Семь шагов в бесконечность

Утро

Антону показалось, что он только сомкнул глаза, как зазвенел будильник. Не выспался совершенно. Да и невозможно это за три часа сна. Завтрак был уже готов – Света как обычно встала раньше. Она всегда вставала раньше его.

Завтракали молча. Это был их ежедневный ритуал – совместное поглощение пищи, набор дежурных ничего не значащих фраз на прощание, после чего они расходились каждый на свою работу. Антон понимал, что давно уже не любит свою жену. А она его? Ответ на этот вопрос он не знал, и знать не хотел. Но сегодня привычный ход вещей был нарушен.

– Антош, посмотри, это же олень! – Света в возбуждении подбежала к «окну». Антон невольно поднял взгляд.

Рассвет облил осенние, влажные от росы листья берез расправленным золотом, и в свете этого сияющего великолепия настороженно поводя глазами, на поляну вышел украшенный ветвистыми рогами тонконогий красавец. Изюбрь, чутко втягивал утренний воздух, готовый скрыться при первых признаках опасности. Нет, брат, поздно, не скроешься. Теперь уже не скроешься.

Почувствовав что задыхается, Антон в ярости вскочил со стула, и сорвав «окно» со стены, швырнул на пол. Гибкий экран свернулся в трубу и погас.

– Ты с ума сошла? – тихо произнес он, взяв себя в руки. – Мы живем в склепе, над нами тонны земли и поверхность, выжженная ядерными взрывами. Нет больше никаких оленей! Нет, и не будет. Понимаешь?

Она не отвечала. Просто стояла перед ним, опустив голову как провинившийся ребенок, и из глаз ее текли горькие слезы.

28 авг. 2013

Кикимора

На окраине села заброшенный дом. Много лет в нем никто не живет. Ходят слухи, слышали хозяева стук по ночам и тихое, заунывное пение без слов. Не пение даже – мычание на одной ноте. Стоит свет включить – и тишина, и нет никого! Вот и бросили жилье люди. Обветшал с тех пор дом, покосился, в крыше прорехи, окна черными провалами щерятся, крыльцо прогнило. А по ночам тусклый свет в тех окнах видели, словно свечу зажигают. Кто с огнем балуется? Бездомные, может, ночуют? Любопытство, говорят, не одну кошку сгубило. В полночь в окнах свет показался. Кто же там? Свет неровный, от свечи, словно, или от керосиновой лампы. Слышен легкий стук. В окна не видно ничего, войти придется. Внутри лавка и стол. На столе свеча, на лавке прялка. Тянут кудель узловатые пальцы и вьют в пряжу. Тихо постукивает, пляшет веретено, нить готовую собирает. Старуха! Космы седые на глаза свешены, спина летами в колесо согнута, рот провалился. Мычит тоскливо, монотонно. Дрожит пламя свечи, скачут по стенам угловатые тени.

– Что же ты, бабушка Кикимора, людей разогнала? Одиноко теперь одной век коротать?

Замерло веретено в крепких еще пальцах. Старуха оборвала песню и медленно повернула голову. Что за взгляд! Молчит. Не шевелится, смотрит только. Страшно смотрит. Страшно…

Ульрих

Золота было так много, что унести его не смогли бы и сто человек. Ульрих наткнулся на жезл, когда переметные сумы уже трещали от драгоценных камней и древних монет.

– Я нашел! – крикнул он, вскинув над головой изборожденный рунической вязью черный ларец.

Взглянув на приближающихся воинов Виглафа, Ульрих поставил ларец на крышку огромного сундука и сбил печать рукоятью ножа.

– Что ты делаешь? – процедил Готфрид. – Мы должны отдать жезл ярлу.

– Я помню, – спокойно ответил Ульрих. – Хочу убедиться, что ларец не пуст. К тому же колдовской жезл нужен, чтобы выйти отсюда живыми. Мы итак сегодня потеряли слишком многих. Ты уверен, что ловушек больше не осталось?

Жезл Сарадантора оказался на месте и покоился на подушечке из черного бархата. Легенды гласили, что обладатель Жезла видит все в истинном свете и для него не существует покровов и тайн.

– Виглаф запретил к нему прикасаться, – пробасил гигант Ульв, настороженно следя за каждым движением Ульриха.

– Ярл-колдун не может мне ничего запретить, – усмехнулся Ульрих сжимая жезл в кулаке, и тут пелена спала с его глаз.

Роскошные гобелены на стенах повисли серыми истлевшими тряпками. Сокровища оказались грудой битых черепков, а драгоценные камни обычными булыжниками. Потянуло затхлостью и мертвечиной. Мороз пробежал по коже Ульриха. Люди колдуна предстали в своем истинном облике полуистлевших мертвецов, с остатками гниющей плоти и незрячими бельмами глаз.

– Отдай! – громадный мертвяк протянул к Ульриху обглоданную червями руку.

Спасительное безумие нахлынуло как всегда внезапно, и все затопила кровавая пелена бешенства. Зарычав словно дикий зверь, Ульрих бросился в свой последний бой.

***

Старый Хегни вошел в сокровищницу через три дня. Виглаф Торсмунд послал его, когда дальнейшее ожидание потеряло всякий смысл. «Иди теперь ты, старый друг. Мне нужен жезл, но колдуну не войти под эти своды» – сказал ярл на прощание, и добавил, словно про себя. – «То, что не смогла взять сила, возьмет только мудрость».

Хегни вспомнил его слова, когда нашел среди золота пять изрубленных тел. Берсерк Ульрих сидел у стены в луже запекшейся крови, он все-таки победил, но и сам ненадолго пережил своих противников. Мертвая тишина сокровищницы не нарушалась ни единым звуком.

– Не понимаю, – пробормотал Хегни. – Что вы не поделили, неразумные?

Жезл Сарадантора лежал на каменных плитах пола, неподалеку от мертвого берсерка. Нахмурившись, старый воин поднял жезл, и мир преобразился. Золото превратилось в невзрачные черепки, алмазы в серые камни, но самым ужасным образом изменился сам Хегни – крепкие, иссеченные шрамами руки покрылись трупными пятнами. Явственно потянуло зловонием гниющего мяса. Отшатнувшись, Хегни выронил жезл и наваждение сгинуло.

Понимание случившегося пришло не сразу. Старый воин долго стоял среди несметных сокровищ, и недоверчиво потирал руки, ощущая биение жизни в еще крепком теле. Наконец Хегни словно очнулся, поднял жезл, и заткнул за пояс. Ярл Виглаф и так ждал слишком долго. Но ждали и павшие товарищи. Хегни чувствовал, что не может, не должен уйти просто так. И нужные слова пришли:

– Ты был великим воином Ульрих, – произнес Хегни. – Но разве ты не знал, что золото имеет ценность лишь в людских глазах, алмазы и сапфиры – это просто камни, а человек начинает медленно умирать сразу после рождения?

2013 г.

Развилка

В наушниках билась музыка.

Will you catch me

If I fall down?

If I fall down.*

Стас не был поклонником Криса Гринвуда, но некоторые его песни нравились. Вот эта, например. Дождавшись сигнала светофора, он перебежал через дорогу, и схватился за столб, пытаясь унять внезапно нахлынувшее головокружение. Перед глазами все поплыло, нахлынула тошнота, музыка исчезла, сменившись звоном в ушах. Глубоко вдохнув, он поднял слезящиеся глаза и сразу увидел ее. Женщина стояла на краю крыши и смотрела вниз. Ветер развевал длинные белые волосы, а когда она все же упала, то в коротком полете они окутали ее как погребальный саван.

Поймаете ли вы меня,

Если я упаду?

Если я упаду.

Никто ее, конечно же, не поймал.

Когда парень, шатаясь как пьяный, добрел до места трагедии, все уже было кончено. Незнакомка лежала на тротуаре сломанной куклой. Не нужно быть доктором чтобы понять – живой человек так лежать не будет. Трясущимися руками он сорвал наушники. Нужно было вызвать скорую, но телефон почему-то не ловил сеть. Рядом молча стояли люди. Боль в затылке сделалась невыносимой, и в следующее мгновение мир выскользнул из-под его ног. Потеряв сознание, Стас повалился навзничь, отразившись как в зеркалах в десятке затемненных очков-консерв.

В одном полуразрушенном здании когда-то был магазин. Там Стас обзавелся удобной респираторной маской с защитным стеклом и ветхой одеждой. Кто-то раздел его до гола, пока он был без сознания, не оставив даже нижнего белья. С респиратором жить стало легче, глаза перестали слезиться, да и легкие следовало пожалеть. Вездесущая черная пыль, была повсюду, но особенно ей нравилось собираться в носу и около рта. Респираторов и противогазов на прилавках было полно, как и сменных фильтров, видимо когда-то это был популярный товар, но местные ими почему-то не пользовались, предпочитая очки-консервы и куски ткани вокруг нижней половины лица. Кашляли они при этом так, словно хотели выплюнуть легкие.

После недолгих колебаний он стал пить дождевую воду, процеживая ее от черной взвеси через запасные фильтры респиратора. С едой дело обстояло хуже – она не падала с неба. Что ели местные он боялся даже представить. Трупы самоубийц, регулярно куда-то уносили. Хотелось верить что, для того чтобы похоронить, но на всякий случай Стас обзавелся оружием. Ничего огнестрельного найти не удалось, зато повезло найти неплохой нож.

Трудней всего было бороться с отчаянием. Неведомым образом, он попал в мир, переживший какую-то страшную катастрофу, и доживающий последние дни. Самое странное, что это был его родной город, из которого исчезли все новостройки, а старые здания обветшали так, что в них было страшно заходить. Здесь все было старым, дома, вещи, остовы машин. Но страшнее всего были люди. Они не разговаривали ни с ним, ни друг с другом. Порой Стас сомневался – а люди ли это, или просто бездушные оболочки, ожившие мертвецы. В их движениях и поступках не было ничего человеческого. Больше всего пугало то, как тяжело, неотрывно они смотрели на него, синхронно поворачивая головы вслед. В такие минуты Стас чувствовал, как сердце заходится от ужаса и проходя мимо, сжимал нож вспотевшей ладонью. Было только одно зрелище, которое местные предпочитали его персоне – когда кто-нибудь забирался на крышу, снимал неизменные очки-консервы и размотав повязку вокруг лица, прыгал вниз.

Кроме людей, в городе жили только крысы. Если б не они, Стасу пришлось бы делать нелегкий выбор - умереть с голоду, или попробовать отравиться просроченными консервами.

В один из дней, Стас увидел странного человека. Он брел, пошатываясь посреди улицы, и вместо очков и повязки на нем был надет противогаз. В одной руке человек держал за лапу старого плюшевого медвежонка, и что-то тихо бормотал себе под нос. Неизвестный походил на сумасшедшего, но он был первый из местных, кто не казался механической куклой.

Заметив Стаса, человек остановился, и некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Какой сейчас год? – устало спросил незнакомец. У него были руки пожилого человека. Стекло противогаза почернело от пыли.

– Я не знаю, – растерянно ответил Стас. – В мире, откуда я попал сюда, был 2019-й.

– У тебя молодой голос. Из-за вездесущей черной дряни облепившей твою маску, я не могу различить лица, но голос молодой. Можешь оказать мне услугу парень? У тебя нож на поясе, перережь мне, пожалуйста, горло.

«Точно псих!» – подумал Стас, и отрицательно мотнув головой на всякий случай отступил назад, увеличивая дистанцию.

Некоторое время незнакомец, молчал, что-то обдумывая, а затем спросил:

– Ты сказал, что прибыл сюда из другого мира, это метафора?

Обрадовавшись уходу от опасной темы, Стас начал рассказывать все, что с ним произошло. Старик слушал, не перебивая, а со всех сторон на них молча смотрели люди в очках-консервах.

– Какая странная встреча! – взволнованно воскликнул старик. – Ты слушал песню в телефоне… Он у тебя с собой сейчас?

– Когда я очнулся, на мне не было одежды, телефон пропал тоже. Местные обобрали видимо.

– Все верно, – в голосе старика сквозило разочарование. – Иначе и быть не могло. Понять бы еще как ты умудрился попасть сюда? Вернее даже не как, а почему?

Стас затаил дыхание. Ему вдруг показалось, что странный собеседник что-то знал о том, что с ним произошло. А тот, задумавшись, вдруг показал потрепанного плюшевого медведя, которого не выпускал из рук. Движения его из спокойных, стали резкими, дерганными

– Ты знаешь, что здесь нет ни одного ребенка? – захрипел старик, захлебываясь слюной и потрясая сжатым в кулаке медведем. – Люди умирают! Мир умирает! Ты посмотри на них! Видишь, как смотрят? Им бы разорвать меня на части! А они смотрят. И ты тоже, если бы знал, не горло, голову бы мне отрезал!

Этот переход от спокойствия к ярости, ошеломил Стаса. Но он промолчал, ожидая, что будет дальше.

– Я все еще не понимаю, почему ты здесь оказался, но ты точно не из параллельного мира. Ты читал рассказ Бредбери «И грянул гром»? Там путешественник во времени растоптал бабочку в юрском периоде, из-за чего изменилось его настоящее. Не знаю, кого я растоптал в прошлом, но твое настоящее выглядит теперь так, – старик обвел рукой окружающие их развалины. – А как теперь выглядит мое время, я уже никогда не узнаю.

Стас молчал. Молчали и люди в черных очках-консервах, но им было не привыкать.

– Наш институт много лет занимался проблемами времени. В результате мы получили возможность проникнуть в прошлое. Мог ли я не воспользоваться этим? Я хотел посмотреть, какими были мои родители в молодости, и я это увидел. Насекомые – чушь! Даже если бы я растоптал там тысячу бабочек, это не могло привести к таким последствиям. Да я даже не разговаривал там ни с кем!

Стас молчал.

– Потом я хотел увидеть свое знакомство с будущей женой. Это было третьего июня 2019 года. Но когда я попал сюда, третье июня выглядело так. Почему так получилось, я не знаю, и не узнаю уже никогда.

– И я попал сюда третьего июня, – сипло произнес Стас. – Что ты сделал с машиной времени?

– Ничего. Посмотри вокруг, человечество вымирает, – старик взмахнул плюшевым медведем. – Разве смогут они создать машину времени, через сорок восемь лет? Помнишь свой телефон, который, как ты думаешь, у тебя украли? Его никто не крал! Но его никто и не создавал. Его просто нет, как не будет и машины времени. Нам с тобой некуда возвращаться. Наши воспоминания – это фантом реальности, которой больше не существует!

– Врешь!

В это мгновение старик был сбит с ног. Стас навалился сверху, выхватив нож.

– Где машина? – в его голосе плескалось безумие. – Где ты ее прячешь? Она в этом медведе да?

– Нет, Стас, ее там нет, – в голосе старика сквозила печаль. – Наконец-то я узнал тебя. Ты ведь к девушке тогда спешил, верно? Но в тот день ты должен был встретить другую, и прожить с ней долгие счастливые годы. Прости, что я лишил тебя этого.

Старик одной рукой стянул с себя маску. Не каждый день видишь постаревшего самого себя. Стас не веря протянул руку, дотронулся пальцами щеки старика и дико закричал. Невероятная боль пронзила его, словно не к человеку прикоснулся, а к высоковольтному проводу.

Люди в очках-консервах невозмутимо взирали, как двое растеклись лужей и собрались вновь уже в одного.

Он встал и поправил респиратор. А через час уже смотрел вниз с крыши ветхой пятиэтажки.

Из-ниоткуда, в голове появились строки:

Поймаете ли вы меня,

Если я упаду?

Если я упаду.

Появились и исчезли навсегда.

2018 г.

*Manafest – “Will You Catch Me”

Три желания

– Ты кто?

– Джинн.

– Тоник что ли?

– Какой тоник? Зачем тоник? Я Джинн! Ифрит по научному если. Понимаешь, нет?

– Иприт, это газ отравляющий, нам в школе когда-то объясняли.

– Да, не иприт, а Ифрит! Сказку из «Тысяча и одна ночь» про Алладина и волшебную лампу читал?

– Я про старика Хоттабыча читал. Ты откуда здесь взялся, куда на хрен охрана смотрит?

– Так из бутылки же. Ты бутылку открыл – меня выпустил, спасибо тебе хороший человек.

– Ага, Зюзюкин хороший человек! Тут ты прав Хоттабыч. А что в газетах про меня пишут – так, то вранье все! Так как ты все-таки сюда попал?

– Повторяю – из бутылки, из этой вот.

– Помню, как же, последняя в холодильнике стояла. Хотел еще охранников в магаз послать, дармоедов, да передумал потом что-то… открыл, а оттуда дым повалил, думал все хана Зюзюкину, бомбу кто-то подложил. А тут ты! А ты не киллер случаем? У тебя и кликуха подходящая – Иприт. Ик…

– Говорю же – джинн я. На, вот, водички выпей.

– Ик… Охрана! Ик…

– Зачем охрана? Попей, легче станет.

– Уф… Спасибо и вправду вроде полегчало. Да я и сам вижу, что киллер из тебя как из меня балерина. Я ж тебя рахитичный в случае чего одной левой уложу. У меня когда-то разряд по боксу был… юношеский.

– Ты зачем, когда разговариваешь, руками размахиваешь, и пальцы так странно держишь?

– А, не обращай внимания, привычка такая, от старых времен. У меня пиджак малиновый до сих пор хранится, иногда взгляну, знаешь, и на душе теплее как-то делается. Эх, что за время было! А давай выпьем Хоттабыч, а то я вот третий день квашу, и все один. С охранниками нельзя, а то совсем распустятся, а больше не с кем.

– Почему же не выпить с хорошим человеком? Буду счастлив, оказать эту маленькую услугу.

– Золотой ты мужик Хоттабыч! Сейчас вот бойцов за водкой отправлю, а то в последней бутылке кроме дыма ничего не было. У тебя случаем, нет ничего с собой?

– У меня все есть, дворцы, поля, леса, танцовщицы искусные, яства изысканные, животные редкие, все чего только душа пожелает. За то, что освободил ты меня из сосуда этого, исполню три любых твоих желания.

– О, блин, так ты олигарх у нас оказывается?! А одет почему-то как бомж последний. Ладно, доставай, давай, что там у тебя, не ''катанка'' надеюсь, а то лучше охрану в маркет зашлем. У меня от паленой водки башка потом раскалывается.

– Так что изволит пожелать мой господин?

– Водку давай, водку!

– Слушаю и повинуюсь.

– Ну, ты блин даешь! Прямо Амаяк Акопян. В рукаве, что ли прятал? Разливай, давай! Тебя зовут как?

– Называй, как хочешь.

– И то верно, зачем мне твое имя? Так и будешь Хоттабычем, а что нормальное погоняло. Ты уж мне поверь. Ну, давай Хоттабыч, за знакомство! Меня, кстати, Степаном Леонидовичем зовут. Но ты давай по-простому, Леонидычем кличь, мы ж с тобой не в офисе. Ну, за знакомство!

– За знакомство.

– Хух! Хорошо пошла.

– Ага.

– Давай, давай Хоттабыч, между первой и второй…

– Будет исполнено.

– Офигеть! Увидел бы кто, как Зюзюкин у себя дома с бомжом водку глушит…

– Да не бомж я, а джинн.

– Какая разница? Давай Хоттабыч еще по одной, да покурим. Ты как вообще, куришь – нет?

– Кальян.

– Рассказывай! Махорку скорее, и то не каждый день. На вот, держи мои, ты поди таких и не пробовал никогда.

– Наверное, не пробовал.

– Ага, я и говорю… Черт! Зажигалка сдохла. Хоттабыч, у тебя спички есть?

– У меня все есть.

– Да помню я, помню: яхты, наложницы… Спички говорю, дай!

– Это будет второе желание.

– Я считать умею. Рожай быстрее, алхимик!

– Слушаю и повинуюсь.

– Слышь, ты Копперфильд недобитый, ты по-простому можешь, без фокусов своих? Так ведь и заикой сделаться можно!

– Третье желание постараюсь попроще исполнить.

– Циркач бывший, да? Ладно, закуривай Хоттабыч. А ты знаешь, чего это я уже третий день бухаю?

– Надеюсь услышать эту поучительную историю.

– Да уж, поучительней некуда. В общем, все, хана Зюзюкину. Был, да кончился весь. Видал, что в газетах про меня пишут? Налоговики уже наезжали, прокуратура дело завела. Адвокаты еще пытаются откусаться, да только без толку это, время сейчас такое, что и покруче меня люди нары давят.

– Одно слово – и все твои враги падут распростертые ниц! Нет пределов могуществу ифрита!

– Хороший ты мужик Хоттабыч, только с головой у тебя, по-моему, не все в порядке. Ладно, наливай, давай!

– На здоровье.

– Ага, и тебе не болеть! Ух, крепкая зараза. Закусывай Хоттабыч, не стесняйся. Я ведь вообще-то простой такой русский мужик, а никто не ценит этого. Ни одна собака не ценит! Я же из народа вышел, а они теперь кричат – Зюзюкин вор! А я ведь всегда со всеми без понтов, чисто по понятиям. А не ценит никто.… Наливай, давай! Офигеть, с бомжом водку пью.

– Не бомж я.

– Да, мне по барабану кто ты! Наливай, говорю!

– Повинуюсь.

– Хух. А ты мужик кто вообще?

– Джинн я, забыл что ли?

– А-а, Хоттабыч что-то опьянел я. А ты почему без бороды?

– Как без бороды, а это что?

– Это, морда твоя неделю небритая! Тебе борода полагается, седая к тому же. Что бы ты по волоску из нее выдирал – трах-тибидох, и вот уже дворец из земли, как гриб какой-нибудь, лезет, а там жена красавица!

– Зачем тибидох? Зачем борода? Я и так могу. У тебя еще одно желание осталось, чего хочешь, дворец или жену?

– У меня и так особняк как дворец, сам видишь и жена топ-модель. На, фотографию вот, посмотри.

– Богиня! Только зачем такая худая? Не ест совсем?

– Ест, куда же она денется. Да ну их, баб этих. Я ведь Хоттабыч, знаешь, чего хочу?

– Слушаю очень внимательно.

– Я летать хочу, и не на самолете, нет.… А так чтоб сам, как во сне, взмахнул крыльями и полетел. Все выше и выше. И плевать на всех сверху…

– Сильно хочешь?

– Очень сильно.

– Это значит твое желание такое?

– Это моя мечта!

– А на меня плевать не станешь?

– Что ты, Хоттабыч?! Я на тебя никогда плевать не буду, потому что только ты один меня понимаешь.

– Хорошо. Слушаю и повинуюсь, лети!

– З-з-з-з-з-з-з-з.

– По-моему на этот раз хорошо получилось, и с крыльями и летает, и плеваться может, а главное все по-простому. Ну что может быть проще зюзюки с крылышками?

– З-з-з-з-з-з.

– Эй, а ты кто такой?

– Я джинн, а ты кто?

– Я из службы охраны Степана Леонидовича. А где шеф?

– Охранник? Ну, тогда охраняй, вон твой шеф летает, а мне пора. Исчезаю.

– Что за черт?! Действительно исчез.

– Смирнов, что тут у тебя? А где Леонидыч?

– Откуда я знаю? Я зашел, а тут бомж за столом сидит, а потом вдруг взял и исчез.

– Что ты несешь?! Какой бомж? Куда исчез?

– Не ори! Откуда я знаю? Говорю тебе, был бомж, а потом исчез.… Видишь муха, какая здоровая летает? Бомж, наверное, с собой принес.

– З-з-з-з-з-з-з.

– Где Леонидыч, я тебя спрашиваю?!

– З-з-з-з-з.

– А я знаю? Не видел я его.

– З-з-з-з-з.

– Да, зашибите, кто-нибудь эту чертову муху!

– З-з-з-з-з.

– Чем?

– З-з-з-з-з.

– Газету, вот возьми, придурок!

– Ага, сейчас… Черт!

– Что у тебя опять, Смирнов?

– Эта тварь в меня плюнула!

– Какая тварь?

– Муха!

– Что ты несешь, урод? Ты убил муху?

– Убил!

– Всем искать Леонидыча!

– Найдем, куда он денется?

– Да, деваться ему теперь некуда.

200X г.

Вампир Лопатников

Никифор Петрович был вампиром.

– Не был я никогда, никаким вампиром!

Никифор Петрович Лопатников был вампиром.

– Да, я Лопатников! Обычный, заурядный даже, человек, и никакой я не вампир!

Никифор Петрович Лопатников был обычным, заурядным вампиром.

– Господи! Да, что же это такое?! Я ведь инженером на заводе работаю. У меня жена, дети.

Каждый будний день, Никифор Петрович, как и все ходил на работу, а надо признаться, работал он на одном крупном заводе, в должности главного инженера.

– Хм…

У Лопатникова была семья – жена и двое детей.

– Ну-ну…

И никто, ни родные, ни коллеги по работе, даже и не догадывались, что Никифор Петрович, самый настоящий вампир.

– Опять – двадцать пять! Сколько можно повторять – не вампир я! И не хочу им становиться. Я вообще не выношу крови и жестокости. Ну, подумай ты своей головой, – какой из меня вампир? Помню, теща один раз попросила курицу зарезать, так я чуть в обморок не упал, а ты говоришь – вампир.

В душе Никифора Петровича самым странным образом уживались две личности – кровожадного ночного убийцы и тихого скромного инженера. Давно прошли те времена, когда они спорили между собой, внося в душевное состояние Лопатникова разлад и смятение. Теперь все было по-другому. Человек и вампир пришли к компромиссу, и так как им приходилось уживаться в одном теле, часто шли на взаимные уступки. Так, например, человеческая ипостась Никифора Петровича не выносила вида куриной крови, к которой его вампирская половина была совершенно равнодушна. Но ради мира с человеческой частью души, вампир Лопатников послушно падал в обморок, едва только его теща Клавдия Семеновна, издеваясь над незадачливым зятем, с невинным видом просила его зарезать очередное несчастное пернатое.

– Это ты надо мной издеваешься! А Клавдия Семеновна, милейшая женщина. Ты же все с ног на голову перевернул!

А когда Лопатников ночью, в неосвещенном переулке настигал новую жертву своего вечного вампирского голода, его человеческая ипостась замирала где-то в глубинах сознания. Теперь уже Лопатникову человеку приходилось терпеть и не мешать вампиру насыщаться. Хотя и ужас и отвращение прошли давно. Никифор Петрович испытывал даже какое-то противоестественное удовольствие, чувствуя, как его белоснежные клыки рвут артерию и с каждым новым глотком, в желудок стекает горячая человеческая кровь.

– Гадость какая! Кажется, меня сейчас стошнит.

Никифор Петрович старался быть очень осторожным. Обескровленным телам он перерезал горло, нарочито тупым, зазубренным ножом (скрывая следы укусов) и старался спрятать их так, чтобы не нашли как можно дольше. Несмотря на эти предосторожности, несколько тел было все же найдено и эксперты криминалисты определили, что горло было перерезано уже трупам. Также были выявлены и раны от нечеловеческих клыков.

По городу поползла волна тихого ужаса.

– Какой нормальный человек это читать будет? Твои собратья уже всю литературу наводнили этой вампирской мутью. Я понимаю, конечно, что такое литературный прием, но ведь в большей части этой макулатуры даже проблеска мысли нет – только кровь и трупы.

Падкие на сенсации журналисты быстро раздули эту историю до невероятных масштабов. На голову сумасшедшего маньяка призывались все кары небесные, досталось и милиции, которая как всегда бездействует, а потом в одной газетенке среди разной чепухи о домовых, похищающих людей инопланетянах и экстрасенсах, появилась статья под названием – «Вампир среди нас».

– Чушь какая-то!

Растущая популярность не радовала Никифора Петровича…

– А кого такое обрадует? Ты ведь меня задумывал как положительного героя для совсем другой книги, а теперь не только декорации поменял, но и в кровожадную нелюдь превращаешь. За дешевой популярностью погнался? Если уж приспичило тебе о вампирах писать, опиши какого-нибудь продажного чиновника, кровопийцу, вон сколько из простого народа эти упыри кровушки выпили, а меня уволь пожалуйста.

…но пойти против своего естества он не мог.

Как всегда, убедившись, что жена и дети крепко уснули и не проснутся до самого утра…

– Хе-хе и каким образом я это, по-твоему, определил?

…чему немало поспособствовало заклятие малого сна насланное на них Лопатниковым…

– Ого! Так я не только вампир, но и колдун к тому же? А если не дай бог кому из них ночью в туалет приспичит? Вот утром конфуз будет! Давай уж тогда еще какое заклятие наложу, например заклятие ковбоев Хаггис.

…он оделся и подошел к зеркалу. Некоторое время Никифор Петрович рассматривал свое отражение…

– Ну а как же иначе, давно не видел.

…а затем оскалил рот, показав уже изменившиеся вампирские клыки.

– Вот с клыками проблема. У меня и с обычными зубами не густо – больше половины выпало. У сына в комнате где-то пластмассовые валялись. Может, сойдут?

Клыки составляли предмет особой гордости Никифора Петровича.

– В самом деле? Ладно, тогда придется отращивать.

2009 г.

Черта

Крум стоял у Черты, упершись ладонями в разделяющий барьер, и смотрел на своего двойника. Он прослыл безумцем за то, что хотел доказать – видимое за Чертой, не отражение, не оптический эффект, а другой мир, в точности, до мельчайших подробностей повторяющий мир Крума. Ученые смеялись над ним, священники призывали одуматься и грозили всеми карами небесными, но Крум упорствовал. Он знал что прав, видел это в глазах своего двойника за Чертой. А в том, что это именно двойник, а не собственное отражение Крум не сомневался.

– Может хватит уже, Крум? – нарушил молчание старый Гил. – Я ведь был другом твоего отца. Что бы сказал он, если б дожил до этого дня?

– Есть только один способ доказать что это не гигантское зеркало, а другой мир, – мрачно произнес Крум. – Я должен сделать то, что мой двойник повторить просто не сможет.

– Это невозможно! – в ярости закричал Гил. – Это всего лишь отражение, и оно повторит все что угодно! Ты уже стал всеобщим посмешищем Крум. Остановись, прошу тебя. Мне больно смотреть на все это.

– Хорошо Гил, но прежде сделаю еще одну попытку. Последнюю. Смотри, сейчас я выращу прекрасный цветок на этом камне, одним лишь усилием мысли. – Крум похлопал ладонью по макушке вросшего в землю валуна.

– Владыка Сущего! – ужаснулся Гил. – Мальчик мой ты сошел с ума! Это ведь невозможно.

– Вот именно! Я сделаю невозможное, и мой двойник не сможет это повторить. А теперь не мешай мне.

Крум замер впившись взглядом в замшелый валун, и у Гила мурашки побежали по коже. Какой это был взгляд! Взгляд фанатика, сумасшедшего свято верящего в свои слова. Если б от одной только неистовой веры, на камнях могли расти цветы, то Крум вырастил бы целое дерево, но это было невозможно. И все-таки что-то происходило. Сначала Гил не понял что именно, но потом посмотрел на свое отражение в барьере и остатки седых волос зашевелились на его голове. Двойник советника не повторил его движения как обычно, вместо этого он, безумным взглядом пожирал двойника Крума, и камень из которого тянулся ввысь тоненький зеленый стебелек. Ошарашенный советник перевел взгляд на камень со своей стороны, здесь все было по-прежнему, – голый валун и Крум уже начавший утрачивать надежду.

Два мира разделенные Чертой с каждой секундой различались все больше и больше. В одном ярко светило солнце, и покачивался на легком ветру прекрасный цветок выросший прямо из камня, солнце второго мира гасло прямо на глазах, а земля корчилась в судорогах землетрясений. Вскоре одного из миров не стало.

2013 г.