Семь зеркал

Глава 1. Железная Птица

Я не помню, сколько времени провела в той комнате. Не имею понятия, день сейчас или ночь. Со мной только семь граней, семь зеркал. Пять из них составляют стены, одна - потолок, и последняя - пол. Комната так мала, что я могу лишь стоять на коленях, или сидеть, обняв себя за ноги. Вокруг - мои лица. Кажется, что какая-то сила пытается затянуть меня в отражения, и я отчаянно борюсь с этой силой, закрываю глаза и складываю пальцами фигурки. Откуда я это помню? Вот у меня выходит замок. А это - горка. Можно сделать собачку. В моей голове возникает лишь смутный гул, словно где-то рядом через туннель едет локомотив и тащит за собой бесконечно длинный поезд. Я понимаю, что должна быть внутри поезда, а не вне его, но при попытках вообразить себя, сидящей в тёплом купе, меня отбрасывает от рельс. Мне становится очень холодно. Потому что кругом лежит снег, а я не могу пошевелиться. Меня приводит в чувство ужас от мысли, что на мне не тают снежинки, и я снова оказываюсь в тесноте зеркального ящика. Неужели я могла допустить, что выйду отсюда, просто представив, как уезжаю на поезде в своей голове?

Что было вчера? А что сегодня? Я помню, что кричала, звала на помощь, но вокруг лишь мои отражения. Так хочется есть, что я грызу край моей пёстрой юбки. “Главное - не сойти с ума. Надо что-то вспомнить. Да! Эту юбку мне подарил дядя, привёз из Тиота”.

В памяти возникает городок Кимьносуол, вокзал, застывший в ледяном дожде. Воробьи на крышах замерзли насмерть и сидят там, словно сахарные истуканы.

Я поняла, что вижу это в зеркале. Там нет моего отражения. Это так потрясает меня, что я мечусь по клетке в необъяснимом порыве, будто прямо сейчас найду выход. Вдруг изображение вокзала затягивает туманом, и в зеркале возникает лицо. Такое родное, доброе, улыбающееся. Я знаю этого человека. Лицо наклоняется, глаза прищуриваются. Я предвижу, что сейчас услышу смех.

- Лилька!

От переполнивших меня эмоций, я теряю сознание. В моей голове крутится лишь имя “Лилька”, но за этим словом не возникает больше ничего. Ни единой зацепки, ни одного воспоминания. С силой я бью в зеркало, в котором смогла увидеть что-то, кроме себя. Я колочу по этой грани до тех пор, пока руки не отказываются подниматься. Я прислоняюсь разгорячённым лицом к холодной поверхности.

С усталым равнодушием я смотрю, как по зеркалу скатываются мои слёзы. В какой-то момент я понимаю, что они не отражаются, а словно бы перетекают на ту сторону изображения. Я хочу вдохнуть, но ничего не получается.

Неужели в этом и есть моя судьба - умереть здесь, в коробке из странных зеркал? Внутри меня поднимается ярость, и я, собрав остатки сил, бью всем телом в стену, укравшую мои слёзы.

Лицо обжёг морозный ветер.

- Давай закроем окно!

Меня хватают за рукав и тащат в темноту комнаты под пушистое одеяло. Рядом со мной сидит Лилька, дрожа и икая.

- Ещё немного подождём, чтобы точно уснули, и тогда пойдём, ладно?

Я киваю.

Воспоминания начинают возвращаться. Это же всё было со мной? Так странно… Только что я смотрела на себя со стороны, и вот уже я и есть маленькая девочка, сидящая с подругой под одеялом.

Родители должны крепко уснуть, уж надо постараться не шуметь, чтобы они не пресекли наши ночные похождения в рабочий грот.

Лилька знает расписание смены караула. А как не знать, она же дочь офицера! Мой папа тоже офицер, но с запоминанием цифр у меня всегда возникали проблемы. То я их видела задом наперёд, то записывала наоборот, то память пририсовывала к ним другие цифры, которые я пыталась запомнить в прошлый раз. Другое дело с запоминанием на слух. Песни и имена я могла воспроизвести точь-в-точь, даже длинные части маминых историй.

Но сегодня у нас важное дело.

Надо навестить Нийлестал. Так мы прозвали Железную Птицу, созданную из необычного редкого металла, мягкого, словно плюш. По говору местного народа Нийлестал означало медведицу, у которой есть медвежата. Отец Лильки чинил её, а мой папа уговаривал её снова работать на Лорда.

Тогда я была так мала, что не понимала, почему их нужно уговаривать. Кто-то из взрослых шутил, что птички у нас ленивые, не хотят работать. А люди должны.

Мы тайком бегали к нашей Железной Птице, проникали в грот во время смены караула, прятались внутри её механизма и болтали с ней ночь напролёт. Она называла нас своими медвежатами - таланчатами, а мы подыгрывали и звали её янной, что на местном значило “мама”.

Хотя и я и Лилька были родом не из этих мест, но птиц, созданных в военном гроте, все воспринимали, как местных. Чудовищ. Ведь их ковали для войны. Огромные летающие управляемые создания. Я слышала, как шаманка кричала, что лорд будет проклят, потому что нехорошо ловить души умерших и заставлять их жить в машинах. Сами местные отказывались работать прямо внутри скал, зато соглашались на пошив одежды и готовку еды для военного гарнизона. Только одна семья из снежного посёлка пришла работать на лорда. Тогда я впервые увидела глаза цвета абрикоса, у их мальчишки. Да и у родителей тоже были жёлтые глаза, но не часто удавалось заглянуть в них. Зато их сын позволял мне играть с ним в гляделки, он совершенно не смеялся и почти не моргал. Подозреваю, его завораживала смена цвета моей радужки. Что поделать, я и сейчас не могу контролировать это. Что цвет глаз, что волос у меня меняется в зависимости от настроения.

В военном гарнизоне все друг друга знают. Лилька часто ночевала у нас, а я и Космея - у них. Наши домики стояли рядом, и можно было передавать сумки с рыбой прямо из окна в окно.

Уникальная мягкая железная птица участвовала в разведывательном рейде, попала в засаду и была просканирована врагом. Тогда лорд воевал с осиморским народом за земли. Там, в тёплых краях, из настоящих облаков были собраны огромные военные кони и оживлены при помощи магии. Они выглядели как милые создания на длинных полупрозрачных тонких ножках, словно сошедшие с картин Сальвадора Дали. Тогда я ещё не знала о Дали и его картинах, но сейчас это самая точная ассоциация. Облачных лошадок воспринимали как небесный пластилин, и они не вызывали ужаса, до столкновения с ними в бою. Воздушные кони могли путать разум, затуманивали сознание. Могли свести с ума. Только находясь внутри железной птицы, можно было сохранить чистоту рассудка. Говорили, что те, кто управляет этими лошадками, живут до конца своих дней в полном осиморском доспехе из железа, обостряющем ум. Снимет его - и слетит с катушек тут же.

Говорили, что у Лорда есть Дракон. Но если он взлетит на нём, то пол континента станет выжженной пустыней. А лорду очень нужны были уникальные знания и мастера осиморуса. Поэтому никаких драконов.

Когда мягкая птица попала в засаду, сквозь неё прошёл, будто туман, целый отряд облачных коней. Птица получила уникальные знания о враге, как и враг - о ней. Но упрямая Нийлестал заартачилась и отказалась сотрудничать, не пускала людей к своим микрочипам, угрожала всё сжечь до тла. Было так страшно за неё! Но мы с девочками верили, что мой папа сможет убедить птицу. Потому что если нет… То её могли ждать только смерть и кладбище, которое можно видеть из старой смотровой башни со стороны гор.

Мы одеваемся и лезем в окно. Сегодня Космея много помогала маме и уснула раньше всех, поэтому с нами она сегодня не пошла. Зато мы с Лилькой часто маялись бессонницами и становились героями ночных вылазок.

Ветра нет. Снег блестит синими бриллиантами. Мы прячемся в заранее вырытом сугробе и ждём, когда стража отвлечётся.

- Слышал, обещали не фургон с лекарствами, а птицу прислать.

- Прям и птицу?

- Ага… Из Лордских, вместительные которые.

- Дай прикурить. И чего хозяин раздобрел? Не иначе, как перед сокращением. Или опять задумали на нас вакцины опробовать. Помнишь, как той весной пол гарнизона опухших полегло?

- Да как забыть. Моя жена тогда чуть не померла. Такой отёк был, что кожа на спине треснула. Благо местные приволокли шамана своего с травками и зельями.

- Да всё равно боюсь я этих желтоглазых демонов. На своём наречии как закаркают, аж боязно, не беду ли кликают.

- Гляди, гляди! Смена идёт! Зовут в тень, наверное принесли с собой, давай скорей, пока проверки нет…

Наконец стража покинула пост, и мы юркнули во тьму грота. Горючее на севере берегут, поэтому внутри нет факелов, а лишь по выступам тускло светятся свёртки с заколдованными привезенными с юга сияющими жуками. По мокрым дорожкам мы скользим, устраивая соревнования. Дорогу в секретную часть мы знаем наизусть, поэтому повороты в темноте и мельчайшие выступы сталагмитов становятся нам гоночной трассой.

В чёрной воде плавает на спине Нийлестал. Наша “медвежья мать”. Она приоткрывает янтарный глаз на зов и плывёт к берегу. Людям нельзя касаться той воды. Папа говорил, что она “химическая” и для “кожи опасная”. Птица выходит, скрипя громадными когтями по каменистому полу. Сейчас должен наступить один из моих самых любимых моментов, и я застываю в ожидании. Лилька даже открывает рот. Птица улыбается, и словно бы изнутри неё, из-под металлических перьев высыпает наружу сияние. Несметное количество частичек зелёного света окружает Нийлестал, и она высыхает. Да, проще было встряхнуться. Но тогда “плохая вода” попала бы на нас, а этого наша медвежья мать не могла допустить. Она нахохливается, и мы с Лилькой бросаемся обнимать её.

- Янна, янна, мы так боялись за тебя! Янна, янна, расскажи им всё, пусть подавятся своими знаниями!

- Янна, янна, зато мы сможем видеть тебя, ты будешь жить, папа расскажет тебе истории западных морей, а я буду рассказывать тебе свои сны про госпиталь и мальчиков-русалок!

Мы перебираем её мягкие перья, мы гладим её шершавый клюв.

- Таланчата… Сегодня моя очередь рассказывать вам сказку и песенку петь, - шелестит Железная Птица, повалившись на спину и обняв нас крыльями.

Её голос мог становиться таким баюкающим, что мы часто с девочками боялись уснуть в гроте. Но уставшие от тревоги, мы находим покой в её объятиях и просто слушаем, будто бы действительно медвежата - свою маму. Про тёплые осиморские степи, про женщин в пёстрых шалях на поясе, про детей, пасущих кудрявых животных, про странных горбатых коней и про сладкие репки со смешным названием инжир. Колыбельная её необычайно прекрасна. Про дождь, который никак не начинался, про ветер, который всё время дул, и про малыша-птенца, который родился облачком, был украден колдунами, а потом спасён смелым папой, ставшим ради этого военным конём на службе одной страны.

Я просыпаюсь в своей кровати, дома, одна. Не одеваясь, я выскакиваю на снег. Сердце безутешно бьётся в дурном предчувствии. Возле грота меня ловит отец и обнимает крепко-крепко.

- Нельзя. Тебе туда нельзя, - шепчет мне он прямо в ухо, - Её больше нет, Айен. Её больше нет. Ты не смогла. И я не смог.

Он тоже хочет плакать, я чувствую, как его грудь сотрясается от беззвучных рыданий, но он лишь повторяет, что её нет, кутая меня в чью-то форму.

- А ты плачь, почему ты не плачешь, ты же можешь! Плачь, Айен! - сердится на меня папа. Я перестаю слышать его голос. В голове звучит лишь шипение, с которого начинается любая речь железных птиц.

Я болею несколько дней. Мне дают горькую микстуру, приготовленную желтоглазой женщиной. Когда я уже всё слышу снова, ко мне приходят Лилька и Космея, одетые в новые шубки, подпоясанные плетёными шнурами с красно-синим орнаментом. На кончиках поясов красуются белые вышитые олени.

- Нужно похоронить Нийлестал, - говорит Лилька суровым голосом, - Лопаты мы уже отнесли к проходу.

Я поднимаюсь. Меня всё ещё качает, но я должна пойти. В последний раз отдать дань уважения нашей железной матери.

О том, чтобы закопать в землю, нет и речи. Промёрзлая, будто каменная, наша земля поддалась бы разве что летом, но не сейчас. Поэтому мы готовимся сделать снежную могилу.

Кладбище Железных механизмов Плавучего Причала огорожено сеткой. На стыке соединения пластов отогнут край. Наш лаз так никто и не заделал, мы протискиваемся на территорию. Под холодными звёздами сверкают остатки неудавшихся сражений. В некоторых угадывались птицы, а какие-то и вовсе лежат грудой бесформенного металла.

Лилька решительным шагом направляется вперёд. Наверное, ей отец показал, где лежит наша Мягкая Нийлестал.

Мне Мальва рассказывала, её отец работал в отделе с колдунами, она точно знала, что души, запечатанные в механизмах, не были очищены от прошлых воспоминаний и хранили в себе горечь потерь утраченной жизни, поэтому их было легко поймать в ловушки для душ. Но такие души получали ещё большие страдания, оказавшись в механических телах. Только благодаря мастерам, слушающих их, было возможно сотрудничество.

Мальва говорила, что не любит ходить на кладбище, потому что там до сих пор есть пойманные души, не так-то просто их открепить от железа, тут нужен обратный ритуал, а лорд экономит силы своих магов.

Мальва вроде как слышала, как воют остатки железа, поэтому боялась ходить с нами. Хотя Лилька утверждала, что это волки. А волков чего боятся, есть же заговоренные пояски от местных.

Моё сердечко разрывается на части при виде головы, лежащей отдельно от тусклого тела. Мне кажется, что кровь льётся наружу из моей груди, и все одежды нужно будет стирать. Эти глупые мысли постепенно затихают в моей голове, и я слышу, как плачет Космея. Мы бросаемся к мёртвой нашей птице, обнимаем и гладим холодные, ставшими жёсткими острые перья, нежный надбровный хохолок, веки, навсегда спящие, острые синие когти.

- Нужно похоронить её под снег, ведь знаете, под снегом теплее, - говорит Лилька.

И мы укрываем снегом нашу янну. Неуклюже, как могут наши детские руки. От тяжёлой лопаты всё ломит, но мне кажется, что я горю изнутри, будто пламя из моего сердца топит снег, которого почему-то казалось мало.

Это первые похороны в моей жизни, я не знаю, что правильно, а что нет. Мы смотрим на Лильку.

- Теперь надо произнести свои клятвы, - говорит она.

- Я клянусь сердцем матери, что буду слушать души, закованные в железе - говорю я.

- Я клянусь сердцем матери, что всегда буду помогать тем, кто нуждается в помощи, - шепчет Космея.

- Я клянусь сердцем матери, что отомщу лорду за эту смерть и эту нелепую войну, - неожиданно громко звучит Лилька.

Мы молчим и слушаем, как ветер свистит, гуляя по кладбищу.

- Представим, будто игрушки наши… любимые… Собрали и выбросили на помойку в огромный котлован, - вдруг кричит Лиля, - Они выбрасывают сюда игрушки богатого лорда - эти машины, будто мусор! И наша мягкая Нийлестал навсегда останется тут в своей гордой смерти. В этом вечном снегу. Пусть он никогда не растает!

Мне кажется, что это лучшая похоронная речь на свете. Мы идём назад и у меня снова шумит в ушах. Я думаю, что приду сюда, когда мне приснится больница, окружённая чёрной водой, или остров с учениками. Я приду и буду рассказывать моей птице про ягоды и зелья. И буду представлять, что она меня слышит оттуда, из этого громадного сугроба. А ещё, пусть пойдёт снег. Много снега. Пусть сойдёт лавина и накроет всё. Потому что под снегом теплее. Лилька идёт домой, а Космее я говорю, что пойду посижу у Мальвы. Но на самом деле, ноги ведут меня привычной дорогой в грот. Ещё должно пройти время, чтобы ноги забыли эту тропу.

Я сижу в тайном сугробе и хочу слышать, как плещется в гроте вода. Но там тихо, лишь стражники курят и тихонько разговаривают.

- Сегодня начали новую колдовать махину-то…

- Да слышал, как мастера слуха отправили отдыхать, сил набираться, пока механики свою часть отпашут.

- Расстроился он, горемыка. Что за работа? Птиц механических уговаривать. Сложно, говорят.

- Редкая эта-то была. Ой редкая какая. Даже лорд шапку свою с брульянтами топтал в ярости, говорят.

- Им бы, лордам, лишь бы портить…

- Что говоришь-то, эй! Нельзя такое про власть-то…

- Это да, нельзя… Но глазам не развидеть уже, что было.

- Эх… Сам что ли видел? Не смеши, всё врут.

Полярной ночью всегда темно. Небо сияет солнечным зелёным ветром.