Сердце Алхимика

Глава 1

— Вырезать сердце?

Глаза мальчишки изумлённо округляются, но спустя миг вспыхивают недоверием:

— Нельзя вырезать себе сердце и остаться живым. Это все знают.

— Потому-то клятву и не нарушить, дурак! — смеётся Ани. Здесь, в доме, шёлк её волос сверкает не хуже настоящего золота. Томас невольно провожает взглядом шальную прядь, но тут же стряхивает наваждение:

— Никто в здравом уме такую клятву не даст.

— Да уж прям! — Ани смеётся ещё задорней. — Тогда все королевские приближённые того! Без кукушки! И ты таким будешь, раз в алхимики метишь!

Вредная девчонка показывает язык, ловко щёлкает веером по лбу и исчезает за дверью кухни. Томасу остаётся только насупиться и молчать. Скажи хоть слово против дочери наставника, как же. Ани обидится, снова припомнит кто здесь нахлебник и жалкий найдёныш.

Подставит ещё.

Или, вот, работу испортит.

Томас фыркает под нос — скорее для себя, чтобы прогнать обиду, — и переводит взгляд на пробирку. Зажатое в деревянных тисках стекло давно нагрелось. Узор алхимического круга под ним на глазах меняет цвет. Почти белый голубой плавно становится тёплым оранжевым. Хороший цвет. Настоящий. Ещё несколько минут — жидкость в пробирке впитает его, засияет искусственным солнцем. «Саламандру» Томас готовит впервые, но даже на этом этапе видит: получится идеально.

Пусть Ани смеётся.

Пусть он нахлебник и найдёныш. Только вовсе не жалкий. Когда его примут в стенах Академии, Ани смеяться наверняка перестанет. Ведь гордостью наставника станет он, а не родная дочь с паршивым характером.

По губам сама собой скользит усмешка. Цвет гаснет, окончательно впитывается в состав. Томас безошибочно ловит нужный момент, и закрывает пробирку стеклянной затычкой. Теперь свет в ловушке. Мечется в тесном пространстве, бьётся в стеклянные стены. Скоро он согреет чужой очаг или осветит чей-то дом, а наставник, как всегда, отсчитает горсть монет «на конфеты и побрякушки» — долю за выполненный заказ.

Только Томас не станет их тратить.

Через несколько месяцев он ступит под своды Центральной Академии, величайшей во всём королевстве. Её порог вправе перешагнуть лишь лучшие из лучших. Мастера своего дела и достойные их ученики. Экзамен Академии — это не шутка. Но одних только знаний Томасу мало.

Даже под чужим именем он должен выглядеть достойным своего отца и своего истинного происхождения. Люди сами поймут, перед кем обязаны согнуться в поклоне. Если, конечно, не подведёт портной. Фартук подмастерья, рубаха с чужого плеча и неряшливо ушитые штаны — слишком плохой образ для будущего королевского алхимика.

Портной не подводит.

Идеально от покроя до цвета. Едва приталенный камзол превращает излишнюю худобу в изящную стать. Тёмная бирюза под цвет глаз подчёркивает благородство. А плащ не хуже, чем носят при королевском дворе. Томас улыбается сам себе перед зеркалом. Даже кружево жабо, что казалось сначала излишне женственным, делает его собранней и серьёзней. Совсем немного старше.

— О-о-о! Пап, папа, ты только глянь, как мелкий наш приоделся! — улыбка сползает как подтопленный жир, и Томас хмуро оборачивается к двери. Ани всегда входит без спросу. Ани мнит себя хозяйкой этого дома. К сожалению, по праву. — Да ты прямо аристократ! Так, глядишь, верхи за своего примут!

Томас скрипит зубами, мысленно одёргивает сам себя. Нельзя поддаваться, нельзя ломать собранную фрагмент за фрагментом маску. Вместо обиды на лице сияет улыбка. Томас держит себя как привык. Не спорит, но чётко проводит грань, как научила когда-то мать:

— Я будущий королевский алхимик, — слова падают свысока. — И должен выглядеть соответственно.

Старый мастер смеётся. Его дочь подхватывает, и вскоре всю комнату заливает этот мерзкий, излишне громкий звук. Бьёт по ушам. Бьёт по знакомым струнам в душе. Томас хмурится, но молчит. С наставником он спорить не может. Нельзя ни одёрнуть, ни возразить. Только глотать обиду и ловить плечами слишком тяжёлые звуки. Сегодня выдержать это до смешного просто: игра в подмастерье скоро закончится навсегда.

Шаг, ещё шаг. За дверь обжитой комнатушки, за порог неприятного, но привычного дома; за черту улицы, за черту средних кварталов. Вверх по белокаменной мостовой.

Из соседних улочек как ручьи в полноводную реку вливаются потоки людей. Взгляды сверкают уверенностью и ожиданием, ужасом и бесполезной надеждой. Сегодня ворота Академии перешагнут сотни, сегодня же сотни выйдут ни с чем. Томас знает: экзамен проходит едва ли каждый двадцатый. Способных справиться с учёбой и добраться до выпуска в этой глупой толпе единицы.

Томас гордится, что он из таких.

Белого камня уже не видно за множеством ног. Толпа сбавляет шаг, расширяется и распадается на неравные части. Здесь останутся родители, опекуны и наставники. Те, кто пришёл проводить. И те, кто встретит потом, чтобы сделать слаще слёзы проигравших.

Томас знает, многие останутся ждать на площади перед высокой витой оградой. По её краям уже растекается ярмарка, чтобы сочувствующим было где скоротать время. Но Ани с наставником не из таких. Томас удивлён уже тем, что они идут рядом. Что это? Дань традиции? Долг перед учеником? Старый мастер мог бы прийти и один. Или просто сказать напутствие с порога.

— Ну, вот и пришли… — Ани улыбается, её голос звучит совсем не так, как обычно. В звонких нотах прячется едва узнаваемая грусть. — Ты, малой, там старайся. Даже если… — она вдруг мотает головой, золото волос подчиняется движению, блестит на солнце и вновь завораживает. Томас не понимает этих слов, этой грусти. — Помни, мелкий, мы за тебя!

Золотая вспышка, запах дешёвых духов. Томас замирает как дурак, не в силах скинуть обнимающие его руки. Беспомощный взгляд на наставника — навстречу та же улыбка. Гордая, но с непонятной грустью. Тонкие пальцы ерошат тщательно зачёсанные волосы. Томас морщится: на голове опять беспорядок. Мать всегда говорила, внешность должна быть идеальна. А простолюдинов к себе допускать вовсе нельзя. Близость низших — позор и пятно на чести семьи.

Томас обязан отстраниться, осадить девчонку. Томас не может сказать ни слова.

Душу царапают раскалённые коготки смущения, и жар течёт по щекам. Но не обжигает, не отдаётся болью. С изумлением Томас ловит внутри себя искреннюю настоящую радость, смакует её, пытается запомнить вкус.

Колкие высокомерные слова, готовые сорваться с языка, оступаются как псы на слишком коротких цепях. Вместо ответа Томас кивает и молча уходит. Это смятение — яд. От него надо избавиться раньше, чем Томас войдёт в Академию.

***

Алхимик проснулся под механический писк хронометра. Мерзкий звук выдернул за шкирку из сна, перетряхнул внутренности, и теперь они медленно возвращались на свои места, вызывая дурноту.

Неприятно. Особенно когда подкинутый памятью сон ярче и реальней всего вокруг. За несколько дней Алхимик успел убедиться: память — самый изощрённый и самый безжалостный палач.

«Яд», да?

Мальчишке Томасу стоило тогда «отравиться».

А теперь этот яд бессилен. Уже не спасёт. Слишком много прошло времени и слишком много шагов сделано на пути к цели.

Алхимик с силой выдохнул, гоня прочь остатки сна. На столе, сияя солнечным светом, в специальных креплениях стояли образцы новой «саламандры». Пока Его Величество, король Вильгельм Справедливый был в отъезде, в столице произошёл неприятный случай. Погибли дети. Уже на следующий день после возвращения Алхимик получил срочный приказ доработать «саламандру», исключить столь страшные последствия невинного детского баловства.

И Алхимик работал. Привычно тянул время, чтобы притворная покорность Вильгельму не мешала настоящему делу. Он аккуратно проверил состав каждой из трёх пробирок, дополнил описание и передал всё помощникам. Испытывать в подземелье основанные на огненном элементе реактанты было бы преступной халатностью.

Алхимик, наконец, остался один. Будто ожидая этого, в душу с новой силой вгрызлись боль, сомнения и обиды. Алхимику было едва за двадцать, но в каждом своём отражении он видел изнурённого старика с опустевшим взглядом. Прошла неделя. Всего неделя, за которую статный, знающий себе цену Томас превратился в тусклую тень.

Безликое «господин алхимик», то и дело срывающееся с уст помощников или слуг, его больше не раздражало. Не раздражала и затхлая серость подземелья. Остался в прошлом даже идеальный порядок, за которым Алхимик некогда скрупулёзно следил.

Всё вдруг стало пустым и неважным. Алхимик больше не знал, зачем и для чего он живёт. Вокруг остались лишь серость и слякоть. И всё же он твёрдо решил достичь цели, закончить путь.

Последней своей волей Алхимик желал знать, чего на самом деле стоила его жизнь.

Мягкий ворс ковра украл звуки шагов, оставил без пищи вечно голодное эхо. Основной зал, где Алхимик работал вместе с помощниками, остался за спиной. Скрипнул ключ в сложном замке кабинета. Тихонько закрылась дверь. Здесь Алхимик всегда забывал, что находится в подземелье. Прекрасная вентиляция позволяла дышать полной грудью. Воздух сам по себе чистил мысли и настраивал на рабочий лад. Идеально отрегулированное освещение не било по глазам, но и не заставляло их напрягаться, чтобы справиться с полумраком.

Алхимик прикрыл глаза, сделал несколько вдохов и набрал комбинацию на замке сейфа. Там, в полной темноте, ждала своего завершения работа всей жизни. Соединение на основе крови. Обманка. Для неё одной Алхимик потратил годы на изучение запрещённой алхимии жизни, рисковал собой. Но так выверено и аккуратно, что даже проклятый ищейка Азелли не смог разузнать, насколько глубоко Алхимик проник в тайны запретной науки.

Написанные кровью формулы уже высохли. Их свет впитался в колбу, наполнил её призрачным туманом неожиданно чистого золотистого цвета. Здесь рождалось отражение, фантом души. Но Алхимик и подумать не мог, что он окажется настолько… красивым. После всего, чем он жил и к чему шёл, это выглядело очередной насмешкой.

***

В столице всегда стоит шум. Торговцы и путешественники, богатые и бедняки, люди и люди. Гам на площади сменяется чириканьем рынка, переходит в звуки музыки и смех зевак, извечно толпящихся у бродячих актёров.

Академия особняком возвышается над бурлящим жизнью котлом. Выше неё — лишь дворцовые залы. В Академии извечно господствует тишина. Лишь шёпот книг вправе нарушить её покой.

В этой тишине годы летят слишком быстро, почти незаметно. Вдох за вдохом. Страница за страницей. Пройдёт время, и тяжёлые двери распахнутся перед Томасом как перед хозяином. Он готов к этому пути. Ни за что не оступится.

Здесь Томас встретит первых врагов. Здесь оставит их позади.

Знания слетают со страниц книг так же легко, как в детстве из записей отца. Томас чувствует своё превосходство. Студенты, учителя, все они отстают с каждой прочитанной книгой.

Шаг в шаг идёт лишь один.

Жан дю Белле.

Ненавистный соперник. Гений из низов. Зарвавшийся выскочка, посмевший считать себя выше Томаса. Ни разу они не уступили друг другу. Ни разу не позволили себе передышек. Гонка за знаниями безжалостная и беззвучная, с лёгким запахом очищенного воска, в вечной пыли фолиантов. Каждый раз, как Томас вырывается вперёд, дю Белле нагоняет с обидной лёгкостью. Затем вновь отстаёт, стоит сделать серьёзный рывок. Учителя превозносят работы обоих. Наставникам остаётся лишь восхищаться, разинув рты внимать выкладкам, задавать вопросы с искренним любопытством и даже конспектировать выступления.

Томас и дю Белле уже давно не просто студенты. Они оба стоят на благородном алом ковре перед королём и его приближёнными.

Избранные.

Единственные, кем заинтересовались за последние годы. Пятилетняя гонка подходит к концу, и у Томаса нет права отстать. Ведь его цель, главная цель его жизни здесь, в шаге от золотой бахромы. Сидит на троне, гордится лживым прозвищем «Справедливый». А справа и слева стоят предатели, убийцы, те, кто посмел принести в жертву собственной прихоти истинного короля и всех, кто по праву держал в руках власть. Годы прошли, но Томас знает правду. Волей матери он добьётся возмездья.

— Рад приветствовать вас, лучшие из алхимиков! — на лице короля открытая улыбка. Простая настолько, что Томасу хочется выкрикнуть с места, разоблачить двойника. Вильгельм снискал любовь народа за свою искренность, но Томас не думал увидеть перед собой деревенского простофилю в дорогих не по стати одеждах. Ни трон, ни корона не способны сделать из него короля. Тронный зал не давит величием. И Томас лишь убеждается в словах матери: этот человек здесь по ошибке. А король тем временем продолжает: — Прошу вас говорить со мной открыто. Расслабьтесь. Я ищу не только одарённого алхимика. Я ищу верного соратника и друга, способного ответить моим идеям, целям и поддержать там, где поддержать может лишь настоящий учёный.

Дю Белле кланяется в ответ излишне низко.

Томас склоняет голову в притворной покорности. Он почти не слушает эту речь. Слова пусты. Томас давно знает, что ищет король: алхимика, способного «помнить о людях». Дю Белле проиграл ещё до начала. Проиграл, потому что такой же, как все. Он боится алхимии жизни, боится запретов и чётко им следует. Никогда не подойдёт к самому краю. Томас не может не признать превосходства дю Белле в расчётах или теории.

Но спор решит результат, а не очередное нагромождение формул и закорючек.

— …Задание для вас будет простым, — завершает свою речь Вильгельм Справедливый. — Этот год выдался неурожайным. Я должен сказать прямо: мы ожидаем нашествие крыс. Мы, конечно, будем готовы, но всё же, я хотел бы увидеть что-то новое. Новое и, безусловно, действенное. То, что может дать лишь алхимия.

Пронзительно голубые глаза смотрят уверенно. В них нет ни стали приказа, ни льда обычного высокомерия, но Томас ловит в себе странное желание выполнить работу так, чтобы от души похвалили. Впервые со смерти матери он ищет подобного признания, и это сбивает с толку. Дю Белле тем временем не молчит:

— Прошу прощения, Ваше Величество, — в голосе несвойственный мёд, — но разве это… работа алхимика?

— Теперь — да, — просто отвечает король. — И я уверен, каждый из вас примет её с честью.

Дю Белле хмурится, но снова кланяется слишком уж низко. Без права возразить он становится ничтожным. По-своему жалким. Томас давит в себе презрение к недавнему сопернику, тоже склоняет голову как требует этикет. Сгибается в поклоне, но не опускает взгляда.

Это вызов.

Открытый и наглый. Но Вильгельм смеётся, а принимает вызов почему-то мужчина справа от трона. Альберт Азелли. Томас слышал о нём, но впервые видит вживую. Злые языки утверждают: правая рука короля ему заменяет ум. А «добрые» не спешат с этим спорить. Азелли гораздо лучше подходит трону, чем кто-либо ещё в этом зале.

Глаза встречаются, и все инстинкты Томаса заходятся в немом крике: опасность-опасность-опасность! Этот человек — враг! Избавиться, растоптать, уничтожить! Но Томас знает, нельзя. Слишком рано. Он прошёл лишь половину пути. Последнее желание матери – месть – ещё не исполнено.

Первым должен пасть Вильгельм. Даже если не он, а Азелли руководил предателями в ту злополучную ночь. Даже если Азелли виновен в смерти королевского алхимика — истинного отца Томаса, чьё настоящее имя приходится позорно скрывать за хрупкой маской.

Мысли не остановить. Они клубятся в голове, тянут одна за одной остальные. Ненависть сама поднимается к горлу, закипает во взгляде, оседает на губах едва сдержанным рыком. Томас справляется с ней остатками воли. Снова прячет внутри от пронзительных глаз Азелли. А в голове будто заклинание: «опусти взгляд».

Опусти взгляд.

Опусти взгляд.

Опусти.

Взгляд.

И глаза, наконец, подчиняются. Контакт рвётся как ветхая нить. В поле зрения богатые сапоги, ножки трона, ступени из чистейшего мрамора. За ними — мозаика пола, кровавая краснота ковра. Томас выходит вместе с дю Белле и чувствует тяжёлый взгляд в спину. Что-то внутри леденеет. Жар ненависти сменяют безжалостные тиски паники: этот Азелли теперь не отпустит.

Грохот закрытых дверей бьёт в спину плетью. За стенами тронного зала к дю Белле возвращается вся его спесь. На тонком лице улыбка, которую Томас хотел уничтожить все пять лет обучения:

— Вот и настал этот миг, Томас Бёрн! Миг твоего поражения, знаешь ли.

Томас отвечает холодным взглядом и проходит мимо. Этот щенок, готовый растечься мёдом под королевский трон, для него уже не соперник. В нём нет гордости человека. Что хуже — нет гордости учёного и творца. Дю Белле смотрит в спину растерянно, но уже понимает, что его больше не видят. Крик рвётся со злым отчаянием, растерявшим всю спесь:

— Не смей сбрасывать меня со счетов, Том!

Томас лениво взмахивает рукой на прощание. В чужом отчаянии он ещё раз слышит свою победу.

***

Знакомые коридоры. Алхимик давно выучил наизусть каждый поворот от своего подземелья к королевским покоям. Вильгельм ждал доклада ровно к полудню, и Алхимик явился точно ко времени. Ни раньше. Ни позже. Когда-то он за этим следил, теперь просто следовал одной из впитавшихся в кровь привычек.

Вильгельм никогда не любил лишнюю свиту. Его покои казались пустыми. Алхимика, как всегда, встретил лишь старик-секретарь. Он тоже связан с королём древней клятвой и за саму попытку предательства заплатит жизнью. Только сейчас Алхимик заметил, насколько забавно распорядилась судьба.

Он всю жизнь ограждал себя от «лишних связей», чтобы те не тянули назад. Закрывался от Ани и наставника, так упрямо гнал прочь слово «дом». Столь же упрямо воскрешал в голове образ матери, её последние слова. Её одержимость. Её жажду мести и жажду справедливости. Всё это вело Алхимика вперёд до тех пор, пока он искренне верил…

Удивительно то, что Вильгельм Справедливый оказался в чём-то похожим. Король окружил себя вернейшими из верных, но не верил даже им. Его защищала клятва. Древний обряд на крови. Нарушишь — расстанешься с жизнью. Известен лишь один способ избавиться, обойти эту клятву.

Да.

Вырезать себе сердце, как смеялась когда-то Ани.

Алхимик точно знал — как. Он знал о клятве всё. Через несколько дней фантом позволит забыть о страшных оковах. И выполнить, наконец, волю матери, которая определила Алхимику жизнь.

И даже смерть.

Тяжёлые двери открылись без лишнего скрипа. Вильгельм поднял взгляд; обернулся Азелли, коротко кивнул в знак приветствия. Алхимик едва поклонился в ответ. Молча передал бумаги и тщательно запечатанную пробирку с прошедшим испытания составом. Сейчас Алхимик был в прямом подчинении у короля, но уважение к Азелли никогда не исчезнет.

Азелли прямой в словах и поступках. Азелли внимателен. Азелли дотошен и скрупулёзен. Он не делает ничего лишнего. Каждый его шаг — это шаг к победе, не меньше. Азелли никогда не топчется на месте и никогда не сдаёт позиций. И если Азелли выбрал цель, он её непременно достигнет.

Алхимик был когда-то той самой целью. Походил на добычу в лапах всесильного хищника. Тогда ему казалось, что на шее затягивается невидимая удавка. В присутствии Азелли Алхимик не мог даже дышать. Враг был повсюду, ни на шаг не отходил, не пропускал ни жеста, ни слова. Стальные глаза Азелли смотрели из каждого документа, каждой пробирки. Сковывали движения, и Алхимик слишком медленно шёл к своей цели.

Сейчас он был благодарен за это. В извечной серости новых дней если где-то и сохранились краски, то только здесь. В голубых глазах короля, глубоких и добрых. Во внимательной сосредоточенности его верного друга.

Никто не знает Томаса лучше, чем проклятый Азелли.

Для Томаса нет никого ближе, чем проклятый Азелли.

Враг есть враг. Но книги успели рассказать: бывают враги дороже и верней всех друзей в мире. Что же. Ненависть Азелли Алхимик получит гарантированно, как только его план свершится.

Но сейчас он пришёл доложить королю, что справился с поручением. Как всегда без ошибок и нареканий. Несколько минут Вильгельм потратил на чтение бумаг, улыбнулся и кивнул:

— Прекрасная работа. Спасибо, Том! Ты снова превзошёл мои ожидания.

— Вы мне льстите, Ваше Величество, — Алхимик попытался улыбнуться, но наверняка вышло призрачно. Серо. — Этот состав слабее обычной «саламандры». Много где окажется бесполезен.

— Но там, где он бесполезен, нет детей, согласись, — Вильгельм сложил бумаги и посмотрел теперь внимательней, с беспокойством. — И всё же, Том, тебе нужно отдохнуть. Посмотри на себя: куда делся идеальный, собранный гений? Сейчас ты прямо копия всех скучных учёных из Академии. Ты устал. Это видно. Твоя работа всегда точна и всегда в срок, но, послушай, я не казню за задержку в пару дней или опечатку в докладе. Если тяжело, если давлю, если не справляешься — скажи.

— Благодарю, Ваше Величество, — поклон чуть ниже, чтобы на пару мгновений скрыть взгляд. — Не стоит беспокойства.

Вильгельм лишь покачал головой. Но вдруг вмешался Азелли. С неожиданным теплом, которое пробралось в душу глубже, чем забота самого короля:

— Ты действительно сам не свой после поездки, — слова Азелли прозвучали уверенно. Не вопрос, утверждение с которым и не поспоришь. — Твой помощник… Дю Белле. Ты назначил его своей правой рукой. Уверен, пару дней он сможет работать и без твоих приказов. Пойдем-ка поговорим.

— Тогда… я подчиняюсь, — Алхимик снова склонил голову и вышел следом за Азелли. Что же, этот человек единственный, кто точно знает, что случилось на самом деле.

Каким бы ни оказался разговор, Алхимику придётся очень постараться, чтобы задушить в себе дикое, непривычное желание довериться и всё рассказать.

***

Когти клятвы сплетаются с каплями крови. Томас на мгновение прикрывает глаза и ждёт. Этот миг покажет его правоту или ошибку. Томас не враг Вильгельму, он не желает ему зла. Эта смерть — не личная мера. Эта смерть нужна ради правды и справедливости.

Но что увидит в его сердце клятва? Как глубоко сам Томас верит этим словам. Вдох. Один, другой, третий. Огонь клятвы остывает в теле, она засыпает где-то под сердцем и, всё же, молчит.

Молчит!

Древний обряд признал правоту. Каждый шаг, сделанный Томасом, был верен. Во имя чести своей семьи, во имя других безвинно убитых он добьется возмездья. Месть свершится, и жизнь Томаса покажет, кто всё это время был прав.

Может быть, вырезать сердце вовсе не нужно?

Грудь колет неуверенность, Томас прячет её за поклоном и благодарностью.

Нет, риска он не потерпит. Клятва может принять мысли о мести. Но вряд ли примет яд и удар в спину. Убийство станет убийством. Томас никогда не убивал раньше, он не знает, чем заплатит за это душа. Риск непростителен. Даже мельчайшая ошибка может обернуться огромной ценой как не вовремя поднятый взгляд. Тогда. У трона.

Как вызов Азелли.

Вернейший друг короля снова смотрит в глаза, но теперь Томас стоит с ним на равных. Уже не все приказы Вильгельм передаёт через Азелли да и сам Азелли стал кем-то другим. Игра в «кошки-мышки», на которую ушло столько сил, отражается в жизни чем-то особым.

Осталось немного.

Состав почти готов. Клятву обойти можно.

Закрытые секции библиотеки, куда доступ открыт лишь для избранных, дают Томасу нужный ответ. Необходимые компоненты получены обидно легко. Немного ожидания, немного храбрости, немного везения и уверенности, которой в Томасе всегда было с лихвой. Впервые он открыто обратится к алхимии жизни. Но скоро это перестанет быть преступлением.

Как только узурпатор вернёт трон, Томас первым делом откроет людям глаза: алхимия жизни не так страшна, как её описывают королевские слуги. Она способна спасать, защищать, справиться там, где медицина бессильна. Отец Томаса боролся за это в каждом своём труде. Он изучал человеческое тело, искал пути, справлялся даже с неизлечимыми недугами. Вильгельм и его свита боятся подобной силы.

Томас бояться не станет.

Мир, который откроется со смертью Вильгельма, приведёт королевство к таким высотам, о каких сейчас можно только мечтать. К тем высотам, к которым вели истинный король и истинная власть.

Тёплое алое пламя загорается над кругом, подсвечивает сложную вязь. Эту формулу Томас разработал сам, вплёл в неё слова клятвы. Значения и руны вписаны вовсе не мелом — в составе одна только кровь. Реакция долгая, она займёт много недель. Здесь, в кабинете, в накрепко закрытом сейфе, ключ от которого есть только у Томаса.

А пока…

Путь лежит далеко на восток, к самым границам королевства. Туда, где снова лютует чума. Болезнь проспала много лет, но что-то её пробудило. Короля отговаривают. Короля пытаются остановить, защитить, но его несёт прямо в пекло. Томас рискует лишиться и цели, и даже работы.

Медики идут впереди.

За ними Вильгельм, его свита и королевский алхимик. В таланте Томаса ищут спасение. Ведь тогда, много лет назад, чуму победить смогли лишь огнём.

А Томас готов смеяться в лицо. Отец знал, как справиться с этой болезнью. Знал, но, видимо, не успел. Его жизнь забрали. Забрали те же, кто сейчас просит о помощи.

Червём изнутри поднимается небывалый соблазн. Сейчас все жизни в руках одного только Томаса. Чуть «ошибиться» в составе лекарства, и подчинённые Азелли отправятся в небытие. Для вида можно убрать и пару жителей из поражённых чумой деревень. Ведь ни одно лекарство не может быть идеальным.

Судьба сама даёт такой шанс. Чума лютует, берёт себе жизни. С узнаваемыми симптомами слёг даже король. Медики не справляются. В их глазах — надежда на Томаса. В глазах свиты — надежда на Томаса. В глазах короля — надежда на Томаса.

Сталь из взгляда Азелли исчезла. В них нет веры, нет. Но даже он осмелился на надежду.

А Томас знает ответ. Готовит противоядие, делает вид, что не спит ночами и работает на износ. Если закончить лекарство слишком быстро, он снова будет под подозрением.

Нет.

Томас дотянет до последнего и спасёт каждую жизнь. Его признают все. Огромный долг будет за сотнями людей. Они поверят в его талант и, чуть позже, поддержат.

Остаются считаные дни, но лекарство уже готово. Чуть в стороне отдельные порции для ищеек Азелли. Томас смотрит на них, тянет руку и тут же одёргивает прочь. Отец защищал чужие жизни. Нельзя предать эту память. Томас ищет оправдания, но всё же остаётся честен с собой: он не убийца. Он готов взять на себя только те жизни, которые завещала мать.

Чума отступает. Подчинённые Томаса в точности исполняют каждый приказ. Находят и гасят все очаги. Томас докладывает королю: чума больше никогда не воскреснет в этих землях. Медики получают рецепт препарата, и Томас открыто признаёт, что вынужден был обратиться к алхимии жизни.

Его прощают.

Ему благодарны.

Награда и слава ждут героя, спасшего сейчас целый край. А возможно, и всё королевство.

— Чума Холланда отступила, — облегчённо выдыхает кто-то из местных, и Томас вздрагивает при звуках своей фамилии.

— Холланда? — имя звучит чужим. Впервые за многие годы срывается с языка, но наполнено не гордостью, а изумлением.

— Да, вы не знали? — местные честны и открыты. Томас видит, ему не лгут. — Эта болезнь создана алхимией жизни. Свергнутый король использовал её как оружие, пугал людей, под угрозой чумы требовал дань… На нас он показывал её «действенность». Алхимия жизни, да… Страшно, что вам пришлось обратиться к этой безумной науке, чтобы спасти нас теперь. Страшно.

Томас не верит своим ушам. Внутренности сковывает иней. В сердце игла вовсе не от нарушенной клятвы. Его отец — убийца? Кто посмел так очернить великое имя? Томас помнит каждую строчку трудов, помнит старательность и любовь. Любовь к алхимии и к жизни. Человек, написавший их, не может оказаться убийцей.

Конь закусывает удила. Мчится вперёд и вперёд, обгоняя свиту. Азелли то и дело одёргивает назад. Вильгельм обеспокоен, спрашивает, в чём дело, но Томас упрямо молчит. Только просит разрешение в библиотеку.

В закрытые залы, где хранятся архивы истории.

Просит и получает.

Шаги слишком громкие, быстрые, суетливые. Смотритель шарахается прочь, едва сняв замок. Вдох, другой, третий, в руках уже старые документы. Приказы свергнутого короля. Отчёты. Отчёты. Отчёты. Подписанные и отклонённые. Бумаги, с которых потоком льётся чужая кровь. Почерк отца, тот же, что учил ценить жизнь, спасать её и хранить. Этот почерк рассказывает об экспериментах на людях. Разрешённых. Открытых.

Томас своими глазами видит, чего стоили полученные в детстве знания. Здесь же — запрещённые книги. Другие работы отца. Их больше, гораздо больше. Со страниц каждой смотрит одна лишь смерть.

— Королевский алхимик странный гость в архивах истории, — холодный голос Азелли уже не пугает. Томас не вздрагивает. Медленно оборачивается, но даже не видит перед собой извечного врага. Пальцы грубо сжаты на очередном документе. Мнут пожелтевшую с годами бумагу:

— Это… правда?

— Ты не отличишь документ от подделки, алхимик? Или не знаешь почерк отца?

Азелли жесток, но Томас и без него знает ответ. Душу жжёт невыносимым огнём. Он рвётся по глотке криком, но на выдохе обращается бессильной пустой тишиной. Щёки горят от дорожек слёз.

— Если это всё правда… — в голосе больше нет контроля. Впервые перед кем-то Томас позволяет себе быть собой. От и до. И этот кто-то — Азелли. — Если это всё правда, кому теперь верить?!

Азелли молчит. Разворачивается и уходит. В его глазах нет больше стали. Томас с ужасом успевает заметить в них боль.

— Я верю Вильгельму, — слова отсекает закрытая дверь. — Ты решай сам.

***

Фантом сиял чистейшим солнечным золотом. Алхимик до сих пор не мог поверить, что это чудо — копия его души. Перепроверил все расчёты, даже соскрёб и сравнил остатки крови. Но результаты раз от разу твердили одно: да, это она. Душа Томаса Холланда. Человека, который жил одной только местью. Человека, который вот-вот её завершит.

Два дня отдыха, на котором так неожиданно настоял Азелли, пришлись очень кстати. Времени, такого ценного и редкого ресурса, у Алхимика теперь было в достатке. Он успел перепроверить все теоретические выкладки, ещё раз убедиться в сущности клятвы.

Кто бы мог подумать, что древние смогли создать магического паразита. А Вильгельм смог его найти и использовать. Но, увы, не понять. Слова клятвы, человеческие помыслы в тот миг, когда они звучат, — не более, чем клетка. Стоит её сломать, и паразит вырвется на свободу. Голодный, он выпьет всю жизнь, остановит сердце, а позже растворится, оставшись без еды и подпитки.

Но что значит «сломать» эту клетку? Душа человека многогранна, гибка. Алхимик никогда не считал себя предателем. Он никогда не желал зла и Вильгельму. Цель была проста, светла и надёжна: отомстить за свой род, наказать предателей, восстановить справедливость.

Алхимик торопился избавиться от клятвы, пока его душа ещё в это верила. Вопреки всему.

Тонкая игла пробила грудь. Капля за каплей по ней потекла кровь, растворяясь в золотистом тумане. Фантом пил её жадно, обретал свою силу. Разрозненные капли быстро превратились в сплошную струю. На несколько мгновений душа и её отражение стали едины. И этого мига хватило, чтобы обмануть глупое заклинание. Кровь вспыхнула на мгновение серебром магии, и Алхимик поспешил запереть её у фантома.

Алхимия жизни легко справилась с глубокой, но небольшой и чистой раной от иглы.

Томас Холланд справился. Ступая по стопам отца, следуя воле матери, он сделал главный шаг к своей цели. По сравнению с этим остальное легко. Справится и ребёнок.

Нет, ребёнок справится быстрее других. Ведь Вильгельм так любит детей…

Теперь если Алхимик нарушит клятву, уничтожен будет вовсе не он. Всего лишь пробирка и фантом, способный каждый миг копировать свою изначальную душу.

«Вырезать сердце» — смешно. Как же далеко это от истины. Вот только сердца у Алхимика действительно уже нет. Теперь он может без страха признать, что больше не знает, кому верить в этой войне. Он не знает, для чего ему месть. Кому она нужна и что докажет.

Алхимик перестал лгать себе, убеждать, раз от разу вспоминать лицо и слова матери.

Перед ним правда, которую день ото дня шептала мать, будто действительно была одержима.

Перед ним правда, записанная рукой отца на бумаге. Но в ней уже нет привкуса чужой воли.

Перед ним Вильгельм, самые резкие поступки которого всё равно были на благо простых людей. Перед ним проклятый, изгнанный король, который допускал эксперименты на детях.

Перед ним есть всё, но без призмы чужих слов и чужих наставлений. Без чужой ярости и без чужой одержимости. Азелли сказал, что верит Вильгельму? Алхимик не смог дать даже этот ответ.

Его мир так легко рухнул. Карточный домик, хрупкий и бесполезный. Чужая прихоть, развлечение. Орудие мести в руках одержимой матери.

Алхимик яростно тряхнул головой, но мысли не желали его отпускать. Он готовил яд и удивлялся только, что до сих пор не слышит звона стекла из открытого сейфа.

Встреча с Вильгельмом снова назначена ровно в полдень. Но в этот раз король не приглашал. В этот раз Алхимик сам просил аудиенции.

Покои короля наполнены светом и свежим ветром. Эти два дня Алхимик не выходил на улицу и не видел солнца. Теперь оно резало глаза.

— Боги… — беспокойство Вильгельма перешло всякие границы. Он даже встал и подошёл ближе до того, как Алхимик закончил приветствие. — Да что с тобой, Том?! Я думал, отдых тебе поможет…

— Ваше Величество, — Алхимик не поднял взгляда и не стал отвечать. Только с поклоном передал кубок: — Я могу попросить вас выпить? Клянусь, яда в нём нет. Мне это важно.

Словно боясь, что его слова впервые подвергнут сомнению, Алхимик поднёс кубок к губам и сделал глоток. Вильгельм лишь улыбнулся. Молча забрал, осушил залпом.

— Если тебе станет ле…

— Яд, он тут.

Шприц легко пробивает одежду и кожу. Ещё легче пустеет. Кубок падает из ослабевших пальцев. Миг — и великий король на коленях перед одержимым местью юнцом.

***

В детстве Томас читал не только записи отца. У матери было много книг. О других королевствах, о море, о приключениях и о любви. Из них родился план мести. Сложный. Требующий многих лет. Но почти идеальный.

Чем ближе ты к цели — тем проще ударить.

Чем больше тебе доверяют, тем меньше за тобой следят.

Чем дороже ты жертве, тем больнее для неё будет итог.

Томас выучил эти истины наизусть, использовал каждую из них как веху для плана. Всё это время он работал на износ, делал всё, чтобы оправдать доверие и ожидания. В прозрачно-голубых глазах Вильгельма была сила заставить стараться, сделать всё ради их одобрения. И Томас использовал этот взгляд и эту необъяснимую тягу. Самый молодой в числе приближённых, он легко втёрся в доверие им всем.

Достиг своей цели.

Что будет дальше? Этого он больше не видит.

Только усмехается.

Пусто и горько.

— Я обошёл твою клятву, — звучат давно готовые слова. Ещё пару месяцев назад они были бы полны высокомерия и гордости. Сейчас в них такая же пустота. — Я, Томас Холланд. И я забираю твою жизнь, чтобы восстановить честь семьи и вернуть себе имя.

Томас слушает собственный голос, но не слышит в нём ни уверенности, ни правоты. Сомнения и страх. Вильгельм не может пошевелиться. Яд мягко и безболезненно отнял его силу, забрал голос, вот-вот прервёт и дыхание. Но глаза… Пронзительные голубые глаза сияют все так же. В них нет страха смерти — только сила и сочувствие. Искреннее.

Томас видит и понимает: он не хочет терять этого человека. Здесь и сейчас ему плевать на родных мать и отца. Ему плевать на собственное имя и честь семьи Холланд. Как он жил, для чего и зачем? Томас впервые видит ответ. Даже зная о противоядии, Томас до дрожи боится, что оно не подействует.

Он проиграл.

Глаза снова жгут слезы. Голос предательски дрожит, как дрожал в библиотеке перед Азелли.

— Я больше не знаю, где правда, — пустота сидит в сердце тёмным пушистым комком. В ней нет боли, и Томас этому рад. По крайней мере он не сделал непоправимого. — Но я предал свою семью. Казните убийцу.

Словно по команде дверь с грохотом открывает Азелли. Взмыленный, напуганный, бледный. Король всё ещё на коленях, и Азелли знает, что это значит. С лёгким шелестом сталь клинка покидает ножны. Один шаг. Мгновение. Выпад.

— Альберт!

Сталь замирает у неподвижного горла. Король встаёт, борется с дрожью — яд так легко не отпустит:

— Опусти меч, Альберт. Ничего плохого мальчишка не сделал, — в новом взгляде на Томаса теперь уважение: — Подумать только, ты действительно обошёл древнюю клятву, да? Что ж…

Прежде, чем Томас успевает ответить, его плечо сжимает тёплая рука короля:

— Кроме Альберта Азелли, я не встречал человека вернее. Неси свою службу, королевский алхимик. Каждая спасённая жизнь вернёт тебе честь быстрее всех смертей мира.

Томас не знает, что говорить и что делать. У него нет пути. Только те, кто готов принять и вести за собой. Слёзы всё ещё текут по щекам, а от затылка волнами расходится боль: затрещина Азелли куда обидней быстрой казни клинком.

Капля за каплей сквозь дверь сейфа сочится состав из разбитой пробирки.

___

Январь 2020