Семейное счастье

Побег

Погода не подвела: к вечеру наползли тучи, из них хлестанул холодный резкий дождь, а ветер так трепал и гнул деревья в саду, что в замок, наверное, смогли бы пробраться незамеченными даже здоровенные и неповоротливые горные тролли.

Всё было готово уже давно, собранные вещи ждали своего часа: смена белья, немного (очень немного, если честно) денег, кое-какие дорожные мелочи. И бабушкины брачные браслеты. Вообще-то, предполагалось, что они достанутся невесте старшего брата, и Лотта чувствовала себя воровкой, забирая их. Но с другой-то стороны, семье же не придётся выделять ей приданое, а значит, она имеет право хоть на что-то! Хотя бы на браслеты для обряда, который проведёт для них с Адрианом жрец в какой-нибудь придорожной часовенке

Свечу она не зажигала, и без того зная, где в коридорах можно налететь на углы мебели и где половицы скрипят особенно громко и противно. В темноте, местами почти на ощупь, Лотта пробралась в кухню, откуда можно было выйти через низкую и тесную «чёрную» дверь. Кухня была ей знакома не так хорошо, как жилые помещения замка, и Лотта до замирания сердца боялась чем-нибудь звякнуть, споткнувшись или зацепившись одеждой. Она даже плащ несла в руках туго свёрнутым, чтобы точно не задеть полой какую-нибудь кочергу, которая, разумеется, рухнет с грохотом на железный лист перед топкой. В крошечное оконце сквозь старое, мутное и исцарапанное стекло цедился лунный свет, прорывающийся сквозь тучи — полная луна светила, хоть и тускло, даже сквозь мерзкую хмарь. Ещё тлели угли на шестке, но в ту сторону Лотта старалась не смотреть, чтобы не плавали пятна в глазах: после темноты спящего замка слепило и слабое вишнёво-красное сияние. Было очень тихо, только скреблись мыши, да похрапывал дедок-истопник, спящий на широкой скамье у печи. Поэтому дверь, едва её толкнули, так отвратительно и оглушительно-громко завизжала не смазанными петлями, что Лотта обмерла от ужаса, решив, что на этот жуткий скрип сбежится половина прислуги. Однако ничьих шагов слышно не было, только старик сонно пробормотал:

— Данка, закрывай живее дверь, потаскушка, дует…

Лотта выскочила из кухни, захлопнув за собой скрипучую дверь, и мысленно возблагодарила Девятерых и судомойку Данку, которая, оказывается, частенько ночью отлучалась по своим любовным делишкам, раз истопник воспринял скрип двери как досадную обыденность. Она ещё постояла, прислушиваясь, но никакой суматохи слышно не было, и Лотта, пытаясь унять противную дрожь, двинулась прочь.

Уже в закрытом хозяйственном дворике ветер с дождём налетели на Лотту, словно надеялись напугать её и загнать обратно. Нет уж! Она поспешно накинула плащ поверх старомодного, но тёплого и даже всё ещё нарядного костюма для верховой езды, крепко прижала к груди сумку с вещами и торопливо зашлёпала по лужам к калитке в сад. Там у самой стены росла старая груша, такая кривая, что её ствол ложился на каменную кладку. В детстве Лотта вместе с братьями любила по этому стволу забираться на стену, там для неё даже дощечки были прибиты, точно перекладины лесенки. По ним она, скользя и обдирая руки шершавой корой, и вскарабкалась наверх.

Стена была старая, такая же старая, как и сам замок. Взрослого мужчину в каких-никаких доспехах она местами могла и не выдержать, даже под молоденькой девушкой весом с упитанную кошку камни кое-где опасно шатались, кроша рассохшийся с годами раствор. Но Лотте и не надо было расхаживать по стене. Она всего только встала рядом со стволом груши, размотала с талии припасённую заранее верёвку и привязала один конец к толстой ветке. Верёвка тоже была толстая, шершавая и мохнатая, а через каждый локоть длины Лотта навязала на ней узлы, чтобы удобнее было держаться.

Спускаться всё равно было страшно. Дождь хлестал и хлестал, ветер раскачивал дерево и привязанную к нему верёвку, мокрые руки скользили даже по узлам, и раза два Лотта чуть не сорвалась, перехватываясь. Хорошо, хоть в темноте не было видно, где там, внизу, земля, и голова не кружилась. Ну, разве что немного — просто от страха. Вряд ли бы Лотта разбилась насмерть, сорвавшись, однако ногу или ребро сломала бы почти наверняка, а бежать со сломанной ногой…

Спустившись, Лотта в изнеможении села прямо в мокрую жухлую траву. Уже ненужную верёвку мотал ветер, и беглянка с раскаянием подумала о том, что оставляет ворам или кому похуже открытый путь в замок. Но убрать верёвку или хотя бы закинуть повыше спущенный конец у Лотты не было ни сил, ни возможности. Оставалось только молиться, чтобы никому в такую ночь не пришло в голову лезть к владетелю здешних мест с недобрыми намерениями.

Отдышавшись и попытавшись охладить об мокрую траву ободранные ладони, Лотта встала, отряхнула плащ, нашарила сброшенную заранее, ещё до спуска, сумку и побрела к перекрёстку. Ползучий подмаренник путался в ногах, репьи цеплялись за одежду, ветер трепал и рвал пропитавшееся дождевой водой сукно, под его порывами полы плаща хлопали, точно крылья усталой птицы, но Лотта упрямо брела по бездорожью. Окрестности замка она знала прекрасно, и никакая непогода не сбила бы её с верного направления.

До условленного перекрёстка она добралась без приключений. Она даже немного поторопилась: Адриана ещё не было. Это слегка разочаровало Лотту, всё-таки она рассчитывала на то, что любимый будет ждать её, а не заставит стоять ночью одну в жутковатом месте (так и лезли в голову байки и легенды о полуночных перекрёстках). Но мало ли что могло его задержать? Она походила в нерешительности туда-сюда. Имело смысл, наверное, двигаться потихоньку в сторону тракта, но если Адриан опоздает не на четверть часа, а больше, он в темноте, щедро разбавленной дождём, может просто не увидеть свою тайную невесту. Решит, что она испугалась, передумала, осталась дома — и вернётся к себе. Чтобы назавтра уехать в столицу графства в одиночку и уже открыто, ни от кого не прячась.

Лотта вздохнула, поплотнее запахнула плащ, надвинула капюшон до самых бровей и приготовилась ждать. Старательно отгоняя от себя мысли о нечисти, стерегущей беспечных путников на таких вот старых росстанях.

Стук подков по остаткам булыжников заставил её встрепенуться. И напугал, потому что ехали двое-трое… да, из дождевой мути появились три фигуры верховых в блестящих от воды плащах. «Рыбья кожа»? Такой, только очень старый, доставшийся в наследство от деда, имелся у отца. Но только у него, у братьев таких не было. Лотта замерла от ужаса. Это не была погоня из замка! Какие-то чужаки! Что же делать? Спрятаться негде, место открытое. Бежать бесполезно — путаясь в мокрой длинной, хоть и раздвоенной юбке, от всадников не уйдёшь. Не двигаться? Может быть, не заметят или не обратят внимания в темноте? Попробовать напугать, изобразив какую-нибудь ночную тварь? А вдруг они не из пугливых и попытаются убить, а не сбежать?

Она всё-таки сделала несколько мелких шажков назад, когда всадники поравнялись с нею. Один из них спешился и двинулся к ней, откинув капюшон плаща. Новенького — даже в неверном свете придушенной тучами луны видно было, как по «рыбьей коже» скатывается, не задерживаясь ни на миг, дождевая вода, точно по хорошенько просмолённому дереву.

— Сира Шарлотта, — учтиво кланяясь, проговорил мужчина, и Лотта застонала от бессильной ненависти: её жених, чтоб ему в Бездну живьём провалиться! — Мне очень жаль, но я вынужден вас разочаровать: сир Адриан не придёт.

— Не придёт? — холодея, прошептала она. — Почему? Что… — Она перевела взгляд на вооружённых типов, не торопившихся спешиваться, и почти закричала: — Что вы с ним сделали?!

— Боюсь разочаровать вас ещё больше, — всё так же учтиво, доброжелательно даже ответил мерзавец, — но я дал ему письмо к старосте слободы гномов из Дома Халната. По моему поручительству и под моё обязательство оплатить покупку, — добил он, — сир Адриан сможет выбрать себе любые доспехи и оружие. В пределах разумного, конечно. Платить за позолоченную кирасу с сапфирами по груди и плечам я не буду, да сир Адриан и не станет, я думаю, брать такое. Ему нужны настоящие боевые оружие и броня.

— Вы хотите сказать, — начала Лотта, и ей очень хотелось верить, что голос дрожит от негодования, а не от неудержимо накатывающих слёз, — он меня продал за кирасу и меч? Отказался ради нескольких кусков стали?

— Выбирая между славой и любовью, сира, мужчина всегда выберет славу. А сир Адриан полагает, что только отсутствие у него достойного снаряжения стоит между ним и славой одного из лучших рыцарей королевства.

— Я… не верю вам, — сипло прошептала она. — Вы как-то помешали ему встретиться со мной. Он бы никогда так не поступил, я знаю. Вы удерживаете его силой?

Мерзавец вздохнул так, будто ему и впрямь было жаль (чему Лотта, разумеется, ни на миг не поверила).

— Пошлите ему завтра письмо, — сказал он. — С самого утра. Пусть он сам приедет в замок и сам объяснится с вами. А теперь давайте я вас отвезу к вашему отцу.

Лотта опустила голову. Лживым сочувствием она не обманывалась, но безнадёжный голос жениха почему-то убедил её в том, что всё им сказанное — правда, и Адриан действительно предал её. Продал за снаряжение, достойное настоящего рыцаря. А раз так, жизнь потеряла всякий смысл. Вернут её к отцу или она умрёт тут под дождём, простудившись — какая разница?

Она равнодушно позволила подсадить себя на лошадь, так же равнодушно восприняла тепло чужого тела за спиной и кольцо рук, поневоле охвативших её, чтобы взять поводья. Она только вяло порадовалась тому, что на ней раздвоенная юбка, и потому не надо сидеть боком, почти на коленях у всадника. И так же вяло позлорадствовала, что её мокрая одежда прижимается к животу и бёдрам мужчины, прикрывшего её своим непромокаемым плащом — мокрая, холодная, мерзкая… Пусть помучается… покупатель.

Свадьба

Отец разговаривал с ненавистным ткачом, демонстративно игнорируя дочь, словно её вообще не было в карете. Грядущей свадьбы разговор не касался, да и не предполагалось никакой свадьбы — так, очень скромная церемония, не привлекающая к себе лишнего внимания. Говорили о налогах и ценах, о возможностях очередной войны с Краснолесьем, ещё о каких-то вещах, которые мужчины считают важными и значительными. Лотта толком и не слушала. Отец вёз её в столицу графства, чтобы законным образом продать богатому простолюдину в обмен на выкуп земель из залога — только это имело значение.

Про то, что Адриан точно так же продал любовь к ней, Лотта приказала себе забыть. Раз продал, значит, не так уж и любил. Или не любил вообще, а морочил голову дурочке-бесприданнице, как матушка сказала. Ещё вопрос, возмущалась она, расхаживая по спальне дочери, где та была заперта до самого отъезда, женился ли бы. А то бы началось: «не сейчас», «попозже», «пока нет возможности» и прочие мужские штучки, когда они, мужчины, увиливают от своих обязательств. А потом оглянуться не успеешь — на руках у тебя непризнанный бастард, денег нет, мужа нет, идти некуда… или ты думаешь, отец принял бы тебя обратно с ребёнком от нищего безземельного дворянчика, брату которого законных бы племянников прокормить, не то что ублюдка?

Лотта стояла, уставившись в пол. Сказать ей было нечего, кроме: «Я его ненавижу!» Не Адриана, понятно — при мыслях о нём становилось так больно, что ясно было: не удастся ей забыть своего предателя. Ненавидела она того ремесленника, который вздумал жениться на девице из первого сословия, да не просто на дворянке, а на дочери барона Медных Холмов! И как только отец мог согласиться на такой брак? Подумаешь, денег тот давал! Она не овца и не породистая собака, чтобы её продавать! Её бесконечно возмутило и обидело, когда Валентин с порога её комнаты швырнул ей на кровать ту самую верёвку и, глядя мимо сестры, процедил: «Отец сказал, лучше бы ты на ней повесилась. Твоё счастье, что Вебер не отказался от брака и вообще не стал устраивать скандал». Вот так. Даже родные братья рады сбыть её с рук. Может, действительно стоило повеситься? Никому она не нужна, никто её не любит… Даже матушка закончила её отчитывать и ушла, очень недовольная тем, что дочь ни в чём не раскаивается и прощения просить не собирается.

Так она и просидела почти четыре дня одна-одинёшенька, только поесть ей приносили утром и вечером. Однако о побеге, как поняла Лотта, не пронюхала даже пронырливая Анна, а уж та откуда-то всегда знала всё, в том числе и про встречи своей юной хозяйки с младшим соседским сынком. Заплатить наглой твари за молчание было нечем, приходилось давать ей кое-какие поблажки, совершенно незаслуженные. Но даже она была уверена, что Лотту заперли просто из-за того, что она отказывалась замуж выходить по-хорошему. «И чего вы упрямитесь, ваша милость? — изумлялась Анна. — Господин Вебер не старый ещё, собой не урод, обхождения тонкого, куда там вашему нищеброду! А уж одевать вас как будет — вся городская родня от зависти удавится…» Лотта вяло огрызалась, не рискуя, впрочем, злить служанку всерьёз: мало ли что та могла сболтнуть отцу.

А потом её посадили в гномьей работы карету на пружинных рессорах, напротив сели отец и, Девятеро простите, жених. Пара породистых гнедых легко покатила мягко покачивающийся экипаж, мужчины заговорили о важных — о, безусловно, государственной важности! — делах, а Лотта просто молча смотрела в окно. Хотя на что там было смотреть? Все окрестности замка были ею в своё время изучены до последней кротовьей норы, потому что с тремя братьями оставалось или расти таким же сорванцом, или скучать в одиночестве. Было тоскливо, хотелось плакать, но разумеется, об этом и речи быть не могло. В конце концов, она просто уснула и проспала почти половину пути до первого трактира.

В Излучине Светлой Вебер снял для них с отцом роскошный номер из двух спален и гостиной между ними. Отец, как показалось Лотте, охотно запер бы её и на постоялом дворе, но в первое же утро за нею явилась сурового вида сухопарая женщина, одетая как состоятельная простолюдинка, и передала его милости барону нижайшую просьбу господина Вебера отпустить сиру Шарлотту по лавкам и мастерским. Сопровождать сиру будет она, Гризельда Баум, управительница господина Вебера, а чтобы не случилось чего, он приставил к ним охрану. Тоже женщину, ваша милость, так что никаких глупых сплетен и слухов не последует. А его милость барона господин Вебер просит прибыть в ратушу сразу после завтрака, если только у того нет каких-либо более важных дел.

На первую просьбу отец, кажется, собирался ответить отказом, но управительница явно ему понравилась — вот уж кто наверняка и прислугу держит в крепком сухом кулачке, и своё место знает. Так что он, хоть и с неохотой, согласился отпустить дочь, даром что она, по его словам, никакой прогулки не заслужила, особенно по лавкам. А на вторую просьбу ответил, что в Излучину для того и приехал, чтобы заниматься делами, и в ратушу прибудет примерно через час.

У Лотты, честно сказать, не было никакого настроения гулять, но её согласия никто не спрашивал. Ей было велено одеваться и идти с… как тебя, милочка?.. Гризельда?.. идти с Гризельдой.

Идти, впрочем, не пришлось, потому что во дворе ждала щегольская лёгкая коляска, возле которой скучала рослая и плечистая, куда там иному мужчине, девица орочьих кровей. По случаю солнечной, хоть и прохладной погоды кожаный верх был опущен, но Лотта потребовала его поднять.

— Да ведь вы так города толком не увидите, — удивилась орочья полукровка, или кто она там была.

— Ну и пусть, — буркнула Лотта. Плащ ей высушили и отчистили от грязи и колючек, но всё равно он выглядел старым, линялым и вообще нищенским на фоне дорогой и нарядной коляски. Лучше уж пусть смотрят на крылья из отстроченной мягкой кожи, чем на девицу, нервно кутающуюся в кусок облезлого сукна.

— Тогда, — сказала управительница, переглянувшись с охранницей, — едем сразу к госпоже Лукреции.

— Ладно, — сказала та, пожимая плечами, так что тусклые блики метнулись туда-сюда по пластинам матовой чернёной брони (Лотте сразу подумалось, что за такую Адриан не то что невесту — родную сестру бы продал). — К портнихе, так к портнихе. Эй, малый, садись, подкину, а то далёко бежать-то.

На козлы тут же белкой взлетел конопатый мальчишка в щегольской суконной курточке, а сама полукровка подсадила сперва Лотту, потом — гораздо почтительнее, вот мерзавка! — управительницу, подняла верх, села на козлы сама, и коляска тронулась.

Гризельда попыталась завязать с её милостью разговор о скором переезде, но Лотта угрюмо отмалчивалась, и управительница наконец отстала от неё. «Наябедничает своему хозяину, — неприязненно подумала Лотта. — Ну и пусть».

Ехать было недалеко. Они, в сущности, и пешком могли дойти, хотя кататься в дорогой, с мягким ходом, коляске было, конечно, гораздо приятнее, чем сбивать ноги о булыжную мостовую (туфли на Лотте были лёгкие, с тонкой гладкой подошвой, и каждую неровность она сквозь эти подошвы ощущала так, будто шла босиком). Охранница остановила лошадей напротив мастерской с иглой и катушкой ниток на вывеске, конопатый мальчишка соскользнул было с козел, но управительница сказала ему: «А забеги-ка ещё и к башмачнику, пусть пришлёт кого-нибудь сюда». — «Ага, — ответил конопатый. — Только тогда уж и к чулочнику, поди?» — «Умница, — одобрила Гризельда. — А потом к хозяину бегом. Успеешь?» — «А то!» — важно ответил мальчишка и умчался, только пятки сверкали. Новенькими крепкими подмётками сверкали — этому Веберу что, совсем деньги девать некуда? Так посыльного одевать!

В мастерской Лотту облили было презрительным взглядом, но тут хозяйка увидела Гризельду и немедленно расплылась в сладчайшей улыбке.

— А, так вы нам привезли невесту господина Вебера! — медовым голоском пропела она. — Прошу вас, сира, прошу, проходите вот сюда. Девушки! Кто-нибудь, бокал вина для сиры Шарлотты и мерную ленту мне!

В другое время и по другому поводу Лотта искренне насладилась бы поднявшимся переполохом. Её раздели до сорочки, сняли множество самых неожиданных мерок, а потом начали таскать и прикладывать к ней, драпируя по фигуре, один отрез за другим: голубой атлас, густо-синий бархат, васильковый шёлк с вытканными по нему цветами — всё к синим глазам. Хозяйка порхала вокруг Лотты упитанной феечкой и щебетала:

— Ткани мы берём напрямую у Веберов, сира, так что не сомневайтесь, всё отменное, ничего не полиняет, не расползётся… Будете носить, пока не надоест. А как надоест, — она игриво подмигнула Лотте, — трясите супруга. Для чего ещё нужны мужья, как не баловать молодых красавиц?.. А вот это не пойдёт, нет — слишком кожа и волосы светлые… Тогда вот так, да? — Тафта оказалась нежно-синяя с золотистыми узорами, и Лотта невольно залюбовалась лёгкой тканью, навевавшей мысли о ясном закате. — Взгляните, сира, прямо под ваши косы! — подольстилась портниха. — Это тоже от господина Вебера, не дешёвка какая-нибудь.

Слушать про Вебера было тошно. Ещё тошнее было понимать, что приди Лотта сюда просто как дочь барона Николаса, ей бы и половины такого внимания не перепало, а вот вокруг невесты какого-то ремесленника пляшет половина швей и служанок. Потом прибежал белобрысый недомерок и попросил у госпожи Лукреции её заказчицу на минуточку — только мерку с ножки снять, чтобы ей, сире Шарлотте, не трудиться и к мастеру Карелу не заходить. А его мерки, высунув от усердия кончик языка, переписывала ещё какая-то девица, попросившая потом госпожу Лукрецию поделиться снятыми размерами, чтобы сиру не беспокоить по пустякам. Просьбы хозяйке, судя по её лицу, не слишком нравились, но и ссориться с посыльными она не хотела — башмачник с чулочником портнихе не соперники, наоборот (это даже Лотте было ясно), всегда можно порекомендовать друг друга заказчикам.

В общем, и без того недовольная, Лотта быстро от всей этой суеты устала и, освободившись из цепких ручек госпожи Лукреции, велела везти себя обратно на постоялый двор.

— Как скажете, — очень уж легко согласилась полукровка, и получасом позже Лотта свалилась в изнеможении на постель.

— Ненавижу! — сказала она, врезав кулаком по подушке. — Ненавижу, ненавижу!

Удары вязли в пуховой мякоти, не давая никакой разрядки. Лотта помолотила подушку ещё немного и разрыдалась. Ну, вот за что ей всё это?

Церемония была короткой и деловитой. Отец надел на Вебера массивные серебряные браслеты (что-то царапнуло в этом Лотту, но она не поняла, что именно). Важный и толстый старик, очень похожий на Вебера лицом, застегнул на запястьях Лотты браслеты из ажурных золотых звеньев, украшенных какими-то мелкими ярко-синими камешками (увы, но научиться разбираться в драгоценностях Лотте было негде и не у кого). Жрец соединил руки новобрачных и объявил их супругами отныне и пока Бездна не ляжет между ними. И все, включая двоих незнакомых Лотте типов, исполнявших роли свидетелей, отправились в дом Вебера.

Обед был чудовищно, по мнению Лотты, обильным — гости из каждой перемены и половины не съедали. А ещё слева и справа от сменявшихся тарелок лежало столько приборов… Матушка учила Лотту застольному этикету, разумеется, но подобный ужас на столах появлялся только по праздникам да в честь приезда каких-нибудь важных гостей. Теперь предстояло матушкины уроки срочно вспоминать, чтобы не позориться. Впрочем, аппетита у новобрачной всё равно не было, и она только вяло ковыряла еду, чем бы та ни была. Честно говоря, она боялась. Очень. Радовало только, что до ночи ещё далеко… и очень хотелось попытаться сбежать снова, чтобы не терпеть мерзких прикосновений теперь уже супруга.

Из-за стола она отпросилась в свою — да, теперь свою — комнату. Она в самом деле устала, перенервничав, но едва она успела сменить белый атласный наряд (заранее его, что ли, шили — ещё даже не получив согласия на брак?) на что-то попроще, к ней без стука вошёл отец.

— Что ж, — сказал он, разглядывая её так, словно видел впервые, — свой долг перед семьёй ты всё-таки выполнила. У нас по-прежнему есть долги, но теперь нам хотя бы на шею не посадят казначейских пиявок, которые нас добили бы, высосав всю кровь. Думаю, со временем твои мать и братья смогут навестить тебя и твоего консорта…

— Консорта? — изумлённо вскинулась Лотта.

— Если бы ты не вынудила меня обойтись с тобой так сурово, — холодно ответил отец, — я бы давно уже сказал тебе, что по брачному договору ты становишься владетельницей Паучьего Распадка, а Пол Вебер — твоим консортом. Но тебе вздумалось показать характер, когда у тебя не было на это никаких прав, и я не стал посвящать тебя в подробности твоего договора.

— Значит, — медленно проговорила Лотта, переваривая неожиданную весть, — в нашем браке я выше по положению?

Отец насмешливо посмотрел на неё.

— Ты моя дочь… в чём я, признаюсь, готов усомниться. За тобой двадцать семь поколений баронов Медных Холмов, а тебе нужна убогая деревенька, чтобы чувствовать себя выше разбогатевшего ткача? Я разочарован в тебе. Что же до твоего положения в браке — да, формально ты старшая. Но боюсь, тебе придётся хорошенько потрудиться, чтобы донести эту мысль до своего консорта. Ты можешь многого требовать, однако будут ли тебя слушать?

Лотта упрямо вздёрнула подбородок.

— Будут, — убеждённо сказала она. — Заставлю!

— Ну-ну, — хмыкнул отец. Он вдруг сощурился и спросил: — Надеюсь, твой побег накануне свадьбы был единственной твоей глупостью?

Лотта похолодела.

— Я не понимаю, о чём вы? — пробормотала она, нервно кутаясь в шелковистую шаль с длинными кистями.

— Вот как? — в сомнении спросил он. — Очень надеюсь, что даже не понимаешь. Вебер приложил все силы к тому, чтобы избежать скандала, связанного с твоей дурацкой выходкой. Сомневаюсь, что он захочет замять скандал более… пикантного свойства. Тебе нечего мне сказать?

— Нет, — буркнула Лотта, угрюмо отводя глаза. — И я не считаю возможным обсуждать это с вами.

— Вот как? — повторил отец. — Что ж. Не хотелось бы, чтобы завтра утром ко мне ворвался твой взбешённый супруг, вынужденный довольствоваться объедками с чужого стола.

Он вышел, а Лотта заметалась по своей миленькой и уютной комнате. Хотелось ломать и крушить, швырять безделушки, пинать подушки и пуфики, разбить сказочно дорогое, в полный рост, зеркало… бежать из этой нарядной мышеловки — или умереть.

Нет. Нет-нет-нет. Надо взять себя в руки. Что она в самом-то деле? Это всего только богатый, но ткач. Раздобревший, разжиревший ремесленник, и пусть даже на его деньги были куплены все её обновки, это не делает его ровней дочери барона! И в этом браке он всего лишь её консорт. Племенной жеребец, который обеспечит ей наследников для Паучьего… как там его? Лога, что ли? Фу, какое мерзкое название! Надо будет переименовать. Что для этого нужно, интересно? Дозволение графа?

За огромным, в половину стены, окном уже налился густой непроглядной синевой поздний осенний вечер, а новобрачный не спешил выполнять супружеский долг. Лотту это, разумеется, не печалило, но хотелось уже какой-то определённости. К тому времени, как Вебер явился в спальню супруги, она готова была идти искать его по всему дому. Немаленькому, надо сказать.

— Отец сказал, что вы мой консорт, — начала она, неприязненно глядя, как он снимает какое-то свободное, без всякой застёжки, на одном поясе державшееся одеяние и расстёгивает мелкие агатовые пуговки на рубашке.

— Это что-то меняет? — равнодушно-вежливо спросил он, выпутываясь из рубашки, которую надо было снимать через голову.

Рубашка сниматься не хотела, потому что влажное полотно липло к телу, и глядя на мокрые волосы супруга, Лотта с опозданием сообразила, что надо было и ей потребовать горячей воды, чтобы умыться. И вообще, смотреть на Вебера было неприятно: слишком массивный, слишком волосатый, слишком… Она отогнала некстати пришедшее в голову «мужчина». По отношению к Адриану это казалось нечестным.

— Это значит, что в нашем браке я выше вас по положению, — нетерпеливо заявила Лотта.

— И в чём это будет выражаться?

От такого вопроса она растерялась. Она была уверена, что Вебер заспорит или попытается высмеять её, а вот так спросить, в чём её главенство будет выражаться…

— Разве это не значит, что вы должны меня слушаться?

— В чём? — Кажется, вопросы он мог задавать бесконечно! — Вы будете решать, как мне вести переговоры с гномами? Командовать прислугой вместо госпожи Гризельды? Пытаться восстановить почти заброшенную деревеньку вместо моего кузена? Что вы умеете и знаете такого, чтобы быть главой семьи? Я с шести лет поработал на всех станках нашего предприятия, посидел на всех местах в конторе, с пятнадцати помогаю отцу освоиться в этом городе… В чём я должен слушаться вас?

— Для начала я хочу дать другое название нашему владению!

— У вас есть на это деньги?

— Они есть у вас!

— Есть, — кивнул он. — Но это мои деньги, и я сам решаю, как ими распорядиться. А название Паучий Распадок идеально подходит для герба с паутиной, растянутой на ткацком станке.

— Но ведь это моё владение! — запальчиво воскликнула Лотта. — И мне решать…

— Сира Шарлотта, — сказал Вебер, насмешливо глядя на неё, — завтра утром я предъявлю вам купчую, где чёрным по белому написано, что на ваше имя приобретено владение под названием Паучий Распадок. Хотите его переименовать? Начинайте копить деньги, откладывая из тех, что я буду выделять на ваше содержание. Я достаточно много оставил их в графской канцелярии. В ущерб многим действительно важным делам. Ложитесь уже, поговорим завтра.

Она попятилась, судорожно комкая шаль на груди. Находиться в одной комнате с голым мужчиной было… отвратительно. Лечь с ним в одну постель — немыслимо.

— Сорочку можете оставить, раз уж вас вдруг одолела стыдливость, — пожимая плечами, сказал Вебер.

— Одолела? — выдохнула Лотта.

— Сир Адриан любезно просветил меня в том, что цветок свой вы подарили ему, — с прежней равнодушной вежливостью ответил Вебер. — Могу только посочувствовать вам, сира: стать женщиной усилиями самовлюблённого неумехи… боюсь, он испортил вам всё впечатление о плотской любви.

— Он вовсе не самовлюблённый неумеха! — вознегодовала Лотта. — И вообще, откуда вам знать…

Вместо ответа Вебер подошёл к ней вплотную. Лотта с постыдным визгом шарахнулась от него. Она готова была завопить, чтобы он не смел прикасаться к ней, но он вдруг махнул рукой, лёг к самой стене и сказал:

— Когда устанете метаться по комнате, ляжете рядом. Или спите в кресле — как знаете. Ни сил, ни желания нет разбираться с вашими страхами и капризами.

— Прекрасно, — сказала Лотта дрожащим голосом. — Так и поступлю.

Она в самом деле села в кресло у окна и сидела там, слушая сонное сопение супруга. Кресло было удобным, но спать в нём всё-таки было невозможно — затекала шея, уставали руки, которые Лотта то складывала на груди, то вытягивала по подлокотникам, онемела… поясница и ниже. Гордость ещё какое-то время боролась с желанием поспать по-человечески, но наконец сдалась. Лотта легла с краешку, стараясь держаться как можно дальше от супруга (что, в общем, было совсем не сложно — между ними легко поместились бы ещё двое) и провалилась в сон.

Новый дом

Утром Лотта проснулась в одиночестве. Чувствовала она себя разбитой и вялой: всё-таки спать одетой — не лучший способ отдохнуть. Следовало, конечно, порадоваться тому, что волосатое животное не тянуло к ней свои потные лапы, но в глубине души Лотта чувствовала себя разочарованной. Этот… Вебер так легко отказался от малейшей попытки получить с неё супружеский долг, словно она была старой морщинистой каргой без зубов и с обвислой грудью. Словно даже для удовлетворения похоти она ему была не нужна. Это было обидно и даже возмутительно, но и требовать, чтобы консорт не уклонялся от своих обязанностей было бы глупо. Не после того, как сама она легла спать, не раздеваясь.

Послонявшись бесцельно по комнате туда-сюда, Лотта заметила наконец шнурок у изголовья кровати. Как она вчера умудрилась его проглядеть? Над кроватью даже балдахина не было, только зачем-то с потолка на изящных плетёных цепочках свисала над самыми подушками бронзовая лампа. Вебер вчера не потребовал её зажечь, горели только свечи в нескольких шандалах. Зачем в постели яркий свет? Неужели… о Девятеро, он что, любит смотреть? Мерзость какая!

Она подёргала шнурок. Ничего не услышала и дёрнула так, что чуть не оборвала, наверное. В замке ничего подобного не имелось, вызывать в свою комнату было некого — никто не бездельничал, сидя в ожидании звонка. Тут, наверное, служанки тоже мели полы, вытирали пыль, собирали огарки, раз никто не торопился на вызов. У этой… как её? Зельды?.. вряд ли кто-то отлынивает от работы. Глаза как у ястреба, даже Лотте было немного не по себе, когда та, помогая одеться к брачной церемонии, окинула её пронзительным взглядом. Так что даже показалось, будто управительница знает и про Адриана, и вообще…

— Доброго вам утречка, вашмилсть, — объявила, влетая в комнату, разбитная конопатая девица (сестра посыльного, что ли?). — Вы в другой раз так не трезвоньте, будьте милосердны. Это у вас тут ничегошеньки не слышно, а у меня такой благовест поднялся, точно я на колокольне с пономарём обжималась да в верёвках запуталась. Вам небось ванну принять хочется? Пойдёмте, провожу.

От такого напора Лотта слегка растерялась и позволила себя утащить чуть ли не под руку. Рыжая продолжала трещать:

— Звать меня Олеандра, вы не смейтесь только. Это мне господин Вебер-старший имя давал, а у него в молодости была, видать, зазноба с таким имечком. А матушка-то что? За такой подарок к имянаречению она бы хоть на Рыжуху согласилась. Он, господин Вебер-то, замуж её выдал и приданого отвалил аж полсотни золотых. Шутил, дескать, золото к золоту, так матушка говорила. Сынок его, супруг-то ваш, иной раз в добром расположении Хризостратой меня кличет… вот тут, по левую руку, как раз его спальня, а напротив, стало быть, господина Эрлана. — Лотта хотела было спросить, кто он такой, этот Эрлан, но служанка не давала и слова вставить. — А вон та комнатка — племянника ихнего. А вон эти все — гостевые, в крайней отец супруга вашего, господин Вебер-старший гостевать изволит. Так-то он из Горячего Камня родом, много лет здесь жил, потом все дела сыну оставил, а сам домой вернулся, на свадьбу только приехал. Вот. А ванны-то — вон они.

Это они дошли до конца коридора, широкого и ярко освещённого, несмотря на солнце за окнами двух полукруглых маленьких зал. Дом Вебера после отцовского замка вообще был слишком просторным, слишком светлым, слишком… да всё слишком. Чересчур богатым — уж точно. И две ванны направо и налево от роскошной умывальной были достойным завершением общей картины. Потому что это были вовсе не два больших чана вроде того, в котором всю неделю стирали бельё, а к выходным — грели чистую воду, чтобы по очереди помылась вся семья. В маленьких, зато отделанных слоистым серым камнем комнатках что слева, что справа стояли на кривых когтистых лапах бронзовые корыта больше человеческого роста длиной.

— Вот, — объявила конопатая Олеандра с такой гордостью, будто лично купила и установила эти корыта. — Господа-то с утречка больше любят прохладной водичкой ополоснуться, а для вас я велела истопнику нагреть погорячее. Вы ж, поди, не любите холодной обливаться. Тут, значица, полотенчико вам свежее, это вон всякое масло цветочное, только много не лейте, уж больно пахучее. Этим мыться. Вам помочь искупаться, или как?

Она пялилась на Лотту с таким неприкрытым простодушным любопытством, что та прямо наяву услышала, как Олеандра выкладывает всей остальной прислуге: «А уж тощая до чего, Девятеро помилуйте! Ну да ладно, на здешних хлебах живо раздобреет. А на левой титьке, вон тут вот, пятно родимое, точно кот какой грязной лапой наступил…» Нет уж, спасибо!

— Я сама, — буркнула Лотта.

— Как скажете, — не скрывая облегчения, охотно согласилась служанка. — Тогда я вам водички в ванну наберу, а вы вон туда, гляньте под потолок — там ровно леечка. Смывать пену будете, так во-он этот рычажок потянете. Вы пока маслице выберите, с каким мыться будете. Господин Вебер больше любит что попроще, мяту там, мелиссу. А вот господин Эрлан, тот всё больше розмарин да бергамот. Ну, что с побережья возят.

Вода лилась из двух бронзовых же труб. Одна струя чуть ли не плевалась и злобно курилась паром, другая даже на вид казалась ледяной. Лотта внимательно следила за тем, как служанка осторожно пробует воду в ванне, перекрывая то одну трубу, то другую. Ничего сложного, можно обойтись и без этой трещотки. Только вот в бачок наверху, для споласкивания, воду надо было наливать ведёрком, а самой лезть на стремянку… Хозяйка она тут или кто? Придётся, видимо, терпеть болтовню Олеандры. Или потребовать у Вебера другую служанку, постарше и… потише.

Зато какое же это было блаженство — лежать, вытянувшись во весь рост, в горячей душистой воде. Лотта чуть не заснула снова, расслабившись по-настоящему. Потом спохватилась и принялась торопливо мыться, пока вода не остыла окончательно. Схваченное первым попавшимся, жидкое мыло из дорогого даже на вид флакончика слишком резко пахло лавандой, зато пенилось так, что с волос пена потекла на шею и дальше вниз, куда там невнятно-бурым кускам, которыми на неделе тёрли рубашки и нижние юбки. «Надо будет матушке послать к Солнцевороту в подарок такой флакончик, — подумала Лотта. — От Вебера не убудет с флакончика мыла». На родных она, конечно, была всё ещё обижена и зла, но родители же всегда думают, будто знают, как лучше. Будто лучше — это сытой и нарядно одетой с ненавистным супругом, чем в бедности с любимым… с любимым предателем.

От воспоминания об Адриане настроение испортилось снова. Надо же, не просто продал её, а ещё и похвастался своей победой. А она так любила его! Или он хотел показать богатому простолюдину, что не всё можно купить? Любовь не купишь, и желание подарить любимому самое дорогое — тоже. А Веберу теперь быть вторым и знать, что его постоянно будут сравнивать с первым…

Тут Лотта, продолжая механически вытираться дивно мягким и пушистым полотенцем, нахмурилась. Волосатое животное об Адриане отзывалось с пренебрежением и почему-то было уверено, что близость с ним могла испортить всё впечатление о телесной любви. В общем, правду сказать, никакого удовольствия Лотта не получала, но девушкам в первый раз и не должно же нравиться, разве нет? Больно, страшно, опасаешься, что тебя застанет кто-то, а потом — что заметят кровь не в тот день… Какое уж тут удовольствие! После, правда, было ненамного лучше, но опять же — попробуй настроиться на нужный лад, если вечно боишься чужих глаз и ушей. Нет, всё дело в том, что встречались они тайком, а вовсе не потому, что Адриан якобы плох как любовник. Сам-то Вебер наверняка купил себе фаворитку, и та вынуждена притворяться, будто ей нравится спать с этим кабаном.

За обедом Лотта в этом убедилась точно. Обоих Веберов за столом не было, зато были невозможный красавец с нечеловечески-зелёными глазами и особенно невзрачный на его фоне мальчишка-подросток самой заурядной внешности, тёмно-русый и сероглазый. Заодно, глядя на красавца с явной примесью эльфийской крови, Лотта поняла, почему Вебер так легко отказался от ночи с законной супругой. Увы, как ни жаль, красавицей она не была, а то бы её взяли замуж и без приданого. Но она была самой обыкновенной девушкой. «Миленькой», как сказала дальняя родственница, зачем-то приезжавшая к отцу. А просто миленьким (пока свеженькие, да-да, спасибо, тётушка) богатые и знатные женихи не достаются. Им приходится обходиться тем, что попроще. Или вовсе богатыми ткачами. Сколько же Вебер вынужден платить зеленоглазому красавцу, чтобы тот не ушёл от него к кому-то из свиты графа?

А красавец с подростком обсуждали какую-то поездку, что ли. Или дорогу куда-то. Пытались втянуть в разговор Лотту, но она понятия не имела ни о паромах Семиречья, ни о краснолесских разбойниках. В конце концов подросток, которого красавец Эрлан представил Лотте как Рутгера, племянника Пола Вебера, сказал, очень ловко свернув из салфетки цветок:

— И получается, что единственный по-настоящему выгодный путь на побережье — через Маратов перевал. Но он в руках Меллеров. То есть официально Брендона Шторма, но на самом деле, разумеется, Меллеров. Эрлан, а дядя мне не для того эту задачку подкинул, чтобы я сам сообразил, что мне сватают кого-то из бакалейщиков?

— А ты будешь против?

Мальчишка пожал плечами, искоса глянул на Лотту и сказал:

— Да с чего бы? Старинное почтенное семейство не беднее нашего, владетель Камышовой Башни в родстве, образование даже бастардам дают такое, что половине благородных сеньоров и не снилось… И вообще, с умным человеком всегда можно договориться, а про дураков среди Меллеров я что-то не слышал. Поладим как-нибудь, я думаю.

— На брак по сердечной склонности, значит, даже не рассчитываешь? — усмехнулся Эрлан.

— Нет, конечно. — Лотта помимо воли вскинула брови: почему «конечно»? Мальчишка — признанный бастард или бедный родственник, раз даже не надеется, что ему самому позволять что-то решать? Как-то непохоже. — Я правильно понимаю, — меж тем сказал он, — этот брак нужен просто чтобы присмотреться друг к другу?

— Об этом лучше Пола спроси, — серьёзно ответил красавец. — Я в ваши деловые отношения не суюсь. Но думаю, да. Скорее всего.

Лотта слушала этот разговор, пребывая в неприятном недоумении. И вот этот сопляк, который ещё и в брачный возраст не вошёл, так спокойно рассуждает о том, что ему придётся вступать в брак с незнакомой девицей, чтобы кланы торгашей и ремесленников могли присмотреться друг к другу? И что это ещё за наглые заявления, будто умные люди всегда договорятся? То есть не само заявление, а ехидный взгляд в её сторону? Он что, считает её дурой?

Вторая половина дня прошла скучно. В самом конце обеда, уже лениво ковыряя мельхиоровой ложечкой мороженое с кусочками фруктов (которое не избалованная сладостями Лотта прямо-таки слизнула из креманки, но сочла ниже своего достоинства попросить ещё) наглый сопляк Рутгер с закаменевшей ро… ладно, с застывшим лицом выслушал приказ красавца показать сире Шарлотте дом. Он дождался, когда Лотта допьёт последний глоток чего-то вроде сидра, только вкусом понежнее, но так же пощипывающего язык, и подошёл к ней, точно выверенным движением подав руку:

— Прошу вас, сира. Желаете начать сверху или снизу?

— Сверху, — подумав, сказала Лотта, а поданную руку презрительно проигнорировала.

Наверху были те самые спальни, включая гостевые, и умывальная. Ещё, кроме двух пар маленьких зал, разбивавших длинный коридор, имелась гостиная с уютными диванчиками и низкими креслами. Между двумя, повёрнутыми друг к другу, стоял очень небольшой низкий столик, у которого столешница была набрана из светлого и тёмного дерева. Только не узорная, а чередующимися квадратами — скучно и совсем не красиво. Ещё в гостиной имелся клавесин. Ну, то есть это Рутгер обозвал ящик тёмного дерева клавесином, сама Лотта и слова такого не знала.

— Вы не играете? — спросил он. — Если хотите, дядя наймёт вам учителя. — И пробежался пальцами по белым и чёрным узким деревяшкам, наигрывая какую-то песенку, хвастун.

— Посмотрим, — неохотно сказала она.

На втором этаже располагались, как Лотта уже знала, столовая, а ещё библиотека и кабинет Вебера. В кабинет Рутгер заходить не стал, и вообще, там, кажется, было заперто. Зато с той же гордостью, что рыжая служанка, показал длинные ряды высоченных шкафов, набитых книгами, огромные карты на стенах и столы со стопками бумаги и письменными приборами.

— Эрлан обычно работает здесь, — сказал наглый сопляк. — И он очень не любит, когда ему мешают.

— Работает? — удивилась Лотта, даже забыв пренебрежительно фыркнуть над чудиками, забившими книгами два десятка шкафов.

— Он известный историк и землеописатель, а ещё издал уже три книги о путешествиях. «Путевые дневники наёмника», не читали? — Послушать его, так прямо вот все должны были эти дурацкие дневники не просто прочесть, но и знать наизусть, как молитвы.

— У нас в замке не так много книг, — сказала Лотта пренебрежительно. — Нам есть чем заняться и без чтения. Только молитвенники и календари.

— Понятно, — ответил Рутгер и из библиотеки её увёл.

А почти весь первый этаж занимал парадный зал, гулкий и пустой, с мебелью, укрытой чехлами, и лёгкой пылью на полу. Лотта зажмурилась, представляя себе настоящую свадьбу, не вчерашний куцый обряд с последовавшей обжираловкой (да-да, она знала и не такие слова — с тремя-то братьями). Натёртые до блеска полы, сияющие люстры, музыканты на возвышении в углу, кружащиеся в танце пары… И она — в белом парчовом платье, принимающая поздравления городской знати, а рядом Адриан, любимый… предатель…

— Здесь бывают приёмы? — с любопытством спросила она. Понятно, что принимать гостей она станет уже не в белом платье, и рядом с нею будет, увы, её консорт, а не возлюбленный, но всё же…

— Очень редко, — мальчишка усмехнулся так, словно мысли её подслушал. — Эрлан их не любит. Только если уж совсем невозможно отвертеться. Он и обставить дом доверил дяде, и прислугу нанять. В договоре аренды вместо суммы оплаты так и написано. Эрлан вообще ненавидит любые упоминания о хозяйстве, он на редкость непрактичный человек. Когда дядя прочитал его договор с издателем первой книги, он так ругался. Заставил обещать, что в следующий раз они пойдут вместе, а потом просто нанял для Эрлана поверенного, раз уж «Дневники» так хорошо продаются.

— Значит, — нетерпеливо перебила Лотта, — этот дом Веберу не принадлежит?

Рутгер не скрываясь усмехнулся её разочарованию.

— Нет, сира, — сказал он. — Домов в Верхнем городе не так много и продаются они редко. Эрлану повезло, он сумел купить этот дом и по завещанию оставит его дочери. Так что травить дядю ради дома не стоит. Да и вообще не стоит. Я читал ваш брачный договор. Жив мой дядя или умер, вы получаете одно и то же содержание. Собственно, пока он жив, вы это содержание сможете тратить как угодно, а вот после дядиной смерти вам на те же деньги придётся где-то жить и что-то есть. Так что вы уж поберегите здоровье супруга, вам же выгоднее.

— А ты вообще о чём-то, кроме выгоды, думать умеешь? — разозлилась Лотта.

Он отступил на шаг, вскинул голову и холодно спросил:

— А разве мы на ты, сира? Или вы уже считаете, что мы одна семья? Что ж, тогда другое дело… тётушка.

— Не смей называть меня тётушкой! — взвилась она.

— И что вы сделаете, если стану? — усмехнулся он.

Она замахнулась, чтобы отвесить ему хорошую затрещину, но он уклонился так легко, как будто каждый день только и делал, что уворачивался от ударов.

— Не советую, — сказал он вроде бы равнодушно, но в серых глазах загорелся злобный огонёк, а на скулы легли косые полосы румянца, и вовсе не от смущения. — Я женщин не бью, сира, но у меня гораздо больше способов испортить вам жизнь в этом доме, чем у вас. Желаете осмотреть кухню, а потом выйти во двор и ознакомиться со службами?

— Нет, — ответила Лотта в бессильном бешенстве. — Хватит с меня на сегодня.

— Как знаете. Проводить вас в ваши покои?

— Сама найду, — злобно буркнула она.

Искать, в сущности, было нечего — её спальня располагалась прямо у лестницы. Там Лотта и просидела всё время до ужина. Вернее, сначала она металась по спальне, словно волчица по клетке, давая выход своему раздражению потом устала и принялась рассеянно перебирать безделушки. Очевидно, следовало пожаловаться консорту на его племянника и потребовать, чтобы тот наказал мальчишку за наглость. А ещё — чтобы ей показали наконец брачный договор. Сколько ей там причитается в месяц? И когда она эти деньги получит?

В таком настроении она и направилась в столовую, но там ей немедленно дали понять, что за столом о делах не говорят. Пришлось ждать, когда ужин закончится, и её пригласят в кабинет Вебера.

— Что ж, сира Шарлотта, — сказал он, указывая ей на кресло в углу. — Я вижу, у вас ко мне много вопросов. У меня к вам тоже есть несколько. Давайте поговорим.

Неприятный разговор

В кабинете Вебера могла бы обедать вся семья барона Николаса из Медных Холмов, включая его незамужних сестёр и тётку, и ещё бы место осталось. А в несгораемом шкафу, стоящем в углу, можно было без труда спрятать чей-нибудь труп. Имелись там и обычные шкафы, набитые книгами, словно библиотеки Веберу было мало. И чуть ли не вдоль всей правой стены протянулся рабочий стол, заваленный бумагами, а в дальнем от двери углу стоял в окружении кресел низкий круглый столик, за который Вебер свою супругу и посадил.

А в кресло напротив тяжело опустился его отец, и Лотта напряглась в предчувствии неясных, но несомненных неприятностей. Вебер налил ей и отцу вина в высокие узкие бокалы цветного стекла, себе плеснул чего-то даже на вид покрепче и устроился так, чтобы видеть обоих.

— Предлагаю дать слово даме, — сказал он, сделав хороший глоток. — Что у вас за вопросы ко мне, сира?

— Ваш племянник, — неприязненно сказала Лотта. — Он совершенно не умеет себя вести.

— Предлагает вам позаботиться о моём здоровье и не позволяет бить себя? — усмехнулся Вебер. — Да, это совершенно недопустимо.

Лотта вспыхнула. Всё понятно: наглый щенок успел наябедничать дядюшке, выставив виноватой её, и теперь смысла нет что-то консорту доказывать. Ладно, посмотрим ещё, кто кого! А пока следовало озаботиться действительно важными делами.

— Он говорил о моём содержании. Когда я смогу его получить?

Вебер придвинул к ней чёрную кожаную папку с золотистой паучьей сетью в углу:

— Это ваш экземпляр брачного договора, подписанный вашим отцом, — сказал он, достав из папки пергамент с золотым обрезом и внушительной печатью на золотом же шнуре. — Здесь, — он отложил в сторонку первый и прибавил к нему ещё один, не менее внушительный, кусок пергамента, — купчая на имение Паучий Распадок. А это, — дальше пошли уже бумаги, хотя и тоже дорогие на вид — то отдельными листами, то сшитые по несколько штук, — отчёт моего кузена о состоянии дел в имении, перечень самых необходимых работ и их примерная стоимость, которая, разумеется, будет со временем уточняться. Вот это — расписки модистки и прочих мастеров о полученных ими задатках. Опять же, когда они полностью выполнят заказы, мне предстоит выплатить им оставшуюся часть. Я предупредил вашего отца, что деньги на всё это буду вычитать из вашего содержания, он не возражал. Прошу прощения, но он вообще считал, что вам нельзя давать денег на руки больше, чем на пару чулок.

Лотта нахмурилась, пытаясь разобраться в мелких строчках и столбцах. Читала она не очень хорошо, а учиться считать на абаке в своё время вообще отказалась, гневно заявив матери, что она не ключница.

— А по-человечески вы можете мне сказать, когда и сколько я буду получать содержания? — с тихим негодованием спросила она.

— Полагаю, сумму, потраченную на ваши наряды, я распишу на год-полтора, — пожал плечами Вебер.

— Год-полтора? — Лотта просто задохнулась. — И как я должна обходиться это время?

— М-м… дайте-ка подумать. Вы будете жить на всём готовом, с полным гардеробом на все времена года, а мой кузен постарается к следующему лету подготовить хоть какое-то жильё в Паучьем Распадке. На что вы вообще собираетесь тратить своё содержание? А, прошу прощения, откладывать деньги на переименование владения, конечно.

— Пол, — подал вдруг голос старший Вебер, — остынь. Ты сам всё это затеял. Тебе самому захотелось носить те тряпки, что мы производим. Ты сам выбирал, где искать невесту. Не надо теперь упрекать девушку в том, что ты вытащил её из грязной лужи, отмыл и переодел в бархат.

Младший Вебер дёрнулся, но смолчал, хотя на щеках полыхнул нервный румянец. А старший продолжил:

— Не всем, знаешь ли, так везёт, как Меллерам.

— Представляю, с кем им повезло, — презрительно заметила Лотта, про себя позлорадствовав над унижением консорта. Ну, понятно же, кого могли купить себе в супруги отъевшиеся бакалейщики.

— С княгиней Ак-Даг и с Гвендолой Соколиное Гнездо, — небрежно отозвался тот.

Лотта прикусила губу. Девятеро знают, что там была за княгиня такая, но по сравнению с властителями Зеленодолья даже двадцать семь поколений баронов Медных Холмов не были чем-то выдающимся.

Однако и это не было главным ударом, потому что старший Вебер повернулся к ней и спросил:

— А скажите-ка, сира Шарлотта, вы беременны?

— Что? — Она почувствовала, как полыхнуло всё лицо и даже, кажется, уши. — Да как вы…

— Четвёртая неделя задержки, — равнодушно обронил консорт. — Возможно, вы просто простудились, сира, или цикл ещё не установился, но целителю надо показаться как можно раньше.

Лотта в беспомощном негодовании хватала воздух ртом, но о ней оба Вебера словно бы забыли.

— Это, как я понимаю, тебя ничуть не заботит? — спросил старший.

Младший только махнул рукой, прочертив браслетом сверкающую дугу, и Лотта наконец поняла, что её царапнуло на церемонии: отец надел серебряные браслеты на мужчину из третьего сословия, которому старинный, но никем так и не отменённый Указ запрещал надевать на себя серебро, золото и драгоценные камни, а также шёлк, атлас, бархат и прочую парчу, и меха вроде куницы или горностая. Впрочем, её консорт мог теперь всё это носить на совершенно законных основаниях, как и дорогие ткани любого цвета. Не рискуя выплатить огромный штраф, а то и лечь под кнут (ну так Лотта слышала от матушки, возмущавшейся, что какая-то мельничиха окрутила её кузена и теперь носит шёлковые чулки и бархатные платья, нахальная дрянь).

— Первенец в любом случае для нашей семьи бесполезен, — сказал он. — Девочку я ещё постараюсь обучить хотя бы вести хозяйство, не надеясь на ворюг-управляющих. Но мальчика сира Шарлотта с детства будет кормить сказками о благородных и отважных рыцарях, так что парень рано или поздно сбежит либо на королевскую службу, либо в наёмники. Пусть уж лучше это будет отпрыск безмозглого мальчишки, чем мой сын. Вы ведь, сира, непременно под клятву у алтаря поведаете ему тайну его происхождения, верно?

— Как же я вас ненавижу, — с тоской сказала она.

— А можно узнать, за что? — благожелательным тоном, от которого ещё сильнее хотелось заорать и затопать ногами, спросил старший Вебер.

Лотта посмотрела поверх его плеча в тёмное окно. Что можно объяснить торгашам? Для них же в порядке вещей продавать своих детей в семьи таких же купчишек. И даже дети считают это правильным и нужным, как мелкий паршивец Рутгер.

Ну, только вспомни!

В дверь постучали (очень громко и требовательно постучали), Вебер неохотно крикнул: «Да!» — и в кабинет вошёл тот самый мелкий паршивец. В руке он держал стакан с какой-то мутной дрянью. От дряни остро и тревожно пахло лекарством.

— Дед! — возмущённо сказал Рутгер. — Ты не выпил сердечные капли! Вот сейчас поговорите, — он метнул на Лотту неприязненный взгляд, — с сирой Шарлоттой, и опять тебе ночью станет плохо!

Если бы такую выходку позволил себе кто-то из братьев Лотты, его бы точно высекли, лекарство там или не лекарство. Оба старших Вебера только посмеялись, заставив мальчишку возмущённо вскинуться. Вебер-самый-старший послушно выпил мутную дрянь, скривился и сказал:

— Спасибо, внучек. Что бы я без тебя делал?

— Посылал бы за лекарем втрое чаще, — буркнул тот. — Так что можете соглашаться на брак с той девицей, у которой слабые лёгкие — она у меня живо приучится пить микстуры вовремя и дышать мятным паром перед сном.

Он забрал стакан и, всё ещё ворча, вышел. Лотта только головой покачала. Потом спохватилась, что ей бы о себе подумать, а не о наглых мальчишках. Задержки у неё случались и раньше, когда она ещё даже не целовалась с Адрианом, и эта, очередная, её не особенно беспокоила. Матушка, потащившая её после первой же на унизительный и болезненный осмотр к целительнице, после каждой следующей дотошно выспрашивала, не тошнит ли Лотту, нет ли головокружения и прочих тревожных признаков. По её словам, все девять месяцев каждой из четырёх беременностей ей просто хотелось лечь и умереть, но кто бы ей позволил? Так что Лотта накрепко увязала для себя начало беременности с неодолимой тошнотой — ей до сих пор совершенно неведомой.

Но…, но что, если она покрепче матушки, и не будет у неё никакой тошноты — ни по утрам, ни в другое время? А консорт, в Бездну бы его живьём, потащит её к лекарям, и окажется, что его супруга, к которой он ещё и пальцем не прикасался, в самом деле беременна. «Отец меня убьёт! — с запоздалым ужасом подумала она. — Или отречётся, а тогда уж лучше бы убил. Канн милосердная, Хартемгарбес, Сармендес Отец богов! Что же делать?»

— Так вот, о вашей ненависти, сира, — неторопливо проговорил старший Вебер, проследив, чтобы его внук плотно закрыл за собой дверь. — Я смотрю, ваш батюшка не делился с вами своими бедами и горестями, а они были немалыми. Я-то обязательно рассказал бы сыну или дочери, почему вынужден согласиться на подобный брак, но… не мне учить барона Николаса обращаться с собственными детьми.

Он помолчал немного, потом заговорил негромко и размеренно, словно жрец:

— Вы не задумывались, сира, почему ваши владения называются Медными Холмами? Никаких холмов там нет, только скалы на севере и северо-западе, зато есть целые горы пустой породы из карьеров и шлака из плавилен. Ваш род был не сказочно богат, но вполне состоятелен, добывая и выплавляя медь… Не надо махать на меня рукой, сира. Не сомневаюсь, что о блистательном прошлом вы наслушались досыта. Настоящее, к сожалению, далеко не так блистательно. Все по-настоящему богатые жилы были выработаны ещё при вашем прадедушке, но и оставшегося вполне хватало на жизнь. Без приёмов и балов, но и без попыток сэкономить каждый грош. Когда ваш отец принял владение у деда, в одном из карьеров рабочие вообще наткнулись на пласт отличного малахита, но увы, он быстро закончился, и сколько ни рыли вокруг во всех направлениях, больше малахита не нашли. Потратили бездну времени, сил и денег — и всё впустую. Отцу вашему настойчиво советовали обратиться к гномам за советом и помощью, сами гномы просили истощившийся карьер в аренду на пятьдесят лет, причём половину денег предлагали вперёд…

Лотта вздёрнула подбородок и отчеканила:

— Ни-ко-гда! Никогда никто из баронов Медных Холмов не свяжется с нелюдью!

— Разумеется, — кивнул Вебер-старший. — «Честь, король и вера», а как же. — Лотта попыталась возмутиться тем, что всякие ремесленники имеют наглость цитировать баронский девиз, но старик всё так же негромко и размеренно вещал дальше: — Медь продолжали понемногу добывать, дети понемногу подрастали, и второго сына пришла пора отправлять на службу к его величеству. Послать его в отцовской, побитой в боях броне было немыслимо, и ваш отец, сира, заложил свои земли, чтобы купить вашему брату экипировку, достойную второго сына барона Медных Холмов. Вот только руды добывалось всё меньше, и была она всё беднее, а пахотных земель у вашей семьи никогда не было много — карьеры, пустая порода и шлак, помните? Да и лес порядком повывели на уголь для плавилен. Доходов переставало хватать и на жизнь, а ведь надо было вернуть те деньги, что брали под залог земель.

— Никто бы не посмел, — дрожащим голосом начала Лотта, — отнять наши земли.

— Отнять? Конечно, нет. Разве вы не знаете, сира, как казна возвращает свои ссуды? К вам приезжает назначенный казначейством управляющий и начинает распоряжаться как у себя дома. Описывает имущество до последнего гвоздя, проверяет все расходы вплоть до поставок молока и бакалеи… Впрочем, — задумчиво прибавил он, — вашему отцу не помешало бы проверить, с каких таких доходов младший брат вашего управляющего построил себе каменный дом в два этажа. Простому лавочнику это вряд ли по карману.

— Я советовал барону частным порядком нанять чиновника из налогового ведомства для проверки всех книг и счетов, — подал голос младший Вебер. — Даже рекомендовал, кого именно. Надеюсь, барон к моему совету прислушается.

— Значит, — возмутилась Лотта, — вы разнюхивали, как обстоят у нас дела? Ещё и прислугу подкупали, наверное, чтобы шпионила для вас?

Оба Вебера переглянулись с таким видом, словно хотели побиться головами об стол, младший вообще упал лбом в подставленную ладонь.

— Сира Шарлотта, — чуть возвысил голос старший, — я пытаюсь вам объяснить, что такое королевский управляющий в вашем замке. Вы знаете? Мне показалось, господин барон не делился с вами подробностями, иначе ваш побег выглядит совсем уж некрасиво. На всё то время, пока казна не вернёт себе свои деньги с постоянно набегающими новыми процентами, сеньор не хозяин в своём замке. Он по-прежнему обязан защищать и судить своих людей, но сколько денег он потратит на вооружение и, скажем, ремонт стен, решать будет королевский управляющий, а не он. А тот, скорее всего, решит, что достаточно и уже имеющегося. И половину прислуги можно рассчитать, чтобы сэкономить на жаловании. И ещё он обязательно установит предельную сумму расходов, в которую вашей матушке пришлось бы как-то укладываться. Если бы ваш побег удался, вы на несколько лет лишили бы своего отца права распоряжаться в собственном замке.

— Нет, — сипло прошептала Лотта, обмирая, — это ложь. Всё вы врёте! Не может такого быть.

Веберы опять переглянулись.

— Полагаю, — сказал младший отцу, — барон Николас не допускал, чтобы кто-то из его вассалов был вынужден передавать владение под управление казначейских. Мог временами и давать рассрочку на выплату податей. Что в его положении было чистым самоубийством.

— Видимо, так, — кивнул тот. — Иначе сира Шарлотта хоть что-то слышала бы о чиновниках, сующих носы в кастрюли с рагу: не слишком ли много там мяса. Вот так вот, сира. Брак с моим сыном избавил вашу семью от нескольких лет под управлением королевского чиновника. И тем не менее, вы моего сына ненавидите?

Лотта стиснула зубы и ещё выше задрала подбородок. Какой бы ни была причина, отец не должен был продавать её ткачу! Неужели нельзя было как-то… попросить у короля отсрочки, что ли? Да, отец мог обратиться к королю с просьбой, но вместо этого предпочёл отдать единственную дочь волосатому скоту. Который наверняка спит с нелюдью, кстати — сколько там эльфийской крови в Эрлане? Не меньше четверти, точно.

— Вам даже не приходится носить нашу фамилию, — продолжал занудствовать старик. — Вы сира Шарлотта из Паучьего Распадка, а не Шарлотта Вебер.

— Ещё чего не хватало! — возмутилась Лотта.

— Это было первое, что я предложил его милости, — устало сказал Вебер. — Хватит, отец. Это бесполезно, ты не видишь? Сира из тех, кого можно вытащить из грязной лужи, а в благодарность услышать упрёки в том, что ты не слишком торопился её оттуда вытаскивать, и вообще, мог бы проследить за тем, чтобы она не упала. Можете ненавидеть в своё удовольствие, сира Шарлотта — в вашей любви и благодарности я не нуждаюсь и тратить время и силы, чтобы их добиться, не собираюсь. Надеюсь, вы действительно беременны, и мне не придётся обеспечивать вас наследником. Живите как вам угодно, занимайтесь чем вам угодно, а когда будет готов дом в Паучьем Распадке, можете вообще туда переехать. Года через полтора будете получать сотню золотых в месяц. Заведёте себе на них фаворита или наймёте управляющего для своего владения — дело ваше. Единственное, о чём хочу предупредить: не пытайтесь командовать здесь, как в отцовском замке. Дом принадлежит Эрлану, а ему вы даже не супруга. Грубить вам не станут, но и только. Вы всегда можете получить еду, питьё, полную ванну, заложенную коляску, однако слушается здешняя прислуга только госпожу Баум, а та — только меня. Мы друг друга поняли, сира?

Лотта горделиво поднялась, довольно кивнув, когда оба ремесленника встали тоже.

— Я вас поняла, — надменно произнесла она. — Надеюсь, мой дом в Паучьем Распадке будет готов достаточно скоро, и мне не придётся жить здесь на правах непонятно кого. Спокойной ночи, господин консорт.

Старшему Веберу она только величаво кивнула и удалилась в свою комнату. Кстати, младший мог бы выделить супруге не только спальню, а ещё и… ну, наверное, тоже кабинет. Или как это называется?

Скука

— … Луна лишь проглядывала сквозь кроны мрачно шепчущегося сада, кусты хватали беглянку за одежду распростёртыми ветвями, но Эмма торопилась к фонтану, где под нежное журчание струй её дожидался возлюбленный. «О, любовь моя! — воскликнула она, завидев его стройную фигуру. — Ты пришёл!» Алан сжал её в жгучих объятьях, и сердце Эммы сладко затрепетало в его сильных руках…

Читал мелкий гадёныш хорошо, заслушаешься — громко, чётко, прочувствованно, но на месте, где у самой Лотты тоже сладко затрепетало сердце, остановился и гнусно захихикал.

— Сударь! — взмолилась Олеандра, перекусив нитку и отложив салфетку в сторону, чтобы взять следующую. — В таком месте смеяться, совести у вас нет!

— Прости, Хризострата, — давясь смехом, сказал паршивец, — но я представил себе сердце бедняжки, затрепетавшее в руках Алана… Вырвал он его, что ли, негодяй? Ладно, ладно. Где мы… а, вот. «Как же я мог не прийти? — отозвался он. — Эмма, звезда моя, каждый миг расставания с тобой — горше смерти».

Рыжая шумно хлюпнула носом на этих словах, а у Лотты в горле встал комок. Никогда, ни разу она не слышала от Адриана подобных слов.

Разумеется, она не подслушивала. Вот ещё! И даже не пыталась подловить прислугу за бездельем, чтобы потом небрежно указать Гризельде на недостаточную бдительность. Ей просто было скучно, и она раз за разом обходила дом и пристройки, открывая для себя помещения, которые мелкому паршивцу и в голову не пришло ей показывать. За столовой, например, была не просто комната, где подъёмником доставлялась наверх из кухни готовая еда, а взамен опускалась грязная посуда. Там был проход в крыло, где проживала и занималась разными хозяйственными делами довольно многочисленная прислуга. Пойдя на подозрительно знакомый голос, Лотта надеялась застать Рутгера заигрывающим со служанками, но, оказывается, Вебер-самый-младший просто читал вслух девушкам, занятым шитьём.

— «Бежим со мной, любимая, — сказал Алан. — Что нам всё золото мира, когда мы есть друг у друга? Бежим — и будем счастливы…» — прочёл мальчишка с выражением. Но тут же издевательски фыркнул и пробурчал: — Да-да, что нам всё золото мира? Я пойду в наёмники, а тебе снимем каморку в полуподвале, потому что в здание гильдии жену наёмника никто не пустит дальше холла, а на большее у нас денег нет.

— Да что вы, сударь, в самом деле, — недовольно сказала другая девушка. — Сказку же читаете. Про настоящую-то жизнь мы поболе вашего знаем.

— Ага, и выше головы нам той жизни.

Служанки загомонили — их там, судя по голосам, было не меньше трёх. Рутгер сказал, чуть повысив голос:

— Хорошо, хорошо. Читаем дальше… О, сира Шарлотта. Что-то случилось? Вы звонили? Я не слышал.

— Нет, — Лотта невольно покраснела. Положение было дурацкое: супруга хозяина этих девиц стоит в тёмном коридоре и тайком слушает, как читает вслух хозяйский племянник. — Я… кажется, немного заблудилась.

— Проводить вас? — Паршивец был сама любезность.

— Н-нет, благодарю.

Глупо, но она почти сбежала. И какая-то мерзавка фыркнула ей вслед: «Ой, она правда знает такое слово — благодарю?»

Вернувшись к себе, Лотта опять послонялась бесцельно, постояла у зеркала, попробовала уложить волосы так и этак… Будь погода получше, можно было бы потребовать заложить коляску и прокатиться по городу или даже немного за город, но погода к прогулкам не располагала. Молодой женщине из приличного дома, как пояснила всё та же Гризельда, не пристало носить плащи из «рыбьей кожи», а в коляску даже с поднятым верхом ветер всё равно щедро забрасывал целые пригоршни ледяного осеннего дождя. Брать же на прогулку карету старшего Вебера никто Лотте не позволял, да и что это за прогулка в карете?

В ней все пятеро на днях ездили в театр, и там Лотта, честно сказать, больше смотрела по сторонам, чем на сцену. Особенно пристально она рассматривала графскую ложу. Самого графа или кого-то из членов его семьи в театре в тот вечер не было, но в ложе постоянно что-то мельтешило — кто-то вставал, садился, переходил с места на место. Кто, интересно, мог занимать графскую ложу в его отсутствие? Фавориты? Приезжие родственники?

А в антракте все гуляли по фойе, раскланиваясь с знакомыми. Вебер представлял своих партнёров, поставщиков и просто добрых приятелей Лотте, но для неё они все очень быстро слились в одно лицо. Она снисходительно кивала всем этим торговцам, мастерам, стряпчим, немного нервно похлопывая по левой ладони кружевным веером — знакомых у её консорта было что-то очень уж много, едва ли не половина города, и эти бесконечные представления утомляли.

А потом уже её окликнула какая-то женщина, и Лотта удивлённо обернулась на смутно знакомый голос. Та самая отцовская родственница, которая обозвала её «миленькой, пока свеженькая».

— О, малютка Шарлотта, — сказала та, откровенно обшаривая взглядом её фигуру и оценивая атлас, кружева, нитку жемчуга на шее… — Вас можно поздравить, милая? Я слышала, мой кузен нашёл вам подходящую партию.

Она повернулась к Веберу, тот отвесил короткий, в меру почтительный поклон. Вид у него был очень знакомо равнодушно-вежливый, словно он и не заметил ядовитого замечания про подходящую партию. Какое-то время все трое молчали, пока Лотта не сообразила наконец, что Вебер не заговорит первым с незнакомой дамой.

— Это мой консорт, — неуверенно проговорила она. Потом спохватилась, припоминая матушкины уроки: — Позвольте представить вам, тётушка, моего консорта Пола Вебера.

Та пробежала глазами по безупречному сюртуку, кружевному воротнику с серебряной булавкой… и медному кольцу с паутинкой. Чуть подумала и протянула руку:

— Рада знакомству, сир-консорт. Полагаю, это чудесное платье на моей племяннице сшито из знаменитого веберовского атласа?

— Именно так, сира, — Вебер поцеловал протянутую руку и непроницаемо улыбнулся старой гадюке. — Лучший способ показать людям, что мы производим — надеть это на юную красавицу, не правда ли? Вам действительно нравится это платье? Это наша новинка, шёлковые цветы по бумажной основе — гораздо дешевле обычного атласа и при этом гораздо приятнее телу. Вы позволите прислать вам отрез на пробу?

— О, вы опасный человек, господин Вебер! — тётушка шутливо погрозила ему пальцем, но в глазах вспыхнул хищный огонёк. — Разве какая-нибудь женщина способна устоять перед возможностью примерить что-то новое?

— Счастлив буду порадовать вас такой малостью, — снова поклонившись, сказал Вебер.

Они поговорили ещё, обсуждая цвета и фасоны. Лотта неловко молчала, злясь про себя, что её консорт гораздо лучше разбирается в одежде, чем она. «И кто из нас женщина?» — недовольно думала она. К началу второго действия пьесы они опоздали, да Лотта всё равно не могла сосредоточиться на представлении, потому что тётушка, потрепав её по щеке, обещала на днях прислать «милой девочке» приглашение, «чтобы познакомиться поближе».

Не прислала до сих пор, кстати. Атлас не понравился, что ли? Бесплатный? Лотта не очень разбиралась в моде, но уж десяток способов перелицевать платье она поневоле знала: все матушкины, в которые та после четырёх родов перестала помещаться, перешивались на единственную дочь, что бы об этом ни шипели незамужние отцовские сёстры. Тётушкино точно было перешито, это даже Вебер понял. Не зря же он ввернул, как теперь понимала Лотта, шпильку про «гораздо дешевле». Или как раз на это отцовская кузина и разозлилась? Поди пойми. А поговорить хоть с кем-то очень хотелось, но не с прислугой же и не с малолетним паршивцем.

Она привалилась плечом к стене, глядя за окно. Ничего интересного там не было: серый камень стен, серое небо над серыми крышами, серые мостовые, серый дождь… Тоска… Называется, переехала в столицу графства! Да матушка о своей юности столько всякого рассказывала про приёмы и танцы, про игры в переглядки с молодыми статными красавцами. И, конечно, про матушкину великую любовь, с которой её разлучили родители. Заканчивались все матушкины истории, правда, одинаково: да, она не хотела замуж за немолодого сурового мужчину, плакала ночи напролёт, но ничего, привыкла, а любовь… что любовь? Прошла понемногу, как горячка или лихорадка проходят. Лотта слушала — и не верила. Ничего не прошло, иначе не блестели бы так матушкины потускневшие глаза, не менялся бы и не дрожал голос от одних воспоминаний, не сбивалось бы дыхание. Нет уж, её любовь была и оставалась лучшим из того, что случилось в невесёлой жизни баронессы Медных Холмов. И Лотта, слушая матушку, клялась себе, что уж она-то не позволит распорядиться собой, как какой-то бессловесной тварью. Ах, вот если бы Адриан был хоть немного похож на того Алана из Рутгеровой книжки! Пусть бы даже не звал звездой и не говорил, будто разлука для него хуже смерти, но чтобы в самом деле не отступился в последний миг. Чтобы увёз любимую далеко-далеко…

— …Где тебя носило? Я смотрел в зале, думал, тебя опять Хаггеш гоняет — и там не было.

— Голову проветривал, — смеясь, сказал Рутгер. И под непонимающим взглядом Эрлана пояснил: — Читал девушкам сочинение госпожи Юлии Мунхарт «Испытания любви». Девушки на новые полотенца и салфетки пришивали метки для прачки, занятие скучное, тупое, и я попросил у госпожи Баум одну из её книг.

— Мунхарт? Мать Всех Живущих! — Эрлан за голову схватился в притворном ужасе. — Неужели наши служанки это могут слушать? Неглупые же вроде девушки. А госпожа Баум — читать?

— Ну, сам подумай, — возразил Рутгер. Он даже мясо нарезать перестал, взялся покачивать столовым ножом в такт словам. — Управительница с утра до ночи то на ногах, то за рабочим столом: раздать поручения по хозяйству, проверить счета, ещё проверить счета, взглянуть, как там запас муки у кухарки, молочнику напомнить, что вчерашние сливки и стоят как вчерашние, а не как свежие, заполнить ведомость жалования прислуге, съездить к прачке и поинтересоваться, с каких это пор у Веберов скатерти из такого дешёвого полотна… И так день за днём, свихнуться же можно. А тут открываешь книгу: крупный чёткий шрифт, простые короткие предложения, глупая, совершенно нереальная история, зато красивые картинки — думать не надо, всерьёз переживать невозможно. Настоящий отдых. Правда, госпожа Баум?

— Именно так, господин Рутгер, — кивнула управительница, подавая очередную перемену. — Господин Вебер, простите, что за обедом, но боюсь, после вылетит из головы.

— Да? — вполне благосклонно спросил тот, и Лотта с обидой припомнила, что её-то немедленно оборвали: «Не за столом».

— Вы, кажется, на днях беседовали с Родерикой Голд?

— Да, я хочу, чтобы она осмотрела дом в Паучьем Распадке. Что-то там, кажется, нечисто.

— А не могла бы она заклясть нам подвал от крыс и мышей, а кладовку — от жучков и моли? Я слышала, малефикары это умеют. Или… — Гризельда в сомнении глянула на хозяина, — это слишком дорого?

Он махнул рукой:

— Отрава тоже денег стоит и при этом гораздо опаснее. Вы правы, поговорю заодно и об этом.

— Благодарю, господин Вебер.

— Да что вы. Это я вас благодарить должен за заботу.

Он поймал её руку и поцеловал. С гораздо бо́льшим чувством, чем тётушке в театре — там-то он просто повинность по этикету отбывал. А Лотте глаза протереть захотелось: её консорт целует руку своей управительнице!

Та залилась пунцовым румянцем, неловко высвободила руку и пролепетала: «Ой, что вы, господин Вебер…» — но видно было, что на самом деле она рада до смерти и горда собой.

— Дядя, — влез Рутгер, — а можно поехать с тобой в Паучий Распадок? Дед же потом возьмёт меня с собой в Горячий Камень, и я не смогу сравнить, как было и как стало.

— Хорошо, — кивнул Вебер. Кажется, он вообще пребывал в прекрасном настроении и всем всё позволял. Лотта даже подумала, а не потребовать ли и ей чего-нибудь… только сначала придумать, чего именно. — Вот погода немного направится, и поедем все вместе.

— Нет-нет, — сказал его отец, — это без меня, я лучше здесь побуду. Тащиться в такую даль по отвратительной дороге — всю душу вытрясешь, а приедешь, и переночевать негде, значит, придётся домой чуть не за полночь возвращаться. Увольте!

— А в Горячий Камень ты Рутгера везёшь с невестой знакомиться?

— Н-ну… невестой я бы девочку пока не называл, но, в общем, да. Присмотреться хотя бы.

Лотта злорадно глянула на Рутгера — та самая невеста, которую надо будет поить микстурами и заставлять дышать мятным паром? Однако мальчишка несчастным вовсе не выглядел. Ну да, сообразила она, его же ждёт поездка в другой город — целое приключение. А что там с невестой, ещё неизвестно: вдруг присмотрятся, да и разойдутся ни с чем.

Она посмотрела на управительницу, уносившую блюда с едва тронутой едой. Щёки у той горели до сих пор. Как называлась та книжка? «Испытания любви»? Веберы, умники (Эрлана она тоже записала в Веберы), книгу осмеяли, но Лотте прочитанный вслух кусочек вовсе не казался ни смешным, ни глупым. Может быть, попробовать почитать? А то совершенно нечем заняться, не метки же на полотенца пришивать. Спасибо! Дома насиделась с иглой досыта — и зря. Ничего из сшитого ею себе в приданое не понадобилось: ни сорочки, ни полотенца, ни прочее. А ведь все пальцы исколола, подрубая скатерти и вышивая салфетки. Она скосила глаза на снежной белизны скатерть, отливающую жёстким, почти металлическим блеском. Да уж, стелить поверх такой салфетки из простого полотна… Скорее всего, Вебер едва взглянул на сундучок с её приданым и учтиво-преучтиво отказался. Или забрал, а потом раздал здешним вертихвосткам, вот уж совсем было бы обидно.

— А вы, сира Шарлотта, поедете?

Она даже вздрогнула от неожиданности.

— Куда? А, в Паучий Распадок… Да, конечно. — Лотта зачем-то посмотрела в окно, где сеялся и сеялся унылый в своей бесконечности осенний дождь, и прибавила: — Обязательно.

Паучий Распадок

— Ну что, твоя ткацкая милость, показывай своё имение.

Вебер мотнул головой:

— Не моё.

— Платил же ты. И сейчас, кстати, платишь, — заметила девица и внешности заурядной, и одетая как простолюдинка, но такая наглая и развязная, что Лотта еле сдерживалась, чтобы не поставить её на место. Удерживало её от этого короткое представление уже в карете: «А это Родерика Голд, внучка той самой госпожи Паучихи». Бр-р, про Паучиху даже Лотта слышала, хотя малефикарша и близко никогда не подходила к Медным Холмам.

Дорога (в самом деле ужасная, даже в гномьем экипаже трясло по колдобинам и обломкам некстати сохранившихся каменных плит), плавно поворачивая, понемногу спускалась в обширную низинку. Золотились остатки листвы, курились редкие дымки над крышами — ясным солнечным днём выглядела деревенька совершенно обычной, и не скажешь, что название такое дурацкое и мерзкое. Разве что виден был начатый и уходящий за небольшой холмик частокол выше человеческого роста, защищающий жильё… от кого? От волков? Дом владетеля стоял на этом холме и почти не был виден за всё ещё густой, хоть и жухлой листвой яблонь и вишен, однако противная задавака Голд напряглась и зачем-то полезла за пазуху, толкнув локтем своего напарника. В карете вообще было тесно для шестерых человек. Лотта с Рутгером, конечно, места занимали немного, но зато его много занимали кабан Вебер и особенно напарник ведьмы — здоровенный и плечистый, да ещё обряженный в тяжёлую броню молчаливый тип. Лотте подумалось, что он глуповат, наверное… Впрочем, ей-то что?

А ведьма вытащила из-за пазухи какой-то невзрачный камушек на серебряной цепочке и надела себе на шею, аккуратно заправив цепочку под рубашку. Все мужчины, включая сопляка Рутгера, проследили глазами за тем, как камень скрывается в ложбинке между завидными грудями. Вот только у ведьмы, судя по её взгляду, совершенно не было намерения привлекать внимание мужчин к своим прелестям.

— Всё настолько плохо? — тревожно спросил Эрлан.

Та помолчала, словно прислушивалась к чему-то. Будто можно к чему-то прислушаться сквозь перестук колёс и подков.

— И сколько вам, сир-консорт, боброградские отвалили за то, чтобы вы их от этого места избавили? — усмехаясь, спросила она.

— Вся канцелярия была на мне, а к Солнцевороту они хотят новые платья для всех женщин семьи от трёх до семидесяти лет.

— Ну, тогда ладно, — подумав, кивнула Голд. — Терпимо.

— У меня было чувство, будто они действительно от этого имения избавляются, — признался Вебер. — Старое проклятие?

Голд неопределённо повела плечом.

— Ничего пока точно не скажу, но душно тут как-то. Даже мне не по себе. Сюда всякая нечисть должна тянуться, как мотыльки на свет. Чудо, что люди ещё не все разбежались.

— Поэтому и пауки в лесу? — напряжённо спросил Эрлан. — Я так понимаю, это не крестовики и не серебрянки в речке?

— Виктор писал про пауков размером с хорошую дворнягу, — ответил Вебер, и у Лотты по спине прополз мерзкий холодок.

— Отродья Унгол?

Лотта непонимающе посмотрела на Эрлана, но все остальные, включая мелкого паршивца, кажется, прекрасно всё поняли, потому что одинаково нахмурились.

Карета тем временем проползла, раскачиваясь и поскрипывая, через деревню и остановилась во дворе мрачного старого дома. То есть дом был просто старый, облезлый и потрёпанный непогодой, но чувство, будто кто-то затаился в нём и недобрым взглядом следит за незваными гостями, было неодолимым.

Спешились конные охранники, открылись дверцы. Рутгер сунулся было наружу, но Эрлан ухватил его за шиворот, выпуская сначала здоровяка в броне и малефикаршу.

— Да выходите, — сказала ведьма, хотя при этом умудрилась одобрительно улыбнуться красавчику. — Прямой опасности нет.

Вебер с неожиданной для такого раскормленного кабана ловкостью соскочил с подножки и подал руку Лотте. Та, опасливо озираясь, выбралась из кареты — и чуть не упала, наступив себе на подол, хорошо, что консорт поддержал.

— Вот-вот, — без улыбки сказала Голд. — Сира, вы ведь формально владелица этого места? Встаньте на солнышке и постарайтесь лишний раз не шевелиться. Вы для всей этой дряни самый лакомый кусочек.

Лотта поёжилась и ни слова не сказала о своём «формальном» владении этим местом. Ей вообще уже страстно хотелось быть как можно дальше отсюда.

А из серого покосившегося флигеля к ним спешил какой-то человек. Одет он был дорого, на прислугу не похож, да ещё и лицом весьма напоминал Вебера, хоть был помоложе и куда постройнее.

— Виктор! — приветствовал его тот. — Жив?

— У меня такое чувство, что это ненадолго и легко поправимо, Пол, — проворчал названный Виктором, но охотно обнялся и с Вебером, и с его… любовником, наверное (а кем ещё его считать? вправду, что ли, домовладельцем, у которого Вебер арендовал половину дома?), а Рутгера и вовсе поцеловал в макушку. И только после этого, наглец, спросил: — Пол, не представишь меня своей супруге?

— Конечно, — спохватился тот. — Позвольте представить вам, сира Шарлотта, моего кузена Виктора.

— Очень рада, — сухо сказала Лотта, демонстративно не подавая руки.

Толстокожий Виктор её недовольства не оценил и принялся рассказывать, как в первый же день перебрался из хозяйского дома вон в ту развалюху. Потому что представить себе боялся, как будет ночевать в доме, где даже днём постоянно кажется, будто кто-то дышит тебе в затылок, в углах бродят какие-то тени, и без конца слышатся то ли дальние голоса, то ли стоны. Лотта, слушая его, смотрела на насупленный дом со всё большим страхом и недоверием, и ей всё сильнее хотелось заорать на консорта: «Зачем вы мне купили вот это?»

— Ладно, — сказала малефикарша, внимательно выслушав Виктора. — Пойду гляну, что там. Пол, очень советую глаз с жены не спускать, она тут на ровном месте может в лучшем случае ногу сломать, я не шучу и не преувеличиваю.

— Я чем-то могу помочь? — спросил Эрлан. — Нет? Тогда лучше прогуляюсь по окрестностям, молодость вспомню. Мелкий, ты со мной?

— Арбалет взять? — Рутгер чуть не подпрыгнул в нетерпении.

Взрослые рассмеялись, даже охранники заулыбались, но Вебер сказал:

— Возьми, конечно, мало ли. Готфрид, парочку парней в сопровождение дай. — Один из охранников, видимо, старший, кивнул и обернулся к своим, выбирая, кого послать. — Эрлан, я знаю, что ты был невозможно хорош в своё время, но с тех пор ты лет пять просидел почти безвылазно в библиотеке, а у меня лишних племянников нет, — продолжил Вебер, и красавец, покривившись, согласился на охрану.

Словом, четверо отправились «прогуляться», ведьма со своим громилой ушла в дом, а Виктор принялся рассказывать кузену, что он уже сделал и что ещё обязательно надо успеть до зимы. Лотта попыталась прислушиваться, но всё это было невыносимо скучно: ограда, артель плотников, какая-то корова какой-то весёлой вдовушке… Ей надоело стоять, и она хотела присесть на что-то вроде постамента для статуи, но Вебер сперва сам потрогал замшелый округлый камень, даже пошатал его и зачем-то попинал, потом принёс из кареты плед, расстелил на камне и только после всего этого разрешил Лотте сесть. Она хотела было ехидно поддеть его, потом вспомнила, как чуть не упала, выходя из кареты, и промолчала.

Виктор продолжал нудить про лес и щебень, Вебер кивал, Лотта скучала, охранники, негромко переговариваясь, то стояли парами, то принимались бродить по двору… Наконец из дома вышла, утираясь рукавом, словно какая-нибудь прачка, Голд со своим напарником, все тут же замолчали и уставились на неё.

— Не знаю, кого боброградские так разозлили век-полтора назад, — сказала она и закашлялась. — Фу, пылища там, как в древнем склепе. И запах не лучше. — Кто-то из охранников протянул ей фляжку, она благодарно кивнула и сделала хороший глоток. Во фляжке, видимо, была не вода, потому что на минуту ведьма замерла, вытаращив глаза и не дыша. Потом перевела дыхание и счастливо проговорила: — То, что надо, спасибо, солнышко. — Она вернула фляжку и сделала над охранником какое-то движение рукой. Тот опасливо втянул голову в плечи, но Голд рассмеялась: — Сармендес с тобою, милый. Я с тебя всякую мелкую дрянь сняла: зависть, ревность, девичьи обидки. И всего-то за глоток гномьего самогона, цени. Ладно, к делу. Тогдашнего владетеля кто-то проклял. Качественно так, основательно, чуть ли не на предсмертное проклятие тянет. Или заплатили малефику не слабее бабушки, пошлите ей Девятеро удачное перерождение.

Мужчины во дворе вразнобой, но очень дружно изобразили знак, отгоняющий злую силу, Лотта обмерла, не в состоянии сделать и этого. Впрочем, Голд только невесело улыбнулась, глядя на попытки простых смертных уберечься от проклятия.

— Снять можно? — спросил её Вебер.

— Можно, — ответила она, чуть помедлив. Холодное осеннее солнце играло в каштановых волосах, и при ярком свете Лотта вдруг заметила седые пряди у совсем ещё вроде бы молодой ведьмы. — Долго, муторно, тяжело, но можно. Предлагаю другой способ, твоя милость. Тебе этот, вот именно этот дом нужен?

Вебер презрительно сморщил нос.

— Разобрать? — решительно спросил он.

— Сжечь ко всем мантикорам. Купить два… нет, лучше три бочонка лампадного масла, облить всё от подвалов до крыши и подпалить с четырёх углов.

— Сделаю, — без раздумий кивнул Вебер. — Что ещё?

— Ещё? — она ненадолго задумалась. — Ещё попроси отца Элиаса из храма Сармендеса поехать с тобой, обойти вокруг горящего дома и прочесть любую литанию.

— Именно его?

— Именно.

— Он же ещё мальчишка совсем, — усомнился кто-то из охранников.

— Этот мальчишка — внук Алекса Шторма, — возразила ведьма. — Сестрица его просто по дедовой дорожке пошла… ну, там понятно, в их болоте до сих пор без хорошего боевика сложно, а у Гортензии Саламандры силищи, как у самого Шторма. А Элиас в храмовые служители подался, как дядя-экзорцист, и силу стихий сумел переплавить в благодать. Только я сразу говорю, что приеду после, когда его здесь уже не будет. Потому что как заведёт этот мальчишка: «Сармендес, отец богов, к тебе взываю, к свету твоему и чистому пламени», — так меня тут же скрутит и в блин по двору раскатает, а тратиться на щиты я не хочу, силы мне ещё ой как понадобятся. Силён же, паршивец, аж завидно.

Лотта хотела возмутиться, что служителя Девяти называют паршивцем, но её никто слушать не собирался, все смотрели на ведьму.

— А я уже посмотрю, что останется после катренов и огня, — продолжила та. — Сниму остатки. Жалко же в самом деле: такое место было красивое, и не то что обезлюдело — деревья, и те кривые и уродливые растут, хищников нормальных нет, одно Унголово отродье… Это же была Певуньина Старица, после проклятия уже стал Паучий Распадок. Пока что сюда, как в канаву у дороги, всякая мерзость сама собой стекает, но ещё можно всё исправить. А ещё с полвека — и конец, последние жители или разбегутся, или перемрут. Друг друга поубивают, потому что в таких местах характер сам собой портится. Уверена, ссоры-свары тут без конца идут, из-за любой ерунды.

Виктор закивал, подтверждая:

— Уже и плотники приезжие успели пару раз подраться, счастье, что за топоры не схватились.

— М-да, — пробормотал Вебер. — Надо было мне с тобой, Рика, ещё до покупки сюда съездить.

Та пожала плечами, а Лотта негодующе посмотрела на консорта: это что ещё за Рика? Мало ему нелюдя, ещё и с ведьмой этой грудастой спутался?

— Если хорошенько вычистить, — сказала Голд, в упор не замечая взглядов Лотты, — здесь будет отличное место, твоя ткацкая милость. Окупится со временем, не переживай. И в посмертии, глядишь, зачтётся.

Неприятности продолжаются

Старший Вебер уезжать не торопился — ждал, когда первые морозы прихватят грязь на дорогах. А Лотте наконец прислала приглашение тётушка. Лотта смущалась, не знала, о чём говорить, краснела — и была снисходительно обласкана такими же старыми гадюками, собравшимися, чтобы оценить новую жительницу Излучины: «Немножко неотёсана, но в этом есть своя прелесть. Полевой цветочек…»

Лотта комплименту не обрадовалась, но приглашения посыпались одно за другим — её начали принимать в небогатых, но очень приличных домах. Недели три она наслаждалась этим, осваиваясь понемногу среди тех, кто был ровней ей по положению.

Но всё испортила Гризельда, рыбина сушёная. Поздним вечером, уже спустя час, а то и больше после ужина, все сидели в той самой гостиной с клавесином, или как там его. Все — потому что старшему Веберу захотелось перед отъездом как можно больше времени проводить с сыном и его семьёй. Лотта могла бы и не отбывать эту повинность вместе с остальными, но у неё так и не случилось в обычное время женского недомогания, и она начинала потихоньку паниковать. Ссориться с каким-никаким супругом в её положении точно не стоило.

Словом, они сидели в гостиной. Вебер что-то наигрывал на клавесине, Эрлан, чуть ли не лёжа в кресле, рассеянно перебирал струны лютни — играли вроде бы каждый своё, но получалось неплохо. Согласно так. Старший Вебер читал городской листок с новостями, а самый младший — чудовищной толщины облезлую книжищу, такую старую, что у неё страницы были даже не пожелтевшими, а прямо-таки бурыми. Причём Рутгер не просто читал, а постоянно что-то выписывал на листок… на уже пятый или шестой листок.

Сама Лотта тоже пыталась читать. Мелкий паршивец был прав: у сочинений госпожи Мунхарт был прекрасный, крупный и чёткий шрифт, а томики изобиловали оттисками с гравюр, изображавших героев в разной обстановке. Матушка рассказывала, что у неё была целая полка похожих книг, но барон запретил брать их с собой в замок, сразу заявив, что его жене хватит забот, которые не оставят ей времени на всякие глупости.

Да, читались истории легко и трогали до слёз, но Лотте, словно нарочно, попался роман о несчастной девушке, которую жестокие родственники после смерти родителей выгнали из дома, так что ей пришлось забыть о своём происхождении и наняться в гувернантки. К счастью, в неё влюбился молодой и красивый вдовец. Сначала он пытался сделать её своей фавориткой, но она, разумеется, с негодованием отвергла это предложение. Теперь дело шло к тому, что они заключат законный брак, и красавица гувернантка станет приёмной матерью осиротевшему малютке.

Вот только Лотта думала о своём возможном ребёнке. Она ведь так ни разу и не была близка с законным супругом. Надо было, с опозданием понимала она, в ту ночь стиснуть зубы и вытерпеть его волосатые лапы на своём теле. Мало ли что там ему наплели подкупленные мерзавки про задержку в три-четыре недели. Он консорт, и дитя его! Противно, конечно, врать и недостойно дочери барона Николаса, но бывают случаи, когда лгать приходится во спасение. Даже не себя — своего будущего ребёнка. Какая судьба его ждёт теперь? Отец ведь никогда не простит и не примет её обратно, а в Паучьем Распадке… она зябко повела плечами, вспомнив жуткий дом. Если, кстати, его уже не сожгли по совету ведьмы Голд. Наглую мерзавку, между прочим, и правда приглашали что-то там наколдовать в подвале и в кладовой; а потом она со своим напарником обедала за хозяйским столом, не на кухне, как следовало бы, и её громила умял половину того, что вообще на стол подавалось, а сама она — целый лимонный пирог да ещё мороженого две креманки, куда только влезло; и при этом шутила, ненасытная дрянь: «Зачаровала я на полгода, твоя ткацкая милость. Могла бы и на подольше, но хочу скорее снова так же вкусно поесть. А то по трактирам кормят отвратительно, а в гильдии ещё хуже». И Гризельда захлопотала, что-то начала бормотать про «возьмите с собой» — точно своим распоряжалась.

Управительница как будто мысли услышала — явилась с какой-то амбарной книгой в руках.

— Прошу прощения, господин Вебер, — сказала она. — Мне придётся заказать ещё дюжину-другую корзин и салфеток, потому что нам не возвращают ни то, ни другое. И подозреваю, что не вернут. Или просто сказать Веснушке, чтобы не уходил, пока не получит их обратно?

Вебер лениво махнул рукой: «Заказывайте», — а Лотту дёрнуло спросить, о каких корзинках речь.

— Когда вас приглашают в гости, — недовольно ответила управительница, — я всегда ещё с утра посылаю вашим родственникам бутылку-другую вина, круг сыра, фунт-полтора буженины и что-нибудь из сладостей и, разумеется, накрываю корзинку салфеткой. И нам ни разу ещё не вернули ни корзинок, ни салфеток. Этак мы корзинщика озолотим нынешней осенью!

— Вы хотите сказать, — рассердилась Лотта, — что меня приглашают в гости ради ваших корзин?

— Я, сира, — нахально возразила управительница, — говорю, что мне ещё не вернули ничего из имущества господина Вебера, а корзинки я не с дерева срываю, их покупать приходится. И я прошу у него разрешения купить ещё, потому что в следующий раз посылать Веснушку будет не с чем.

— Ох, госпожа Баум, — фыркнул Вебер, не переставая наигрывать какую-то смутно знакомую Лотте песенку, — не забивайте себе голову ерундой. Купите сразу две дюжины этих несчастных корзин, и пусть лежат. Идите, отдыхайте уже. Да, и скажите Олеандре, чтобы приготовила ванну.

Рутгер понимающе хихикнул, а Лотта прикусила губу. Ничуть её консорт не страдал от её холодности и неприступности. Небось конопатая Олеандра не просто ванну ему приготовит, а ещё и останется спинку потереть. А ей как-то выкручиваться…

Выкручиваться не пришлось: Вебер пригласил целителя для своего отца, дабы убедиться, что тот благополучно перенесёт дальнюю дорогу. Чего уж целитель наговорил по поводу старшего Вебера, Девятеро знают, но следующей была Лотта.

— Замечательно здоровая молодая женщина, — объявил громила, куда больше похожий на наёмного мечника, чем на целителя, после осмотра, вогнавшего Лотту в краску: пришлось раздеться до сорочки перед посторонним мужчиной и даже лечь, разводя ноги, чтобы он… Нет, вспомнить невозможно… — Правда, мне не нравится, что вас не тошнит, сира. Лучше бы теперь, а не в последней трети. Ну да, посмотрим, может быть, обойдётся.

— Десять-двенадцать недель, так? — спросил Вебер. Он стоял у окна, деликатно глядя в него — не оставляя супругу наедине с нестарым ещё мужчиной, но и не смущая её любопытными взглядами.

— Двенадцать-тринадцать, я бы сказал, — поправил целитель и посмотрел на Вебера этак… понимающе. Времени-то после свадьбы прошло вдвое меньше.

Лотта закрыла руками пылающее лицо. Как эти несносные лекари могут определить срок, не видя ребёнка, она не понимала, но отлично понимала другое — если об этом узнает отец, он не станет слушать никаких оправданий. Оставалось уехать в Паучий Распадок, поселиться там в жалком покосившемся флигеле и потребовать у Вебера половинного содержания, но уже сейчас, а не через год-полтора. В такой убогой деревушке даже полсотни золотых — сказочное богатство, и прислугу она наймёт без труда. Служанки, конечно, из глупых и неловких крестьянок ужасные, но других просто негде будет взять. Придётся потерпеть. А вот через год-другой можно будет и вернуться в город, потому что у двухлетнего ребёнка никто не заметит разницы в несколько недель.

О том, что она уезжает, она и объявила супругу, войдя к нему в кабинет. Лучше было бы, конечно, сделать это после ужина, когда он сыт, чуть-чуть пьян, и потому благодушен, но в такое время совершенно невозможно поговорить без чужих ушей. Слишком многие знали, что это лучшее время для разговоров и просьб, от племянника до той полуорчихи, которая возила Лотту на прогулки, а в свободное время учила Рутгера обращаться с мечом, оказывается.

— Ну, так скажите Хаггеш, что хотите прокатиться, меня-то зачем дёргать? — нелюбезно спросил Вебер, явно прослушав половину, потому что считал что-то по длинному списку. Пальцы, поросшие рыжеватыми волосками, так и летали, с невообразимой быстротой гоняя шарики абака по проволочным дорожкам.

— Я еду в Паучий Распадок, — хмурясь, повторила она. — Вы хотите, чтобы я ехала туда в коляске?

Вебер страдальчески поморщился, заложил было свой список линейкой, потом махнул рукой, проворчав: «Всё равно считать заново».

— Сядьте, — сказал… да чуть ли не приказал он, указывая ей на знакомое кресло в углу. — С какой радости вам приспичило ехать в Паучий Распадок? Виктор обещал мне, что к следующему лету там будет скромный, но приличный домик, светлый и удобный, и без всяких проклятий. А кузену своему я верю как себе, он меня ещё ни разу не подводил. Хотите посмотреть, как там дела? Всё в порядке, слово даю. Пожарище уже засыпали, новый дом будет чуть в стороне, даже подвал выкопали заново.

— Это… — Она задержала дыхание, словно нырять собралась, и быстро выпалила: — Это из-за ребёнка.

— Прятаться в деревне из-за ребёнка, словно вы непризнанного бастарда рожать собрались? — удивился он. — Да Девятеро с вами, сира. Милостью Канн столько семимесячных младенцев рождается крупнее и здоровее доношенных… — Вебер откровенно усмехнулся. — Ну, вам повезёт так же. Посплетничают тётушки немного, да и уймутся. Или, — он вдруг сощурился, и в глазах загорелся точно такой же, как у племянника, недобрый огонёк, — вы мне не верите? Я ведь вроде бы ясно сказал, сира, что ваш первенец бесполезен для Веберов, и мне всё равно, кто вам его зачал. А я, знаете ли, не привык, чтобы в моих словах сомневались.

Как её консорт злится, Лотте видеть ещё не доводилось. Попятившись под его взглядом (ни в какое кресло она садиться не стала, разумеется — не хватало ещё слушаться какого-то ремесленника), она запоздало подумала, что обошлась бы и без такого знания. А вдруг он… вдруг он ударит её? Ткач же, что с него взять? Он, впрочем, очень быстро справился с собой и стал привычно, знакомо безразлично-вежлив.

— Вы никуда не едете, — сухо сказал он. — Остаётесь в Излучине, выполняете все предписания целителя, много гуляете, хорошо кушаете, спокойно спите… К Весеннему Равноденствию, если я правильно посчитал, у вас родится ребёнок. Месяца через два после этого госпожа Голд подберёт вам какой-нибудь амулет от дурных болезней и ненужных зачатий. Надеюсь, на эти два месяца вам хватит ума не влипать в истории, тем более что для вас это будет просто смертельно опасно. Роженицу сорок дней могила ждёт, слышали, наверное. А с амулетом и оставив наследника для владения — творите уже что хотите. Помолчите, я скажу всё, что хотел! — повысил голос он, и Лотта не рискнула перебивать его возмущённым: «Я что, дура по-вашему?» — Ребёнку я найму кормилицу, потом гувернантку. За свой счёт, не беспокойтесь, из содержания вычитать не буду. Останетесь вы с ним или с нею, опять-таки ваше дело, но растить дитя буду я. Вам я, уж простите, доверять окончательно перестал. Поедет она, беременная, в хибарке ютиться и рожать под кустом! — Он фыркнул, точно кот, потом отрезал: — А теперь извините, у меня много дел.

И Лотта оказалась за дверью раньше, чем поняла, как это получилось. Вернее, получалось, что её просто выставили. Выкинули вон, как надоедливую кошку! Она в сердцах пнула дверь и пошла к себе. Да можно ли вообще как-то разговаривать с этим человеком?

***

Снег лёг как-то разом, вопреки расхожему мнению, что на сухую землю он якобы не ложится. Грязь прихватило, припорошило, отец и племянник Вебера уехали, сам Вебер домой являлся только к ужину, замотанный и злой, а с Эрланом у Лотты отношения не задались с самого начала…

От удушающей скуки в почти пустом доме спасали только приглашения к дальним родственникам и их знакомым. Ни о каких приёмах и танцах речи не шло — тихие, почти семейные вечера с разговорами и рукоделием: Лотта, повздыхав, взялась сама шить распашонки и обвязывать края пелёнок тонким крючком. Тётушки такое поведение одобрили безоговорочно, хотя и удивились, что безмерно богатый ткач не заказал целый ворох приданого у белошвеек. Лотта, покраснев, соврала, будто хочет сама приготовить всё необходимое. На самом деле она уже просто не знала, чем себя занять.

Дни становились всё короче, ночи — темнее и холоднее, снег и не думал таять; любимой темой для горожан стала необычно ранняя зима. Сильных морозов и снегопадов не было, но город заметало и заметало понемногу, так что задолго до Солнцеворота мостовые заровняло белыми дорожками. Лотту ждал очередной ворох обновок от портнихи и сапожника, но в последнее время даже бирюзовый бархатный плащ, отделанный лисьим мехом, не способен был её обрадовать. Город побелел, а настроение оставалось серым.

Лотта вышла из храма Канн. Полуорчиха Хаггеш ждала её снаружи. Завидев супругу нанимателя, она вытащила из коляски меховую полость и хорошенько встряхнула её: лёгкий снежок танцевал в воздухе со вчерашнего вечера, и пока Лотта молилась, ветром его намело внутрь.

Она уже собиралась садиться в коляску, когда совсем рядом раздался дружный хохот — грубый мужской и визгливый женский. Лотта вздрогнула.

— Да наёмники гуляют, — успокаивающе сказала охранница, придерживая дверцу. — Не то с утра начали, не то с вечера остановиться не могут. Вон, актрисулек наняли да пошли по кабакам.

Лотта кивнула и уже хотела встать на подножку, когда её окликнули. Она обернулась, чувствуя, как замерло и тут же бешено забилось сердце. Потому что, отделившись от компании таких же подвыпивших молодцов, к ней шёл Адриан. До сих пор любимый предатель брёл, слегка пошатываясь, а за его локоть крепко уцепилась размалёванная девица с непокрытой головой. В тёмных волосах, припорошённых снегом, ярко алел цветок, сшитый из бархатных лоскутков, и так же алели пухлые губы — чем актрисы их так красят, что видно даже с последних рядов?

— Лотта, какая встреча! — провозгласил Адриан. — А тебя и не узнать: поправилась, похорошела… приоделась, я гляжу. Ну-ну, Ирма, не ревнуй, — снисходительно проговорил он, хотя темноволосая Ирма смотрела на Лотту разве что с лёгким любопытством. — Она мне как сестра была, вместе, можно сказать, выросли. Правда, милая?

Лотта смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Побег в дождливую ночь, четыре дня взаперти, брак с ненавистным мужчиной, известие о беременности, унизительные требования консорта… да, как сестра.

— Хороший был заказ? — миролюбиво, но тесня потихоньку Лотту к себе за спину, спросила Хаггеш.

— Не то слово, — хохотнул Адриан. — Господин Вебер нанимал нас выжечь паучьи гнёзда в лесу. Уже, видишь ли, стало морозно, и твари уснули, а снегу пока немного, и к ним нетрудно подобраться.

— Отличная работа, — одобрила охранница.

— Да не бойся ты, — сказал ей Адриан, — я сире Лотте никакого зла не желаю и не обижу, совсем наоборот. Дайте ей Девятеро всяческого счастья, вот. С таким-то мужем, в шелках да в бархате совсем не то что с нищебродом, верно? Ну, и… здоровья вам обоим. И богатства. И чего там ещё полагается?

— Детей побольше? — подсказала Ирма.

— Точно, — обрадовался он. — Детей, да. Идём, идём, сейчас, — заорал он кому-то из приятелей. — Лотта, я бы тебя поцеловал… по-братски, в щёчку, но тут народу много шляется, не так поймут, супругу донесут и всё переврут, верно? Так что… Иду я, иду!

Он махнул рукой, его занесло, но опытная девица успела развернуть его так, чтобы он удержался на ногах. Она бросила на Лотту сочувственный взгляд через плечо и почти утащила своего кавалера к поджидающей его компании наёмников.

Лотта не помня себя забралась в коляску. Хаггеш укрыла ей ноги полостью, но Лотта, скорчившись, натянула холодный жёсткий мех чуть ли не до подбородка, спасаясь от мелкого противного озноба.

— Испугались, что ли, ваша милость? — спросила Хаггеш удивлённо. — Не тронул бы он вас, разве что под ноги бы свалился да толкнул невзначай. Я потому и прикрывала, чтоб дурак пьяный не задел. Долго ли ребёночку повредить…

— Поехали, — оборвала её Лотта. — Холодно.

— Как скажете, — пожимая плечами, отозвалась охранница, и они поехали в дом Эрлана, который Лотта так и не привыкла считать своим.

Солнцеворот

К Солнцевороту в город приехали родители и младший брат, а Валентин остался на праздники полновластным владетелем замка и окрестностей. Матушка обмолвилась, что после свадьбы старшего сына отец собирается передать все дела ему — всё-таки нелегко в шестьдесят с лишним лет тащить на себе целое баронство. Лотта вспомнила брошенную в неё верёвку и равнодушно кивнула. Предательства старшего брата она так и не простила.

Остановились родственники в гостинице, но матушка с Норбертом, разумеется, в первый же день явились проведать Лотту. Консорта своего та по-прежнему не видела целыми днями, он, бывало, даже обедал где-то вне дома, и гостей принимать пришлось Эрлану.

— Ого, — сказал Норберт, оглядывая с порога комнату Лотты, — сестрица, а у твоего консорта нет родственников или знакомых, которым нужен молодой и красивый сын барона Медных Холмов в мужья? Мне поместьице с двумя яблонями, им карету с гербом — честный обмен, правда?

— Норберт! — шокировано сказала мать.

Тот только плечами нервно передёрнул:

— А вдруг у меня нет способностей, с которыми берут в паладины Пути? Лучше уж жениться на дочке честолюбивого шорника, чем идти в послушники.

— Вы хотите стать паладином ордена Пути? — то ли правда заинтересовался, то ли из вежливости спросил Эрлан.

Норберт покривился.

— Не очень, — сказал он, вызвав у матери негодующий вздох. — Но кому я нужен в замке? Места у нас, благодарение Девяти, спокойные, не пограничье какое-нибудь, так что батюшкины вассалы с разбойниками и сами управляются. Для меня в замке настоящего дела нет. Но на службу королю меня отправлять — снова земли закладывать, а орден Пути примет и так.

— Орден Пути принимает хоть голых и босых, но только тех, у кого есть способности к борьбе с тёмной магией, — возразил Эрлан. — Сира баронесса, вы позволите показать кое-что вашему сыну?

Та чуть замешкалась, не зная, можно ли отпустить подростка с практически незнакомым взрослым мужчиной, да ещё и с явной примесью распутной эльфийской крови.

— А вы пока посекретничаете с дочерью, — с приторной улыбочкой прибавил Эрлан, и матушка нехотя кивнула.

— Как ты тут, милая? — спросила она, едва они остались вдвоём.

— Никак, — горько сказала Лотта. — Хозяйством тут заправляет старая грымза Гризельда, меня и в грош никто не ставит, даже мальчишка-посыльный. Им платит господин Вебер, — передразнила она конюха, которому сделала было замечание, что лошадь плохо вычищена, — а он всем доволен. Он домой возвращается чуть ли не к ночи, спит уже на ходу — разумеется, он всем доволен.

— А, — непонятно оживилась мать. — Это его новое здание мастерской, куда ему гномы ставят какие-то свои устройства… Что-то они такое придумали делать с бумагой*, отчего она становится похожей на шёлк, но стоит всё-таки как бумага. Ну, почти.

— Да? — равнодушно переспросила Лотта.

— Ты не знала? Об этом же весь город говорит.

— Матушка! Ну, какое мне дело до ткацких станков моего консорта?!

Та помолчала, потом проговорила с тяжким вздохом:

— Николас прав, я тебя безбожно разбаловала. Я знала, что тебе придётся выходить замуж за кого-то, кто поправит наши дела, и мне хотелось, чтобы хоть о юности у тебя остались светлые воспоминания. Видимо, я дала тебе слишком много воли. — Лотта упрямо вздёрнула подбородок, но матушка, скользнув взглядом по свободному домашнему платью, спросила: — Мне сказали, Адриан в Излучине. Он знает?

— О чём?

— Что отец — он?

Лотта мотнула головой, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Вебер знает, — сдавленным шёпотом сказала она. — Но ему всё равно.

— Мужчинам это не бывает всё равно, — опять вздохнула мать. — Но он будет молчать, ему не нужны скандалы — это же удар по его репутации. Только не вздумай признаться Адриану. Если, конечно, не хочешь, чтобы лет через тридцать он сел на шею тебе и сыну или дочери: вы его будете содержать, а он будет благородно молчать о своём отцовстве.

— Он так не поступит! — возмутилась Лотта.

Матушка только невесело улыбнулась, и Лотта закусила губу. Адриан не знал о ребёнке, когда уступал её Веберу. А если бы знал? Всё равно бы продал за груду железяк? Что-то мерзкое внутри неё подсказывало, что да, продал бы и не поморщился, хотя ей упорно верить в это не хотелось.

— Николас поехал просить аудиенции у графа, — сказала вдруг матушка. — Не знаю, о чём он хочет говорить, мне не сказал. — Она поджала увядшие губы, и Лотта легко представила себе, как отец обрывает расспросы раздражённым: «Это не вашего ума дело!» — Но я попросила его взять приглашение на праздничный бал. В конце концов, сказала я ему, могу я попросить один-единственный подарок к Солнцевороту за четверть века? Не хочу тебя обнадёживать раньше времени, но, возможно, мы с тобой всё-таки съездим на бал.

Лотта взвизгнула и кинулась ей на шею.

* старое название хлопковых нитей и тканей

Огромная зала, залитая сиянием тысяч свечей и заполненная нарядными людьми, заставила сердце Лотты робко замереть. Голос распорядителя: «Барон Николас из Медных Холмов с супругой и детьми», — всё ещё набатом гремел в ушах. Лотте казалось, что все присутствующие должны были во все глаза смотреть на их семью — и словно холодной водой её окатило ленивое замечание какого-то франта: «Ох, вечно на праздники приезжает целая толпа деревенских сеньоров с переспевшими дочками».

Лотта негодующе посмотрела на сказавшего это, но тот только нагло ухмыльнулся ей в лицо и преувеличенно вежливо поклонился. Лотта вздёрнула голову и поправила прядь волос так, чтобы из-под широкого рукава показался брачный браслет с сапфирами (да, ей объяснили, какие камни она носит и сколько браслет с такими камнями стоит). Франт заинтересованно выгнул бровь и принялся озираться по сторонам, кого-то выискивая. Лотта отвернулась. Отец уже беседовал с каким-то надутым старым индюком, представляя ему непривычно мрачного Норберта, а мать с рассеянно-счастливой улыбкой оглядывала залу.

Лотта её очень хорошо понимала: после мрачного, тесного и всегда, в любой зной, холодного замка бальная зала в графском дворце казалась сказочно прекрасной. А ещё матушка наверняка вспоминала, как сама танцевала здесь лет тридцать назад… На ней, кстати, было обманчиво-простое изумрудного цвета платье, без всяких вышивок и лент, зато из такого бархата, мягкого, текучего, с вытканными цветами, что он сам по себе выглядел дороже, чем иное золотое шитьё. Вебер подлизывался: «Сира, я взял на себя на себя смелость заказать для вас у госпожи Лукреции платье к празднику. Размеры я указал очень приблизительные, так что не могли бы вы заглянуть к ней, когда у вас будет время? Ненадолго, только чтобы подогнать платье по вашей фигуре». Отцу он вручил пухлый конверт с какими-то бумагами, при виде которых железный барон Медных Холмов сначала схватился за горло, а потом с минуту стоял, прикрыв глаза — то ли в бешенстве, то ли от облегчения. Лотта никогда ещё не видела на его лице такого странного выражения. Норберт получил в подарок кривой тяжёлый охотничий нож, в который тут же без памяти влюбился, хотя там не было никаких украшений — тусклая чёрная железяка с рукояткой, обмотанной простыми кожаными полосками. Непонятно, с чего братец запрыгал молодым козлом. Почти такой же нож Вебер передавал Валентину, а матушку просил перед отъездом заглянуть на склад и выбрать подарки для сестёр отца и его престарелой тётки. Вот уж кто, по мнению Лотты, никаких подарков точно не заслужил, так это три старые крысы — две помоложе и одна совсем древняя, но матушка на радостях готова была, наверное, даже последнюю коровницу осчастливить, не то что родственниц мужа, хоть они и выпили у неё половину крови.

Лотта тряхнула головой: нашла время вспоминать консорта! Надо ценить каждый миг в этом чудесном месте, чтобы потом подолгу перебирать в памяти каждую мелочь вроде узора мозаики на полу или сверкания гранёных подвесок. Интересно, её кто-нибудь пригласит на танец? Обидно было бы побывать на балу и ни разу не потанцевать.

Пригласили. Тот самый франт, который наговорил гадостей о «деревенских сеньорах». Его представил отцу важный толстяк, и отец почти приказал Лотте принять приглашение на танец. Она, не скрывая нежелания, с тяжким вздохом подала руку франту, он подхватил её и увлёк в круг начавших очередной тур.

— А где же тот счастливец, что носит ваши браслеты, прекрасная сира? — спросил он, нахально заглядывая ей в глаза. — Неужели он не боится отпускать вас одну туда, где найдётся столько ценителей вашей свежести?

— Свежести переспевшей дочки деревенского сеньора? — ядовито уточнила Лотта.

— О, неужели вы приняли всерьёз мою шутку? Неудачную, признаю. Что мне сделать, чтобы вымолить ваше прощение?

Слово за слово, он таки разговорил обиженную партнёршу. Танец был длинным, комплиментов франт успел наговорить множество, в том числе и про платье Лотты (попутно ехидно пройдясь по туалетам половины дам). Лотта оттаяла, простила ему дурацкую шуточку и старалась отвечать в том же духе. Вечер определённо удался.

В переполненном зале было душно и жарко, к тому же Лотта танцевала без конца — за все прошедшие годы и на год вперёд, и сорочка теперь неприятно липла к телу. В ушах всё ещё звучала музыка, на талии словно бы лежали сильные и уверенные руки, но вернувшись, Лотта решила всё-таки помыться, пусть это и смоет ощущение, что её по-прежнему ведут в бальном вихре, нашёптывая на ухо сладкий вздор, поверить в который невозможно, но так хотелось верить. Беспрестанно зевающая Олеандра набрала тёплой воды в ванну и в бак для обливания, наотрез отказавшись сделать погорячее: «Господин целитель строго-настрого воспретил!» Лотта, как обычно, сказала, что обойдётся без её помощи и, дождавшись, когда рыжая уберётся, приоткрыла горячую трубу ненадолго. Потом, раздевшись, долго смотрелась в затуманившееся от пара зеркало на стене. Она и правда поправилась, но пока ещё это было только к лучшему — ключицы и тазовые кости перестали выпирать. Живот стал уже заметен, зато появилась и хоть какая-то грудь. Интересно, а тот наглец понял, что она в положении? Глаза у него были такие… как у кота, подстерегающего мышь. А руки властные до бесцеремонности, словно ему лучше знать, что и как делать. Даже любопытно, каков он как любовник? Не то чтобы она собиралась отдаться первому встречному, просто было бы… ну, неплохо сравнить его с Адрианом. Вдруг консорт прав и тот в самом деле вообще не способен был доставить ей удовольствие? После доверительного шёпота на ухо, от которого мурашки пробегали по спине, верилось в это гораздо легче.

Приняв ванну, она шла к себе. Коридор освещался днём и ночью, но дом был тихим и сонным, — с бала она вернулась уже за полночь — и именно поэтому Лотта услышала голоса за дверью покоев Эрлана. Прикрыли её неплотно, так что можно было даже разобрать отдельные слова. Лотта насторожилась, прошла дальше по коридору, словно бы и не обратив на это внимания, а потом ступая на самые кончики пальцев, вернулась под дверь и замерла, почти не дыша.

— И оно того стоило? — спросил Эрлан. И голос у него был такой, будто он за Вебера действительно тревожится. Вот ведь притворщик!

— Какая теперь разница? — вздохнул Вебер. — Даже если я сделал феерическую глупость, теперь остаётся только расхлёбывать последствия.

— Помнится, ты сам говорил, что самое дорогое на свете — это глупость, — фыркнул нелюдь. — Потому что за неё обычно очень дорого приходится платить. А за меня не беспокойся. Я на дурочку твою смотрю как на породистую кошку: проку никакого, зато статус! Стены она не царапает, под креслами не гадит, книги с полок не скидывает, так что лучше уж баронская дочка, чем суффирская мау.

Они рассмеялись оба, а Лотта задохнулась от негодования. Очень хотелось распахнуть дверь и вломиться к этим двум мерзавцам, но она заставила себя очень тихо пройти к себе, не выдав своего присутствия, хотя её просто трясло от бешенства: сравнить её с кошкой! И не так, как обычно, отмечая грацию и совершенство линий, а заявить, что она не гадит и не роняет книги! Отцу пожаловаться, что ли, что ткач со своим нелюдем перешли всякие границы? Так ведь даже слушать не станет. Вернее, напомнит её самоуверенное заявление, что она заставит консорта прислушиваться к себе. Заставила… Она бесполезное создание, которое держат в доме ради статуса! Опять нестерпимо захотелось что-то сломать или даже разлить по полу масло из лампы и швырнуть туда горящую свечу, но Лотта смирила свою ярость. Она отомстит! Непременно. Надо только успокоиться и обдумать всё хорошенько.

***

Вечером перед Долгой Ночью ворота распахнули настежь, в саду наставили столов с угощением, выкатили три бочки вина и зажгли бесчисленные разноцветные фонарики.

— Я вас прошу об одолжении, сира, — с привычной безразличной, безупречной вежливостью проговорил Вебер за ужином. — Когда я открою праздник, постойте, пожалуйста, рядом со мной. Четверть часа рядом, ещё четверть часа погуляйте среди гостей. Просто улыбайтесь и кивайте всем подряд. Это не слишком утомительно для вас? А это вам к Солнцевороту, — и он положил на стол перед Лоттой бархатную коробочку. Она хотела было гордо оттолкнуть подачку, но за столом по случаю праздника присутствовали её родители и младший брат, и матушка, опередив Лотту, схватила коробочку.

— О, Девятеро! — выдохнула она. — Балуете вы нашу дочку, господин Вебер. Непозволительно балуете.

— Сира Шарлотта заслуживает куда большего, — с непонятной улыбкой отозвался тот.

Взять подарок из рук матери, чтобы гордо отказаться от него, было бы глупо, и Лотта неохотно заглянула в раскрытую коробочку. В ней лежали золотые серьги и ожерелье в одном стиле с брачными браслетами — лёгкие, просто кружевные, с ярко-синими камнями.

— Благодарю, — сделав нечеловеческое усилие, вытолкнула из себя Лотта. Отказаться после этого провести с законным супругом полчаса на празднике, да ещё и в присутствии отца отказаться… Можно было бы, конечно, сослаться на недомогание после бала, где она так много танцевала, но тогда точно не видать ей приглашения на следующий год. — Я… разумеется, я открою с вами праздник.

— А кого вы приглашаете, господин Вебер? — спросила матушка.

— Никого, сира. Я никого не приглашаю, я просто открываю ворота, и ко мне может зайти любой желающий. Обычно приходят мои работники с родственниками. Самым отличившимся я делаю подарки лично, остальные получают небольшую премию к праздникам, чтобы достойно накрыть стол, но большинство всё равно приходит поздравить меня и членов моей семьи.

— То есть, вы просто устраиваете праздник для работников и прислуги? — уточнил отец.

— Да, сир. Честная и добросовестная работа заслуживает того, чтобы за неё вознаградить такой малостью, как вино, закуска и музыка.

— Разумно, — кивнул отец, и Лотте пришлось смириться с тем, что она будет принимать поздравления и поздравлять сама всяких прядильщиков, ткачей, и кто там ещё имеется в веберовских мастерских?

Впрочем, это было довольно мило: фонарики, костры, принарядившиеся простолюдины. Лотта не участвовала в деревенских праздниках, но ходила посмотреть на них, поскольку в самом замке проводилась только торжественная трапеза после похода в часовню всей семьёй. Здесь было что-то похожее на деревенские пляски и застолье в складчину, разве что побогаче, да среди веселящихся людей то и дело мелькали приземистые бородатые фигуры. Вебер произнёс короткую речь, выпил полный бокал вина за всех, кто разделил с ним этот праздник, и швырнул его, не оборачиваясь, за спину. Хорошей приметой вообще-то считалось, если бокал разобьётся, но из толпы разом бросились вперёд несколько человек, протягивая руки, и какая-то бойкая бабка под общий хохот и свист потрясла над головой добычей, выхваченной из-под носа более молодых. Вебер тоже засмеялся, чмокнул старуху в морщинистую щёку и спросил:

— Внучке в приданое?

— А, — махнула рукой бабка, лихо сбивая на затылок пуховый платок, — не дали мне Девятеро ни дочек, ни внучек, одни парни. Да младшие невестки в соку ещё. Вот скажу, которая первой мне внучку родит, та и получит — может, заради такого подарочка расстараются?

Лотта в этот момент даже позавидовала работникам Вебера с их простыми горестями-радостями. Ей бы так. Про этот пойманный на празднике бокал из цветного стекла, наверное, ещё лет пять, а то и десять рассказывать будут всем желающим послушать, откуда в нищей хибарке взялась такая дорогая вещь. Как мало людям надо для счастья!

Она честно походила по садовым дорожкам, милостиво кивая на поздравления и пожелания. Музыканты играли под лёгким навесом развесёлую мелодию, и на площадке, расчищенной от снега, уже отплясывали несколько пар. Лотта, к своему изумлению, узнала в одном из парней собственного брата под ручку с какой-то не в меру бойкой девицей. Следовало, разумеется, сказать родителям о том, как развлекается Норберт, но Лотта вспомнила, как бегала на свидания с Адрианом, и решила не выдавать брата. Вдруг его в самом деле заставят стать послушником — тогда это его последний праздник, где он может вот так повеселиться.

Кружился лёгкий снежок, играл в свете цветных фонариков. Холодно не было, но поклоны встречных и однообразное: «С праздничком, вашмилсть», — уже начинали утомлять и раздражать, как и громкая музыка, хохот и женские взвизги. Лотта обошла сад и сочла свой долг супруги выполненным. Интересно, а Олеандра тоже где-то здесь? Неужели придётся раздеваться и готовить постель самой?

Утро после праздника

Вечером ей в самом деле пришлось самой зажечь свечу и приготовить постель, а утром на её звонок не явился никто. Вообще никто. Устав ждать, она выглянула в коридор и обнаружила, что в нём не горит ни одна лампа. А вода в умывальной, куда пришлось вернуться со свечой, потому что и там лампы никто не зажёг, оказалась сначала холодной, а потом и вовсе ледяной.

— Да что ж это такое? — с испуганной и злой растерянностью проговорила Лотта, неловко отдирая мокрой рукой свечу от полки (пальцы от холодной воды сводило, и слушались они плохо). — Где все? Меня что, одну тут бросили?

Голос её неожиданно громко раздался в полутёмном холодном доме, и она боязливо примолкла, чувствуя себя сказочной героиней, проспавшей сотню лет и проснувшейся раньше, чем до неё добрался прекрасный принц. Почти в панике она принялась открывать одну дверь за другой — никого, никого, никого… А тут вообще заперто, и тут тоже! Что происходит?!

— Не советую.

От неожиданности она взвизгнула и резко повернулась на голос, выставив перед собой свечу, как оружие. Голд шарахнулась от неё не хуже самой Лотты.

— Эй-эй, — проворчала она, придирчиво оглядывая своё одеяние, — подпалите мне подарочек, а я его первый раз сегодня надела.

Подарочком была… или было… была штука вроде той, которую накидывал Вебер после ванны — запахивающееся без застёжек серое одеяние, прихваченное длинным, дважды обмотанным вокруг талии поясом. Было оно (или всё-таки она?) затейливо простёганным и вышитым по подолу и рукавам цветами и листьями такого золотисто-коричневого цвета, что уже мог бы считаться нарушением Указа. А мог и не считаться — как решит судья. Лотта, впрочем, больше смотрела на стёжку, чем на вышивку: судя по её глубине, прокладка внутри была толстая, а значит, само одеяние — тёплым. Она завистливо вздохнула и поплотнее запахнулась в шаль.

— Что значит — не советуете? — вспомнив, кто тут дочь барона, а кто наёмница, требовательно спросила Лотта.

Ведьма дёрнула плечом.

— Не советую ломиться к вашему супругу после того, как он всю ночь пил и танцевал, а потом остался проследить, все ли разошлись и все ли остатки угощения забрали с собой. Проспал он от силы часа три, но если его не трогать, выспится и будет снова бодр и весел. А если вы поднимете его сейчас… — Голд хмыкнула. — Ну, вы его именно поднимете как нежить. И любить вас и этот мир он будет примерно так же.

— А мне теперь мёрзнуть и голодать, пока он не проспится? — возмутилась Лотта.

Голд лениво скользнула глазами по домашнему платьицу, поверх которого была накинута ажурная шаль.

— Ладно, — зевнув, сказала она. — Идите в гостиную, сейчас посмотрю, что можно сделать.

Лотта, ворча, послушалась. То есть не послушалась, а пошла туда, где её могли устроить получше. Она и сама вспомнила, что в гостиной имеется камин, который иногда топили просто для красоты, чтобы горел огонь и трещали дрова. А ещё из шкафа в углу, где внизу, не за стеклом, а за глухими дверцами, стояли разные непонятные штуки, подоспевшая Голд вытащила какое-то металлическое страшилище и большую непрозрачную бутыль. Сама она тоже, видимо, побывала в умывальной, потому что притащила ведёрко с водой. Лотта недоверчиво следила за тем, как ведьма наливает в металлическую штуковину что-то из бутыли, поджигает от свечи фитиль и вешает над бойко заплясавшим синеватым огоньком чайник, нашедшийся там же, в шкафу.

— Камин разжечь сможете? — спросила Голд, недоверчиво оглядывая Лотту. — А, ладно, лучше не трогайте. Вернусь, займусь сама. Присматривайте за горелкой. Они вообще-то безопасны, пока их не опрокинут, но мало ли. А я пошарю по кухне. Там Марта столько еды оставила, что на неделю должно хватить, не то что до завтра, но всё холодное, с ледника, а греть мне лень, так что я ограничусь пока пирожками.

Лотта взглянула на камин, рядом с которым в большой корзине лежали приготовленные к топке дрова. Она знала, как развести костёр… ну, видела много раз, как это делали братья. Ничего сложного в этом не было, тем более что несколько длинных щепок и горсть кудрявых смолистых стружек тоже дожидались своего часа, как и дрова. Но она посмотрела на длинные и свободные рукава светлого домашнего платья — на что оно станет похоже, если хорошенько повозиться в закопчённом камине? Нет уж, пусть Голд сама этим занимается, раз ей так хочется.

От скуки Лотта порылась в шкафу, на который обычно не обращала особого внимания. Кроме бокалов, там были ещё фарфоровый чайничек для заварки, несколько чашек, расписная жестяная коробочка с плотной крышкой… очень плотной — так что какая-то сухая трава вылетела из коробочки от рывка, с которым крышка снялась. Лотта поставила жестянку на стол, а сама принялась брезгливо отряхиваться от усеявших её шаль засушенных цветков и листьев.

— Да в рот же тебя через задницу! — безнадёжно сказала вернувшаяся с миской пирожков Голд. — Сира, вас вообще можно на четверть часа оставить без присмотра? Половину эльфийского сбора рассыпать! Спасибо, хоть горелку не навернули.

— Да что вы себе позволяете? — разозлилась Лотта Ей ещё и какой-то мелкий листок завалился за пазуху, кололся теперь там и царапался.

От ухмылки ведьмы ей стало не по себе, но та только сказала:

— Я, сира, много чего могу себе позволить. На меня у Ночных больше полугода контракт лежал, и никто из ребят не хотел за него браться — пришлось перекупить. Голд я или не Голд, только злить Ночную Семью мне, знаете ли, совсем не хочется. А мастерам такое положение, когда контракт взят, но не выполняется, очень не нравится.

Она подвернула рукава и как-то подозрительно ловко и быстро сложила дрова, плеснув на растопку из всё той же бутыли. Пламя после этого от поднесённой свечки взвилось так, что она оплавилась.

— И тем не менее, — продолжила Голд, ополаскивая в ведре две чашки и заварочный чайник, — со мной они тоже связываться без крайней нужды не желают. А вы, сира, оказавшись в незнакомом месте и общаясь с незнакомыми людьми, до сих пор ведёте себя так, словно вы наследная принцесса. Только вот отец ваш далеко и влиянием в Излучине не пользуется, а сами вы из себя ровно ничего не представляете.

— Да как вы…

— Да хватит уже, — отмахнулась Голд. — Не хватало мне ещё ваш негодующий писк выслушивать в благодарность за то, что я с вами нянчусь. Если вы забыли, сира, я вам не служанка. А двадцать три поколения семейства Голд — это вам не разорившиеся бароны, это потомственные малефики. Так что не надо меня злить, хорошо? А то выполню я контракт на недельную охрану дома от сглазов и проклятий и ничегошеньки не буду вашему супругу должна. Ни защищать вас, ни чистить. Хотите на себе проверить, что я умею? Нет? Тогда и не злите меня. Я не Пол, терпения у меня куда поменьше. Сядьте вон и не лезьте под руку.

Злить малефикаршу Лотта благоразумно не стала, но подумала, что надо обязательно пожаловаться в храме на её угрозы.

— А где вся прислуга? — задала она волнующий её и вроде бы безопасный вопрос.

— С семьями, где же ещё? Встречает новый Оборот Колеса с родными и близкими. Сегодня во всём городе работают только питейные заведения да стража — те, бедные, аж в удвоенном составе. Ну и ещё, поневоле — постоялые дворы и трактиры. И прислуга тех состоятельных горожан, кому легче двойное жалование за сегодня выплатить, чем самим задницу подтереть.

Она как-то умела говорить, не задумываясь, без запинки, и делать что-то при этом: сняла с горелки закипевший чайник, заварила пахучие травки, застелила совсем не обеденный столик взятой откуда-то салфеткой. Лотта нахмурилась, глядя, как она распоряжается — как в собственном доме.

— Вы давно знаете Вебера, да? — неожиданно для себя ревниво спросила она. Нет, ей было всё равно, с кем он спит, но очень уж нагло, по-хозяйски, вела себя наёмница.

— Пола — не очень, Эрлана — почти двадцать лет.

— Двадцать? — Лота недоверчиво посмотрела на ведьму: сколько же ей?

— А сколько вы знаете Адриана из своих девятнадцати? — усмехнулась та.

— Сира Адриана, — немедленно поправила Лотта.

— Кудряшку Адриана, — усмехнувшись ещё гаже, поправила уже её Голд. — У гильдейских наёмников сиров нет, есть только ветераны и сопливые новички. Ваш сосед пока что ходит в сопливых и зовётся Кудряшкой. Покажет себя хотя бы как в Паучьем Распадке, станет со временем кем-то посерьёзнее.

Лотта прикусила губу. Мир, в котором младший брат владетеля Змеиной Горки, звался Кудряшкой, а сама она была никем, не укладывался в её мозгу. Но ведьма, кажется, совсем недавно говорила с Адрианом, и хотя тот был подлым предателем, вопрос вырвался сам собой:

— Вы были с ним в Паучьем Распадке?

— Ваш супруг нанимал две команды почистить лес вокруг деревни, Кудряшка был в одной из них. — Голд опять повела плечом. — Мечник он неплохой, чувствуется, что учили с детства, но человек бесхребетный: кто поманит за собой, за тем и пойдёт. Хоть добро причинять, хоть гадости делать. Я так понимаю, сира, на совместный побег вы его подбили, а не наоборот? И не жалко парня было?

— Что значит «жалко»? — гневно вскинулась Лотта.

— А то, что если бы вы сбежали с ним, — немного удивлённо, словно это каждый был обязан знать, пояснила Голд, — и ваш братец бы вас догнал, вас-то вернули бы отцу, а вот Кудряшку убили на месте. И королевский суд сира Валентина оправдал бы единогласно. Потому что похищение дочери сеньора его вассалом — за это быстрой и лёгкой смерти от меча слишком мало.

— Я уехала бы с ним по своей воле!

— И об этом заявили бы в суде, опозорив семью на всё королевство? И подвели бы родного брата под каторжные работы? — Голд разлила душистый настой по чашкам и поставила одну перед Лоттой. — Ешьте, ребёнку нужно расти.

Сама она уселась напротив Лотты, шокированной таким панибратством, взяла без спросу пирожок и впилась в него зубами.

— Марта — волшебница, — заявила она, не давая Лотте ни слова сказать про любовь, которая важнее всякой семьи. — Самая настоящая, из сказки. Я её даже проверяла потихоньку на предмет магических способностей: а вдруг что-то слабенькое, как у травников? Но нет, просто руки, видимо, золотые. Представляю, сколько Пол ей платит, чтобы не сманили.

Лотта нахмурилась. Один управительнице руки целует, другая кухарку превозносит… Прислуга должна работать усердно и честно, ей за это деньги платят.

Это она и сообщила ведьме, наворачивавшей уже третий пирожок, пока сама Лотта выбирала первый, брезгливо разламывая один за другим.

— Ну-ну, — хмыкнула Голд. — Понятно, что при таком отношении вас сдали со всеми потрохами совершенно бесплатно, ещё и с наслаждением: к кому бегаете, куда, и в какой день нижняя юбка была кровью перепачкана не вовремя, да ещё и с другими пятнами была, не кровавыми.

Лотта похолодела, разом забыв про пирожки.

— Это Анна, мерзавка? — обмирая спросила она.

— Да вас там все любили без памяти, — усмехнулась Голд. — Единственное доброе слово я о вас слышала — «отчаянная хуже всякого парня». Больше ничего хорошего ни один не сказал. То-то у вас на ауре дерьма столько, словно вы по старому чулану шарили: пыль, труха, клочья грязной паутины, высохшие мухи… Я сразу сказала вашему супругу, что по контракту почищу, конечно, но это бесполезно. Вам прислуга тут же заново мелких сглазов понавешает. Без всякой задней мысли, зато от всей души.

Она съела последний пирожок, допила настой и шумно выдохнула, с довольным видом откидываясь на спинку кресла.

— Мне вот интересно, сира, — сказала Голд, пока потрясённая Лотта подбирала слова для достойного ответа, — если бы вы сумели сбежать, как бы вы здесь выживали-то, с вашим гонором и без гроша за душой? Отец бы из семьи выгнал, к гадалке не ходи. Хорошо ещё, если бы просто потребовал браслеты вернуть, а не сдал страже как воровку. Жить негде и не на что, делать ничего не умеете и не хотите, весной ребёнок бы родился, нежеланный и никому не нужный — куда его? В монастырскую корзину?

— С чего это вы взяли, что ничего не умею? — оскорбилась Лотта.

— Немножко шить и немножко вышивать? Здесь настоящих швей хватает, деревенские девочки никому не нужны. Разве на что на самую чёрную работу — мешки шить, чехлы для тюфяков… Да не на дому, а в мастерской. Что, пошли бы к той же Лукреции овечью шерсть для тёплых прокладок простёгивать? Руки в овечьем выпоте, пальцы иглой исколоты до крови, шея онемела, спина уже не разгибается, глаза устали… Да ещё и товарки бойкие, языкастые, будут вас высмеивать, а госпожа Лукреция на руку скорая, если работу испортите — мигом оплеуху схлопочете. Или как вы себе представляли любовь в шалаше? Сесть в грязной тёмной комнатёнке, взяться за руки и любоваться друг на друга? А кушать что? А за комнату, даже грязную и тесную, платить? Это Адриану можно в отделении гильдии жить, вас туда дальше холла никто не пустит. Или он бы вам с тамошнего стола горбушки таскал, благо хлеб там никто не считает? Не таскал бы, не надейтесь. Парень не из тех, кто привык о ком-то заботиться. Он сыт, а вы как знаете.

Голд лениво потянулась, увидела оставленную Лоттой ещё до отъезда старшего Вебера книгу: бойкая девица в книжной лавке, узнав, что Лотте нравятся сочинения Мунхарт, всучила ей «на пробу» какую-то Оливию Мелиссу. Лотте книга не понравилась, — там было про красавицу-воровку, завлекавшую мужчин и грабившую их, — но Голд сказала:

— О, новый роман про Сойку. Такая глупость, что просто прелесть. Пойду поваляюсь с книжкой, авось ещё усну. В общем, сира, дрова есть, пирожки есть, а там и Пол проснётся. Не скучайте.

И ушла, оставив Лотту одну. Не то чтобы той нравилось общество наглой ведьмы, но хоть кто-то был, с кем можно поговорить. Хотя… разговаривать с этой тварью? Столько гадостей наговорить просто между делом, даже не стараясь оскорбить намеренно — это же надо уметь. Ведьма и есть ведьма, хоть какой малефикаршей зовётся. А камин, между прочим, от свечки разжигала, хотя магам вроде бы полагается только пальцами щёлкнуть. Может, не так уж она и сильна, пугает больше?

Но тут же вспомнился дом, в который Лотта и войти бы побоялась, а Голд даже в подвал слазала. И вообще… убить её даже Ночные не взялись, а про Ночных даже Лотта слышала. А двадцать три поколения малефикаров — маги тоже свои колена считают, что ли? Это получается, что Голды всего на сто лет моложе баронов Медных Холмов? Чушь, конечно — где какие-то злые колдуны, а где владетели Медных Холмов, но всё равно неприятно. Эта ведьма, наверное, ещё и отца для своих детей будет выбирать, как жеребца на племя, чтобы дочь такой же злобной тварью была. Ведьмы вообще любить, наверное, не умеют — зачем им? И когда? Работы же много: кого проклясть, кого наоборот.

Дрова догорали, пришлось встать и осторожно, чтобы не испачкаться, покидать в камин остававшиеся в корзине. От нечего делать Лотта взяла ещё пирожок. Никакой тошноты ни утром, ни под вечер у неё не было, но матушка, как и целитель, только головой на это покачала. Почему-то она была уверена, что это плохо. Лотта пока что не чувствовала ничего особенного, разве что лёгкое неудобство от непривычного, хоть и совсем небольшого ещё живота. Интересно, кто у неё родится? Лучше бы мальчик, конечно. Называть его Адрианом она, понятно, не станет, предатель такого не заслужил, но лет в пятнадцать обязательно потребует клятвы у алтаря и под неё расскажет, кто был его настоящим отцом. Что бы там Вебер ни говорил об этом, а сын сиры Шарлотты из Паучь… нет, из Певуньиной Старицы!.. должен знать, что его зачал не отъевшийся ткач, а настоящий благородный сеньор в девятом колене. И конечно, он пойдёт на королевскую службу. В новеньких дорогих доспехах, с гномьей работы мечом и щитом, на породистом коне и в сопровождении оруженосца, снаряженного и вооружённого лишь самую малость похуже самого сеньора.

И конечно, Вебера после рождения первенца она к себе вообще не подпустит. Если ему нужны наследники для его мастерских, пускай сам их заводит. Вон пусть мелкому паршивцу Рутгеру дела передаёт, они же с нелюдем души в нём не чают! Эрлан, наверное, вообще на него дом перепишет, раз дочь его видеть не хочет, даже к Солнцевороту письмеца в две строчки не прислала.

А о том, чтобы переименовать владение, сообразила она, надо поговорить с отцом. Он же получит аудиенцию у графа — пусть заодно попросит разрешения звать Паучий Распадок снова Певуньиной Старицей. Неужели граф откажет в такой ерунде барону Медных Холмов?

Так под сладкие мечты о своём имении и о сыне, который на королевской службе обязательно прославится сам и прославит свою мать, она и задремала в кресле, пригревшись у камина.

Немного о благотворительности

— Одни глупости у вас с матерью на уме, — отмахнулся отец от её просьбы. — Я собираюсь вести с графом действительно важный разговор и не собираюсь лезть к нему с просьбами, которые может решить любой секретарь.

— Но Вебер не даст мне денег на новое название, — пожаловалась Лотта.

— А я ему уже говорил, что тебе совершенно не нужны деньги, — отрезал отец. — Цены ты им не знаешь и обращаться с ними не умеешь. Выдают тебе горсть мелочи на храмовую чашу — и хватит с тебя.

— Но, — Лотта попыталась зайти с другой стороны, — вам же самому должно быть неприятно, что ваша дочь — Шарлотта из Паучьего Распадка! А могла бы зваться гораздо красивее.

— Хватит! — отец хлопнул ладонью по столу, и Лотта поспешно умолкла. — Твой консорт уже подкинул мне головной боли, хоть я ему и благодарен за собранные сведения. Не лезь ко мне с разной ерундой, добром прошу.

Добром… Добро у отца значило, что наказывать он не станет, только и всего. Впрочем, он теперь и не может: Лотта оставалась его дочерью, но главой семьи отец для неё больше не был. Главой своей семьи теперь была она. Ещё бы хоть кто-то считал так же, а то даже наёмница хамит в глаза.

Родители оставались в Излучине уже вторую неделю: отец ждал аудиенции, матушка вместе с Лоттой навещала родственников. Она пыталась брать с собой и Норберта, но тот правдами и неправдами уклонялся от такой чести.

— Но как ты думаешь потом заводить связи в городе, если не желаешь знать родню? — укоряла его матушка.

— Вот уж связи! — фыркал он в ответ. — Поеденные молью старухи, которые в гости нас зовут ради сестрицыной корзинки с вином и снедью! Матушка, на кого они могут повлиять и с кем познакомить? С таким же старым, никому не нужным хламом? Я уж лучше с Адрианом посижу в корчме и с его друзьями поболтаю.

— С этими грубыми, неотёсанными пьяницами? — сердилась она. — О чём с ними можно вообще разговаривать?

— Где они были, какие контракты выполняли и вообще…

Такие разговоры повторялись из раза в раз, и матушка наконец не выдержала:

— И зачем тебе это нужно? Если граф не примет тебя на службу, тебе всё равно придётся стать послушником.

— Да, только принести обеты вы меня не заставите, — огрызнулся Норберт. — Отказать отцу, пока мне нет семнадцати, я не могу, но в семнадцать я просто уйду из обители и вступлю в Гильдию наёмников, так и знайте.

— Норберт! — Матушка ахнула и схватилась за сердце. — Что ты говоришь?

— Что я не гожусь в служители Девяти, — буркнул он.

— Ты ещё слишком молод, чтобы судить об этом.

— То есть вы и мне хотите жизнь поломать, как Лотте? Её продали ремесленнику, меня спихнёте Храму?

Матушка раскричалась, расплакалась, пригрозила пожаловаться отцу, однако Норберт упрямо молчал, по-отцовски выпятив челюсть. Лотта опасалась влезать в разговор, чтобы не расстраивать матушку ещё больше, но в душе была с Норбертом согласна. Эх, почему она не родилась мальчиком? Её бы тоже учили обращаться с оружием, у неё был бы хоть какой-то шанс взять жизнь в свои руки… А ещё её удивляло, что даже мальчишке пятнадцати лет ясно, что этот брак сломал ей жизнь, а родители упорно не хотели этого понимать. Даже настроения не было видеться с ними.

Но пока они оставались в городе, виделась Лотта с матерью почти каждый день, хотя это уже начинало её утомлять. Та всё восхищалась, как Лотта одета-обута, как похорошела, как на неё, такую нарядную, оглядываются на улице молодые люди… Нет, это и правда было лестно, конечно, но не каждый же день по десять раз об этом слушать! То есть, что «оглядываются», она бы и десять послушала, но так грубо намекать, что дело больше в бархатном плаще, отделанном лисьим мехом, чем в румяном от мороза, свежем личике дочки… Даже странно слышать такое от родной матери.

Так что, когда они уехали, Лотта вздохнула с облегчением. Она и не представляла, как можно, оказывается, устать от собственных родителей. Норберт, кстати, остался послушником в храме Аррунга, бога-воина. Лотта обещала его навещать, когда разрешат, но и разрешали не слишком часто, и обитель находилась довольно далеко от города. Да и не много было свободного времени у послушников, из которых готовили охрану для защиты храмов и сопровождения старших жрецов. «Ладно, — кривясь, сказал Норберт на прощание, — хотя бы не полы в храме Канн мести. Хоть форму не растеряю за эти два года». Очевидно, от своего намерения уйти в наёмники он не отступился, но Лотта не стала выдавать его отцу. Должен же хоть кто-то из их семьи устроить свою жизнь так, как хотел сам.

И потянулись прежние унылые серые будни. Не считать же развлечениями походы в театр, который Лотте был непонятен и скучен (когда матушка с билетами в руках чуть не запрыгала, как девчонка, Лотта удивилась этому больше, чем радости Норберта от подаренного ножа). Как не было развлечением и присутствие за обедами разных веберовских знакомцев, сплошь и рядом нелюдей. Нет, их с консортом беседы нагоняли на Лотту одну только нестерпимую скуку. Уж эти их налоги, договоры и неаппетитные подробности ремёсел… Лотта только молча кривилась — не говорить же со стряпчими и жестянщиками о балах и танцах.

А однажды на такой обед был приглашён молодой жрец Сармендеса. Глядя на него, Лотта почему-то подумала, что вместо жреческого долгополого одеяния на нём куда более к месту смотрелась бы мантия, какие она разок-другой видела на магах. Он и говорил-то за столом больше о снятом проклятии и о том, что в Паучьем Распадке даже дышать как будто легче стало, чем о Девяти богах и их Скрижалях.

Правда, после обеда жрец попросил у Вебера разрешения побеседовать с его супругой. Лотту после такой просьбы даже затошнило слегка от волнения. Она вспомнила, как пожаловалась в храме Канн на малефикаршу, угрожавшую проклясть её. Неужели отец Элиас пришёл, чтобы узнать подробности и разобраться с наглой тварью?

— Скажите, сира, почему вы не состоите ни в каких благотворительных клубах, как полагалось бы женщине вашего круга?

— Что? — изумлённо переспросила она.

— Ваш консорт, — ровно и размеренно продолжил отец Элиас, не отвечая на её восклицание, — оплачивает еженедельный осмотр лекарем всех больных и раненых, лежащих в притворе нашего храма. Господин Эрлан пятую часть своего гонорара, полученного за третью книгу, пожертвовал обители Аррунга. И это мужчины, сира. Вы женщина, ваше сердце должно быть мягче и отзывчивее, но я ни разу слышал о том, чтобы вы хотя бы спросили, чем можете помочь?

— А чем я могу помочь? — запальчиво возразила Лотта. — Положенного содержания мой консорт мне не платит…

— Прошу прощения? Ваш консорт — что? Сира, вы только вдумайтесь в то, что говорите: ваш консорт не выплачивает вам содержания. Так, может быть, он вам не консорт? Глава семьи обязан сам содержать младших её членов, а не требовать денег с них.

Он смотрел на Лотту чуть насмешливо, и она почувствовала, как загораются скулы.

— Как я могу кого-то содержать, когда мне никто не позволяет даже служанкам указывать на плохую работу.

— А вашему отцу требуется чьё-то разрешение для того, чтобы указывать другим, что делать? Что вы сделали для того, чтобы стать главой семьи не только по брачному договору? Может быть, вам для начала следует хотя бы затребовать все документы по вашему имению и попробовать разобраться, сколько доходов вы с него получили и сколько расходов оно потребовало?

— На это есть управляющие, — возмутилась Лотта.

— Понятно, — кивнул жрец. — Вы не хотите трудиться, не хотите ни за что отвечать, а хотите только командовать, указывая другим на их недочёты. А вы не обращали внимания, сира, сколько времени ваш отец тратит на дела своего баронства? Может быть, поэтому он ни у кого не спрашивает разрешения, куда и сколько денег ему потратить?

Она закусила губу. Отец порой целыми днями не бывал дома, но он мужчина и глава немаленького владения, у него одних вассалов полдюжины (и это, понятно, не считая их семей). А матушка просто всегда распоряжалась по хозяйству, лично проверяя припасы и просматривая постельное и столовое бельё на предмет починки. Но её-то, Лотту, старая грымза Гризельда просто не пустит в кладовку ни с бакалеей, ни с бельём. То есть пустить-то пустит, конечно, а вот проверить, всё ли там в порядке, точно не даст. Сколько, интересно, она к себе домой перетаскала простыней и скатертей, потерявших вид новых? И кто, кроме неё, решает, годятся ли они ещё для хозяев или пора их отдавать прислуге? Или вообще продать… Да она тут озолотиться должна была за годы службы!

— При храме Канн есть приют, — продолжил тем временем отец Элиас. — Помогать тамошним сёстрам шить рубашки для подкидышей не считает для себя зазорным даже её светлость Изабелла, младшая дочь графа. А в доме сиры Хильды каждый месяц проводятся благотворительные распродажи. Состоятельные женщины приносят к ней наскучившие или ставшие не по фигуре наряды, а девушки из небогатых семей могут купить эти платья за одну-две серебряные монетки. Всю выручку сира Хильда жертвует храму Хартемгарбес, никакого меркантильного интереса у неё нет, ей просто нравится смотреть, как девушки, стыдящиеся своих дешёвых платьиц, уходят счастливые, прижимая к груди свёртки с нарядами, которых иначе просто не могли себе позволить. У вас нет ни одного платья, которого вам было бы не жаль для девушки из хорошей, но бедной семьи?

— Но… — растерянно проговорила Лотта, — я никогда не слышала ни о чём подобном. Мне никто никогда такого не рассказывал.

— А сами вы и не спрашивали, — кивнул жрец. — Теперь знаете, дальше дело вашей совести.

Задумавшись, Лотта даже забыла пожаловаться ему на ведьму Голд. Шить рубашки для ублюдков будет, конечно, скучно и противно, но если там бывает даже дочь графа, может быть, там удастся познакомиться с кем-то более… полезным, чем старые гадюки?

Ох, ну побывала она в этом приюте. В небольшой и скромной приёмной не было никого, кроме пожилой послушницы, откровенно обрадовавшейся, когда Лотта выразила желание помочь подкидышам. Её хромая помощница, манерами и взглядом очень похожая на Хаггеш, приволокла штуку дешёвого серого полотна, и сестра-кастелянша спросила, сколько рубашек «её милость» возьмётся сшить. Лотта решительно заявила, что с полдюжины, и спросила про сиру Изабеллу.

— О, сира Изабелла нас просто спасает, — отозвалась кастелянша. — Каждый год, а то и дважды в год велит купить три-четыре штуки полотна и заказывает белошвейкам бельё для нашего приюта. Нам бельё, белошвейкам заработок — святая женщина!

— А сама она здесь бывает?

— Была несколько раз, — покивала сестра. — Тогда и решила, что просто обязана нам помогать. Так вам откроить на полдюжины рубашек?

Колоть себе пальцы, сшивая грубое серое полотно совершенно не хотелось, но кастелянша наверняка разболтала бы половине города об отказе, так что Лотта, проклиная себя за глупость, согласилась взять отрез, а вернуть готовые рубашки. «Первый и последний раз, — решила она про себя. — И пусть отец Элиас болтает что ему угодно про благотворительность».

С распродажами вышло не лучше. Нет, приняли Лотту охотно, взяли у неё платье, которое из-за растущего живота уже не сходилось в талии, угостили овсяным печеньем и вином (так себе, куда грубее и кислее, чем подавалось у Вебера), сердечно поблагодарили и прикололи к платью бумажку с надписью «От сиры Шарлотты из Паучьего Распадка». И всё, знакомиться с нею никто не торопился. Из дома, впрочем, никто её не гнал, и Лотта какое-то время смотрела, как серыми мышками шныряют между вешалками худосочные девицы с тусклыми глазами, но никакой радости от этого не получала. Что пожертвованные платья надо перешивать, да сплошь и рядом так, чтобы спрятать или обойти не отстиранные пятна, видела и она, и мыши. Что атлас потускнел от стирок, а бархат на локтях опять же сплошь и рядом вытерся до самой основы — тоже. Не удивительно, что за её платье мыши чуть не подрались: оно-то было совсем новеньким. Нет, или отец Элиас… прости Сармендес, не очень умён, или она чего-то не понимала в благотворительности, но дарить ещё одно платье нищебродке, пусть и из первого сословия, Лотта больше не хотела. Она вполне могла надеть его сама после родов — не всех же после них так разносит, как матушку.

Тётушки, впрочем, её похвалили, хоть и посоветовали не усердствовать: всех не оденешь. А шить рубашки для сирот… да, это угодно Канн, но только тогда, когда это не в ущерб собственному ребёнку. Ведь за то время, что «полевой цветочек» потратил на сиротские распашонки, можно было простегать половину одеяльца для своей кровиночки, разве не так? Лотта с облегчением согласилась, что так и есть, и мысленно послала отца Элиаса заниматься мужскими делами, а в женские не лезть. И уж его совет потребовать у консорта отчёта по собственному владению… Если только отца попросить, чтобы проверил, не обворовывают ли её. Там же распоряжается веберовский кузен — что им стоило сговориться?

Словом, всё пошло по-старому, только её начала мучить неодолимая изжога. Не помогали ни сборы трав, ни мерзкие слизистые отвары, только яблоки немного спасали, но от них страшно пучило живот, а он и так рос, словно на дрожжах, не позволяя даже обуться без помощи служанки. Из-за непрерывной изжоги Лотта стала раздражительной и нервной, даже тётушки укоряли, что так нельзя и надо хоть немного сдерживаться, а её так и тянуло ответить им что-нибудь в духе ведьмы Голд. Как она там выразилась, когда Лотта рассыпала её сушёные травки? «В рот тебя через задницу?» Не очень понятно, как это, зато ясно, что приличным женщинам такое даже знать не полагается, не то что произносить. Но так хотелось громко и внятно сказать старым гадюкам: «В рот вас всех через задницу! Задрали уже своими нравоучениями!» После этого, конечно, ни о каких приглашениях уже и речи бы не шло, однако временами казалось, что это невеликая плата за удовольствие посмотреть, как тётушки пучат глаза и разевают рты, пытаясь ответить что-то достойное на такое пожелание.

А к Излому Зимы вернулся мелкий паршивец Рутгер, да не один, а с двумя не менее мерзкими детьми — девчонкой шести-семи лет и мальчишкой чуть постарше. Кто они были такие и зачем их привезли в Излучину, никто, естественно, Лотте не объяснял. Зато теперь они то и дело носились по дому, и их вопли пополам с идиотским смехом звенели, отражаясь от высоких потолков и заставляя Лотту страдальчески кривиться.

«Нет, — думала она, болезненно морщась от крика: „Не догонишь, не догонишь!“ — за неплотно прикрытой дверью, — мой Ад… нет, Эрнест таким не будет. Это будет спокойный и воспитанный мальчик, не то что веберовское отродье…» Конечно, они с братьями тоже любили побегать-поиграть, но даже во дворе замка не позволяли себе поднимать такой шум, только за его оградой. Где отцу их игры точно не помешают.

Она представила себе, как гонится за Норбертом, а он кривляется, оборачиваясь, и кричит: «Не догонишь, не догонишь, дура косолапая!» — а отец в это время въезжает во двор… Она зажмурилась и потрясла головой, отгоняя кошмарное видение.

— Послушайте, — сказала она Веберу за столом, где сидели, несмотря на юный возраст, оба мелких гадёныша, — это невыносимо. Почему эти дети носятся по всему дому и вопят? У меня голова лопается!

Вебер усмехнулся и посмотрел на мальчишку.

— Почему, Карл? — спросил он.

— Потому, дядя, — серьёзно ответил тот, только Лотта ни на миг не верила в серьёзность мелкой пакостной твари, — что после арифметики и чистописания Эрлан всегда отправляет нас выпустить скопившийся в попе скипидар. Он говорит, что иначе у нас мозги закипят и история или землеописание там уже не поместятся. Правда, Эрлан?

— Точно, — кивнул ухмыляющийся нелюдь. — Именно так. Дети бегают, отдыхают от уроков, а потом с новыми силами идут заниматься. Я понимаю, сира, вас это может раздражать, но ведь я всегда отпускаю детишек побегать в одно время. Вы могли бы гулять в саду, пока они носятся. Вам совсем не полезно целыми днями сидеть в своей комнате.

— Спасибо за совет, — прошипела она. — А раньше вы не могли мне это сказать?

— А разве вы не заметили, что дети всегда играют в одно время?

Что она точно заметила, так это что в доме ступить некуда, там непременно окажутся эти несносные дети. Но суффирских мау, видимо, не спрашивают, хотят ли они, чтобы в доме завелись целых три невоспитанных гадёныша.

— Нет, — отрезала она. — У меня такое чувство, будто они сутками скачут по моей постели.

Сама себе хозяйка

Мелкую паршивку, оказывается, звали Эрнестина. Лотта, услышав её имя, почувствовала себя обворованной, но делать нечего — следовало придумывать новое имя для сына. Не называть же его Эрнестом после… после этой.

Зима заканчивалась, солнце светило всё ярче и всё дольше, снег начал покрываться ледяной коркой, небо набирало цвет и глубину — Лотта поневоле замечала всё это, гуляя в саду часа по полтора в день, пока бедные сиротки с дикими воплями носились по этажам и лестницам. Сиротки, да. Их матушка, оказывается, овдовев и кое-как выдержав год траура, собралась замуж снова, а её возможный жених не хотел чужих детей в приданое. Узнав об этом из письма Рутгера, Вебер написал отцу, что они с Эрланом рады будут принять племянников в любое время и в любом количестве. Мнением законной супруги о такой мелочи, как двое дикошарых детей, консорт, разумеется, не интересовался. Она историю их появления в доме узнала-то совершенно случайно — услышала, как Вебер хвалит Рутгера за то, что вовремя написал и избавил его племянников от отчима, заранее их невзлюбившего. А вот Лотта этого самого отчима понимала очень хорошо. Если бы её брат собирался жениться на вдове с такими буйными тварями вместо нормальных детей, она бы охрипла, отговаривая его, но постаралась бы убедить.

Солнце пригревало так, что с толстой ветки отломилась, подтаяв, сосулька. Лотта подобрала её и, подумав, сунула в рот. Изжога чуть поутихла от талой воды. «Скорее бы уже», — тоскливо подумала Лотта.

«Скорее бы уже, — повторяла она про себя, как молитву. — Скорее бы…» Избавиться от этого ужасного брюха, избавиться от непрерывной изжоги, избавиться… Охотнее всего она бы избавилась от консорта и стаи мелких тварей, отравлявших ей жизнь своим присутствием в доме, где она и без того была чужой. Может быть, найти Адриана и поговорить с ним? Ведьма Голд откуда-то узнавала, что таинственная Ночная Семья подрядилась её убить, стало быть, у Гильдии наёмников есть какие-то связи с этой самой Семьёй? И наёмник вроде Адриана может узнать, как выйти на этих мерзавцев? Или вообще… сделать всё сам? Пообещать ему половину содержания, которое она будет получать по завещанию. А лучше вообще предложить всё-таки обвенчаться после короткого траура: теперь-то она не бесприданница, а владетельница имения. Проклятие с него отец Элиас снял, можно там спокойно жить…, а лучше нанять управляющего, а самим оставаться в столице графства. И уже после венчания открыть Адриану тайну отцовства…

Она так размечталась о скромном, зато своём домике в Излучине, снятом на доходы с имения, что ей даже стало немного полегче — изжога и одышка как будто слегка отступили. Вдохновлённая этим, она продолжила упиваться мечтами: маленький скромный домик, вышколенная, а не наглая, как здесь, прислуга, любимый предатель, раскаявшийся, вернувшийся, и их с Адрианом сын…

Но Адриана в городе не было. Это Лотта узнала у Голд, когда та зачем-то в очередной раз появилась в доме. Лотта небрежно спросила, как там дела у бывшего соседа, и ведьма рассеянно ответила, что вроде бы ушёл с обозом куда-то на юг, чуть ли не на побережье. Что-то там везли такое дорогое, что наняли дополнительную охрану, не понадеявшись на свою.

Спросить, много ли времени это займёт, Лотта не рискнула. Вместо этого она пошла в библиотеку, выбрала одну из развешанных там карт и долго водила пальцем по трактам, похожим на муравьиные тропки. Она даже снизошла до того, чтобы спросить у Рутгера, что значат все эти кляксы и линии, и тот, ухмыляясь, рассказал и про значки, и про мас… маш… про то, как далеко на самом деле отстоят друг от друга нарисованные города. Мелкий паршивец показал ей сперва карту, где изображалось графство, потом — всё королевство, потом — Срединные Земли, а от остального она отмахнулась. Она уже поняла, что на карте графства Медные Холмы — довольно большое поселение, на карте королевства оно обозначено просто жирной точкой, а вот на карте Срединных Земель его уже нет вообще. Там точками обозначены и Излучина Светлой, и Горячий Камень, и сама столица. Ну, вот она, Излучина, а вот внизу — побережье Абесинского моря. Увиденное её поразило: так далеко? Это сколько же времени уйдёт на дорогу? А на обратную? Адриан же так только к концу лета вернётся!

Впрочем, поразмыслив, она решила, что так даже лучше. Он вернётся, когда ребёнок уже родится, а сама Лотта — оправится после родов, похорошеет снова, а то сейчас от этой страшной, отёкшей, бесформенной туши он, пожалуй, шарахнется в брезгливом ужасе.

Ну… она наконец родила.

Это был кошмар. Это, несомненно, было наказание богов за какие-то давние грехи человечества, только почему-то наказанными оказались одни женщины. Лотта наслушалась от родственниц и их подруг про мучения, тянувшиеся сутками, но сама она родила за два с небольшим часа. Однако что это были за два часа! По рассказам старых гадюк, между схватками они иной раз даже поесть успевали. У Лотты не было никаких «между». Все эти два часа её заживо рвала на части одна непрерывная, непрекращающаяся схватка, не дававшая Лотте даже дыхание толком перевести, не то что попить или съесть кусочек сладкого пирога. А в конце этой пытки ей показали красного сморщенного уродца и поздравили сиру Шарлотту из Паучьего Распадка с наследницей.

Дочь — это был удар. Лотта так рассчитывала на сына, надеясь убедить Адриана, что у него уже даже наследник есть! Мужчинам же так нужны сыновья, их наследники, а тут…

А вот Вебер чему-то обрадовался, тупой кабан. Даже пообещал устроить приём по такому радостному случаю. Не сейчас, конечно, месяца через три. Против такой причины для приёма его нелюдю нечего было возразить, и Лотта немного утешилась тем, что у неё будет повод собрать старых гадюк в его доме и слегка утереть им носы. Пусть-ка полюбуются, где она живёт — как вам такая оранжерея для полевого цветочка?

А пока она отдыхала, набиралась сил, гуляла по зазеленевшему саду. Сначала в одно время с нею кормилица выносила на прогулку и Эрику, но девочка оказалась беспокойной и крикливой, орала как резаная даже на руках у няньки, и Лотта в конце концов потребовала, чтобы с нею гуляли в другое время. Нянька, похоже, наябедничала консорту, потому что тот спросил, неужели его супруга не желает хоть немного побыть с собственной дочерью. Лотта отговорилась тем, что ещё очень плохо чувствует себя после родов, но Вебер ей не поверил, это было ясно. Ну и в Бездну его! Он хотел быть консортом дочери барона — он им стал. Ему был нужен наследник, чтобы в случае чего стать его регентом — у него появился наследник… наследница. Чего ещё ему надо? Чтобы его брали с собой к старым гадюкам? Кому он там нужен? Знал ведь, на что шёл, когда сватался к баронской дочери. Хотел носить лаковые туфли, так пусть не жалуется, что они натирают до крови.

А на приём вместо отца приехал Валентин, потому что отцу целитель запретил ехать так далеко и участвовать в таком утомительном мероприятии. Посмотрев на племянницу, а потом на Вебера, Валентин грязно усмехнулся, но смолчал. Вернее, сказал потом наедине: «Не беспокойся, отец ничего не узнает. Только не ради тебя, сестрица, а потому что ему нельзя волноваться». У Лотты разом испортилось настроение, и даже толпа, собравшаяся в отмытом до блеска зале, не смогла его исправить. Её поздравляли, делали подарки (кое-кто — очень дорогие), играла музыка, сверкали подвески в люстрах, но ожидаемого удовольствия это почему-то не доставляло. Лица старых гадюк, столкнувшихся с толпой мастеров, стряпчих и особенно нелюдей, тем более не вызывали радости. Скорее, опасение, что теперь-то уж ей точно откажут от множества домов.

Не отказали, хотя шпыняли за неподобающие знакомства ещё долго. Лотта, окончательно уверившись в корыстном интересе родственниц, молчала, только злобно улыбалась в ответ на их шпильки, так что старые гадюки озадаченно притихли. Наверное, гадали, куда делся тот мило смущавшийся полевой цветочек и кто теперь сидит вместо него.

* * *

Лето было бесконечным, но кончилось и оно. Вернулся Адриан, загорелый, весёлый, ставший ещё красивее — Лотта встретила его, опять выходя из храма Канн. На этот раз она не полезла прятаться от него и от себя в коляску под полость. Сама окликнула, сама поцеловала в щёчку по-родственному, сама пригласила на обед. Вебер, узнав о таком приглашении, неодобрительно хмыкнул, однако сказал: «Хорошо, сира, но не злоупотребляйте терпением Эрлана. Он и так уже ради вас принимал целую толпу совершенно не интересных ему людей». Лотта клятвенно пообещала, что это в первый и в последний раз, Адриан явился к обеду и неожиданно легко нашёл общий язык с Эрланом. Наёмник и бывший авантюрист сперва болтали за столом, перебивая друг друга, а потом прихватили с собой кувшин вина и перебрались из столовой в одну из гостиных. Лотта злилась, расхаживая по детской с дочерью на руках, а Адриан всё не шёл и не шёл. У неё уже руки отваливались держать упитанного младенца, но она боялась, что как только вернёт Эрику в кроватку, тут же войдёт Адриан и встретить его в роли юной матери не получится.

Так, разумеется, и вышло. Впрочем, Адриан к кроватке подошёл с откровенной неохотой. «Не понимаю я в них ничего, — оправдываясь, сказал он. — Ну, было бы ей хоть лет пять, на человека была бы похожа, а так…»

Дверь в детскую он, кстати, оставил открытой. Не хотел неприятностей, как он пояснил. Но Лотту выслушал внимательно, особенно про имение и про завещание.

— Да уж, Ло, — пробормотал он. — Ты меня прямо… нет, ты всегда отчаянная была, но чтобы вот так… Это ведь даже не сбежать и тайком обвенчаться. Это преступление.

Лотта вздохнула.

— Я понимаю, — сказала она. — Это неожиданно. Зато представь, ты не младший брат какого-то Георга с Змеиной Горки, а сир Адриан из Певуньиной Старицы. Я обязательно сменю название, вот увидишь!

— И не жалко тебе его? — спросил он.

— Кого? Вебера? — Лотту передёрнуло. — Он меня использовал, теперь я использую его, всё честно. Или ты боишься?

Ещё лет пять назад сработало бы безотказно, но теперь Адриан только зябко передёрнул плечами:

— Это каторга вообще-то, милая. А то и эшафот, раз уж он теперь сир-консорт. Может, ну его? Пусть живёт. А ты переедешь в своё имение, я тебя там буду навещать потихоньку…

— Я тебе буду за это платить, — кривясь, подхватила она. — Ладно, не хочешь — не надо. Тогда хотя бы постарайся разузнать, как нанять кого-нибудь из Ночной Семьи. У меня есть украшения, их можно продать. Или просто отдать за… работу.

Адриан неуверенно кивнул, а Лотта разозлилась: ну что за тюфяк! Всё надо делать самой — бежать из дому, искать Ночных! Простились они холодно, чуть ли не враждебно. Только под конец Лотта спохватилась, что этак Адриан не захочет вообще выполнять её просьбу, и, обняв его, шепнула: «Это же всё для тебя, глупый! Мы будем богаты и счастливы вместе!» Он натянуто засмеялся, чмокнул её куда-то в ухо и почти сбежал. Так что Лотта готова была окончательно в нём разочароваться.

Она возвращалась из Паучьего Распадка. Съездить туда ей предложил Адриан: «Лучше, чтобы тебя не было в городе дня два-три». Она вопросительно посмотрела на него, и он, морщась, кивнул.

Что ж, она съездила. Дом и правда был построен новый, но у Лотты не было никакого желания переселяться в него. Жить здесь, в этой дыре? Где даже старых гадюк нет? Да она же тут свихнётся с тоски! Нет, отдохнуть денёк-другой и от дочери, и от веберовских племянников было очень неплохо, но переезжать? Спасибо!

Она нервничала, гадая, что сейчас творится в доме Эрлана. Наверное, стражники и дознаватели толкутся: всё-таки не простой ремесленник, а один из самых богатых людей Излучины, как она неоднократно слышала про своего консорта. Её, конечно, допросят обязательно, но её, во-первых, и в городе не было, а во-вторых, достаточно прочитать хоть брачный договор, хоть завещание, чтобы понять, что никаких корыстных мотивов у неё нет и не было. Лишь бы Адриан не подвёл, а то не казался он ей надёжным, если честно. Кудряшка… интересно, он сам справился, или как? Подкараулить Вебера без охраны несложно, но хоть Адриан и учился с детства владеть мечом, вряд ли ему удалось бы легко справиться с этим кабаном. Лишь бы не попался страже — сразу ведь выболтает всё и даже больше.

Она поднялась к себе, позвонила, потребовала ванну. Рыжая наглая тварь однако нахально заявила:

— Прощения прошу, ваша милость, да только господин Вебер велел вам, как вернётесь, сразу же к нему в кабинет идти.

— Что? — неверяще спросила Лотта. — Он…

Она прикусила язык, не спросив: «Жив?» К счастью, Олеандра поняла её восклицание по-своему. Она нахмурилась и с вызовом повторила:

— Ну да, велел, и прямо вот срочно.

Лотта швырнула лёгкий плащ и перчатки прямо на кровать и двинулась в кабинет консорта. Выжил, значит, да? А это ничего не значит. Даже если Адриан сознался, его слово — против её. Но он наёмник, любитель погулять по кабакам с девками под ручку, а её репутация безупречна!

Лотта без стука вошла в кабинет консорта, тот сразу отодвинул в сторону свои бумажки и указал ей на уже знакомый столик в углу. Она села, держа спину безупречно прямо и вздёрнув подбородок. Что бы там ни наговорил трусливый сир Кудряшка, она будет всё отрицать. Он… он ей мстит, вот. За то, что не вышла замуж за него, как обещала. Он сам хотел породниться с бароном Медных Холмов, а его обошёл какой-то ткач, вот он и разозлился.

Вебер положил перед нею несколько скреплённых меж собой листов, исписанных крупным неровным почерком.

— Что это? — брезгливо спросила она, отпихивая бумаги от себя. — Я не собираюсь ничего читать.

— Ну, это не Мунхарт и даже не Оливия Мелисса, — усмехнулся Вебер. Взгляд его был жёстким и колючим, так что Лотта почувствовала себя неудобно… неуверенно. — Вам не понравится точно. Это, сира Шарлотта, подробные показания сира Адриана о том, как вы склоняли его к убийству вашего консорта. Не трудитесь рвать их в клочья, это просто черновики, а настоящие показания, заверенные нотариусом в трёх экземплярах, хранятся в трёх разных местах.

— А вы и рады были слушать его враньё! — презрительно сказала она. — Да, я клялась ему в любви, хотела стать его женой и жить с ним в бедности, а сама хожу в золоте и в бархате, пока он зарабатывает гроши в своей гильдии. Что ещё он придумал?

— Что вызовет вас на суд богов, если вы обвините его в клевете.

— Меня?!

— Вас, сира. У вас же наверняка найдётся защитник, в крайнем случае выставите наёмника — обычное дело.

Лотта зябко поёжилась. Выходить на суд богов было страшно. Да и кого она могла выставить вместо себя? Денег у неё как не было, так и нет, разве что драгоценности отдать. Не Хаггеш же встанет на её сторону поля.

— Знаете, сира, — проговорил Вебер после долгого молчания, — я, конечно, во многом виноват сам. В том, что не уделял вам достаточно внимания, в первую очередь…

Лотта дёрнулась.

— Мне ваше внимание… — процедила она.

— Понятно, — кивнул он. — Моё внимание — последнее, что вам было нужно. Хорошо. А убивать-то зачем? Поговорили бы по-человечески, договорились бы как-нибудь. Хорошо, что сир Адриан человек здравомыслящий и пришёл предупредить меня. А то ведь вы бы, пожалуй, не успокоились. Каторга для вас, позор для всей вашей семьи, включая мальчика-послушника и пожилого человека с больным сердцем… Хотя всего только стоило прийти ко мне и сказать, что желаете жить отдельно.

— Так бы вы и согласились, — пренебрежительно отозвалась она. — Это же слухи и сплетни, которых вы так боитесь.

— А вы, как я понял, не боитесь ничего, — хмыкнул он. — Знаете, так и тянет дать этому делу официальный ход. Может быть, посидев в тюремной камере с воровками и крысами, вы научитесь немного бояться?

— Вы не посмеете, — быстро сказала Лотта, отгоняя от себя жуткое видение — грязную сырую каморку с железной решёткой во всю стену, полную ужасных мерзких баб, которые станут бить её, отнимая последнюю корку хлеба. — Вы… не захотите скандала.

— Не захочу, — с сожалением подтвердил он. — А ещё в отличие от вас, сира, мне жаль и ваших братьев, и отца с матерью. Поскольку пока что из вашего намерения ничего не вышло, я не стану давать делу ход. Но и жить со змеёй под подушкой мне не хочется. Давайте договоримся так. Вы подписываете и заверяете у нотариуса признание в том, что показания сира Адриана — чистая правда и вы действительно хотели убить меня, чтобы выйти замуж за другого.

— Но…

— Вы подписываете, — не слушая её, продолжал Вебер, — доверенность на управление вашим владением до совершеннолетия дочери на моё имя. Опять-таки заверив его у нотариуса, разумеется. Вы подписываете…

— Что-то много мне предстоит подписывать, — буркнула она.

— Это последнее, — с усмешкой заверил он. — Подписываете обязательство не пытаться отнять у меня Эрику ни по суду, ни как-либо ещё. Она не моя дочь, конечно, но такой матери точно не заслужила. Взамен я перепишу на имя Эрики свой дом в Излучине…

— У вас есть собственный дом? — поразилась она. Это не укладывалось у неё в голове: иметь собственный дом, а жить… как же мелкий паршивец это называл? А, по договору аренды, вот.

— Не перебивайте, — поморщился он. — Дайте уже договорить. Дом я перепишу на Эрику, но жить в нём будете вы. До её совершеннолетия, а там как уж вы с нею договоритесь. Содержание я вам начну выплачивать с дня переезда, и можете забрать отсюда все вещи, которые считаете своими. Согласны вы на такие условия?

Лотта задумалась. Её признание Веберу, видимо, нужно, чтобы шантажировать её, если она потребует чего-то сверх этого договора. Но она не будет ничего просить, так что пусть подавится. И доверенностью пусть подавится. Всё равно с этой нищей деревеньки ещё много лет не будет никаких доходов. А дочь… хочет возиться с чужими детьми — что ж, у него отлично получается. А она наконец будет сама себе хозяйка.

— Хорошо, — отрывисто сказала она. — Я согласна.

Эпилог

Паршивой сотни в месяц еле хватало, чтобы пристойно содержать дом, а ведь надо было ещё и одеваться! Вебер же наотрез отказывался добавить хоть десяток-другой золотых, заявляя, что на нём вообще-то ещё и дочь. Словно с его доходами один ребёнок что-то решал! И вообще… из-за Эрики на Лотту поглядывали косо. В её возмущённое: «Этот негодяй сир Адриан наговорил про меня разных мерзостей, а консорт и рад был поверить! Ни дня не останусь с этим мужланом!» — поверили довольно легко. А вот что ушла она от супруга одна, оставив ему грудного младенца… в этом её то и дело упрекали. В конце концов, она же владетельница Паучьего Распадка, а Эрика — её наследница, так почему дочь не с нею? Придумать убедительную причину было сложно.

Лотта раздражённо вздохнула и провела пальцем по подоконнику. Пыли не было, но она всё равно сделала замечание служанке. Уже третьей за полгода, хоть за ногу приковывай мерзавок! Ещё и Адриан прислал записку, в которой просил о встрече. Ненадолго, буквально на четверть часа. Лотте хотелось верить, что он надумал наконец попросить прощения, но в глубине души понимала, что надежды на это маловато. А, вот и он! Всё такой же стройный, ловкий, загорелый… предатель.

— Ло, милая, — сказал он, целуя ей руку, — всё хорошеешь? А я вот тут подумал, что это я всё в гильдейской спальне на четверых вечно слушаю чужой храп, когда у тебя есть такой чудесный домик?

— Хочешь переехать ко мне? — ядовито спросила Лотта. — Немного поздно, не находишь?

— Да почему же поздно? — ухмыляясь, возразил он. — По мне, так в самый раз. Мы тут недавно с Эрланом посидели хорошо так, припозднились немного, Эрику твою как раз спать вели. Я на неё посмотрел — ну, вылитая Люсия, племянница моя, даже нос точь-в-точь, не то что кудряшки. Вспомнил, когда ты её родила, на пальцах пересчитал для верности…

Он развёл руками, показывая, как удивили его подсчёты.

— И как это Вебер обсчитался? — фальшиво удивился он. — Он ведь, я видел сам, в уме только так считает, без всякого абака.

Лотта резко выдохнула сквозь стиснутые зубы.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Ну, с приятелем малефикарши я ссориться точно не хочу, — заверил её Адриан. — Так что у него просить ничего не буду. Но у тебя же таких гнусных знакомых не водится, правда? — Он положил руки Лотте на талию и выдохнул ей на ухо: — Неужели я тебе настолько противен, что ты откажешься приютить меня?

Лотта нервно засмеялась. Вот они, сбывшиеся мечты — свой домик, где она сама себе полная хозяйка, и раскаявшийся предатель, вернувшийся к ней. И никаких мерзких крикливых детей…

Она смеялась и смеялась, заходясь в истерическом припадке, а сильные мужские руки то поглаживали её, успокаивая, то принимались со знанием дела распутывать пояс и шнуровку у горла…

P.S. Бакалейщица для ткача

Пока дед-Вебер отплясывал ритуальные танцы с дедом-Меллером, Рутгер потихоньку смылся из гостиной. Отловив в незнакомых коридорах бойкую пухлую девицу, он отколол с галстуха булавку с простым голубоватым горным хрусталём и, протягивая ей, прошептал заговорщицки:

— Тс-с, милая, я хочу увидеться с невестой раньше, чем нас усадят за стол. А то мы будем там сидеть с негнущимися спинами и вежливо ругать погоду, а я хочу посмотреть, какая она настоящая.

Девица охотно закивала, но булавку не взяла, даже руки за спину заложила, упрямо помотав головой.

— Пойдёмте, сударь, — сказала она. — Отведу вас к сударыне Сандре. Вам бы и правда с нею поговорить раньше, чем старшие вас сведут.

Она довела его до какой-то мастерской, где остро и пряно пахло свежим деревом, немного лаком и скипидаром и чем-то ещё, чего Рутгер не знал и определить не мог, хотя бывал в красильнях и нюхал много всякого, очень всякого.

— Вот, — сказала служанка. — Тут она. Из дерева всякие штуки режет. Красивые… — она мечтательно зажмурилась. — Мне на прошлый Солнцеворот такой гребень подарила, что я его на полочку положила, да там он и лежит, жалко им волосья чесать.

— Спасибо, — сказал Рутгер и, вложив в крепкую мозолистую ладошку ту самую булавку, сжал пальцы девушки своими. — Это я не подкупить тебя хочу, это в подарок к Солнцевороту. Будешь ею платок закалывать. Глазок будет сверкать, парни будут оглядываться сперва на него, а потом — на тебя: такая красивая и нарядная…

Она поупиралась было немного, но тут из комнаты её окликнули:

— С кем ты там, Рина? Пора идти?

— Пока не звали, — откликнулась она. А Рутгера тихонько подпихнула в двери, шепнув: — Идите уже, сударь, и без того времени мало.

Он вошёл, оглядываясь с любопытством: какие-то устройства и инструменты, какие-то куски дерева, а вот готовых вещей нет. Дарит сразу, как сделает? Меллер-старший обронил между делом, что внучка иногда мастерит что-нибудь под настроение. Не для заработка, понятно. Так, для души. Рутгер подивился про себя, что младшей г-же Меллер дозволяют заниматься совсем не женским делом, но, понятно, смолчал.

У самого окна сидела девушка примерно его лет. Ну… не красавица, не уродина — обыкновенная, как и сам Рутгер. В руках у неё был кусок древесного ствола с не снятой пока корой, и из коры этой, разрывая её, выступал то ли сук, то ли наплыв, из которого Сандра Меллер резала определённо женскую фигуру. Она была ещё намечена в самых общих чертах, но вот это движение, когда женщина выходит из расступающегося ствола, было передано так, что уже и деталей было не надо. Сандра же наверняка хотела именно с ними, с деталями этими, определиться, потому что вертела свою деревяшку так и сяк.

— Привет, — сказал Рутгер. — Это дриада?

— Понятно, да? — Девица Меллер подняла на него ясный, хоть и немного отсутствующий взгляд. — Я вот думаю, нагую её сделать или в таком лёгком платье?

— Дриаду? — удивился Рутгер. — Нагую — ладно, но в платье? Они же шастают по своим лесам в штанах и сапогах до колен. Куртка проклёпанная, лук за плечами… Эрлан говорил, они те ещё стервы. Эрлан — это дядин друг, — пояснил он. — Дядя в его доме живёт, потому что в Верхнем городе чужаку так просто дом не купить. Слышала про Эрлана Краснолесского? Это он.

— Правда? — Сандра чуть не подпрыгнула. Да, это вам не заносчивая курица Шарлотта. — А четвёртую книгу про наёмников он пишет?

Рутгер помотал головой.

— Он что-то другое пробует, но пока никому читать не даёт. Ни мне, ни даже дяде. Но когда допишет, я могу у него для тебя попросить.

— Попроси, пожалуйста. — Сандра умоляюще прижала к груди свою дриаду, а поверх неё руки. Левая вся была в мелких и не очень порезах — видимо, нож временами срывался. Зато у правой были обожжены кончики пальцев, пожелтели, как от азотной кислоты.

— Обязательно, — кивнул Рутгер. — С дарственной надписью, всё как полагается.

— А я ему эту дриаду пошлю, — мечтательно проговорила Сандра. — Отвезёшь, ладно? Будет стерва с луком и в кожаной курточке.

— Ему лучше нагую.

Они переглянулись и хихикнули.

— Но всё равно стерву? — уточнила она.

— Конечно. Дриада же.

Они уже не захихикали, а захохотали, но Сандра скоро раскашлялась так, что Рутгер испугался и кинулся открывать окно.

— Закрой, — замотала головой она. — Продует — сразу слягу на месяц-другой, а я не хочу Солнцеворот в постели встречать.

Она посмотрела на Рутгера и кривенько усмехнулась.

— Вот такая вот я невеста, — сказала она. — Чуть что — кашель до удушья, чуть сквозняком потянуло — свалилась с лихорадкой. Нравлюсь?

— А лаком дышать? — опасливо спросил Рутгер. — И перед этим чем протравливаешь? С твоими лёгкими вредно же.

Девица Меллер поставила начатую работу на стол и махнула рукой.

— Нам с братом всё вредно, — сказала она. — Жить, дышать… Дед с отцом даже не запрещают мне работать по дереву: вдруг я умру, не дожив и до двадцати, а они не дали мне перед смертью хоть сколько-то удовольствия от жизни получить. Один лекарь даёт нам с Алексом два-три года. Другой уверяет, что если аккуратно лечиться, мы и до семидесяти доживём. Я больше верю первому, хоть они оба друг друга шарлатанами честят. Так что если первый прав, не беспокойся, долго со мной тебе мучиться не придётся. Если вообще до венчания доживу.

— Вот дурёха, — сказал Рутгер с изумлением. — Ой, какая дурочка. Со мной ты очень долго будешь мучиться, так и знай. Меня, знаешь, как в Излучине Светлой дедов целитель хвалил? Всем бы, говорил, таких внуков. А дед ворчал, что я хуже всякой пиявки. Будто бы помереть легче, чем жить с парнем, который за ним гоняется с лекарствами. До сих пор, кстати, жив милостью Девяти.

Он взял со стола деревяшку, бережно огладил намеченную фигурку. Женщина решительно шагала вперёд, раздвигая древесные слои. В ней была уверенность и сила, и Рутгер подумал, что где бы они с Сандрой Меллер ни поселились, мастерская нужна будет обязательно. Может быть, дышать ядовитым лаком девице со слабыми лёгкими очень и очень вредно, но если она не будет работать по дереву — это её убьёт вернее всякой лёгочной гнили. А оставаться вдовцом Рутгер Вебер не имел ни малейшего желания.

Цветы жизни и их родители

— Девять богов, Эрика, что это за история с завтрашним поединком?!

Дочь пожала плечами совершенно веберовским движением. И взгляд у неё был веберовский — безупречно-вежливый и ледяной. Ни разу за семнадцать лет она не посмотрела на Лотту иначе… то есть, ребёнком она просто была равнодушна к матери, а вот лет с двенадцати в синих глазах начал явственно намерзать лёд, и теперь он намёрз просто непробиваемой коркой. Сволочь же этот Вебер! Суметь так настроить ребёнка против матери — такого, наверное, даже его грудастая подружка не сумела бы.

— Вчера в фойе театра, — проговорила Эрика ровным и размеренным, как у жрицы, голосом, который живо напомнил Лотте Вебера-старшего, хвала Девяти, наконец покойного, — сира Розалия назвала меня Адрианой. Я напомнила ей своё настоящее имя, она ответила: «О, но вы так похожи на своего отца!» А мне, простите уж, матушка, до смерти надоели все эти шепотки за спиной, сплетни и грязные намёки. Я отходила сиру Розалию веером по морде… прошу прощения, несколько раз ударила её по лицу и назначила ей на завтра встречу на ратушной площади. Она может либо выйти против меня сама, либо выставить своего защитника против моего, как ей угодно, но больше слушать про своего якобы отца я не намерена.

— Но Эрика, — в волнении возразила Лотта, встав из кресла и пройдясь к камину и обратно, — я должна тебе сказать… Поклянись мне, что это останется между нами!

— Что сир Кошак и есть мой настоящий, — Девятеро, сколько яду было в слове «настоящий», — отец? Тогда почему меня семнадцать с лишним лет кормит, одевает и учит Пол Вебер?

— Он мой консорт!

— Матушка, — негодница очень, до тошноты знакомо усмехнулась, — вам принести в следующий раз томик гражданского права? Как глава семьи и владетельница имения вы обязаны содержать консорта, вошедшего в вашу семью, дабы обеспечить её наследником. Вы. Обязаны. Не он. Содержать собственного наследника уж тем более обязаны вы.

Лотта круто развернулась, зацепив каблуком ворс ковра. Порядком, увы, потёртого ковра, так что следовало бы обращаться с ним аккуратнее.

— Если ты помнишь, — холодно сказала Лотта, — твой обожаемый как бы отец — всего только ремесленник. А я — дочь… вернее, теперь уже сестра барона Медных Холмов.

— Который опять просил у ремесленника десять тысяч в долг под залог основной шахты, — кивнула Эрика.

— Валентин? — удивилась Лотта слегка злорадно (ага, братец, не так уж ты и хорош в роли сеньора, оказывается). — Но ведь он выплатил понемногу отцовские долги.

— Потому что наделал своих. Я ничего не смыслю в горнорудном деле, матушка, но даже я знаю, что рудники умнее было бы доверить гномам. Если дядя не желает этого признавать, ему придётся расстаться с шахтой.

Она глянула на часы над камином. Почти незаметно, словно просто скользнула взглядом, но Лотта уже научилась ловить вот эти мелкие движения и взгляды, каждый из которых прямо-таки кричал о том, что дочь отбывает скучную повинность, навещая мать раз в неделю.

— Я, собственно, к вам по делу, матушка, — сказала Эрика вдруг. — Меня это завтрашнее представление для зевак ничуть не радует, но я надеюсь заткнуть рты хотя бы самым наглым. Тем, кто мне в лицо говорит всякие гадости. Если у сиры Розалии хватит духу выйти против меня лично, я ей так распишу мордашку, что прекрасная сира остаток жизни будет прятать её под шарфом, как добропорядочная уроженка побережья Абесинского моря. Но боюсь, храбро она умеет только шипеть, так что мой наёмник завтра просто убьёт её защитника, быстро и без затей. Знаете, сира Адриана я бы тоже охотно вызвала на поединок, но на него у меня есть дубинка получше.

— Да? — с интересом спросила Лотта. Адриан благоразумно помалкивал о своём отцовстве, загадочно улыбаясь на вопросы и не отвечая ни да, ни нет. Однако иметь что-то, что сгонит эту улыбочку со смазливого лица, было бы очень неплохо.

— Если он ещё раз хотя бы туманно намекнёт на то, что имеет какое-то отношение ко мне, я пойду… нет, матушка, не в суд и не к графу. Я пойду к представителю гномьего Дома, в котором он держит свои деньги. Гномы, если сир Адриан этого не знает, весьма щепетильны в семейных делах. Если они узнают, что их вкладчик за семнадцать лет не дал ни гроша на свою дочь…

— Подожди, — гневно перебила её Лотта, — он держит деньги у гномов?

— Как любой разумный наёмник. Вы не знали?

— А когда я у него прошу несчастную сотню на новые чехлы для мебели и посуду, он говорит, что потратил всё, что ему полагалось по контракту, на починку снаряжения и на обновки. — Тут она, к сожалению, поспорить с Адрианом не могла, потому что не может же в самом деле успешный наёмник носить побитую ржавую кирасу и залатанные рубашки.

— Он же ваш фаворит, — равнодушно ответила дочь. — С какой стати он с вами будет делиться? Фавориты не для этого предназначены. Так вот, о гномах. Если сир Адриан не прекратит своих многозначительных намёков, я сдеру с него своё содержание за все семнадцать лет, передайте ему это, будьте добры. Слов он не понимает, но может быть, оставшись с голым задом, что-то поймёт? И ещё.

— Есть и ещё?

— Да. Почему в моём доме живёт посторонний мужчина? Я понимаю, что он ваш фаворит, но это не повод садиться на шею мне. Пусть навещает вас раз-другой в неделю, как полагается у приличных людей, я не против, но жить здесь он не будет, так и передайте. Он достаточно потоптался по моей репутации, чтобы я делала ему такие щедрые подарки. Пусть переселяется в отделение гильдии или пусть платит мне за проживание.

— Может, ты ещё и с меня деньги потребуешь? — возмутилась Лотта, предчувствуя неприятный разговор с Адрианом.

— У вас их всё равно нет, а у вашего фаворита есть, так что пусть платит или убирается вон.

— Эрика! — упрекнула Лотта. — Я понимаю, что тебя растил и воспитывал ремесленник, но быть такой мелочной… Ты — племянница двадцать восьмого барона Медных Холмов, а рассуждаешь и ведёшь себя словно… — у неё как живая встала перед глазами Гризельда Баум, и Лотта закончила, — словно ключница!

— Ну извините! — Ох, как ледяные глаза вдруг полыхнули синим огнём. — Почему-то никто из баронов моим воспитанием не озаботился, только разжиревший ткач, который мне, оказывается, вовсе и не отец!

Она встала, досадливо сбросив с колен перчатки. Лотте даже показалось, что она этими перчатками хотела хлестнуть по лицу её, родную мать!

— Простите, много дел, — сухо и отрывисто проговорила Эрика. — Вступать в совершеннолетие — это, оказывается, такая морока… Я заеду на неделе и отвезу вас к нотариусу, чтобы вы переписали доверенность на управление Паучьим Распадком на меня. Отец считает, что мне пора учиться самостоятельно им управлять.

Не дожидаясь хотя бы кивка Лотты, она спустилась в переднюю и хлопнула дверью, оставив перчатки валяться на ковре, а пелерину из плотного тяжёлого шёлка — висеть на крючке, хотя вечера ещё были прохладными. Лотта сняла пелерину и сбежала с крыльца, но Эрика уже села в коляску, а всё та же орчиха хлопнула вожжами, пуская застоявшихся лошадей с места в рысь.

Лотта постояла с пелериной в руках, глядя вслед уехавшей неблагодарной мерзавке. Дети! Носишь их — мучаешься, рожаешь — мучаешься ещё больше, и что получаешь? Плевок в лицо! Спасибо, хоть не прилюдно, как злополучная сира Розалия… Хотя представлять себе, как одну из главных излучинских сплетниц хлещут веером по… по морде, да! — было сплошным удовольствием.

Лотта машинально разгладила васильковый шёлк с вытканными цветами. Эти пелерины вместо лёгких летних плащей вошли в моду буквально только что; портнихи не спали ночами, стараясь успеть с заказами, а у Вебера, разумеется, всегда и всё должно быть самым-самым — самым дорогим, самым модным, самым… Сколько Лотте пришлось выслушать злорадных восхвалений того, как наряжает сир-консорт свою дочурку… Так и лезло из этих песнопений: «А могла бы и ты так одеваться». Что ж, будем считать, будто эту вещицу дочь дала ей поносить. В шутку. Или желая подчеркнуть, как молодо выглядит её мать — поставить их рядом, и со спины будут выглядеть сёстрами. Да, так и говорить. А если Эрика потребует пелерину назад… нет, не может быть. Не настолько же она мелочна?

***

— Ты сердишься?

— Выпороть бы тебя, — тоскливо сказал отец. — Но уже поздно, к сожалению, раньше надо было. И темперамент у тебя матушкин, с этим сложно бороться: сначала делаешь, а думаешь потом. В лучшем случае.

Она шмыгнула носом и ткнулась ему в шею. Тёплая и мягкая, шея немного кололась отросшей за день щетиной, но Эрика мужественно терпела мелкое неудобство, потому что на коленях у отца и в его руках можно было и забыть ненадолго, что ты уже совершеннолетняя, что завтра придётся напустить на себя непроницаемо-скучающий вид и пустым равнодушным голосом требовать от глупой курицы публичных извинений…

— Твой дядя прислал гонца, просил не брать на поединок наёмника.

— Валентин? — изумилась Эрика, даже оторвавшись от уютной и вкусно пахнущей отцовской шеи, чтобы посмотреть ему в глаза. — Как он успел?

— Да нет, конечно, Норберт.

— Он же жрец, — ещё больше удивилась она. — Хоть и отец-наставник в обители Аррунга. Он не может участвовать в светских поединках.

— Он привезёт тебе породистого защитника, чтобы родня сиры Розалии не фыркала по поводу наёмников, а твоё имя не трепали зря, — с тяжким вздохом объяснил отец. — Будто, дескать, никому ты без моих денег не сдалась.

— Знаешь, у меня такое чувство, будто и правда не сдалась, — горько отозвалась она. — Одни… сиры Кошаки кругом.

— Ничего, — заверил её отец, — вот я пущу слух тут и там, что не даю за тобой никакого приданого сверх Паучьего Распадка, и сиры Кошаки сразу потеряют к тебе интерес. Останутся приличные молодые люди, знающие, что ты просто наследница небольшого имения. Или хочешь не совсем человека? Квартерона вроде Эрлана? Детки пойдут красивые…

Эрика засмеялась и опять ткнулась носом в отцовскую шею. Дядя Норберт плохого бойца не привезёт, так что об исходе поединка можно не волноваться. И после победы её защитника она скажет так, чтобы слышно было даже в ратуше, не то что на площади, чётко и безапелляционно: «Мой отец — Пол Вебер!»

А для самых непонятливых можно и Ночную Семью нанять.

Поединок

Под утро разыгралась гроза — первая в этом году, а потому не особенно сильная. Вернее, посверкало довольно вяло и погремело глухо и невнятно, а вот ливень хлестал такой, что дом напротив почти скрылся за серой кисеёй, и ветром гнуло и трепало кусты у подъездной дорожки, сбивая с них едва раскрывшиеся розоватые цветки. Лотта, глядя в окно, думала, как это похоже на её жизнь: едва успела расцвести — и вот уже растерзанные лепестки уносит грязной водой.

Ещё она подумала, что из-за грозы поединок, скорее всего, будет перенесён на другое время, но Эрика, а тем более Вебер вряд ли соизволят ей об этом сообщить. Придётся как-то выяснять, когда он состоится, а это значит, что предстоит провести очередной невозможно скучный вечер у какой-нибудь из старых гадюк, да ещё и принести с собой что-нибудь. А денег и без того в обрез. Что там в прошлый раз тётушка говорила про кекс, на который идёт всего одно яйцо? Гадость наверняка, но всё же лучше, чем прийти с пустыми руками и выслушивать намёки на то, что кормить её тут никто не подряжался. Да, придётся приказать кухарке, чтобы испекла что-нибудь на вечер… или не торопиться пока? Дождь вроде бы стихает?

Дождь и правда начал стихать, а там и голубые просветы в небе засияли той свежестью, какая бывает только после ливня. О, ну хвала Торну Повелителю ветров за то, что разогнал тучи! Жаль, что не сделал этого он чуть раньше: часы пробили десять — надо было собираться, да поживее, потому что скупердяй Вебер пожалел денег на выезд для законной супруги и добираться до ратушной площади предстояло пешком. Лотта кликнула служанку, чтобы помогла одеться и причесаться, и брезгливо скривилась: от этой дряни опять несло перегаром. Где только деньги находит на выпивку? И когда умудряется пить? Следовало бы выгнать пьянчужку, конечно, но уж очень ловко та умела посадить платье по фигуре, а причёсывала и вовсе получше иного цирюльника, хоть и руки порой заметно тряслись. Так что приходилось мириться с её пьянством, а то попробуй найди на её место кого-то, кто умеет хотя бы расчесать волосы, не выдрав при этом половину! Ещё и имя такое дурацкое — Мальва. Тоже хозяин матушку замуж выдавал, как у нахалки Олеандры?

Собираться пришлось в спешке, потому что в бирюзовом платье идти было немыслимо, ведь по тротуарам до сих пор бежали ручьи дождевой воды. Пришлось доставать тёмно-синее, которое Лотта уже велела было отдать в стирку. И разумеется, его пришлось утюжить, потому что в корзине, приготовленной для прачки, оно смялось. Хотя бы юбку разгладить, поскольку несвежий и помятый верх всё равно будет укрыт плащом. Лотта, пока её причёсывали, напряжённо следила за тем, чтобы из утюга не выкатился уголёк и не прожёг дорогую ткань; новенькая служанка из косоруких деревенских неумех бестолково суетилась, обожглась, захныкала, но кое-как привела платье в сколько-то приличный вид. В общем, была уже почти половина двенадцатого, когда две ленивые мерзавки сумели-таки подготовить хозяйку к выходу.

Пьянчужка Мальва, которой Лотта велела сопровождать её на площадь, убежала за накидкой и дурацкой шапкой, похожей на кастрюлю, обтянутую сукном (она была родом откуда-то с южной границы, а там, оказывается, с непокрытой головой ходили только гулящие девки, и невозможно было заставить упрямую дуру снять это убожество). Сама же Лотта остановилась перед пелериной, которую забыла Эрика. Васильковый шёлк мягко переливался бликами, и так же мягко, без наглой крикливой спеси, поблёскивали фигурные застёжки… Вчера Лотта погорячилась, конечно, решив, что пелерину эту оставит себе насовсем. Но Эрика же всё равно наденет что-то другое, раз уж с утра пораньше не послала никого за обновкой? Брошенные ею в сердцах перчатки кто-то из прислуги подобрал и положил на столик перед заметно уже потемневшим зеркалом. Лотта примерила их — тесноваты немного, зато так хорошо подходят к пелерине. И кружево такое тонкое, но плотное, с богатым узором… Словом, решила Лотта, как только дочь захочет забрать свои вещи назад, она их немедленно получит. А пока можно поносить их немножко. Ну просто для разнообразия. Возможно, Эрика в самом деле думала что-нибудь в этом роде, просто не решилась предложить сама? Смешно же прозвучало бы: «Матушка, а не хотите ли походить в моей пелерине?» Смешно и глупо, и почти оскорбительно. А так… оставила и оставила. Потом заберёт. Попозже.

А ветер тем временем окончательно расчистил небо и взялся высушивать дождевую воду. И это было прекрасно, потому что по скользким булыжникам пришлось бы идти совсем медленно, а Лотта и так уже безнадёжно опаздывала. Впрочем, не она одна — народ тёк к площади ручейками не хуже дождевых, а площадь была заполнена людьми, как бочаг водой. Пробиться сквозь эту толпу было немыслимо, за головами и плечами мастеровых и прочих простолюдинов толком было не разглядеть, что творится на помосте, а среди близких знакомых Лотты не имелось никого, чьи окна выходили бы на ратушу и кто при этом без разговоров пустил бы её к такому окну.

Однако кто-то из Девяти определённо был на её стороне, потому что Мальва за её спиной обругала кого-то своим хриплым грубым голосом; однако ей немедленно приказали заткнуться и, видимо, попытались отстранить, потому что она чувствительно толкнула хозяйку. Лотта в негодовании обернулась и наткнулась взглядом на двоих молодых… ну, явно небогатых, мягко говоря, сеньоров: колеты подштопаны тут и там, рубашки посерели от стирок и кое-где начали расползаться по швам — но мечи на перевязях висели точно не для красоты, и по глазам ясно было, что это не наёмная шваль, не знающая и знать не желающая ничего, кроме своих контрактов. Тот, что постарше, разом оценил васильковый шёлк и модный покрой, и даже если удивился, что одетая подобным образом женщина пришла всего только со служанкой, тем не менее извинился и вроде бы попытался изобразить поклон. С простолюдинами же молодые сеньоры, разумеется, не церемонились, расталкивая их и громко требуя освободить дорогу. Те ворчали, но расступались, и Мальва с неожиданным проворством взялась пробиваться к помосту вслед за сеньорами, умудряясь пропихивать перед собой Лотту. Её то толкали плечами и локтями справа и слева, то больно дёргала за руку служанка, но Лотта стиснув зубы терпела всё это, изредка срываясь на самых неповоротливых или, наоборот, не в меру прытких, тоже пытавшихся протиснуться вслед за благородными господами.

А те пробились в первый ряд, встав за самым оцеплением, и Лотта пристроилась за их спинами. Сзади напирали, но васильковый шёлк был слишком заметен среди серого и коричневого, да и Мальва стояла рядом, громким шёпотом осаживая «слепошарых уёжищ». Распорядитель меж тем как раз закончил свою длинную и наверняка нудную речь и обратился по очереди к спорщицам с вопросом, не желают ли они решить дело миром.

— Нет, ни за что! — патетически воскликнула сира Розалия и как бы невзначай дотронулась до едва припудренной щеки, на которой тёмно-красным росчерком горела глубокая царапина, оставленная веером.

Она, очевидно, хотела указать на нанесённое ей оскорбление, но Лотта с злорадным удовольствием услышала отчётливые смешки в толпе.

— Сира Эрика, вы не желаете помириться с сирой Розалией, принеся взаимные извинения?

Распорядитель повернулся к Эрике, и та равнодушно обронила: «Нет». Они стояли в середине помоста — якобы безвинная страдалица Розалия и холодно-собранная Эрика, и какая-то дрянь справа от Лотты проговорила негромко, но вполне внятно:

— Вот уж не знаю, кто девку заделал, а ро́стил точно Паучара. Один в один повадка. Понятно, хрена ли ей сдался голожопый бродяга в отцах? Когда приёмный-то вон рядит ровно куклу и аж Кривого Мясника на поединок нанял.

Лотта, вспыхнув от негодования (что это ещё за голо… голозадый бродяга?), повернула голову на голос, но рассмотреть мерзавку в плотной толпе не сумела. Зато кто-то рядом спросил:

— Это вон сам Кривой Мясник, что ли?

Все вокруг дружно повернули головы налево, туда, где за спиной Эрики в небольшом отдалении стояли Вебер, его приятель-нелюдь, Норберт (Лотта почувствовала себя прямо-таки оплёванной: значит, негодница продолжает с ним общаться, да? После того, как родная мать с ним поссорилась?) и какой-то рослый тип с чёрной повязкой на левом глазу. Вполне, кстати, привлекательный был бы мужчина, если бы не уродливый рваный шрам, располосовавший лоб и щёку наискосок.

— И ничего не наняли его, — возразил кто-то, опять-таки в толпе невидимый. — Его отец Норберт просил защитить доброе имя девицы, а Кривой Мясник только в драке зол. Так-то он всякие романсы чувствительные любит и кошек. Сам видел его в «Бездонной бочке». Сидит, понимаешь ли, винцо потягивает, а на коленях у него рыжий кошак пристроился, и Мясник его за ухом чешет да с руки курятиной кормит.

— Ну, не знаю, наняли там или так попросили, — не унималась та самая дрянь, что обозвала Адриана голо… задым, — а всё едино либо денежку отстегнут немалую, либо…

На неё зашикали, потому что распорядитель как раз спросил сиру Розалию, сама ли она желает доказать свою правоту или выставит защитника. Та, разумеется, вознегодовала, что кто-то мог подумать, будто женщина её положения и воспитания станет сама махать оружием. Эрику она смерила презрительным взглядом, потому что та-то явно не прочь была «сама помахать оружием». Оделась она для поединка в костюм для верховой езды с раздвоенной юбкой, но жакет отдала Веберу, оставшись в свободной белой рубашке, поверх которой тяжёлый кожаный пояс с массивной пряжкой смотрелся особенно грубо. Даже без всякого охотничьего ножа с лезвием в половину локтя, а нож там как раз был. Однако раз её противница выставила за себя своего племянника, Эрика по-прежнему холодно и кратко сообщила, что в таком случае и она поручает свою защиту сиру Роланду из Беловодья.

— Простите, — сказала Лотта, деликатно дотрагиваясь до рукава стоявшего перед нею молодого человека — того самого, что извинялся и даже пытался поклониться. — А этот сир Роланд… кто он?

— Вы слышали, разумеется, о попытке Краснолесья начать новую войну, сира? — молодой человек повернул насколько сумел голову и поневоле ответил через плечо. — Сир Роланд защищал переправу через пограничную реку, четверо суток продержавшись против превосходящих сил противника до подхода подкреплений. Был тяжело ранен, долго лечился, теперь поправляется и восстанавливает боевые навыки в обители Аррунга.

— Благодарю вас, — пробормотала Лотта, в сомнении глядя на защитника дочери: тот ещё и заметно прихрамывал. — Но как же он выйдет против молодого и здорового бойца?

— О, не переживайте, сира, — усмехнулся не собеседник её, а его приятель. Ему тоже приходилось прямо-таки выворачивать шею для разговора, и видимо поэтому усмешка показалась Лотте кривой. — Такие дуэлянты, как сир Розанчик, капитану Роланду на ползуба.

— Сир Розанчик… — пробормотала Лотта, посмотрев на защитника сиры Розалии. — Действительно.

Защитник был юн, свеж, хорош собой и исполнен уверенности в своих силах. Кажется, ему было даже неловко выходить против одноглазого калеки. Калека, впрочем, выглядел совершенно невозмутимым и приветствовал противника учтивым поклоном, словно давая понять, что никакой личной неприязни к тому не испытывает. Распорядитель тем временем спросил сиру Розалию как вызванную сторону, какой исход поединка её удовлетворит.

— О, — сказала та, нервно обмахиваясь платочком (кажется, настроение толпы она оценила и воспользоваться веером не рискнула, боясь новых насмешек), — я вовсе не желаю ничьей гибели! С меня будет довольно двух-трёх капель крови в доказательство моей правоты.

— Сира Эрика?

— До первой крови, — перебил начавшую было говорить подзащитную сир Роланд. — Простите, прекрасная сира, но убиваю я только врагов, а как я могу считать врагом юношу, вступившегося за честь своей родственницы?

Эрика нахмурилась, но кивнула. Лотте даже показалось, будто дочь жалеет, что не выставила наёмника, которому могла просто приказать.

— А жалко, что у той Розалии кишка тонка самой помахаться, — хмыкнул кто-то за спиной Лотты. — Паучарина-то дочка — штучка горячая, даром что морду держит не хуже батюшки. Как пошла бы… ух, я бы поглядел! Ножичек-то точно не для красоты таскает.

Лотта негодующе фыркнула, но вынуждена была признать, что нож у Эрики в самом деле не для красоты. Косоглазая мерзавка Хаггеш наверняка и её гоняла по большому залу, как в своё время — Рутгера. Уехавшего, хвала Девяти, куда-то на северо-восток со своей полудохлой супругой и её таким же полудохлым братом.

Сир Роланд меж тем снял дублет, тоже оставаясь в рубашке, но прежде стянул через голову, не расстёгивая пряжек, перевязь с ножнами. Эрика приняла у него и то, и другое. Он светло и чуть застенчиво улыбнулся ей, попросив:

— Отойдите подальше, моя прекрасная сира. Не хочу забрызгать кровью ваш чудесный наряд.

Племянник Розалии скептически покривился и тоже вручил тётушке свой камзол. Все лишние отошли, чтобы не мешать, противники отсалютовали друг другу мечами, и народ на площади замер, забыв дышать.

Чтобы тут же взорваться разочарованными воплями и свистом, потому что сир Роланд по прозвищу Кривой Мясник без затей полоснул чужого защитника по левой руке выше локтя, и белоснежное полотно немедленно стало тёмно-красным. «Сир Розанчик», не в силах поверить, что проиграл, не успев начать бой, уставился на тяжелеющий от крови рукав. А Розалия, глупая курица, завопила, что это нечестно — выпускать подобных монстров против приличных людей.

— Ох, как ей щас штраф-то нахлобучат за оскорбление капитана королевского пограничного отряда, — злорадно проговорил всё тот же невидимый Лотте тип у неё за спиной. В поднявшемся гомоне она с трудом разобрала его слова, но уж с этим согласилась от всей души: штраф, выписанный одной из главных городских сплетниц, согрел бы не одно сердце.

— Самый короткий бой из всех мною виденных, — сказал один из молодых людей, благодаря которым Лотта сумела прорваться к помосту.

— Ты это называешь боем?

Оба рассмеялись, а Лотта вытянула голову, разглядывая поверх их плеч Эрику, непроницаемо (действительно в отца!.. в Вебера, в смысле) улыбающуюся своему защитнику. Она, видимо, благодарила его — слов в продолжающемся шуме слышно не было. Тот, судя по жестам, отвечал что-то вроде: «Да что вы, право? Какие пустяки!» Даже обидно стало, что ради неё, Лотты… сиры Шарлотты, сестры и дочери барона Медных Холмов, никто никогда не выходил на поединок. Вот разве что Адриана Вебер ей предлагал вызвать, предоставив богам решить, кто из них лжёт, а кто говорит правду… По совести говоря, иногда очень хотелось не то что на поединок вызвать, а просто нанять-таки Ночных. Не убивать, конечно, — что она, убийца, что ли? — но велеть хорошенько поучить. Чтобы провалялся в постели недели две-три и оценил наконец, как ему повезло с возлюбленной. Совершенно незаслуженно повезло!

Раненого меж тем наскоро перевязали и увели, сир Роланд и Эрика закончили поправлять одежду и оружие, и распорядитель пронзительным звоном колокольчика потребовал тишины. Лотта толком не слушала вынужденные, через силу принесённые, извинения Розалии. Она смотрела, как Эрика, с равнодушным видом выслушав их, кивает, поворачивается и подходит к Веберу, чтобы обнять его на глазах целой площади зевак. Даже не пытаясь поискать глазами родную мать, которой не могло же не быть на площади! «Ох, вот придёт эта негодница в следующий раз, — подумала Лотта, — я всё ей выскажу! С собой не позвала, в толпе высмотреть не пыталась, словно я не мать ей, а… а так, непонятно кто! А с ткачом, который ей вообще не отец, обнимается на виду у половины города».

Она с горьким ощущением вселенской несправедливости проводила глазами компанию, которая спускалась с помоста и ни разу при этом не обернулась.

— Э-э… ваша милость?

— Чего тебе? — буркнула Лотта, неохотно повернувшись к Мальве, поправлявшей дурацкую шапку, съехавшую набок в давке и сутолоке.

— Народ-то расходится, мы идём или как?

Толпа и правда редела. Кое-кто пытался пробиться к цепочке наёмников, огородившей маленькую группку у помоста, но большинство расходилось, ворча, что всё слишком быстро закончилось, а тёткин защитничек больно легко отделался: там небось такая царапина — кухарка глубже палец режет, когда овощи чистит.

— Идём в часовню, — вздохнула Лотта. — Надо же отблагодарить богов за милость.

А про себя подумала, что милость богов как-то уж очень избирательна. Её дочери достались и любящий отец, и заботливый дядя, и великодушный, благородный защитник. Почему же у неё ничего этого не было?

Отцы и дети

Они только вернулись с севера, только успели дух перевести, помыться да собраться в «Бездонной бочке», чтобы отметить успешное окончание несложного, но долгого и утомительного контракта… Уж какая нелёгкая понесла в Империю старика-краснодеревщика с аж тремя внуками, один другого бойчее и нахальнее, никто не спрашивал. Зачем? Наёмнику лишнего лучше просто не знать. Чтобы если вдруг нашлись какие-нибудь любопытные, всё равно ты хоть с ножом у горла, хоть глядя на столбик серебра, а то и золота, честно ответил: не знаю, не моё дело. Наняли сопроводить всех четверых в Монастырское Село, мы и сопроводили.

Словом, сбыли с рук старика и его троих не в меру бойких щенков, вернулись в Излучину Светлой, позвали за компанию тех, кто сидел в гильдии без дела, заказали приличный ужин, выпили по кружечке, и тут принесло курьера из представительства Дома Ильфердина, который прямо в кабаке всучил… вручил Адриану самого официального вида приглашение к какому-то Ф. Ониксу. Адриан озадаченно почесал в затылке: долгов у него точно не имелось — недавно с недомерками разбирались, что там с его денежками, отданными на хранение Под Гору. И со всеми его векселями и мелкими ссудами, всё равно Адриан скопил понемногу не сказочные богатства, понятно, но уже вполне кругленькую сумму на старость или, храни Аррунг, на случай тяжёлого увечья. Или этот Ф. Оникс заново всё пересчитал, и у него получилось по-другому? Надо бы завтра зайти к недомеркам, узнать, что им нужно. Денежки, они, как известно, счёт любят.

Тут он поморщился, вспомнив Ло. Опять она клянчила деньги и даже грозить пыталась, только он слушал невнимательно и не очень понял, что она там лепечет про свою дочку. Честно говоря, если бы не дом, он бы давно уже развязался с глупой скандальной бабой. Аррунг Отец воинов! И ведь он всерьёз хотел обвенчаться с нею тайком, чтобы броситься потом в ноги барону: мол, простите, сир, люблю вашу дочь, жить без неё могу и прочее в том же духе… Глядишь, барон и смилостивился бы, принял их брак, а не зарезал слишком дерзкого новобрачного. В конце-то концов, женихи сиры Шарлотты в очередь не выстраивались. Немного их было у бесприданницы с мерзким, прямо скажем, характером. Хвала Девяти, Вебер его отговорил. Убедил, что не примет барон в семью младшего брата своего вассала. «Сам, может, и не убил бы, — подумал Адриан, вспоминая покойного сира Николаса, — а вот наследничек его, тот ни минуты бы не раздумывал. Как же, где его сестра, дочь двадцать седьмого барона, и где безземельный младший брат Георга со Змеиной Горки, всего-то девятое колено благородной крови! Такой же спесивый придурок, как его сестрица — вечно в долгах, зато двадцать восьмой барон Медных Холмов, не баран чихнул». А у Вебера в этом деле, понятно, был свой интерес, ну так он и отступные за невесту предложил такие, что Адриан сразу передумал напрашиваться в родню хоть нищим, зато баронам.

Впрочем, он недолго голову себе этим забивал. Посидели хорошо, потом кто-то из парней предложил перебраться в «Весеннюю кошку», и вся компания отправилась в бордель ещё приличный, но не такой уныло-чинный, как «Рога Хартемгарбес», где ни танцев тебе, ни игр вроде «угадай, кто», и даже стаканчика лишнего не нальют: «У нас здесь не кабак, господа. Хотите напиться до поросячьего визга, ступайте в „Весёлого хряка“, а у нас приличное заведение». И как только не разорился, лещ вяленый, со своим приличным борделем: под музыку тамошнюю того гляди уснёшь, лишнего не пей, девицы в таких платьях, что только шарфов на пол-лица не хватает… тоска. Один тип с юга, правда, уверял, что скинув глухие тёмные платья, девицы в «Рогах» такое откалывают… Но Адриану там не понравилось. Особенно цены на тамошних девиц, какие бы номера они ни откалывали. Его и «Весенняя кошка» вполне устраивала.

Словом, назавтра встал он поздно, кое-как вытерпел зудение Ло, недовольной его возвращением под утро, привёл себя в порядок и направился в гномью слободу, где Дом Ильфердина отгрохал такое представительство — графский замок поскромнее смотрелся. Старый, конечно, не нынешняя резиденция его сиятельства.

А Ф. Оникс оказался полукровкой, но из тех, кто ещё и настоящих, чистокровных гномов поучит, как надо держаться с туповатыми верзилами. Адриан беспокойно подумал, что кажется, недомерок в самом деле насчитал чего-то не в его пользу, но вышло чуть ли не хуже.

— По поручению господина Вебера, — сказал тот, — я принял на себя обязанности поверенного сиры Эрики из Паучьего Распадка. Будьте добры, сир Адриан, ответьте мне на один вопрос: кем вы являетесь для юной госпожи?

— Она дочь моей давней и близкой знакомой, — насторожившись, аккуратно ответил Адриан и незаметно (руки он как раз держал под столом) повернул кольцо печаткой внутрь. Одни боги подземные знают, как недомерки смотрят на такие вещи, лучше помалкивать про свой статус фаворита баронской дочки.

— То есть, — занудно уточнил полугном, — своё отцовство вы отрицаете?

— Сира Эрика — законная дочь сиры Шарлотты, сеньоры Паучьего Распадка, и её консорта, — возразил Адриан.

Недомерок немного помолчал, глядя на него с очень странным выражением.

— Кое-кто в нашем Доме, — неторопливо проговорил он, — полагает, что неплохо было бы нанять для ведомства вроде нашего нескольких магов крови. Да-да, сир Адриан, магию наш народ не любит и обоснованно магов опасается, но бывают ситуации, когда без магов и магии очень сложно обойтись. Впрочем, юная госпожа сама не торопится объявить вас своим отцом. Вы были в отъезде и ещё не знаете, очевидно, что она вызывала на поединок даму, публично поименовавшую её Адрианой. Если не ошибаюсь, она ещё до поединка побила эту даму, — в голосе недомерка послышалось нескрываемое одобрение, — а на поединке её защитник легко и быстро ранил до первой крови защитника столь болтливой и бесцеремонной особы.

— А я тут при чём? — возмутился Адриан. — Вы же сами сказали, что меня даже в городе не было при этом.

— Я, защищая интересы юной госпожи, требую, чтобы вы либо покинули её дом, либо заключили со мною от её имени договор аренды, — скучным голосом проговорил полугном. — Я предпочёл бы первое, потому что проживая в доме, принадлежащем девушке, ещё даже не помолвленной, вы определённо портите ей репутацию. Но ради благополучия матери юная госпожа готова потерпеть ваше присутствие в своём доме, если конечно присутствие ваше будет оплачено по обычным ставкам аренды для этой части города.

Адриан опешил. Он как-то привык считать, что дом этот принадлежит Ло. А Вебер вовсе не выплатил супруге отступные, оказывается. Он просто выкинул её из дома в Верхнем городе, но чтобы избежать скандала, поселил в приличной части Поречья. И дом этот купил вовсе не для неё, а для как бы дочери. А теперь, значит, девчонка подросла и сама разбирается со своим имуществом… Вот о чём Ло жужжала чуть не весь первый вечер, сообразил наконец он. Что дочка вступила в совершеннолетие и теперь придётся считаться с её капризами тоже, не только с матушкиными.

— Неужели сире Эрике не хватает тех денег, что на неё тратит господин Вебер? — попытался отшутиться он. — Аренды половины дома в Поречье ей и на новую амазонку не хватит.

— Если вы подпишете договор аренды, — всё тем же скучным тоном ответил Ф. Оникс, — я должен буду деньги, полученные от вас, переводить приюту при обители Аррунга. — Кажется, он хотел что-то прибавить, неприятное, а то и оскорбительное, но смолчал.

— Дядюшке, что ли? — хмуро спросил Адриан: платить совершенно не хотелось.

Полугном задрал бровь:

— А какое отношение жрец, тренирующий храмовых бойцов, имеет к приюту для ветеранов?

Адриан только мотнул головой. Приют-то, может, и для ветеранов, но обитель всё равно одна. И если послать девчонку с её требованиями к оркам в горы, то дядюшке её это точно не понравится. А дядюшка у нас и в Храме немалый сан имеет, да ещё и брат барона Медных Холмов. Нехорошо может получиться. Не придётся ли куда-нибудь на юг перебираться, подальше от недовольных родственников. Он выругался (про себя, понятно): вот ведь паршивка мелкая! От него ей, видите ли, не нужно ничего, но денежки, будь добр, выкладывай каждый месяц, а она будет стоять вся в белом, отзывчивая и бескорыстная, ежемесячно жертвующая немалую сумму на нужды приюта для дряхлых и увечных бывших храмовых бойцов.

Но с другой стороны, тут же прикинул он, этим договором аренды можно ведь легко и просто заткнуть ротик Ло, когда она опять примется зудеть о том, что могла бы вышвырнуть его вон, но так и быть, потерпит уж его присутствие. Всё же официального арендатора выселить нелегко, а если ещё и договор будет подписан не с матушкой, а с дочкой, то матушка и вовсе сделать ничего не сможет. То есть будь на месте Лотты какая-нибудь стерва со стальными яйцами, она бы живо объяснила доченьке, что такое глава семьи и как членам семьи этой следует отвечать на её требования. Но какая уж из Ло глава? Живёт на подачки своего консорта, а не на доходы с собственного имения, так что и приказывать что-то дочери не смеет: а ну как Веберу это не понравится, и он урежет содержание, а то и вовсе его лишит?

А ещё против воли подумалось: интересно, это Паучара подсказал как бы дочке способ напакостить ему, или же девчонка сама додумалась до такой вот мелкой мести матери и её фавориту? Если сама, то это прямо ух!.. Даже досадливое восхищение брало. И гордость за мелкую мерзавку: моя дочь!

Но признать себя отцом какой угодно хитрой и пронырливой негодницы — это выплатить ей содержание за семнадцать лет. Оно ему надо? По договору-то аренды платить не хочется, а выкладывать разом кругленькую сумму? Нет уж, есть у Ло законный консорт, вот пусть он и растит дальше наследницу Паучьего Распадка.

— Я хочу прочесть этот договор для начала, — сказал он.

— Законное желание, — признал полугном и выдал Адриану лист пергамента, уже подписанный девчонкой, словно она и не сомневалась, что именно матушкин фаворит выберет.

Адриан пробежал листок глазами. Вроде бы обычный договор, без всяких ловушек, и сумма вполне посильная. Можно подписывать, и тогда уж указать ему на дверь Ло точно не сможет. А то грозилась она уже несколько раз выставить его вон. Так что, возможно, всё и к лучшему?

Ещё он, обругав себя за глупость и легкомыслие, подумал, что надо было обращать на девчонку побольше внимания, пока она была ещё совсем мелкой. В отцы не лезть, понятно, но приносить ей каких-нибудь орешков в меду или привозить из своих поездок забавные безделушки. Вебер ей конечно может купить всё, что угодно, кроме разве что луны с неба, но она привыкла бы считать сира Адриана со Змеиной Горки кем-то вроде дядюшки. Глядишь, теперь не требовала бы никакой аренды. А может, ещё и не поздно? Лет-то ей всего семнадцать — долго ли задурить головёнку семнадцатилетней девице? Наплести про то, что вот уже и старость не за горами, а ни жены, ни детей… официальных по крайней мере, и как-то не по себе становится, когда подумаешь, что вот годы проходят, а у тебя так никого и нет рядом, на кого можно было бы положиться в трудный час. Так-то он девиц без труда уговаривал на ночку-другую, а тут даже не соблазнять мелкую паршивку, а просто подольститься к ней…

А ещё, размышлял он, пока недомерок скрипел золочёным пером по страшно дорогому даже на вид пергаменту, не мешало бы маленькую нахалку как-то бы проучить. Подговорить, что ли, кого из ребят помоложе, чтобы охмурил её, а потом бросил? А самому вроде как пожалеть и утешить. Тут, правда, вспомнилось, что Вебер водит дружбу не с кем-нибудь — с Родерикой Голд, а с нею связываться дураков немного. Но вдруг да найдётся дурак, которому плохо пока ещё объяснили, кто такая была Паучиха и чему она научила свою внучку? Хм... он представил себе вконец растолстевшую и полностью седую ведьму, шуточки её непристойные, а взгляд при этом такой, словно она уже примеривается, как будет потрошить тебя заживо… Ох, да ну её в самом деле. Зря, что ли, Вебера самого зовут Пауком, а он не только не злится на такое прозвище — ещё и герб для дочкиной деревеньки заказал в виде паутины, растянутой на ткацком станке.

Лучше в самом деле дочкой заняться, решил он, принимая у гнома подписанный договор. Быть того не может, чтобы эта сопля устояла перед взрослым, опытным, с отлично подвешенным языком мужчиной. Привыкнет, начнёт доверять, а там можно и намекнуть, что договор неплохо бы того… расторгнуть. А ещё лучше — сумму в нём оставить какую-нибудь чисто символическую. Просто чтобы сплетникам рты заткнуть. Сегодня же спросить Лотту, что её дочь любит больше всего, и не пожалеть денег ни на пирожные, ни на слащавые дамские романчики. Чтобы он — да не охмурил какую-то девчонку?

Зря, что ли, его прозвали Кошаком?