даже крымская христианская хэви-группа “Мономах” на “Мелодии” пластинки выпускала. Переход к рыночным отношениям положил закономерный конец раннему блэку и позднему хард-року, неспособным оплатить аренду зала. К началу нулевых на отечественной тяжёлой сцене более-менее на плаву остались лишь два коллектива с сайд-проектами, похожие на два последних уцелевших зуба в гниющем рту у бродяги: тогда ещё популярная “Коррозия Металла” и ещё не достигшая пика популярности “Ария”.

Но у металла нашлись верные друзья — его любили музыканты. Когда ты подрубил электруху через дисторшн — так и хочется дать пару мощных риффов. Так что металлических групп на Руси было неизбежно много — и почти всегда больше, чем слушателей.

Именно такие образы развесёлых металлистов встречали читателя на страницах мемуаров, подчас неказистые, но очень живые. Неустроенность и безденежье легко побеждалась приключениями и погулянками. По выражению одного из критиков, «способные перепить даже героев Ремарка», герои легко переживали отсутствие концертов, гонораров и будущего, обстрел Белого Дома и последствия употребления креплёного туркменского белого вина “Сахра” (“Аромат характерный для вин типа «Мадера» с легким тоном каленого орешка. Вкус полный, гармоничный с привкусом ржаной хлебной корочки”). Единственное и достаточное, в чём были они уверены: когда ты разлепишь утром глаза, на пороге будут стоять трое — кто-то из приятелей, его друг и их совместно приподнятое настроение.

Разумеется, такие ребята не могли рассчитывать на массовую популярность и едва ли родили много хитов — им уже и так было весело.

Таким было моё представление об этой группе.

Но буквально той же осенью я зашёл в городскую библиотеку сдавать роман Сторм Константайн. И увидел на полке с прессой музыкальный журнал Fuzz, который казался мне тогда очень недурным. Открыл его и оказался на странице с обзорами только что вышедших альбомов.

И среди них был альбом “Николы Зимнего”.

— Надо же, пробились ребята,— подумал я.

Рецензент отмечал, что ребята играют лёгкий рок и заметил, что название для альбома “Тату” выбрано не очень удачно из-за неуместных ассоциаций с известным дуэтом. Судя по тому, что альбом был дебютный, а на дворе стоял 2004, ребята сменили имидж и устроили серьёзный перезапуск, распрощавшись с хайрастым, тяжёлым и металлическим прошлым. Как потом выяснилось, даже год основания группы сместился на 2003.

Альбом взял в раскрутку сам легендарный Александр Кушнир. Именно он посоветовал играть “довольно эклектичный поп-рок” с аранжировками Юрия Крашевского и переименовать группу в NZ (не помню, было ли это отражено в рецензии Fuzz-а, но группу я опознал сразу), потому что в “Никола Зимний” есть некий “призвук русского шансона”. На обложке альбома, во всяком случае, написано NZ и написано слово “Тату”, но при этом встречается вариант названия “Её Тату” (по песне).

Группа, увы, так не стала хитмейкером “Нашего Радио” и не выступила на “Нашествии”. Единственным её относительным успехом стала песня «Немного пьяный» — она до сих пор сравнительно популярна в Интернете, хотя в СМИ её почти не было, не считая пары исполнений на второстепенных телеканалах, и в ротацию на радио она тоже не попала.

И так бы и остался “Никола Зимний” в моих глазах очередной группой одного почти хита, которые сменили имидж, но им это не помогло, Много кто начинал с металла или гранджа, но пробился на радио с совсем другой музыкой.

Но много лет спустя я случайно наткнулся на выступление того самого Майкла Моисеича Волоса… пардон, Николая Михеева, в подкасте петербургского радио “Рекорд”: https://r-cast.ru/quarter_of_century/nikola-zimniy

Как оказалась Николай Михеев пришёл в музыку, когда ему было 13 лет, или 14 лет, под впечатлением от только что вышедшего хита “Землян” про “Траву у дома”. Впрочем, “Земляне” немало взяли у раннего хард-рока и вообще вдохновлялись Led Zeppelin, так что эволюция к AC/DC и Metallica была закономерна. Получается, на момент событий, описанных в “Моральных уродах”, им всем было лет по 20-25 — самое то, чтобы мечтать о музыкальной карьере (и ничего для этого не делать).

То, что говорится в подкасте, совершенно не билось с атмосферой безбашенных мемуаров. В интервью Михеев рассказывал, что какое-то время учился на программиста, но потом пошёл в музучилище.

Причём это было ещё в советское время и без музшколы поступить в музучилище было нельзя. Пришлось для экзамена заниматься с преподавателем.

В его изложении “Никола Зимний” была серьёзной группой профессиональных музыкантов, которые исполняли “рок-н-ролл, блюз, кантри, вот эту вот всю историю” в ночных клубах популярного тогда стиля «текс-мекс». В группе какое-то время даже играл скрипач и исполнитель на губной гармошке — Гена Лаврентьев, уволенный за безобразия прямо в аэропорту.

А сам Михеев поливал настолько виртуозно, что какое-то время даже подрабатывал гитаристом в «Арамисе», группе, которая для нас — исполнитель древнего поп-хита про то, что девочка ждёт, мальчик не идёт — плохо! В других, менее известных песнях, однако, ощущалось влияние Creedence Clearwater Revival и Animals, а любимой группой её лидера, Николая Кима, была вообще Slade. А до Михеева там играл Венгеров, гитарист Аллы Пугачёвой,

В эфире достопамятного подкаста звучали даже песни из тогдашнего репертуара “Николы Зимнего” — записанные здесь же, в эфире радио «Ракурс», в далёком 1996 году. И попутно вспомнили про ещё одно достижение — кавер-версия песни немецкой группы Puhdys, вышедшая как «Вперед, Динамо, мы с тобой!». В Динамовской тусовке Михеева знали как Колю-блюзмена.

Максим Борисевич, он же Макс Б.Б., и он же Патитучка, упомянут в интервью только мельком. Про него известно, что после провала альбома в группе начались перестановки и он ушёл, заделавшись спортивным диджеем.

В 2010 году Михеев собирает уже новый состав и начинает эксперименты уже с новым звучанием. Но этот период существования группы так толком и не оставил следов в интернете.

Так кто же настоящий “Никола Зимний” — развесёлые металлисты из мемуаров, серьёзные профессиональные лабухи из середины 1990-х или лирические поп-рокеры начала нулевых? А может, они только сейчас обретают свой голос и мир затаился в ожидании новых хитов?

Мы продолжаем наблюдение и ждём с нетерпением. Кто знает, может планируемая китайцами экспедиция на Марс внезапно обнаружит там группу “Никола Зимний”, которая в очередной раз решила сменить имидж?

***

Рассказ, предоставленный на суд читателя, отчасти вдохновлён “Моральными Уродами” — отсюда своеобразные переходы между главами и некоторые приключения главных героев. В незапамятные времена он был даже на каком-то конкурсе фэнтези, в самой прогрессивной группе “Отверженные”, и удостоился забавных пародий и удивлённых рецензий.

Сердце в турмалине

При взгляде на нас у древних богов выступают слезы

«Аквариум»

«Пока несут сакэ»

…свой эпохальный труд, изредка обращаясь за вдохновением к четырёхугольной бутылке jhinrayky, когда в дверь постучали. Сначала Кьор выругался, потом подался открывать и уже на полпути к дверям вспомнил про самое главное и спрятал бутылку.

— Какого iblitha?!— осведомился переписчик у высоченного, как священный дуб, силуэта Олеса.

Олес икнул (с тех пор, как он стал извозчиком, даже его икота была под стать лошадиной) и ответил, что «есть дело».

— Belaerna нет, сам на мели сижу.

— Мы с собой принесли.

Глаза Кьора моментально стали круглыми, а дом гостеприимным. Олес крякнул и вошёл, втащив за собой небольшой рой лошадиных катышков. Следом за Олесом прошмыгнуло нечто растрёпанно-низкорослое в дырявой куртке и замызганной шапочке — Кьор со вздохом узнал Сивхая, общепризнанного мастера streeaka и безответственности. Круглосуточно синяя рожа полукровки была похожа на несколько уродливых картофелин, склеенных соплями лесного эльфа, а семейное и социальное положение выражалось скупой фразой из протоколов городской Управы: «сын чиновника из полуросликов и гномихи-проститутки».

— У нас к тебе дело,— заявил Сивхай, взгромоздив на кровать холщевый мешок, и принялся что-то в нём выискивать, гремя бутылками на весь этаж.

—Перепишешь приглашения на паром,— пояснил Олес. На стол лёг черновик, а сверху — бутылка аванса,— Завтра Праздник, надо разослать. Только красиво перепиши, чтоб с закорючками всякими…

Кьор кивнул, взял аванс, вытащил зубами пробку, сплюнул в угол, принял хороший глоток, закашлялся…

—Простая рябиновая siltrinka,— извинился Олес.

…и поставил её на стол. Воистину, даже такое тяжкое горе, как siltrinka-рябиновка, можно вытерпеть, если рядом друзья.

— Боюсь, переписывать не придётся. Праздника не будет.

— А чего…

— Паром захватили.

Окна каморки, которую снимал переписчик, выходили на реку, и в серебристом, словно настойка белой смородины, свете луны силуэт парома был виден, как днём. Бортовые огни погашены, людей не видно, а на флагштоке качается нелепый треугольный флаг, больше похожий на гульфик.

— Сегодня утром. Весь день контора приказы и докладные царапала.Oglendyкакие-то, никто толком не знает, какие.

— Ничего себе,— Олес облизнул губы,— накрылся наш бочонок с ulaverom. А хозяин обещал меня с собой взять, говорил…

— Так что, Праздника не будет?— это Сивхай.

Кьор отхлебнул ещё глоток. Уши эльфа уже начинали дрожать.

— Почему не будет?

— У нас всегда праздник,— подтвердил Олес.

— Не забывайте — это Юбилей!— Кьор улыбнулся, ведь «юбилей» — это очень вкусное слово,— Наш Верховный чуть ли не Сошествие обещал. Конечно, oglendyтоже празднуют по-своему, но нам-то они не помеха! Нам, Тем, Кто в Подвале.

— Вот именно! Айда праздновать!

— Пошли.

И тут Сивхай, эта ходячая неприятность…

...

…неприятность поджидала их на первом же углу и встретила с распростёртыми объятиями. Бесследно, бесследно, словно призрачный город Дайлор, исчезло заведение Жейки. За знакомым прилавком, на который совершали бескровные жертвоприношения здоровья и здравого смысла почти все Подвальные Бентаара, теперь возвышалась прилизанная девушка в шёлковой тоге, а дубовые полки прогибались под кипами икон, статуэток и книжек. Весёлая бочка из-под пива превратилась в импровизированную кафедру, и даже знакомые столы, пропитанные пивом, jhinraykoy,siltrinkoyи блевотиной трёх-четырёх подвальных поколений, внезапно остепенились, выстроились в стройный ряд и заполнились бритоголовыми oglendamy.

— Таким образом, Праздник в том виде, каком мы его наблюдаем,— девушка уже закруглялась,— есть ни что иное, как издевательство над священным именем Богини. Имеются ли у вас вопросы?

— А пиво здесь будет?

Раскатистый бас Сивхая покатился по залу, перемахнул через слушателей и чугунным шаром врезался в кафедру.

— Вот!— девушка едва не задохнулась от возмущения,— Вот из-за таких, как эти презренные подонки, столпившиеся сейчас у входа в Зал Собраний, подонков, которые думают только о пиве, истинная вера гибнет, и торжествуют предатели и отступники, готовые молиться хоть на морских креветок, лишь бы…

—Креветок оскорбляют,— заметил Кьор,— А ведь они — хорошие. К пиву.

— …безумцы, не знающие, Что разрушают. Глупцы…

— Да!!!— внезапно заорала siltrinkaв голове Олеса (если вы когда-нибудь пили siltrinku, вам это должно быть знакомо),— Глупцы и полные от пива идиоты! Пиво давай!!!

Огромный подсвечник, неосторожно оставленный возле входа, промелькнул над сверкающим рядом лысин и врезался в трухлявую стойку, подняв целую тучу опилок.

Девушка дрожала, словно крохотный клокочущий чайничек.

—Братья, братья! Вот она, тьма!— девушка простёрла руку,— Убейте отступников!!! Это они разрушили веру, это они надругались…

...

…«надругались и zaiblithylyна голову». Да, стиль оригинален,— Кьор вернул протокол,— Почти «половое сношение произведено через голову на чердаке утонувшего на рабочем месте кладбищенского сторожа».

— Я редко думаю, что пишу. Свихнуться можно.

Ночной город злобно шебуршал, навстречу постоянно попадались повозки, заполненныеoglendamy. Порой вспыхивали потасовки. Где-то на горизонте чернели два столба дыма, а немного ближе, на крыше Управы, покачивался незнакомый флаг.

— У вас нет приказа по поводу этих?— Олес кивнул в сторону очередной повозки.

—Откуда? Их тут как собак нерезаных,— стражник харкнул на крохотный уличный алтарь — прямёхонько в дарохранительницу,— Мы их просто «не видим». У них претензии к Храму — пусть хромики и разбираются.

— Ваших на Праздник распустили?

— Какой там. На усиленный перешли.

— А ты чего бродишь? Тебя кто отпустил?

Афекмас улыбнулся фирменной улыбкой наглеца.

— Я сам себя отпускаю.

— Не выгонят?

— Двести человек недобор — и выгонят? Тебя скорее из тюряги попрут, чем из стражников.

Они свернули и вышли к окружённой кострами Управе — её захватили час назад. Теперь можно было увидеть, что на крыше, вокруг флага, преклонили колени несколько десятков oglendov. Они немножко напоминали стаю беременных гарпий.

Афекмас хмыкнул, отдал копьё Кьору и с завидным искусством произвёл в сторону исполненных благости самый популярный на бентаарских улицах жест, не упомянутой ни в одном списке Благословляющих Знаков, жест, который не помешало бы, для примера будущим поколениям, отлить…

...

…отлить,— попросил тёмный эльф.

Сивхай поднял залитые siltrinkoyглаза.

— Кьор, может, дотерпишь?

— И не подумаю!— заявил переписчик. Он оглядел глухую площадь и, с трудом переставляя ноги, направился к замшелому фонтанчику, куда уже лет двадцать падала только дождевая вода.

— Не свались,— сказал Афекмас, подставляя ему плечо. Кьор кивнул, вскарабкался на скользкий бортик и замер, обнимая уже позеленевшую статую девушки с кувшином. Потом икнул, покрепче ухватился за гипсовую голову и принялся расстёгивать пояс.

Фонтан забурлил. Жёлтая струя мочи в затхлой зелёной воде была похожа на золотую жилу.

— Идут, идут,— зашипел Сивхай.

Кьор вздрогнул и упал на Олеса, обдав последней струёй подол несчастной девушки. Афекмас и Олес подхватили переписчика под руки и спешно потащили в проулок. Семенящий сзади Сивхай тщетно пытался подтянуть эльфу штаны.

На площади показалась процессия. Впереди выступал бритый жрец с веткой остролиста в руке, а за ним двигалась колонна прихожан. Над толпой виднелись хоругви, а ещё копья, вилы и лопаты.

—Сегодня — великий день. В преддверии Подлинного Праздника нашей Богини вы примите Посвящение из этого Тайного Источника. Снизошедшая…

— Давай штаны!

— Пояс, vith, где пояс…

— Вот он, вот. Завязывай…

— Уйди,— застонал с закрытыми глазами эльф, безвольно отталкивая мохнатую голову полукровки,— Уйди, я пока не хочу…

— Да ты, vithroth iblithylny!

— Тихо!

— Легче, легче. Вот, теперь завязывай…

— Да, милая, да…

— Да пошёл ты, «милая».

—Iblithyl!

В руках жреца — огромная чаша зелёной, с золотистым отливом воды.

— Золото в этой воде — великий Знак! Богиня показывает нам, что гордится нашими усилиями по сохранению Благочестия. Придите и примите из моих рук Знамение и Завет Первой…

...

…первой на новом месте и восьмой за этот вечер в голове прояснилось, а в глазах потемнело. Вся Бесчестная Компания уже добралась до подвала Афекмаса и расположилась на трёх продавленных креслах (больше мебели не было). Из угла весело подмигивала жаровня, а на столе поблёскивал жбан гномьего спирта. Спирт добыл Сивхай — с тех пор, как он пытался закончить Горную Академию, на тамошнем складе так и не поменяли замки.

В комнате наверху укуренные лошади танцевали nadeyrru, но никто не обращал на них внимания. Расплывшийся после дегустации Сивхай тихо читал жаровне лекцию по теории горнорудного дела.

— …вот та девка (у бывшего Жейки) сказала, что у нас сердца — каменные. Это не совсем точно — сердца такие только снаружи и не просто в камне, а в турмалине. Турмалин — это такой камень, мерзкий, склизкий, но драгоценный. Он появляется возле вулканов под воздействием газов,— Сивхай оглушительно пёрнул,— и оплетает своим волшебным и дорогущим (7000 елорнов за фунт) веществом самые дрянные, iblithylnyeбулыжники, такие же никудышные, как любое сердце в этом городе, сердце неизлечимого дурака и неистощимого…

— Гномы — каннибалы,— бормочет Кьор. Он уже вернулся в себя.

— Эльфы — зоофилы,— парирует Сивхай,— Сердце подонка, помещённое в турмалин…

Бум-бум-бум! Похоже, лошади решили поделиться травкой.

— Простите, Братья,— парень с выбритым лбом и остановившимся взглядом,— Дом окружён врагами Веры. Вы должны нам помочь…

—Хозяева?

— Угу,— грустным хором: парень, Афекмас и кто-то в коридоре.

— Не могу,— Олес рыгнул,— Слабые мы.

— Но стража…

— Я рапорт составлю,— стражник взял жбан,— и доложу. Завтра. Утром.

Дверь захлопнулась.

— Так, допиваем и валим отсюда.

К чести Подвальных, спирт закончился намного раньше, чем терпимость домовладельцев. Когда дверь застонала под ударами и над нечесаными головами нависла перспектива призыва на священную войну, вход уже был забаррикадирован креслами, а подкрепившаяся компания оттаскивала жаровню. За ней скрывался известный только Афекмасу проход в никуда.

Так и ринулись «сквозь глубины к звёздам» — хозяин, а следом, по росту, Олес, Кьор и Сивхай. Чёрная кишка свернула и вывела в топкий закуток. Афекмас загоготал, бросился в проход…

БУЛТЫХ!

Проход заканчивался тесным каменным мешком, полузатопленным ледяной водой. Сверху спускалась ржавая цепь.

— Лезем?

Стражник нащупал опору и стал карабкаться по цепи. На середине пути спирт призвал Афекмаса перейти от активного отдыха к пассивному, руки разжались, и он полетел вниз, обдав брызгами всех, кто остался в проходе.

Цепь скрипнула и поползла вверх.

— Эй, вода, ты куда?..

Ржавое ведро показалось из воды и двинулось к звёздам, увлекая за собой обмякшее тело и заскорузлую душу Афекмаса.

Хроники, увы, не сообщают, за кого, исходя из своего духовного опыта, приняли осаждающие пьяного стражника. Сам Афекмас принял их за демонов.

—Помогите, придурки,— дружелюбно обратился он к силам тьмы, хватаясь за край колодца.

— Где вода?— из тьмы вынырнул кто-то в шерстяной тоге,— Сад горит, сейчас на соседний перекинется.

— Вода в колодце,— ночной воздух пополам с перегаром,— А ещё в колодце эти… Они…

...

…Они летят, они летят,

Чтоб изнасиловать эльфят.

Песня улетала в небо, и извивалась среди звёзд, сверкавших, словно тысячи бутылочных горлышек. Свежий ночной ветерок неторопливо покачивал мохнатыми кустами, взломавшими некогда монолитный гранит Старой Лестницы.

Отсюда, из заброшенного Правого Храма, город был как на ладони. Теперь он горел в сотне мест, а всё небо исчертили чёрные черви дыма. Паром неторопливо крейсировал вдоль берега, поливая набережную зажигательными стрелами; возле храма, шатров, Крепости и где-то ещё шёл бой. Вместо трещоток ночной стражи слышалась невообразимая смесь из воплей, стонов, грохота повозок и каких-то гимнов. Ветер с явным облегчением относил эту какофонию вдаль, к неразличимому горизонту.

Небольшой ёж выбежал на перила и, сверкнув глазками, зыркнул на гибнущий город.

— Ё!— сказал Олес,— Ё-жик!

—Cahallin!— прошипел Сивхай.

— Ого! Добудь,— Афекмас протянул нож Кьору.

Кьор сидел в увитой одичавшим горохом нише, обнявшись с мраморной Богиней и пытаясь сообразить, долго ли до полуночи и уместно ли встречать Праздник в обнимку с юбиляршей. Увидев нож, эльф растолкал дремлющее чувство долга и исчез в кустарнике. Было слышно, как он пофыркивает — из уважения к жертве.

Вздрогнула и загорелась, облизывая небо чёрным шлейфом, Восточная Башня.

—Предлагаю ставки,— Сивхай икнул,— Следующая — Западная.

— Южная.

Ставка Олеса осталась неизвестной. За одно мгновение все ночные свисты и шорохи, все отголоски гибнущего города — всё, всё проглотил вопль тёмного эльфа.

Это не был крик, сопровождающий утрату девственности — кому, как не Кьору, чей возраст на момент изнасилования двумя северянками из старшей группы соответствовал 13 человеческим годам, знать это. Нет, это было нечто большее — крик внезапной радости, истошный вопль кастрированного умом, языком и сердцем, который ползёт среди грязи и тлена, в тесном проёме между бесконечно опасным и однообразным болотом жизни и закопченным потолком, временно исполняющим функции неба, натыкаясь на невидимые предметы и засыпая, положив голову на половую тряпку, а потом внезапно встречает пыльный, знакомый и такой редкий здесь солнечный луч.

— Трава, трава! Боги!.. ТРАВА!!!

Кьор выкатился на лестницу и понёсся вверх, сжимая увесистый мешок.

Все зашевелились.

— Фунта три, а то и больше. Какой-то курьер оставил, а я нашёл. Давайте…

— Даю,— басил протрезвевший Олес. Из памятного мешка появилась гашишная трубка.

И пока шла Подготовка, над руинами храма звучала древняя и вечная Песня Земли. Ещё в незапамятные времена её пели под бескрайними небесами вечно юные Дети Кукурузы.

Мы убираем урожай.

Ты лучше нам не угрожай!

И не таких ещё, как ты,

Потом вдруг унесли в кусты.

Капуста, груши и укроп

И вкусный яблочный сироп:

Таков наш общий урожай

Весь собери и умирай!

Мы верим в вечер, верим в день,

Мы верим в кустик, верим в пень.

Пусть урожай войдёт в тебя

Его вернула нам земля.

Сегодня ты, а завтра я

Мы урожайная семья.

Мы урожай весь соберём

Да, соберём и все умрём!

Да это это урожай.

Наш наш бесценный урожай.

Январь, февраль, апрель и май…

Ты собирай и умирай!!!

—Ух-х-х, ssinssrigg!!!

—Да-а-а… тянет…

—Рентийская? Точно…

— Давай… Ох, vithat меня в iblith…

— С Праздником Богини!

— С Праздником!!

— С ПРАЗДНИКОМ!!!— заорали все четверо, пуская клубы в сторону города. Словно отвечая, в храме ударил колокол.

—Полночь… Сив, Западная ещё стоит. Ты продул.

— С праздником вас, дети мои!

Статуя стояла рядом, озарённая призрачным сиянием. Словно огонёк светляка, который усилили в тысячу раз.

—Возлюбленные дети мои! Я, Богиня-Прародительница, пришла, чтобы даровать вам Благословление. Все считают вас дураками и отбросами, но ваши скромные дела, отсутствие гордыни и упование на божественное и есть то, что наиболее мне угодно. В тяжёлое время разброда, в час ересей и воин, только вы и подобные вам не запятнали себя кровью, являя пример…

— Ничего себе глюки,— отметил Олес, затягиваясь повторно.

— Не говори,— кивнул Кьор,— Хороша травка. И эта девка тоже ничего,— эльф поднял палец, на смуглую кожу легло Сияние Вечности,— Но помните о главном: Береги Свой…