Septem ianue

Глава 1

Нет, пожалуй, никакого способа банальнее начать путешествие, чем пройти через какую-то дверь. Все равно, пресловутая ли это Зеленая дверь в потаенном переулке, некогда блиставший полированной сталью гермошлюз Убежища, скрипучее щелястое чудовище, лишь неведомыми силами не сорвавшееся еще с проржавевших петель, или занавесь из плохо выделанной шкуры, не выпускающая из шаманского шатра дым, вонь и неблагих духов.

Дверь, перед которой я замер в нерешительности, доверия не внушала никакого. Белесая, чуть рассохшаяся древесина, покрытая местами чешуей шелушащейся масляной краски (одного из самых гнусных оттенков коричневого), латунная ручка с вытершейся никелировкой и крайне недружелюбно выглядящая замочная скважина. Обломок гвоздя и чуть менее выгоревший на солнце участок краски свидетельствовали о том, что когда-то здесь была табличка с номером, что, впрочем, дверь никак не красило.

Хорошо, хоть замок был старомодный, под массивный сувальдный ключ. А то встречались, знаете ли, затейники с фантазией. У них фантазии, а у тебя жизненная необходимость удержать в руках и впихнуть в замочную скважину цифро-буквенную комбинацию, спектральную вспышку или фрагмент музыкальной пьесы в ля-мажор. Так что аккуратненько достаем ключик, вставляем, проворачиваем и…

И в очередной раз я убеждаюсь, что нельзя доверять казенному ключу-от-всех дверей, поскольку эту никчемную штуковину в замочной скважине заклинило, аккурат на половине оборота. Волшебным вещам в принципе доверять не стоит, даже если в момент их использования твой башмак, подбитый гвоздями из холодного железа, медленно и неотвратимо прижимает шею их создателя к какой-нибудь плоской твердой поверхности.

Так, надо будет не забыть по возвращении провести краткую, часика на два-три, разъяснительную беседу с гремлином из отдела снабжения. Или даже организовать там парочку вакансий, с целью повышения культуры труда и общей ответственности.

Но для этого надо сначала вернуться. А с этим намечаются некоторые проблемы. Придется либо договариваться с проклятой дверью, либо искать другую, ведущую хотя бы приблизительно в нужный мир. Разумеется, можно применить к двери грубую силу (мой любимый вариант), вот только не исключено, что после этого я, вместо места назначения, окажусь посреди магоактивной пустоши, в компании незнакомых гномов и полуросликов, совершающих под руководством полубезумного волшебника очередной квест по поиску какой-то эльфийской бижутерии. Нет, клянусь сиськами Морриган, это не то, чем я собираюсь заниматься ближайшие лет несколько.

Не скажу, что это были простые переговоры, но все же проклятая дверь захлопывается за мной, сливается с кирпичной стеной, исчезает, оставляя меня в полумраке пустынного переулка. Стены, едва тронутые штукатуркой, ржавые лестницы, горы мусора, крошащийся под ногами асфальт. О, этот мир я узнаю из тысячи просто по запаху: мертвое железо, мертвая вода, горелое земляное масло, последыши молний, бетонная пыль и много-много человеков. Даже странно, что здесь рождаются многие сказки, а еще более странно, что они приходят сюда умирать.

Я позволил этому миру ощупать себя, облекся в новую плоть, принял изменения, которые он требует от меня. Это неприятно, но необходимо – сомневаюсь, что в истинном своем облике я смог бы свободно перемещаться по переполненным человеками улицам. Проходя мимо какой-то зеркальной витрины, я увидел в отражении свой новый облик, свое новое лицо – только лишь глаза мои остались неизменными. Таковы правила.

Найти одинокого человека в этом нагромождении человейников, полном железа и электричества, не самая простая задача. Вот только, если бы это было просто, то послали кого-нибудь другого и не факт, что полноразумного: голубя какого, сову или летучую мышь. Ворона в лучшем случае. Но по кровному следу надежнее посылать таких как я.

Пошел дождь. Увы, не ливень, который пытается сбить тебя с ног тысячей ударов полновесных капель, утащить с собой в море или канализацию, или хотя бы честно промочить до последней нитки. Нет, это городской вырожденец, что лишь охлопывает тебя мягкими влажными щупальцами, ненавязчиво, как карманник забирается под одежду, оставляет после себя гнусную сырость и запах болотной затхлости. Так себе ощущеньице.

Я даже было подумал о том, чтобы запретить ему приближаться ко мне, но это, пожалуй, было бы лишним.

Впрочем, человеки на городских улицах и в обычное-то время не особо смотрят по сторонам, будучи погружены внутрь себя настолько глубоко, что окружающей реальности нужно кричать им в ухо в полный голос или бить по голове дубиной, если необходимо привлечь внимание к чему-то находящемуся за пределами трех футов от центра массы. А под этим дождем они скукоживаются внутрь еще больше, позволяя своему мозгу бездумно вести себя от одного хлипкого укрытия к другому, сбивать их в одинокие кучки, загонять их в кирпичные пещеры домов или в стойла разномастных едален.

Кстати, сквозь панорамное окно одной такой едальни я вижу своего адресата – даже этому миру не удалось отбить мне нюх. Тусклая блондинка, хорошо за сорок, в одежде подавальщицы. Ходит туда-сюда, суетится, с трудом удерживает на лице дежурную улыбку. Судя по всему, скоро ее смена заканчивается. Это хорошо.

Я следую за адресатом, словно тень, почти до самой двери ее дома. Скоро полночь, самое удачное и правильное время для задуманного и предначертанного. До моей цели мне остается преодолеть всего лишь полдюжины плохо освещенных лестничных проемов. Немногие человеки, встречающиеся мне на пути, сразу делают вид, что их прямо сейчас ждут Очень Важные Дела подальше отсюда. Пожалуй, это очень мудро с их стороны.

Дверь в квартиру даже не надо уговаривать, при моем приближении она сама распахивается, словно приглашает меня войти. Я не отказываюсь.

Мои башмаки подбиты железом, но издают меньше шума, чем кот, охотящийся на осторожную мышь. Я захожу в спальню. В комнате темно, ночник погашен, лишь неверный свет уличных фонарей едва пробивается через старые занавески.

Лейн лежит на кровати, укрыта дешевым одеялом. Во сне она выглядит меньше и старше. Этот мир изменил и искалечил ее: золото волос выцвело и стало ломким, кожа иссохла, пальцы опухли и огрубели от тяжелой работы, плоть облегает кости как дурно пошитое платье. Но я надеюсь, что где-то в глубине еще скрывается та прошлая Лейн, что попыталась обмануть проклятие веретена и почти не раздумывая шагнула в другой мир в день своего совершеннолетия. Та Лейн, ради которой я пришел сюда.

Я стою у кровати, жду момента, когда спящая принцесса наконец-то почувствует мое присутствие. И вот она просыпается, замечает меня, смотрит на меня. Этот мир изменил ее и лишь глаза, яркие, словно звездчатые сапфиры, остались почти неизменными. Таковы правила.

Лейн смотрит на меня. Что она видит? Лишь то, что ей показывает убивающий ее мир – незнакомое лицо, грубое, исчерченное морщинами и шрамами, красную вязаную шапку, потертую кожаную куртку. И мои глаза – два куска тусклого янтаря, рассеченные пополам бездонными трещинами зрачков.

— Зачем ты здесь? – спрашивает Лейн. Она уже знает ответ, но все равно задает вопрос.

— Я пришел вернуть тебя сказке, моя принцесса.

Я знаю, о чем сейчас думает Лейн, что именно она вспоминает. День семнадцатилетия. Самая высокая из башен в замке ее отца. Дверь. Простая дверь, без затейливых завитушек, оккультных символов и предупреждающих знаков. Дверь, за которой сияет диковинными огнями другой, новый мир. Всего лишь один шаг — и обратно уже не вернуться, дверь заперта за спиной, а впереди… Впереди жизнь, такая жизнь, что лучше бы веретено.

— Ты не похож на прекрасного принца.

— Что поделать, с принцами нынче напряженно, тем более с прекрасными. За тобой смогли послать только меня, – я не произношу ни слова лжи, но и правды в моих словах немного.

Я протягиваю к ней руку, и она вцепляется в нее, словно утопающий — в спасательный круг. Слабая надежда пытается пробиться через мутную пелену антидепрессантов.

— А кто ты? – наконец она задает самый важный вопрос.

— Веретено. Мистер Веретено.

На мгновение она замирает, словно не веря услышанному, но потом все понимает и улыбается.

— Прости, Лейн, я опоздал к тебе. Слишком сильно опоздал. — В моей левой руке тихо кашляет револьвер. Дешевый «Суицид спешиал», такой легко можно представить лежащим в ящике ночного столика или под подушкой у немолодой официантки.

Револьвер падает на пол. Я осторожно опускаю тело Лейн на кровать, провожу пальцами по лицу, навсегда закрывая глаза цвета выцветшего осеннего неба. Смерть разгладила усталые складки на ее лице и на мгновение мне кажется, что бывшая принцесса спит, просто спит. Но от этого сна ее не пробудит даже самый могучий волшебник или самый прекрасный принц.

— Прости и прощай, Лейн! – произношу я, выходя из спальни.

Послание доставлено и получено, но моя работа здесь еще не закончена. Сейчас мне нужно сделать еще полдюжины шагов до соседней комнаты. Там, за хлипкой незапертой дверью, спит дочь Лейн — девушка с глазами яркими, словно звездчатые сапфиры. Спит, не зная, что сегодня ее судьба изменится.

Потому, что сказка должна продолжаться.