Сердце

Глава 1

Конечно, это могло быть... да мало ли, что! Даже мышиный помет. И Айк понимал, что на самом деле просто обманывает себя. Но если ты знаешь об обмане, то это уже и не обман вовсе. Это игра.

Айку нравилось играть в то, что пятно грязи, присохшее к его ребрам изнутри, было его сердцем.

В конце концов, у мертвых не так много игр.

Айк даже иногда тряс черепом, чувствовал, как внутри катается какой-то мусор, и воображал, что это его мозг. Но поделиться своими соображениями он все равно не мог — у него не было ни языка, ни гортани...

Да и много времени воображать и играть у Айка не было. Силы, что подняли всех их, гнали вперед. Весь мир разделился на мертвых, и пока еще живых. Мертвые поднимались и шли. Живые пытались прятаться, сражаться, и убегать. Но что бы ни делали, вскоре они пополняли армию мертвых.

Дверь грохнула и рухнула. Айк даже еще раз повертел в голове эти слова «грохнула и рухнула» — красиво вышло. Он часто замечал вокруг красоту — торчащие из под гнилой плоти кости товарищей, словно смерть, которая всегда присутствует в жизни, прорывается и торжествует. Или еще — опустевшие деревни, из которых ушли жители. Смерть приходит, и еще-живые бегут... и умирают в пути. И встают рядом с Айком, потому что смерть главнее, красивее, точнее жизни.

Айк думал, что он философ. Или поэт. А может, сразу и то, и другое, так ведь тоже бывает. А то, что он бегает с армией нежити и убивает всех встречных — так ведь это его жизненная позиция, это потому, что смерть важнее жизни.

Успел еще подумать, что «жизненная позиция» тут как-то неуместно, а придумать, как лучше не успел. Потому что вошел в конюшню, и на него бросился кто-то. Вилы бессильно скользнули по ребрам, Айк ухватил их левой рукой, слегка встряхнул и посмотрел, кто тут из еще-живых.

Девчонка. Выпустила древко, вытаращила глаза, оскалила зубы. Зла, испугана и заревана. Мелкая, хлипкая, и ударить-то толком не может.

Тут Айку пришла в голову странная мысль — ведь время есть. Торопиться незачем. Можно чуть-чуть поиграть... тем более, девчонка явно готова к игре.

Айк положил прямо на землю свою булаву и взял вилы двумя руками. Посмотрел сверху вниз на девчонку — та отскочила в дальний угол и таращила глаза. По грязным щекам катились слезы, в дыхании слышалось хлюпанье.

«Сопли, — подумал Айк, — Сколько проблем у живых! Почему они с такой кучей проблем так боятся стать мертвыми?»

Он показал левой рукой на свои ноги, провел пальцами к тазовым костям, потом снова взялся за вилы. Медленно двигаясь, Айк показал удар. Вилы ударили в стену сарая. Айк выдернул их и протянул еще-живой. Та двигалась, как во сне, но вилы взяла. Потом взвизгнула и с яростью ударила снова.

«Эх, опять все то же! — подумал Айк. — Показал же только что.»

Он снова отобрал вилы. Подумал, как же ей объяснить без слов то, что надо и отставил вилы к стене. Взял девчонку за плечи, поставил. Та дрожала, ноги подкашивались, но смотрела она зло и сердито. Явно выжидала возможности внезапно ударить... вот только умения бить у нее не было. Айк показал на ноги — на ее, и на свои. Провел рукой по своей бедренной кости, сделал движение, словно наносит удар. С сухим щелчком хлопнул себя по тазу.

Девчонка смотрела, и похоже, ничего не понимала.

Айк пожалел, что не может сказать словами.

«Смотри! — сказал бы он. — Движение начинается от бедер, от задницы и тогда сила приходит в руки! Бить надо не одними руками, а всем телом — от ног, через руки, через оружие — в сердце врага!»

Сколько умного сказал бы Айк... но он мог только показывать.

Он показал еще раз, снова вручил вилы, и только покачал головой. То ли от страха, то ли от спешки, но она ударила, едва древко оказалось в ее руках. Даже живому такой удар не повредил бы, разве что немного поцарапал бы кожу.

Айк снова отобрал вилы. Девчонка не хотела отпускать, и пришлось немного сжать костяными пальцами запястья. Под тонкой кожей чувствовался быстрый, горячий пульс. Айк с легкостью оторвал ее руки от древка, но успел подумать, что сердце девчонки колотится так, как никогда не застучит его. Да и у нее не долго будет биться...

А пока — Айк снова взял вилы. Правильно поставил ноги, правильно направил вилы. Ударил. Острия пронзили воздух, хищно блеснули. Девочка вдруг словно поняла, что он показывает, протянула руку забрать вилы. Айк глянул и увидел ее робкую, заискивающую улыбку. Он вдруг понял, что она собралась обмануть его.

«Ну, еще бы, — подумал он, — У нее же есть настоящие мозги, не то, что у меня!»

Игра вдруг перестала доставлять то удовольствие, что в начале. Потеряла часть очарования, зато в ней появилось что-то, чему Айк не мог подобрать названия. Настоящее что-то.

Он вспомнил, как бился пульс в руке девчонки, увидел, как подрагивают ее пальцы. От страха? От возбуждения? Она понимала, чем кончится игра, но надеялась обмануть своего противника. Жизнь хотела дать бой смерти.

«Зачем тебе оставаться живой? — мог бы спросить ее Айк. — Жизнь это страх, это боль, когда болят синяки, и легкий удар вилами рвет кожу! Жизнь должна уступить смерти, кончиться, как эта игра!»

Но, конечно, он ничего не сказал — у него же не было ни языка, ни губ. Девчонка стояла перед ним, ее сердце качало горячую алую кровь и гнало по жилам страх и надежду. Ее мозг внимательно следил за каждым движением противника и просчитывал шансы на спасение.

«У меня тоже есть сердце! — хотел сказать Айк. — И мозги!»

Если бы он мог говорить, он бы сказал это, а потом потряс черепом, чтобы девчонка услышала, как катается и гремит внутри костяной коробки его мозг. Он показал бы, а может, даже дал бы пощупать свое сердце — разглядеть его трудно, оно же внутри. Но если аккуратно просунуть пальцы между ребрами, можно...

«Это просто кусок засохшей грязи, — напомнил Айк сам себе. — Да и мозг тоже. Все это игра, и пора ее заканчивать. Девчонку надо убить, пусть встанет рядом с нами. И идти. Идти и убивать. Чтобы смерть прекратила все игры.»

Если бы у Айка были глаза, настоящие глаза, он бы наверное, не удержался. Он бы заплакал, настоящими слезами, которые горячими текут по щекам, и высыхают, оставляя лишь разводы грязи.

Как сама жизнь.

Но глаз у него не было.

Если бы у Айка были губы, он бы ухмыльнулся. Зло и цинично, прямо в глаза девчонке, пусть знает, что обман раскрыт, что Айк все понял, хоть у него и грязь вместо мозга.

Но губ у него не было.

Он протянул девочке вилы. Обман или правда — пусть игра закончится...

Она взяла. На этот раз она не спешила. Сперва встала, чуть боком к Айку, словно и не собиралась бить его. Поставила босые ступни так, как было показано, глянула в пустые глазницы Айкова черепа, словно спросила, правильно ли.

Айк кивнул.

В глазах девчонки блеснуло злое возбуждение, но Айк решил не обращать на это внимания. Надежда выжить горела в ней так ярко, что не заметить этого было невозможно. Страх, надежда, снова страх. И порожденный этим страхом гнев.

Жизнь сердилась на смерть за то, что та пришла.

Если бы у Айка было время, он бы развел руками, показал бы, мол, что поделать... такова жизнь, и такова смерть. Они приходят и уходят, и сменяют друг друга, и сплетаются в любовном объятии. Айк ведь был поэтом и философом.

Но времени не было.

Девчонка уже взяла вилы — правильно взяла! — и уже поворачивалась в сторону Айка.

Теперь ее движение было правильным — единый удар всем телом. От стоп, через бедра и задницу, через позвоночный столб — в руки, в древко, в острия вил. В сердце врага.

Наверное, Айк мог увернуться, защититься, пропустить удар вскользь. К тому же девчонка все же не совсем правильно двигалась, она оставляла противнику возможность нанести встречный удар. Булава Айка валялась на земле, но он и кулаком мог бы с легкостью сломать тонкую шейку. Но для первого раза девчонка двигалась вполне неплохо, и Айк решил не придираться.

Вилы с глухим хрустом врезались между ребрами. Острия пробили то, что мертвец считал своим сердцем, и для Айка наступила темнота.

Скелет, который только что грозно возвышался над девушкой, пошатнулся и рассыпался на косточки. К ногам победительницы упал череп, и та оттолкнула его. Череп покатился. Внутри него шуршал и перекатывался какой-то мусор.

Девушка выдернула вилы и увидела, что на острия налипла какая-то сухая гниль. Брезгливо поморщилась и счистила ее о землю.