Семь дней из жизни эльфа

Пролог

«Он вовсе был не гиббелин И совсем не гвельф В колокольчике лесном Жил крылатый эльф Был папа его ангел А дедушкой был бес На стрекозьих крыльях эльф Облетал свой лес»

Эжен Клаксон (Евгений Лищенко), «Эльф»

Совет старейшин собирался в полдень, когда тени самые короткие и ложь труднее всего спрятать.

Тиль знал это правило с детства. Знал и другое: если совет назначает встречу на полдень, значит, ложь уже свершилась и речь пойдет только о том, как красиво ее преподнести. Он стоял в приемной, прислонившись спиной к стене, и рассматривал трещины в коре векового дуба, внутри которого были вырублены дворцовые покои. Трещины напоминали карту высохшей реки — чем дальше от источника, тем мельче становились ответвления, пока совсем не исчезали в никуда.

— Войдешь, когда позовут, — сказал привратник, даже не взглянув на него.

Привратник был старым, настолько старым, что его крылья давно превратились в два бесформенных отростка за спиной, похожих на сломанные куколки бабочек. Он сидел на корточках у входа и чистил медную бляху какой-то жесткой травой. Бляха не блестела. Трава оставляла на металле длинные серые полосы.

— Я знаю порядок, — ответил Тиль.

— Ты знаешь только то, что тебе позволили узнать. Это разные вещи.

Тиль промолчал. Спорить с привратниками было бесполезно — они видели столько правителей, столько советов, столько войн и перемирий, что давно перестали придавать значение словам. Они верили только в ритуалы. В полдень. В медные бляхи. В то, что если тереть достаточно долго, рано или поздно появится блеск.

Внутри зала что-то глухо стукнуло — то ли кулак по столу, то ли упавшее тело. Тиль напрягся, но привратник даже не поднял головы.

— Сидишь тут и думаешь: зачем позвали? — спросил он равнодушно. — Думаешь: наверное, хотят поручить важное дело. Или наказать. Или проверить на верность.

— Я ничего не думаю, — сказал Тиль.

— Врешь. Все вы думаете. Для того и существуете, чтобы думать. А мы существуем, чтобы чистить бляхи. И знаешь, чья жизнь дольше?

Тиль не ответил. Он смотрел на трещины в коре и пытался вспомнить, когда в последний раз пил воду из источника у восточной границы. Месяц назад? Два? Источник был целебным, эльфы приходили туда заживлять раны — не телесные, а те, что остаются после долгой зимы, когда солнца мало, а чужих смертей слишком много. Тиль не любил источник. Вода там была холоднее, чем где-либо, и от нее сводило челюсть. Но сейчас он вдруг понял, что хочет пить. Очень хочет. Так, что пересохло в горле.

— Скоро, — сказал привратник, будто прочитав его мысли.

Дверь открылась ровно в полдень.

Тиль вспомнил старую легенду. Ее рассказывали каждому эльфенку, едва тот начинал понимать слова.

Король Лаэрэс, отец принцесс, ушел на восток триста лет назад. Не на войну — на поиски. Говорили, что ему приснился сон: будто за горами, за болотами, за мертвыми землями есть источник, вода которого дает не жизнь, а понимание. Истинное понимание всего. Король хотел стать мудрым — настолько мудрым, чтобы его народу больше никогда не грозила опасность.

Перед уходом он оглянулся на своих маленьких дочерей, которые уже тогда были неразлучны, но так непохожи — одна тянулась к свету, другая к темноте. И он придумал порядок, чтобы они никогда не стали врагами: днем будет править одна, ночью — другая. А встречаться им только на рассвете и на закате, чтобы помнить друг о друге, но не мешать. «Так вы всегда будете вместе, но никогда не поссоритесь», — сказал он.

Он не вернулся.

Принцессы росли, учились править каждая в свое время. А Совет старейшин, бывший при короле совещательным органом, постепенно забрал себе настоящую власть. Формально — регентство до совершеннолетия принцесс. Только совершеннолетие наступило очень давно, а Совет не спешил отдавать то, что успел прибрать к рукам.

А теперь одна из принцесс исчезла, и Тиль начинал понимать, что Совет тут замешан куда глубже, чем хочет показать.

Внутри зала было темно. Не потому, что экономили свет — эльфы вообще не знали, что такое экономия, они просто жили так, как жили всегда, и свет для них был такой же данностью, как воздух. Темнота была другой: она словно сочилась из стен, из корней, из самих тел старейшин, сидящих полукругом.

Тиль насчитал семерых. Седьмой, самый дальний, почти растворялся в тени, и Тиль не сразу понял, что это не старейшина, а старейшина, женщина, хотя при тусклом свете гниющих светлячков в стеклянных колбах различить возраст и пол было трудно.

— Подойди, — сказал тот, кто сидел в центре.

Тиль подошел. Пол под ногами был живым — корни дуба переплетались так плотно, что образовывали идеально ровную поверхность, но сквозь тонкую кору чувствовалось движение сока. Дерево дышало. Дышало тяжело, как старый зверь перед смертью.

— Ты знаешь, зачем тебя позвали? — спросил центральный.

Его звали Аспен Третий. Или Пятый. Тиль никогда не запоминал порядковых номеров старейшин — они менялись так часто, что проще было ориентироваться по голосам. Голос Аспена был низким и скрипучим, как несмазанная петля. Когда он говорил, казалось, что сейчас что-то сломается.

— Нет, — ответил Тиль.

— Это хорошо. Если бы ты знал, нам пришлось бы тебя казнить.

Никто не засмеялся. Шутка не была шуткой.

— Восточный источник умер, — сказала женщина в тени. Голос у нее был молодой, но усталый. — Сегодня на рассвете стража нашла его сухим.

Тиль почувствовал, как внутри что-то сжалось. Источник не мог умереть. Он питался от подземных вод, которые шли из-под гор, из владений гномов, и воды эти были вечными — так говорили предания, так учили старейшины, так знал каждый ребенок в королевстве.

— Это невозможно, — сказал Тиль.

— Мы тоже так думали, — ответил Аспен. — Поэтому послали проверяющих. Троих. Двое не вернулись. Тот, кто вернулся, ничего не помнит. Совсем. Он сидит сейчас в нижних камерах и повторяет одно слово. Угадай какое.

— «Птица», — сказал Тиль, сам не зная почему.

Старейшины переглянулись. В темноте это выглядело как движение масляных пятен по воде.

— Откуда ты знаешь? — спросила женщина.

Тиль не знал. Слово пришло само, всплыло откуда-то из глубины, где обычно хранятся сны, которые не снятся, но оставляют после себя липкое беспокойство.

— Не знаю. Просто сказал.

— Ты был там три дня назад, — сказал Аспен. — Патруль видел тебя у восточной границы. Ты шел вдоль ручья, в сторону источника. Что ты там делал?

Тиль попытался вспомнить. Три дня назад он действительно выходил в патруль — обычный обход, обычная скука, обычные полтора часа полета вдоль границы, пока не начинало темнеть. Но что было потом? Он помнил, как вернулся. Помнил, как поужинал. Помнил, что спал плохо, все время просыпался от чувства, что кто-то смотрит в окно. А сам источник? Он не подходил к источнику. Или подходил?

— Я не помню, — честно сказал Тиль.

— Ты не помнишь, что делал три дня назад?

— Я помню патруль. Помню, что летел вдоль границы. Источника не помню.

Старейшина слева от Аспена — старый, с крыльями, подвязанными серебряными нитями, чтобы не волочились по полу, — наклонился вперед.

— Ты понимаешь, как это выглядит? Трое посланных. Один вернулся пустым. Ты был там последним из здоровых. И ты ничего не помнишь.

— Я понимаю, — сказал Тиль. — Но я действительно ничего не помню.

— Мы тебе не верим, — просто сказал старейшина.

— Я знаю.

Тиль стоял и смотрел на них. Семь фигур в полумраке. Семь пар глаз, которые видели слишком много смертей, слишком много предательств, слишком много лжи. Они не верили никому. Они даже друг другу не верили — Тиль знал это точно, потому что каждый из них держал при себе личную стражу и никогда не ел за одним столом с остальными.

— Мы не можем тебя казнить, — сказала женщина. — Пока не можем. Потому что если ты не врешь, то ты единственный, кто видел источник живым и вернулся. Почти вернулся.

— Почти?

— Ты вернулся, но что-то с тобой не так. Ты сам это чувствуешь? — спросила она.

Тиль промолчал. Он чувствовал. С того самого утра, когда проснулся в своей постели и понял, что не помнит, как ложился спать, он чувствовал. Что-то сдвинулось. Что-то важное выпало из памяти, как выпадает камень из кольца, и теперь на его месте пустота, которую хочется трогать языком, но языком пустоту не потрогать.

— Принцесса Ночи хочет тебя видеть, — сказал Аспен. — Сегодня. Сразу после совета.

— Зачем?

— Не нам спрашивать. Нам — приказывать. А тебе — исполнять.

Тиль посмотрел на женщину в тени. Она не отводила взгляда. Глаза у нее были светлые, почти белые, и в них не читалось ничего — ни жалости, ни интереса, ни угрозы. Пустота. Такая же, как у него внутри.

— Я пойду, — сказал Тиль.

— Конечно, пойдешь, — ответил Аспен. — Ты же эльф. Вы все идете туда, куда вам скажут. Вопрос в том, вернешься ли ты.

Он махнул рукой. Аудиенция закончилась.

Тиль вышел в приемную. Привратник все еще сидел на корточках и тер бляху. Металл наконец начал слабо поблескивать.

— Долго ты, — сказал привратник, не поднимая головы. — Я уж думал, не выйдешь.

— Вышел.

— Это хорошо. Те, кто не выходят, обычно плохо кончают.

Тиль остановился.

— Ты что-то знаешь об источнике?

Привратник поднял голову. Глаза у него были мутные, как у очень старых собак, которые уже почти ничего не видят, но все еще слышат запахи.

— Я знаю только то, что вижу, — сказал он. — А вижу я бляху. Она блестит. Значит, день прошел не зря. А источник... источник был там, где ему положено быть. Теперь его нет. И что мне с этого?

— Ты ничего не боишься?

— Боюсь. Очень боюсь. Но бляха блестит, а это главное.

Тиль пошел к выходу. В спину ему донеслось:

— Принцесса Ночи не любит, когда опаздывают. Она вообще мало что любит. Но когда опаздывают — не любит точно.

Глава 1

Тиль проснулся от того, что кто-то смотрел на него.

Это было не знание — он не слышал шагов, не чувствовал чужого запаха, не улавливал движения воздуха. Просто в той точке сна, где тело еще помнит темноту, а сознание уже начинает цепляться за явь, возникло четкое, ледяное убеждение: в комнате кто-то есть.

Он открыл глаза.

Никого.

Комната тонула в сером предрассветном свете, который эльфы называют «часом между» — время, когда ночь уже умерла, а день еще не родился, и мир принадлежит только тем, кто не спит. Тиль лежал на спине и смотрел в потолок, сплетенный из живых ветвей. Ветви слабо шевелились — дом дышал, как дышат все эльфийские постройки, медленно и глубоко, перегоняя соки по капиллярам коры.

Сердце колотилось где-то в горле.

Тиль сел. Потер лицо ладонями. Кожа была холодной и влажной — он вспотел, хотя ночи стояли прохладные и спал он без одеяла, только под собственными крыльями, сложенными вдоль тела.

Сон не вспоминался.

Он знал, что ему что-то снилось. Знал по той тревоге, которая осталась после пробуждения, по сбитому дыханию, по тому, как пальцы сами собой сжимались в кулаки. Но что именно — хоть убей, не помнил. Пустота. Обрывки чего-то темного, что ускользало при каждой попытке за него ухватиться.

Вчерашний день тоже не вспоминался.

Тиль замер. Эта мысль пришла неожиданно и ударила под дых. Он попытался восстановить события — вот он просыпается утром... нет, это сегодня. Вот он идет в патруль... или не идет? Вот он ест... что он ел вчера? Где был? С кем говорил?

Ничего.

Абсолютно ничего.

Он помнил, что третьего дня был на восточной границе. Помнил, как летел вдоль ручья, как солнце слепило глаза, как пахло нагретой хвоей. Помнил это отчетливо, до мельчайших деталей. Но вчера? Вчера была какая-то серая дыра, провал, пустота.

Тиль встал. Ноги дрожали. Он подошел к окну — круглому отверстию в стене, затянутому тонкой пленкой, которая пропускала свет, но не пропускала холод. Надавил ладонью. Пленка подалась, и в комнату ворвался воздух — сырой, пахнущий прелыми листьями и еще чем-то, чему не было названия, но от чего внутри все сжалось.

Лес молчал.

Тиль вслушался. Он умел слушать лес так, как не умели больше никто — этому учили с детства, это было в крови, это было важнее, чем умение летать или говорить. Лес всегда говорил. Даже в самую глухую ночь, даже в самую лютую зиму, даже когда все живое пряталось по норам — лес гудел, шептал, перешептывался, жил.

Сейчас было тихо.

Абсолютно, мертвенно тихо.

Ни птиц, ни насекомых, ни шороха мелких зверьков в подлеске. Даже ветер, который только что задувал в окно, стих, будто тоже прислушивался.

— Ты слышишь? — спросил Тиль вслух.

Никто не ответил. Он жил один. Всегда жил один, с тех пор как... с тех пор как... Он не помнил, с каких пор. Просто всегда.

Тиль оделся. Движения были автоматическими — натянуть штаны из грубой ткани, застегнуть ремни на куртке, проверить нож, висящий на поясе. Нож был на месте. Тиль вытащил его из ножен и посмотрел на лезвие. Чистое. Сухое. Никаких следов крови.

Кстати… А почему там должна быть кровь?

Он сунул нож обратно и вышел из дома.

Дом стоял на краю поляны, там, где лес начинал редеть и переходить в редколесье. Тиль выбрал это место сам, много лет назад, потому что отсюда было удобно взлетать — никаких высоких крон, никаких спутанных ветвей, просто разбег, прыжок, и ты уже в воздухе.

Сейчас он не взлетел. Вышел и замер.

Поляна была пуста. Это само по себе не удивительно — поляна всегда была пуста, на то она и поляна. Но трава... трава была серой.

Тиль опустился на колени и провел ладонью по стеблям. Они не шуршали, не ломались, не гнулись. Они просто были — жесткие, сухие, мертвые. Вчера, позавчера, неделю назад здесь росла зеленая, сочная трава, по пояс, с цветами, которые привлекали пчел. Тиль помнил это. Помнил точно.

Или не помнил?

Он сжал горсть стеблей. Они рассыпались в труху.

— Ты тоже не спал?

Голос раздался откуда-то сверху. Тиль поднял голову. На ветке ближайшего дерева сидел эльф. Молодой, почти мальчик, с крыльями, которые еще не утратили детского пушка по краям. Он смотрел на Тиля и улыбался. Улыбка была странной — слишком широкой, слишком открытой, как у того, кто не понимает, что происходит.

— Кто ты? — спросил Тиль.

— А ты не помнишь? — удивился эльф. — Я же твой сосед. Летал мимо, увидел, что ты вышел. Дай, думаю, поздороваюсь. Скучно одному.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три. А что?

Тиль молчал. Двадцать три — это почти ребенок. В этом возрасте эльфы только начинают жить отдельно от родителей, только учатся охотиться, только привыкают к одиночеству. Но этот... этот смотрел не как ребенок. Смотрел как старик, который давно все понял и теперь просто ждет.

— Ты слышишь лес? — спросил Тиль.

— Нет, — весело ответил эльф. — А он разве должен шуметь?

— Должен.

— Ну, значит, не должен. Или мы оглохли. Или лес умер. Всякое бывает.

Он спрыгнул с ветки. Спрыгнул, а не слетел — просто разжал пальцы и упал вниз, даже не пытаясь раскрыть крылья. Приземлился на полусогнутые ноги, покачнулся, устоял.

— Ты чего не летишь? — спросил Тиль.

— А зачем? — удивился эльф. — Тут невысоко. И вообще, я летать не люблю. А ты любишь?

Тиль не ответил. Он смотрел на крылья парня. Они были сложены, плотно прижаты к спине, и в них чувствовалось что-то неправильное. Какая-то скованность. Какая-то неподвижность.

— Покажи крылья, — сказал Тиль.

— Зачем?

— Покажи.

Эльф пожал плечами и развел руки в стороны. Крылья раскрылись — и Тиль отшатнулся.

Они были серыми. Не светло-серыми, как у старых эльфов, у которых пигмент выцветает со временем, а именно серыми — цвета пепла, цвета мертвой травы, цвета того, что уже никогда не будет живым. Перепонки между жилками истончились до прозрачности, кое-где зияли дыры.

— Давно? — спросил Тиль.

— Не помню, — все так же весело ответил парень. — А что?

— Ты не можешь летать.

— Могу. Просто не хочу.

Он сложил крылья и улыбнулся той же широкой, бессмысленной улыбкой.

— Ты есть хочешь? — спросил он. — Я есть хочу. А у тебя есть еда?

Тиль покачал головой. Парень вздохнул, сунул руки в карманы и пошел прочь, в сторону леса, прямо через серую, мертвую траву.

— Постой! — окликнул Тиль. — Как тебя зовут?

— А ты не помнишь? — крикнул тот, не оборачиваясь. — Странно. Все всё помнят, а ты не помнишь. Может, ты больной?

Он скрылся за деревьями. Тиль постоял еще минуту, потом развернулся и пошел в другую сторону — туда, где начиналась тропа, ведущая к центру поселения.

Поселение называлось Верхний Крон. Тиль жил здесь всю жизнь, если не считать тех лет, когда... когда что? Он снова поймал себя на том, что память дает сбой. Было время, когда его не было здесь? Или не было? Он шел и пытался вспомнить, но перед глазами стояла только серая трава и улыбка странного парня с мертвыми крыльями.

Дома вдоль тропы стояли пустые.

Тиль заглядывал в каждый. Двери были открыты, окна распахнуты, внутри — никого. В некоторых на столах осталась еда. В некоторых — неубранные постели. В одном доме он нашел детскую игрушку — деревянную птичку на ниточке — и долго смотрел на нее, пытаясь вспомнить, чей это ребенок, кто здесь жил, куда делся.

Не вспомнил.

На центральной площади было людно.

Тиль остановился на краю и просто смотрел. Эльфы стояли группами, перешептывались, некоторые сидели прямо на земле, поджав ноги. Никто не летал. Никто не смеялся. Никто не занимался обычными утренними делами — не нес воду, не чистил одежду, не собирал пыльцу. Они просто были. Присутствовали.

— Тиль!

Он обернулся. К нему бежал запыхавшийся эльф в форме стражи. Молодой, крылья в порядке, лицо встревоженное.

— Ты как? Ты в порядке? Ты где был вчера?

— Я... — Тиль запнулся. — Я не помню.

— Я тоже не помню, — быстро сказал стражник. — Мы все не помним. Третьего дня помним, а вчера — нет. Пустота. Понимаешь? Провал.

— Понимаю.

— Слушай, там собирают отряд. Хотят послать к источнику. Ты же был там три дня назад? Ты видел что-нибудь?

— Не помню, — повторил Тиль.

— Эх... Ладно. Я пойду, мне надо.

Стражник убежал. Тиль остался стоять на краю площади, рассматривая лица. Многие были ему знакомы, но он не мог вспомнить имен. Или мог, но боялся проверить. Казалось, что если он начнет вспоминать, память рассыплется окончательно, как та трава в руках.

Кто-то тронул его за плечо.

Тиль обернулся. Перед ним стояла женщина. Немолодая, с усталыми глазами и крыльями, которые она держала слегка приподнятыми — жест тревоги, жест готовности к бегству.

— Ты Тиль? — спросила она.

— Да.

— Меня зовут Сильвана. Я живу на западной окраине. Ты меня не знаешь, но я знаю тебя. Ты приходил к моей дочери.

— К вашей дочери?

— К Лилиан.

У Тиля перехватило дыхание.

— Лилиан... — повторил он.

— Да. Ты приходил к ней вчера. Я видела. Я живу напротив, через поляну. Ты зашел и пробыл там недолго. А потом ушел. Она... она после этого перестала разговаривать.

Тиль смотрел на женщину и не мог вымолвить ни слова. Он помнил Лилиан. Помнил так отчетливо, как будто это было вчера. Два года назад. Их последний разговор. Ее глаза, полные слез. Его слова, которые он подбирал так долго, а потом сказал не то. И то, как уходил, не оборачиваясь.

Но вчера? Он не помнил вчера.

— Я... я не помню, — выдавил он.

— Знаю, — спокойно сказала Сильвана. — Мне все говорят, что не помнят. И я сама не помню многое. Но то, что ты пришел — я помню. Потому что сидела у окна и смотрела. Боялась, что ты сделаешь ей больно.

— Я сделал?

— Да. Уже сделал. Два года назад. А вчера... вчера ты просто пришел и стоял. Она пела тебе. А ты стоял. Потом ушел.

— Что она пела?

Сильвана посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты правда не помнишь? Или делаешь вид?

— Правда.

— Она пела колыбельную. Ту, что я пела ей в детстве. Только слова перепутала. Про нож, про смерть, про то, как кто-то придет и заберет ее. Она теперь всегда поет это. С того дня, как ты ушел два года назад, она поет только это.

Тиль закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Лилиан — каким оно было тогда, два года назад. Живое, теплое, любящее. И рядом — другое лицо, которое он не мог вспомнить, но чувствовал: пустое, с черными провалами глаз, поющее страшные слова.

— Где она сейчас? — спросил он.

— Там же. В доме. Сидит в углу и поет. Не ест, не пьет, не спит. Просто поет. Я пыталась ее кормить — выплевывает. Я пыталась ее уложить — не ложится. Сидит и поет.

— Почему вы не позвали лекаря?

— Лекари... — Сильвана усмехнулась. — Лекари тоже ничего не помнят. И не лечат. Сидят на площади и смотрят в одну точку. Как все.

Тиль открыл глаза.

— Я пойду к ней.

— Зачем? Чтобы опять уйти?

— Не знаю. Но пойду.

Он развернулся и пошел прочь с площади, прочь от толпы, прочь от пустых глаз и бессмысленных улыбок. В спину ему долетел голос Сильваны:

— Она не ждет тебя! Она давно не ждет! Ты только хуже сделаешь!

Тиль не обернулся.

Дорога к дому Лилиан заняла меньше времени, чем он ожидал. Ноги сами несли его вперед, помня путь, который они проделывали сотни раз два года назад. Лес по сторонам был таким же серым, таким же мертвым, таким же тихим. Тиль перестал обращать на это внимание.

Дом появился неожиданно — вынырнул из-за поворота, приземистый, темный, с заколоченными окнами. Тиль подошел к двери, толкнул — она поддалась.

Внутри пахло сыростью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Он прошел в комнату и увидел ее.

Лилиан сидела в углу, обхватив колени руками, и раскачивалась вперед-назад. Волосы спутались, платье было грязным, на щеке — длинная царапина, уже засохшая, но не обработанная.

— Лилиан, — позвал он.

Она подняла голову.

Глаза у нее были пустые. Совсем пустые. Как у того проверяющего, о котором говорили старейшины. Как у парня с мертвыми крыльями. Как у всех, кто сидел сейчас на площади.

— Ты пришел, — сказала она. Голос был хриплым, как будто она долго кричала или долго молчала. — Я знала, что ты придешь. Только поздно. Всегда поздно.

— Что с тобой случилось?

Она улыбнулась. Улыбка была страшной — слишком широкой, слишком безумной.

— Я ждала тебя. Два года ждала. А потом перестала. А потом поняла, что ждать — это все, что у меня есть. И снова стала ждать. И так много раз. Я уже не помню, сколько. Ты пришел попрощаться?

Тиль молчал.

— Я знаю. Ты уходишь. Ты всегда уходишь. Хочешь, я тебе спою?

Она запела. Тихо, почти шепотом, но в тишине заброшенного дома каждый звук был слышен отчетливо. Мотив был незнакомым, тягучим, слова — бессвязными и путаными, словно она вспоминала что-то, чего никогда не знала.

— Перестань, — сказал Тиль.

Она продолжала, тихо и настойчиво, как заведенная.

— Перестань!

Тиль подошел и схватил ее за плечи. Она не сопротивлялась, только смотрела пустыми глазами и продолжала шептать слова, даже когда он тряс ее.

— Кто это сделал? — закричал он. — Кто?!

— Ты, — ответила она просто. — Ты это сделал. Когда ушел.

Тиль отпустил ее. Она опустила голову и снова замерла, раскачиваясь вперед-назад.

Он вышел из дома, не оборачиваясь. На крыльце стоял разбитый кувшин. Осколки валялись в грязи, и среди них Тиль заметил засохший цветок. Розу. Ту самую? Он не помнил, чтобы приносил розу. Или приносил?

Он пошел прочь, и только через сотню шагов понял, что плачет. Слезы текли по лицу, и он не вытирал их, потому что некому было видеть. Только серый лес, только мертвая трава, только тишина, от которой закладывало уши.

Где-то позади, из дома на отшибе, все еще доносилось тихое пение — монотонное, как молитва или колыбельная.

Тиль остановился. Что-то мелькнуло в памяти — обрывок, вспышка, тень. Он уже слышал эту мелодию. Не два года назад. Сегодня. Или вчера. Или во сне. Кто-то пел ее ему. Кто-то с пустыми глазами и черными дырами вместо зрачков.

— Птицы! Черные птицы, — прошептал он.

Слово пришло само. То самое, которое он сказал на Совете, не зная почему.

Он поднял голову к небу.

Небо было чистым. Ни одной птицы. Ни облачка. Только бледная голубизна, выцветшая, как старая ткань.

Но Тилю показалось, что откуда-то сверху на него смотрят. Много глаз. Черных, пустых, немигающих.

Он взлетел. Крылья слушались плохо — сказалась бессонная ночь, сказался страх, сказалось то, что он не ел со вчерашнего дня. Но он летел. Прочь от дома Лилиан, прочь от серой травы, прочь от тишины. Туда, где можно спрятаться. Туда, где есть стены и крыша над головой.

Дом встретил его такой же тишиной, как и лес.

Тиль ввалился внутрь, запер дверь на засов (которого раньше не было — или был? он не помнил), задвинул ставни. Света в комнате почти не осталось — только тонкие полоски сквозь щели.

Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза.

В голове крутились обрывки: совет старейшин, принцесса Ночи, черные глаза, мертвая трава, пустой взгляд Лилиан, песня, розы, осколки, кровь...

Кровь?

Тиль открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Ни царапины. Ни пятна.

Он вытащил нож из ножен. Лезвие блестело в полумраке. Чистое. Сухое.

Тиль понюхал лезвие. Металл пах металлом. Ничем больше.

Он сунул нож обратно и закрыл глаза.

Где-то далеко, на краю сознания, кто-то тихо пел колыбельную.

Тиль провалился в сон без сновидений. Или с ними — он не мог бы сказать точно. Потому что когда спишь, трудно отличить явь от бреда, а когда просыпаешься — трудно вспомнить, что было на самом деле.

А за окном, за запертыми ставнями, в сером предзакатном небе, кружили черные точки. Много точек. И они приближались.

Глава 2

Тиль проснулся от стука в дверь.

Он не помнил, как уснул, не помнил, сколько прошло времени. За ставнями было темно — то ли ночь, то ли сумерки, то ли глаза отказались различать свет после долгого сна в полумраке. Стук повторился — три удара, ровных, спокойных, не похожих на панику или спешку.

— Тиль, открывай.

Голос был незнакомым. Женским. С интонацией, не предполагающей отказа.

Тиль встал. Ноги слушались лучше, чем утром, хотя во рту пересохло, а в висках стучала тупая боль — от голода, от напряжения, от всего сразу. Он подошел к двери, отодвинул засов.

На пороге стояла эльфийка в сером плаще с капюшоном, скрывающим лицо. За ее спиной угадывались очертания крыльев — обычных, здоровых, плотно сложенных.

— Принцесса Ночи ждет тебя, — сказала она. — Идем.

— Я не готов, — ответил Тиль. Голос прозвучал хрипло, как у Лилиан.

— Не имеет значения. Она ждет.

Эльфийка развернулась и пошла прочь, даже не оглянувшись, даже не проверив, идет ли он следом. Тиль постоял секунду, потом вышел и запер дверь. Засов лег на место с глухим стуком.

На улице действительно была ночь. Не предрассветные сумерки, не вечерние, а самая настоящая глубокая ночь, когда небо становится чернильным, а звезды — такими яркими, что кажется, до них можно дотронуться. Тиль поднял голову. Звезды горели ровно, холодно, равнодушно. Птиц не было. Ни черных, ни белых, никаких.

— Не отставай, — донеслось из темноты.

Он пошел следом за серым плащом, мелькающим между деревьями.

Дорога к башне принцессы Ночи заняла меньше времени, чем он ожидал — или больше, потому что во тьме трудно оценить расстояние. Проводница не произнесла за весь путь ни слова. Тиль не пытался заговаривать.

Башня возникла перед ними внезапно — просто выросла из темноты, черная на черном, оплетенная корнями так плотно, что казалась частью леса, его болезненным наростом, его сросшимся переломом.

— Входи, — сказала эльфийка, останавливаясь у подножия. — Я не пойду.

— Как?

— Лети. Окно на третьем ярусе откроется.

Тиль посмотрел вверх. Темнота скрывала очертания, но где-то там действительно должно быть окно. Он вздохнул, развернул крылья — те отозвались болью, но послушались — и взлетел.

Окно открылось, едва он поравнялся с ним. Кора раздвинулась, как веки, пропуская внутрь. Тиль втиснулся в проем и оказался в темноте, такой плотной, что звезды за спиной погасли, будто их никогда и не было.

— Садись, — сказал голос из темноты.

Тиль не видел, куда садиться, и просто опустился на пол. Корни под ним были теплыми — или это казалось от контраста с ночным воздухом.

— Ты был у нее, — сказала принцесса. — У той женщины. В предместье.

— Да.

— И что ты понял?

Тиль молчал. Он не знал, что ответить. Что понял? Что Лилиан сошла с ума? Что он сам, возможно, тоже? Что мир вокруг рушится, а они сидят в темноте и разговаривают о том, о чем лучше молчать?

— Она поет, — сказал он наконец. — Песню, которой ее в детстве учила мать. Только слова перепутаны.

— Какие слова?

— Про нож. Про смерть. Про то, что кто-то придет и заберет.

В темноте послышался вздох. Легкий, почти незаметный.

— Моя сестра пела ту же песню, — сказала принцесса. — Перед тем, как исчезнуть.

Тиль замер.

— Вы... вы слышали?

— Я не слышу. Я чувствую. Она пела ее три ночи подряд. А на четвертую — замолчала. Исчезла. Стражники говорят, что видели, как она уходила к восточной границе. Одна. Без охраны. Без крыльев.

— Без крыльев?

— Она шла пешком. Эльф, который не летает, — это уже не эльф. Это тело, которое еще не умерло, но уже не живет. Ты видел таких сегодня на площади.

Тиль вспомнил парня с серыми крыльями, с пустой улыбкой, с бессмысленными глазами.

— Что это? — спросил он. — Болезнь? Проклятие?

— Я не знаю. Совет говорит, что это мор. Совет говорит, что надо сидеть по домам и ждать, пока пройдет. Совет лжет.

— Почему вы так уверены?

— Потому что мор не стирает память. Мор не заставляет людей петь одни и те же песни. Мор не приходит с черными птицами.

Тиль вздрогнул.

— Вы знаете про птиц?

— Я чувствую их. Они кружат над башней каждую ночь. Ждут. Чего — не знаю. Может быть, меня. Может быть, тебя. Может быть, всех сразу.

Она помолчала.

— Завтра ты пойдешь к гномам. Совет уже отдал приказ. Ты будешь искать причину болезни, источник заражения, способ лечения. Ты будешь делать вид, что веришь в их версию.

— А на самом деле?

— На самом деле ты будешь искать мою сестру. И ответ на вопрос, кто и зачем крадет память у моего народа.

Тиль сидел в темноте и пытался представить лицо говорившей. Не получалось. Только голос — низкий, усталый, но не сломленный.

— Почему я? — спросил он. — Почему вы доверяете мне?

— Я не доверяю, — ответила принцесса. — Я использую. Ты был у источника и вернулся. Ты потерял память, но не сошел с ума. Ты видел то, чего не видел никто из живых. Ты — ключ. Или приманка. Посмотрим.

— А если я не вернусь?

— Тогда мы встретимся раньше, чем ты думаешь.

Тиль понял, что она улыбается. В темноте это чувствовалось — холодная, спокойная улыбка существа, которое давно смирилось со своей судьбой и теперь просто дожидается развязки.

— Что мне делать, когда я найду ее? — спросил он.

— Привести домой. Если сможешь. Или убить. Если не сможешь иначе.

Тиль молчал долго. Потом спросил:

— А если она не захочет?

— Тогда убей. Лучше мертвая принцесса, чем живая кукла, поющая чужие песни. Лучше смерть, чем пустота. Ты согласен?

Тиль вспомнил глаза Лилиан. Пустые. Черные. Ничего.

— Согласен, — сказал он.

— Хорошо. А теперь иди. Тебе надо выспаться. Завтра будет долгий день.

Тиль встал. Сделал шаг к окну, потом остановился.

— Можно вопрос?

— Можно.

— Вы говорили, что принцесса Дня — ваша сестра. Вы близнецы?

— Да.

— И вы... вы любите ее?

В темноте повисла тишина. Длинная, тягучая, как смола.

— Я — ночь, — сказала наконец принцесса. — Она — день. Мы встречаемся только на рассвете и на закате, на одно мгновение. Этого достаточно, чтобы помнить, что мы есть друг у друга. Или было достаточно. Теперь — не знаю.

— Вы хотите ее вернуть?

— Я хочу знать, кто посмел ее забрать. И заставить заплатить. Любовь здесь ни при чем. Любовь — это для тех, кто может позволить себе роскошь чувствовать. Я не могу.

Тиль кивнул, хотя понимал, что она не видит.

— Иди, — повторила принцесса. — И запомни: Совет будет следить за тобой. Стража будет следить за тобой. Даже те, кто кажутся друзьями, могут оказаться врагами. Не доверяй никому.

— А вам?

— Мне — тем более.

Она улыбнулась, и в улыбке этой не было тепла.

— Я дала тебе задание, а не дружбу. Выполнишь — вернешься. Не выполнишь — умрешь. Все просто.

Тиль развернулся и вылетел в окно.

Внизу его ждала та же эльфийка в сером плаще. Она молча кивнула и пошла вперед, показывая дорогу. Тиль шел следом и думал о том, что сказала принцесса.

«Не доверяй никому».

Легко сказать. Особенно когда не доверяешь даже самому себе.

Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, где кончается память и начинается тьма, Тиль чувствовал: он уже был там. У источника. И видел что-то. Или кого-то. И это что-то до сих пор сидит в нем, ждет, смотрит.

Черные птицы…

Он поднял голову к небу. Звезды горели холодно и равнодушно. Ни одной птицы.

Но Тиль знал: они здесь. Они всегда здесь. Просто ждут, когда он заснет.

— Пришли, — сказала проводница.

Тиль огляделся. Они стояли у его дома. Дверь была заперта — он помнил, что запирал ее.

— Откуда ты знаешь, где я живу?

— Я знаю всё, — ответила эльфийка. — Это моя работа.

Она развернулась и ушла в темноту, не прощаясь.

Тиль постоял еще минуту, глядя на звезды, потом отпер дверь и вошел внутрь.

В доме было тихо. Темно. Спокойно.

Он лег на постель, не раздеваясь, и закрыл глаза.

За стеной, совсем рядом, кто-то тихо запел колыбельную.

Тиль не спал всю ночь.

Глава 3

Тиль не спал всю ночь, но под утро провалился в тяжелую дремоту без снов. Проснулся от холода — кто-то открыл ставни, и в комнату врывался сырой, промозглый воздух, пахнущий гарью.

Он сел. Сердце яростно колотилось.

Ставни действительно были открыты, хотя Тиль помнил, что закрывал их. Помнил, как задвигал тяжелые деревянные створки, как проверял засов на двери. Всё было закрыто. Всё было заперто.

Теперь ставни распахнуты настежь, и в прямоугольнике окна висело бледное, выцветшее небо.

Тиль встал. Подошел к окну. Выглянул наружу.

Лес горел.

Не весь — где-то далеко, на востоке, за границей видимости. Но дым уже поднимался над кронами, серый, тяжелый, маслянистый, и ветер нес его в сторону поселения. Тиль смотрел на дым и не мог пошевелиться. В голове было пусто. Только одна мысль, навязчивая, как зубная боль: источник. Горит там, где был источник.

— Ты видел?

Голос раздался от двери. Тиль обернулся. На пороге стоял тот самый молодой эльф с серыми крыльями, что встретился ему вчера на поляне. Улыбка все та же — широкая, бессмысленная, пустая.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Тиль.

— Пришел посмотреть, проснулся ли ты. Все уже на площади. Собираются. Там говорят, что это нападение. Или несчастный случай. Или знак. Никто толком не знает. А ты знаешь?

— Нет.

— И я нет. Пойдем смотреть?

Тиль покачал головой. Парень пожал плечами — жест, который у нормального эльфа означал бы недоумение или досаду, а у этого выглядел просто механическим движением.

— Ну, как хочешь. А я пойду. Там интересно.

Он вышел. Тиль слышал, как его шаги затихают на тропинке — он шел пешком, даже не пытаясь взлететь.

На площадь Тиль все-таки пошел. Не потому, что хотел смотреть на дым и слушать пересуды, а потому что больше идти было некуда. Дом давил. Тишина в доме была хуже, чем на улице, — в ней слышались голоса, которых не было, и песни, которые никто не пел.

На площади собралось человек пятьдесят. Меньше, чем вчера. Тиль насчитал сорок семь, потом сбился и перестал считать. Эльфы стояли группами, смотрели на восток, перешептывались. Кто-то плакал. Кто-то сидел прямо на земле и раскачивался вперед-назад — точно так же, как Лилиан в своем углу.

Тиль нашел взглядом Сильвану. Она стояла особняком, у края площади, и смотрела не на дым, а в небо. Тиль подошел.

— Где Лилиан? — спросил он.

— Там же, — ответила Сильвана, не оборачиваясь. — Сидит и поет. Уже вторые сутки. Я перестала заходить.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда я захожу, она смотрит на меня и не узнает. А потом начинает петь громче. Я не хочу слышать эту песню.

Тиль помолчал. Потом спросил:

— Что горит?

— Восточный лес. Там, где был источник. — Сильвана наконец повернулась. Глаза у нее были красные, но сухие. — Ты же был там три дня назад. Ты должен помнить.

— Я не помню.

— Знаю. Ты говорил. Но мне кажется, ты врешь.

Тиль посмотрел на нее в упор.

— Зачем мне врать?

— Не знаю. Может быть, затем, что ты и есть причина.

Она отвернулась и отошла, не дав ему ответить. Тиль остался стоять, чувствуя, как внутри закипает злость. Беспомощная злость на себя, на нее, на всех сразу. Он ничего не сделал. Он ничего не помнит. Он жертва, а не причина. Но попробуй докажи это тем, кто смотрит на тебя как на врага.

— Тиль.

Он обернулся. Рядом стоял стражник — тот самый, что говорил с ним вчера. Лицо у стражника было бледным, крылья нервно подрагивали.

— Тебя ищут, — сказал он. — Совет требует. Немедленно.

— Опять?

— Да. Только теперь... теперь все по-другому. Пойдем, я провожу.

В этот раз его вели не в зал совета, а куда-то вниз, под корни, в те помещения, о существовании которых Тиль только слышал, но никогда не видел. Лестница уходила вглубь, ступени были скользкими от влаги, воздух становился тяжелым и спертым.

— Куда мы идем? — спросил Тиль.

— В темницу, — коротко ответил стражник.

Тиль остановился.

— За что?

— Не знаю. Мне сказали привести — я приведу. Остальное не мое дело.

Он пошел дальше. Тиль постоял секунду и двинулся следом. Бежать было бессмысленно. Куда бежать? Лес горел, память отсутствовала, единственная, кто мог бы помочь, сидела в темной башне и ждала новостей.

Темница оказалась не такой, как он представлял. Не каменный мешок с цепями и факелами, а просто углубление в корнях, отгороженное живой изгородью из колючего терновника. За изгородью сидел эльф.

Тиль узнал его сразу. Тот самый проверяющий, которого посылали к источнику. Тот, кто вернулся один из троих. Тот, кто ничего не помнил.

— Садись и смотри, — сказал стражник. — Совет хочет, чтобы ты посмотрел и сказал, узнаешь ли ты его.

— Я его не знаю.

— Не важно. Смотри.

Стражник ушел. Тиль остался стоять у терновой стены, глядя на эльфа по ту сторону.

Тот сидел неподвижно, скрестив ноги, и смотрел в одну точку. Глаза у него были открыты, но Тиль готов был поклясться, что эльф ничего не видит. Зрачки застыли, не реагируя на свет, на движение, ни на что.

— Эй, — позвал Тиль.

Никакой реакции.

— Ты меня слышишь?

Тишина.

Тиль пригляделся внимательнее. Эльф дышал — грудь медленно поднималась и опускалась. Но во всем остальном он был как статуя. Ни моргания, ни дрожи век, ни малейшего движения пальцев.

— Что с ним? — спросил Тиль у пустоты.

— Пустота, — ответил голос за спиной.

Тиль обернулся. В проходе стоял Аспен — старейшина с центральным креслом. Без свиты, без охраны, один. В тусклом свете гниющих светлячков его лицо казалось маской из старой коры.

— Это слово он повторял, когда вернулся, — сказал Аспен, подходя ближе. — «Пустота». Только это. Больше ничего. Три дня мы пытались его разговорить. Потом он замолчал совсем. И вот — видишь.

— Почему вы не казнили его? — спросил Тиль.

— Затем, что он — доказательство. Ты тоже доказательство. Вы оба были там и вернулись. Он вернулся пустым. Ты вернулся почти целым. Почему?

Тиль покачал головой.

— Я не знаю.

— Это плохой ответ. Совет считает, что ты знаешь, но скрываешь. Что ты как-то связан с тем, что происходит. Что, возможно, ты — причина.

— Я уже слышал это сегодня.

— И услышишь еще не раз. — Аспен подошел вплотную к терновой стене. — Смотри на него внимательно. Запоминай каждую черту. Потому что если ты не найдешь ответ, ты станешь таким же.

Тиль смотрел. Эльф за стеной сидел неподвижно, и чем дольше Тиль вглядывался, тем больше ему казалось, что он видит что-то знакомое. Не лицо — черты лица были чужими. А что-то другое. Позу. Выражение. Ту самую пустоту, которая была в глазах Лилиан.

— Можно вопрос? — спросил Тиль.

— Можно.

— Та, что поет в предместье... она тоже была у источника?

Аспен медленно повернул голову.

— Откуда ты знаешь про нее?

— Я видел ее. Это моя... бывшая возлюбленная.

— Лилиан? — Аспен нахмурился. — Она не ходила к источнику. Она вообще не выходит из дома уже два года. С тех пор, как ты ушел.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю всё, что происходит в моем королевстве. — Аспен помолчал. Потом резко развернулся и пошел прочь, бросив на ходу:

— Останешься здесь. До особого распоряжения.

Терновая стена за спиной Тиля шевельнулась, отгораживая проход.

Тиль просидел в подземелье несколько часов. Сколько точно — он не знал, потому что светлячки горели ровно, не меняя яркости, и время здесь словно остановилось. Эльф за стеной так и сидел неподвижно. Тиль перестал на него смотреть — от этого зрелища становилось не по себе.

Он думал о том, что сказал Аспен. Если Лилиан не была у источника, откуда у нее та же пустота в глазах? Откуда та же песня? И почему она начала петь именно тогда, когда он ушел два года назад, а не сейчас, когда началась эпидемия?

Или она началась не сейчас?

Или она началась два года назад, просто никто не заметил?

Тиль вспомнил тот день. Последний день, когда он видел Лилиан живой — по-настоящему живой, с искрами в глазах, с теплом в голосе. Она стояла на пороге своего дома и смотрела, как он уходит. Не плакала. Просто смотрела. А он уходил и не оборачивался, потому что боялся, что если обернется, то не сможет уйти.

Он ушел. И не возвращался два года.

А когда вернулся — она уже пела колыбельную про нож и про смерть.

— Ты слышишь? — спросил вдруг голос из-за стены.

Тиль вздрогнул. Эльф сидел в той же позе, но губы его шевелились.

— Ты слышишь? — повторил он.

— Что слышу?

— Птиц.

Тиль прислушался. В подземелье было тихо, только капала где-то вода и потрескивали светлячки.

— Ничего не слышу.

— Они летят, — сказал эльф. Голос у него был ровный, без интонаций, как у спящего, который говорит во сне. — Они уже близко. Я вижу их.

— Где?

— Везде. Они сидят на ветках. Они смотрят. Они ждут, когда ты выйдешь.

Тиль подошел к терновой стене вплотную.

— Кто они?

— Черные птицы. Они заберут всех. Сначала тех, кто пуст. Потом тех, кто полон. Потом всех остальных.

— Ты их видел? У источника?

Эльф замолчал. Глаза его по-прежнему смотрели в пустоту, но Тилю показалось, что в них мелькнуло что-то похожее на страх.

— Я видел черный трон, — сказал эльф. — Сгнивший трон. И на нем — она.

— Кто?

— Принцесса. Наша принцесса. Она сидела и смотрела на меня. А вокруг были птицы. Много птиц. Они выклевали ей глаза, но она все равно смотрела.

Тиль почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Принцесса Дня?

— Да. Она позвала меня. Сказала: подойди. Я подошел. А потом... потом ничего. Пустота.

Эльф замолчал и больше не произнес ни слова.

Выпустили Тиля только к вечеру. Пришла та же стражница в сером плаще — проводница принцессы Ночи — и просто раздвинула тернии, будто их и не было.

— Идем, — сказала она.

— Куда?

— К ней. Она требует.

Тиль вышел, даже не оглянувшись на эльфа за стеной. Он знал, что больше никогда его не увидит.

На улице действительно был вечер. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона, и дым на востоке казался частью заката, его темной изнанкой. Тиль шел за проводницей и думал о том, что сказал безумный эльф.

Принцесса на сгнившем троне. Черные птицы вокруг. Пустота.

— Ты веришь в сны? — спросил он вдруг.

Проводница не обернулась.

— Нет.

— А в видения?

— Нет.

— А во что ты веришь?

Она остановилась и медленно повернулась. В сумерках ее лицо казалось таким же серым, как плащ, таким же безжизненным, как трава под ногами.

— Я верю в то, что вижу, — сказала она. — Я вижу мертвый лес. Я вижу пустых эльфов. Я вижу дым на востоке. Мне не нужны сны и видения. Реальность страшнее.

Она пошла дальше. Тиль двинулся следом.

Башня принцессы Ночи в этот раз встретила их открытой дверью. Не окном на третьем ярусе, а самой настоящей дверью внизу, которую Тиль раньше не замечал — или ее действительно не было.

— Входи, — сказала проводница. — Она ждет.

Тиль вошел.

Внутри было темно, как и в прошлый раз, но теперь он хотя бы знал, куда идти. Прошел прямо, на ощупь, пока не уперся в низкое кресло. В кресле кто-то сидел.

— Ты говорил с пустым, — сказала принцесса.

— Да.

— И что он сказал?

Тиль пересказал. Когда он дошел до трона и принцессы с выклеванными глазами, в темноте послышался звук — то ли вздох, то ли сдерживаемый стон.

— Она жива, — сказала принцесса. — Я всегда это знала. Но то, что она там... на троне... это хуже, чем смерть.

— Вы верите ему?

— Безумцы не лгут. Они просто не умеют.

Тиль помолчал. Потом спросил:

— Что мне делать, когда я найду этот трон?

— Смотри. Запоминай. Если сможешь — забери ее. Если нет — убей. Я уже говорила.

— А если птицы... если они нападут?

— Тогда умрешь. Но перед смертью постарайся увидеть как можно больше. Может быть, твоя смерть будет не напрасной.

Тиль усмехнулся. Темнота скрадывала выражение лица, но он знал, что принцесса чувствует его усмешку.

— Вам не жаль меня?

— Нет. Ты — инструмент. Инструменты не жалко. Жалко только цель, для которой они созданы.

— А какая цель?

— Узнать правду. Отомстить. Умереть спокойно. Не знаю. Выбирай любую.

Тиль молчал долго. Потом встал.

— Я пойду. Завтра на рассвете.

— Иди.

Он повернулся, чтобы уйти, но голос принцессы остановил его:

— Тиль.

— Да?

— Та женщина... Лилиан. Она не была у источника. Но она поет ту же песню. Ты знаешь, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что источник — не причина. Это значит, что заражение идет оттуда, откуда никто не ждет. Может быть, изнутри. Может быть, от нас самих.

Тиль вышел в ночь.

Домой он не пошел. Вместо этого полетел к предместью, к дому Лилиан. Долго кружил над поляной, не решаясь опуститься. В окнах горел свет — тусклый, маслянистый, похожий на светлячков в подземелье.

Из дома доносилось пение.

Тиль сел на ветку напротив окна и смотрел внутрь. Лилиан сидела в углу, как и раньше, и раскачивалась. Рядом с ней на полу лежала Сильвана. Мертвая. Тиль видел кровь на платье, видел разбитый кувшин рядом, видел осколки, впившиеся в щеку.

Лилиан пела, не глядя на мать. Пела и улыбалась.

Тиль сидел на ветке и смотрел. Он не чувствовал ничего. Ни ужаса, ни жалости, ни желания войти и остановить это. Только пустоту. Ту самую пустоту, о которой говорил безумный эльф.

Она заползала в душу медленно, но верно.

Тиль развернулся и полетел прочь. Он не оборачивался. Не хотел видеть, как Лилиан продолжает петь над мертвым телом. Не хотел слышать, как песня становится громче.

Он просто летел, пока хватало сил. А когда силы кончились, упал в какую-то поляну и провалился в сон без сновидений.

Черные птицы кружили над ним всю ночь.

Глава 4

Тиль проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

Он открыл глаза и увидел небо. Серое, низкое, тяжелое. Дым с востока затянул полнеба, и солнце пробивалось сквозь него мутным желтым пятном, без тепла, без света, просто пятном.

— Ты живой? — спросил голос.

Тиль повернул голову. Рядом стоял эльф в форме пограничной стражи — молодой, испуганный, с крыльями, нервно подрагивающими за спиной.

— Живой, — ответил Тиль.

— Ты чего тут лежишь? Лес горит, все на западной стене собираются, а ты тут...

— Где «тут»?

— Южная граница. Ты что, не помнишь, как сюда попал?

Тиль сел. Голова кружилась, в висках стучала тупая боль. Он огляделся. Вокруг был редкий лес, такой же серый, такой же мертвый, как везде. Никаких ориентиров. Ничего знакомого.

— Не помню, — сказал он.

— Ты вообще соображаешь? — стражник наклонился, вглядываясь в его лицо. — Ты какой-то бледный. Ты пил из источника?

— Я ничего не пил.

— Тогда вставай. Надо лететь. Там... там такое творится!

Стражник протянул руку. Тиль взялся и с трудом поднялся на ноги. Крылья висели плетьми — он даже не пытался их расправить.

— Что творится? — спросил он.

— Огонь подходит к жилым домам. Восточный ветер гонит пламя прямо на нас. Совет приказал создать заслон. Магический.

— Кто будет создавать?

— Все, кто умеет. Ты же умеешь?

Тиль кивнул. Заклинания огня учили всех эльфов в детстве — не для того, чтобы применять, а для того, чтобы понимать природу пламени, чтобы уметь защищаться. Никто не думал, что когда-нибудь придется жечь по-настоящему.

— Полетели, — сказал стражник.

Он взлетел. Тиль посмотрел на него снизу, потом заставил себя расправить крылья. Те отозвались болью, но послушались. Он поднялся в воздух и полетел следом.

Западная стена — так называли линию старых дубов, отделявших центральную часть поселения от восточных лесов. Дубы росли здесь тысячу лет, их корни переплелись так плотно, что сквозь них не проходила вода, а кроны смыкались так высоко, что даже в самый сильный ветер под ними было тихо.

Сейчас над дубами стояло зарево.

Тиль никогда не видел настоящего лесного пожара. В эльфийских преданиях огонь был врагом, проклятием, карой богов — но предания оставались преданиями, пока ты не видишь это своими глазами. Красное, оранжевое, желтое — все цвета перемешались в одной сплошной стене, которая двигалась, дышала, жила своей страшной жизнью.

На поляне перед дубами собралось несколько десятков эльфов. Они стояли плотной группой, и Тиль сразу понял: это не бойцы, это мирные. Те, кто живет ближе всего к восточной границе. Те, чьи дома уже горят или скоро загорятся.

— Тиль!

Он опустился на землю и увидел Аспена. Старейшина стоял в окружении стражи и отдавал какие-то распоряжения. Лицо у него было серым — не от страха, а от усталости.

— Ты вовремя, — сказал Аспен. — Нам нужны все, кто умеет работать с огнем.

— Я умею только гасить, — ответил Тиль. — Меня учили защите, не нападению.

— Значит, будешь защищать. Становись в круг.

Тиль огляделся. Эльфы уже выстраивались в широкий полукруг лицом к огню. В руках у некоторых были посохи, у других — просто пустые ладони. Тиль встал в строй, между пожилой эльфийкой, которую он где-то видел, но не помнил где, и молодым парнем, трясущимся от страха.

— Делай, как все, — шепнула эльфийка. — Не бойся.

— Я не боюсь, — ответил Тиль, и это была правда. Он вообще ничего не чувствовал. Только пустоту внутри и тяжесть в крыльях.

Огонь приближался.

Заклинание огня — это не то, что показывают в сказках. Нет ни вспышек, ни искр из пальцев, ни красивых слов на древнем языке. Заклинание огня — это когда ты становишься между пламенем и живым деревом и отдаешь свою силу, чтобы создать невидимую стену. Силу, тепло, саму жизнь — все уходит в этот барьер, и ты стоишь и чувствуешь, как пустеешь изнутри.

Тиль стоял и чувствовал.

Вокруг него эльфы делали то же самое. Полукруг светился слабым голубоватым сиянием — это магия вытекала из них, встречалась с огнем и останавливала его. Не гасила, не отбрасывала назад, просто останавливала. Тонкая грань между жизнью и смертью.

— Держи! — крикнул кто-то слева. — Держи, не отпускай!

Тиль держал. Он смотрел на огонь и видел в нем лица. Много лиц. Они корчились в пламени, открывали рты в беззвучном крике, тянули к нему руки. Он знал, что это галлюцинации, что огонь не может показывать лица, но все равно видел.

Одно лицо было знакомым.

Лилиан.

Она смотрела на него из пламени и улыбалась той самой страшной улыбкой, которой улыбалась над телом матери. Губы ее шевелились, и Тиль слышал сквозь рев огня знакомую колыбельную…

— Нет! — закричал он.

Голубое сияние перед ним дрогнуло, пошло рябью. Тиль почувствовал, как жар ударил в лицо — барьер истончился, огонь рванулся вперед.

— Держи барьер, гад! — заорал кто-то.

Тиль зажмурился и собрал остатки силы. Барьер восстановился. Лицо Лилиан исчезло. Остался только огонь — слепой, безжалостный, живущий своей жизнью.

Сколько это продолжалось, Тиль не знал. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, вечность. Он просто стоял и отдавал себя, пока внутри не осталось ничего. Абсолютно ничего.

Потом чьи-то руки подхватили его, не давая упасть.

— Отпускай, — сказал голос. — Все, хватит. Огонь отступил.

Тиль открыл глаза. Барьер исчез. Эльфы вокруг него стояли на коленях, некоторые лежали. Перед ними, на расстоянии полета стрелы, догорали остатки восточного леса. Черные стволы, серая зола, красные угли там, где недавно было пламя.

Огонь отступил. Но не исчез — он тлел, ждал, дышал.

— Ты как? — спросил парень, державший его.

Тиль посмотрел на свои руки. Они были черными от копоти. Или не от копоти. Он поднес ладонь к лицу. Кожа была черной. Черной, как обгоревшее дерево.

— Что это? — спросил он.

Парень посмотрел на его руки и отшатнулся.

— Ты... ты что, сжег себя?

Тиль не ответил. Он смотрел на свои ладони и чувствовал, как пустота внутри заполняется чем-то новым. Не теплом, не жизнью, не силой. Чем-то черным. Таким же черным, как его кожа.

В поселение его принесли на носилках. Крылья не слушались — они висели вдоль тела, бессильные, мертвые. Тиль лежал и смотрел в небо. Серое, тяжелое, дымное. В нем не было птиц.

Вокруг шептались.

— ...сжег себя... — ...никогда такого не видел... — ...может, он и есть причина... — ...тише, он слышит...

Тиль слышал. Ему было все равно.

Его принесли к целителям — двум старым эльфийкам, которые жили на краю поселения и лечили всех подряд, от простуды до душевных ран. Они посмотрели на его руки, переглянулись и отошли в сторону, чтобы посовещаться.

Тиль лежал на траве и ждал.

— Мы не знаем, что это, — сказала наконец одна из них, подходя. — Похоже на ожог магией. Но таких ожогов не бывает. Магия не жжет кожу, она жжет изнутри.

— Я знаю, — сказал Тиль.

— Ты чувствуешь боль?

— Нет.

— А что-нибудь чувствуешь?

Тиль задумался. Что он чувствует? Пустоту. Черноту. И еще что-то, чему нет названия. Что-то, что шевелится внутри, скребется, просится наружу.

— Я чувствую, что хочу туда, — сказал он, кивнув в сторону восточного леса.

— Зачем?

— Там ответы. Там источник. Там принцесса.

Целительницы снова переглянулись.

— Ты не пойдешь туда, — сказала вторая. — Ты еле жив. Твои крылья...

— Крылья не важны.

— Важны. Без крыльев ты не эльф. Ты — никто.

Тиль посмотрел на свои руки. Черные ладони, черные пальцы. Он пошевелил ими — они слушались. Больно не было.

— Я пойду, — сказал он. — Завтра. На рассвете.

— Совет не разрешит.

— Совет не узнает.

Целительницы замолчали. Потом первая, та, что постарше, вздохнула.

— Ты хоть поешь. И поспи. Завтра будет тяжелый день.

— Сегодня был тяжелый день, — ответил Тиль. — Завтра будет просто день.

Он не пошел к целительницам в дом, остался лежать на траве. Смотрел, как небо темнеет, как загораются звезды, как дым на востоке становится частью ночи. Потом закрыл глаза.

Сон пришел сразу, тяжелый, без сновидений.

Проснулся от холода.

Ночь была в самом разгаре. Луна стояла высоко, заливая поляну мертвенным светом. Тиль сел и посмотрел на свои руки. В лунном свете чернота казалась еще чернее, глубже, страшнее.

Рядом кто-то сидел.

Тиль повернул голову. На траве, скрестив ноги, сидел уже знакомый молодой эльф с серыми крыльями. Он смотрел на Тиля и улыбался.

— Ты чего не спишь? — спросил он.

— А ты?

— Я вообще мало сплю. Сны снятся плохие. А тебе?

— Мне ничего не снится.

— Повезло. — Парень вздохнул. — А я видел сегодня сон. Будто прилетели черные птицы и забрали всех. А я остался один. Сидел на поляне и ждал, когда они вернутся за мной. А они не возвращались.

Тиль молчал.

— Ты завтра уходишь? — спросил парень.

— Откуда знаешь?

— Слышал. Тут все слышат. Тут стены из коры, а кора проводит звук. Ты уходишь к источнику. Искать принцессу.

— Да.

— Возьми меня с собой.

Тиль посмотрел на него. Серые крылья, пустая улыбка, бессмысленные глаза. Точно такой же, как те, на площади. Как тот, в подземелье. Как Лилиан.

— Зачем?

— А мне все равно где быть. Здесь или там. Везде одно и то же. Лес, трава, небо. А там хоть что-то новое.

— Там огонь.

— Огонь — это тоже новое. Я огня никогда не видел. Только издалека. Красиво, наверное.

Тиль покачал головой.

— Ты не дойдешь.

— Дойду. Я пешком умею. Крылья все равно не работают.

— Почему?

— А я не помню. — Парень улыбнулся еще шире. — Я вообще много чего не помню. Имя свое помню. И что ты — Тиль. И что принцесса пропала. А остальное — пустота.

— Как тебя зовут?

— Фин. Просто Фин.

Тиль смотрел на него и думал. Ему не нужен был спутник. Спутник — это обуза, риск, лишняя забота. Но в глазах Фина было что-то, чего не было у других пустых. Не жизнь, нет. Но и не смерть. Что-то среднее. Надежда? Или просто любопытство?

— Если отстанешь — я не буду ждать, — сказал Тиль.

— Я не отстану. Я быстро хожу.

— Если испугаешься — я не буду утешать.

— Я не боюсь. Мне все равно.

— Если умрешь — я не буду хоронить.

— А мне все равно будет. Я же умру.

Тиль усмехнулся. Впервые за долгое время.

— Ладно. Идем. На рассвете.

Фин кивнул и остался сидеть на траве, глядя на луну. Тиль лег обратно и закрыл глаза.

Где-то далеко, за восточным лесом, за дымом и пеплом, его ждала принцесса. И птицы. Много птиц.

Он заснул.

А когда на рассвете проснулся, они сразу же ушли.

Никто не провожал. Никто не остановил. Поселение спало — или делало вид, что спит. Тиль шел первым, Фин чуть позади. Лес встречал их тишиной и серостью.

За спиной оставалось все, что когда-то было домом.

Впереди был только дым.

И птицы.

Тиль поднял голову. Луна уже почти исчезла, растворяясь в утреннем небе. Но на мгновение ему показалось, что на ее бледном диске мелькнула тень.

Он отвернулся и пошел дальше.

Глава 5

Они шли молча.

Тиль — впереди, Фин — чуть позади, не отставая, но и не приближаясь. Лес вокруг был серым и мертвым, но чем дальше они уходили от поселения, тем меньше это бросалось в глаза. Просто лес. Просто зима посреди лета. Просто тишина, к которой Тиль начинал привыкать.

Солнце поднялось, но не грело. Оно висело в дымной мгле бледным пятном, и тени от деревьев падали на землю расплывчатыми серыми лужами.

— Ты был здесь раньше? — спросил Фин.

— Не помню.

— А я помню. Мы с отцом ходили за грибами. Давно. Еще когда лес был живой.

Тиль обернулся. Фин смотрел по сторонам с любопытством ребенка, впервые попавшего в незнакомое место.

— Ты помнишь отца?

— Нет. Только что ходили за грибами. А какой он был — не помню. И куда делся — не помню. Ничего не помню.

Он улыбнулся своей пустой улыбкой и пошел дальше.

Тиль отвернулся. С каждым шагом внутри него росло странное чувство — будто они идут не вперед, а назад. Не в пространстве, во времени. К чему-то, что уже было, но стерлось из памяти, оставив только смутную боль, как от застарелой раны, которая ноет к непогоде.

Дорога к восточному источнику была ему знакома. Это знание жило где-то в мышцах, в привычке огибать определенные деревья, перешагивать через определенные корни, пригибаться под определенными ветками. Тиль не помнил, как он ходил здесь раньше, но тело помнило.

Они вышли к поляне через два часа.

Поляна была круглой, ровной, поросшей когда-то высокой травой и цветами. Теперь трава лежала на земле серым войлоком, а цветы засохли на корню, превратившись в коричневые скелетики, похожие на детские пальцы, торчащие из земли.

В центре поляны стоял дом.

Тиль замер.

Он знал этот дом. Знал каждую трещину в коре, каждое окно, каждую ступеньку крыльца. Здесь жила Лилиан. Здесь они встречались. Здесь она ждала его два года назад, а он не пришел.

Но это была не та поляна. Та поляна была в предместье, западнее, ближе к болотам. А это — восточная граница, в двух часах ходьбы от сгоревшего источника.

— Красивый дом, — сказал Фин. — Тут кто-то живет?

— Не знаю, — ответил Тиль.

Он стоял и смотрел. Дом был точной копией того, что он видел позавчера. Те же пропорции, те же ставни, та же дверь. Только трава вокруг не серая, а черная. Сгоревшая. И запах — сладковатый, тошнотворный — висел в воздухе плотной пеленой.

— Пойдем посмотрим? — предложил Фин.

Тиль кивнул.

Они подошли к крыльцу. Ступени заскрипели под ногами — сухие, мертвые, готовые рассыпаться в любой момент. Дверь была приоткрыта. Тиль толкнул ее — она открылась без звука.

Внутри было темно. Пахло так же, как снаружи — сладко и тошнотворно. Тиль сделал шаг внутрь, и его глаза привыкли к полумраку.

Комната была пуста. Совсем пуста. Ни мебели, ни вещей, ни следов жизни. Только голые стены, голый пол и в углу — куча чего-то темного.

Тиль подошел ближе.

Это были розы.

Много роз. Сотни, может быть, тысячи. Они лежали кучей, высохшие, почерневшие, превратившиеся в труху. Тиль наклонился и взял одну. Она рассыпалась в пальцах, оставив на черной коже красноватый след. Как кровь.

— Красиво, — сказал Фин из-за спины. — Зачем столько цветов в пустом доме?

— Не знаю.

Тиль выпрямился и огляделся. В дальнем углу, там, где должна была быть стена, он заметил дверь. Еще одна. Черная, матовая, не похожая на обычные эльфийские двери из живой коры.

Он подошел. Дверь не открывалась. Не потому, что была заперта — потому что ее не существовало. Это была просто тень, игра света, обман зрения.

— Там никого, — сказал Фин. — Я уже смотрел.

— Где?

— Везде. Тут только одна комната. И розы.

Тиль отступил от призрачной двери. Она исчезла, растворилась в полумраке, оставив после себя только ощущение неправильности.

— Пойдем дальше, — сказал он.

Они вышли из дома. Солнце стояло уже высоко, но свет его не становился ярче. Дым затянул небо плотной пеленой, и воздух был тяжелым, как перед грозой.

— Что это было? — спросил Фин, когда они отошли на достаточное расстояние.

— Не знаю, — в который раз ответил Тиль.

— А роза, которая рассыпалась... она была от кого-то?

Тиль посмотрел на свои пальцы. Красноватый след въелся в кожу, смешался с чернотой, и теперь казался частью узора.

— Была, — сказал он. — Когда-то.

— От кого?

— От меня.

Они пошли дальше. Тиль молчал, Фин не спрашивал. Лес вокруг становился все более обгоревшим, все более мертвым. Скоро должны были начаться пепелища — те места, где огонь прошел полностью, оставив после себя только пустоту.

Но вместо пепла впереди показалась стена.

Тиль остановился. Стена была невысокой, по пояс, сложенной из серого камня. Она тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз, перегораживая путь. За ней, судя по всему, лес продолжался, но подойти к нему было нельзя.

— Что это? — спросил Фин.

— Граница, — ответил Тиль, хотя никогда не слышал ни о какой стене в восточном лесу.

Они подошли ближе. Камни были старыми, поросшими мхом — мертвым, серым, как все вокруг. В некоторых местах кладка обрушилась, но проломы были слишком узкими, чтобы через них пролезть.

— Тут письмена, — сказал Фин, указывая на один из камней.

Тиль наклонился. На камне действительно были вырезаны знаки. Древние, полустертые, но все еще читаемые. Он всмотрелся.

«Дальше только для тех, кто готов оставить всё».

— Что это значит? — спросил Фин.

— Не знаю.

Тиль выпрямился и пошел вдоль стены, ища проход. Фин двинулся следом.

Они шли долго. Стена не кончалась. Иногда в ней попадались проломы, но все они вели в никуда — за ними была такая же стена, только в нескольких шагах. Лабиринт. Кто-то построил здесь лабиринт, чтобы никто не прошел к источнику.

— Тут кто-то есть, — вдруг сказал Фин.

Тиль замер. Фин смотрел не на стену, а в лес, откуда они пришли. Тиль проследил за его взглядом.

Между деревьями мелькнула тень.

— Кто там? — крикнул Тиль.

Тень замерла, потом медленно двинулась к ним. Через минуту они увидели, кто это.

Эльфийка. Молодая, в длинном сером платье, с крыльями, сложенными за спиной. Лица не было видно — она опустила голову и смотрела себе под ноги.

— Ты заблудилась? — спросил Фин.

Она подняла голову.

Тиль отшатнулся.

Это была Лилиан. Та самая Лилиан, которую он оставил в предместье, которая пела над трупом матери, которая смотрела на него пустыми глазами. Но здесь, в восточном лесу, за стеной, отделяющей живое от мертвого, она была другой.

Глаза у нее были живыми.

— Тиль, — сказала она. Голос был ровным, спокойным, без той страшной певучести, как раньше. — Я знала, что ты придешь.

— Ты... — он не мог подобрать слов. — Ты же там... в предместье...

— Это не я. — Она покачала головой. — Там была не я. И здесь не я. И нигде нет меня. Я умерла два года назад.

Тиль молчал. Внутри него что-то рушилось, ломалось, падало в ту самую пустоту, о которой говорили все вокруг.

— Я не понимаю, — сказал он наконец.

— Поймешь. Идем.

Она развернулась и пошла вдоль стены, туда, где деревья росли гуще. Тиль и Фин двинулись следом.

— Кто это? — шепотом спросил Фин.

— Та, кого я любил, — ответил Тиль.

— А почему она говорит, что умерла?

— Не знаю.

Она привела их к пролому в стене. Не такому, как раньше, — настоящему, широкому, через который можно было пройти, не задевая камни. За проломом начиналась тропа, уходящая вглубь леса.

— Здесь безопасно, — сказала она. — Пока.

— Кто ты? — спросил Тиль, не двигаясь с места.

Она обернулась. В сером свете ее лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза — глаза были живыми. Голубыми. Те самыми, в которые он смотрел два года назад, перед тем как уйти.

— Я — память, — сказала она. — То, что осталось от Лилиан после того, как ты ушел. То, что не смогло умереть, потому что слишком сильно любило. Или слишком сильно ненавидело. Я сама не знаю.

— А та, другая? В доме?

— Пустота. Оболочка. Тело, которое продолжает жить, потому что не умеет умирать. Таких много. Ты видел.

Тиль видел. Фин. Тот эльф в подземелье. Половина поселения на площади.

— Почему ты здесь?

— Жду.

— Чего?

— Тебя. Или смерти. Или ответа. Я не знаю. Я просто жду.

Она повернулась и пошла по тропе. Тиль двинулся за ней.

Они вышли к источнику через полчаса.

Тиль узнал это место по рассказам — сам он его не помнил. Круглая поляна, в центре которой когда-то била вода. Теперь здесь была только яма, заполненная черной жижей. Вокруг ямы сидели птицы.

Много птиц. Черных, блестящих, с глазами-бусинами, которые смотрели на вошедших без страха, без интереса, просто смотрели.

— Не бойся, — сказала Лилиан. — Они не тронут. Пока.

— Что им нужно?

— Смотреть. Ждать. Они служат тому, кто сидит на троне.

— Где трон?

— Дальше. За лесом. За болотами. Там, куда даже птицы не летают.

Тиль подошел к яме. Черная жижа пузырилась, издавала тот самый сладковатый запах, который он чувствовал в доме с розами.

— Что это?

— Слезы, — ответила Лилиан. — То, что остается от эльфов, когда у них забирают память. Их суть вытекает сюда, смешивается с землей и становится этим.

— Зачем?

— Чтобы кормить трон. Чтобы трон рос. Чтобы тот, кто на нем сидит, не умер от голода.

Тиль смотрел в черную жижу и видел в ней лица. Много лиц. Знакомых и незнакомых. Они открывали рты в беззвучном крике и исчезали, сменяясь новыми.

— Ты тоже здесь? — спросил он.

— Я здесь, — ответила Лилиан. — И там, в предместье. И везде. Я раскололась на тысячи кусков, и каждый кусок ждет. Чего — не знаю. Может быть, смерти. Может быть, тебя.

— Я пришел.

— Поздно. Всегда поздно.

Она улыбнулась — грустно, тепло, совсем не так, как улыбалась пустая оболочка в доме.

— Но все равно спасибо. Хотя бы память обо мне теперь знает, что ты искал.

Тиль протянул руку, чтобы коснуться ее. Пальцы прошли сквозь воздух. Она была призраком. Тенью. Воспоминанием, которое обрело плоть только для того, чтобы попрощаться.

— Иди, — сказала она. — Там, за болотами, твой ответ. И моя смерть. И принцесса. Все сразу. Иди.

— Я вернусь, — сказал Тиль.

— Нет. Не вернешься. Но это не важно. Иди.

Она начала таять. Не быстро, не страшно — просто становилась все прозрачнее, все призрачнее, пока не исчезла совсем. Остался только воздух и запах — запах роз, живых, настоящих, тех, что он дарил ей когда-то давно, в другой жизни.

Тиль стоял над черной ямой и смотрел, как в жиже исчезает последнее лицо. Ее лицо. С голубыми глазами, полными слез.

— Красивая была, — сказал Фин откуда-то сбоку. — Жалко.

Тиль не ответил. Он развернулся и пошел прочь от источника, прочь от ямы, прочь от птиц, которые провожали его взглядами черных бусин.

Впереди были болота. И трон. И ответы.

Позади оставалась только память.

Глава 6

Они шли на восток, и лес вокруг них умирал на глазах.

Тиль замечал это краем сознания, не останавливаясь, не всматриваясь. Просто фиксировал: здесь трава еще держалась, здесь уже полегла, здесь почернела. Здесь деревья стояли голые, будто осенью, здесь с них осыпалась кора, здесь они превратились в обгоревшие скелеты.

Пожар остался где-то сбоку, но дым висел везде. Он проникал в легкие, оседал на коже, застилал глаза. Тиль перестал кашлять после первого часа — организм привык или просто сдался.

Фин шел сзади, не жалуясь, не отставая. Его серые крылья волочились по земле, собирая пыль и пепел, но он не обращал на это внимания. Иногда что-то напевал себе под нос — обрывки мелодий, которые Тиль то ли узнавал, то ли нет.

— Ты чего поешь? — спросил он наконец.

— А? — Фин поднял голову. — Не знаю. Само поется. А то слишеом тихо.

— Боишься тишины?

— Не боюсь. Но она тяжелая. Как будто на плечи давит.

Тиль понимал. Тишина здесь была не обычной лесной тишиной, когда просто не слышно звуков. Она была плотной, осязаемой, живой. Она прижималась к ушам, проникала внутрь, заполняла пустоты, которых и так было слишком много.

— Долго еще? — спросил Фин.

— Не знаю. Я здесь никогда не был.

— А я был. — Фин остановился и прислушался к себе. — Кажется, был. Или не был. Трудно понять.

Тиль тоже остановился. Лес вокруг был особенно тихим — даже ветер не шевелил мертвые ветки. Тишина давила так, что хотелось закричать. Просто чтобы услышать свой голос, чтобы убедиться, что ты еще жив.

— Надо идти, — сказал он.

— Надо, — согласился Фин.

Они пошли дальше.

Через час лес кончился.

Просто перестал быть. Деревья поредели, потом исчезли совсем, и перед ними открылась равнина — серая, плоская, уходящая до самого горизонта. Ни травы, ни кустов, ни камней. Только пыль и пепел, перемешанные в однородную массу.

— Что это? — спросил Фин.

— Выжженная земля, — ответил Тиль. — Огонь прошел здесь давно. Или не огонь. Что-то другое.

Он ступил на равнину. Пыль под ногами поднялась облаком, оседая на обуви, на одежде, на крыльях. Тиль закашлялся — впервые за несколько часов.

— Там что-то есть, — сказал Фин, щурясь.

Тиль посмотрел в указанном направлении. Вдалеке, там, где серая равнина сливалась с серым небом, виднелось что-то темное. Не точка — скорее, полоса. Неровная, рваная, тянущаяся поперек пути.

— Пойдем посмотрим.

Они шли долго. Равнина не менялась, горизонт не приближался, но темная полоса постепенно обретала очертания. Тиль разглядел камни. Много камней, наваленных друг на друга в беспорядке. Руины.

— Город был, — сказал Фин. — Люди строили.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Кажется.

Они подошли ближе. Это действительно были руины — остатки каменных стен, фундаменты домов, куски черепицы, рассыпавшейся в пыль. Когда-то здесь жили люди. Теперь не осталось ничего, кроме камней и тишины.

Тиль бродил среди развалин, рассматривая обломки. В одном месте он нашел половину глиняного горшка, в другом — ржавый наконечник стрелы, в третьем — человеческую кость, побелевшую от времени и солнца.

— Давно это было, — сказал Фин, подходя. — Очень давно. Еще до того, как эльфы пришли в этот лес.

— Откуда ты знаешь?

— А вон там написано.

Фин указал на каменную плиту, наполовину ушедшую в землю. Тиль подошел, расчистил пыль. На плите были выбиты знаки — не эльфийские, не гномьи, человеческие. Он не умел их читать.

— Ты читаешь? — спросил он.

— Нет, — ответил Фин. — Но знаю, что там написано. «Здесь стоял город, который забыл свое имя». Странно, правда?

Тиль посмотрел на него. Фин стоял, склонив голову набок, и улыбался своей пустой улыбкой.

— Ты точно не помнишь, откуда это знаешь?

— Точно. Но знаю. Много чего знаю, хотя не помню. Наверное, это память так работает. Остается где-то глубоко, даже когда все стерлось.

Тиль отвернулся от плиты и пошел дальше.

Они пересекли руины и вышли к другой границе. Здесь равнина кончалась — начинались холмы. Низкие, пологие, поросшие чем-то бурым, что когда-то могло быть травой. Между холмами вился туман — редкий, прозрачный, но почему-то неприятный.

— Туда? — спросил Фин.

— Туда.

Они вошли в туман. Он оказался холодным — не по-осеннему, а по-настоящему ледяным, проникающим под одежду, под кожу, под крылья. Тиль поежился и пошел быстрее, чтобы согреться.

Туман сгущался. Видимость упала до нескольких шагов, потом до одного. Тиль почти ничего не видел, только серую муть перед глазами и смутный силуэт Фина за спиной.

— Тут кто-то есть, — сказал Фин.

Тиль остановился. Прислушался. В тумане действительно слышалось движение — легкое, почти неслышное, но ритмичное. Шаги? Дыхание? Он не мог понять.

— Кто здесь? — крикнул он.

Тишина. Только туман клубится, только холод пронизывает до костей.

— Я здесь, — ответил голос. Не Фин. Другой. Тихий, спокойный, равнодушный.

Тиль развернулся. Из тумана выступила фигура.

Это был эльф. Старый, очень старый, с крыльями, превратившимися в два бесформенных обрубка. Он стоял, опираясь на посох, и смотрел на Тиля прозрачными глазами без зрачков.

— Ты долго шел, — сказал он.

— Кто ты?

— Ты знаешь кто. Ты всегда знал.

Тиль всмотрелся в лицо старика. Оно было знакомым. Очень знакомым. Он видел его тысячу раз — во сне, наяву, в отражении воды, в трещинах коры.

Это было его собственное лицо. Состаренное, изможденное, почти мертвое, но его.

— Ты — это я? — спросил Тиль.

— Я — это то, чем ты станешь, если не дойдешь. И то, чем ты был, если уже дошел. Время здесь не важно.

Старик поднял посох и указал куда-то в туман.

— Иди туда. Там твой путь.

— А ты?

— Я останусь. Я никогда не покидаю своих владений.

— Кто ты?

— Страж. Смотрю, чтобы никто не прошел, не заплатив.

— Что нужно заплатить?

— Тишину. Ты должен отдать мне свою тишину. Внутреннюю. Ту, что прячется глубоко, где даже ты сам боишься слышать.

Тиль молчал. Он чувствовал, как внутри действительно что-то шевелится. Голоса. Обрывки воспоминаний. То, что он прятал от себя два года.

— Я не отдам, — сказал он.

— Тогда иди. Но знай: без тишины ты услышишь много такого, от чего захочешь умереть.

Старик шагнул в сторону и растворился в тумане. Тиль остался стоять, чувствуя, как внутри поднимается гул. Сотни голосов. Они звали, кричали, плакали, пели.

Громче всех — Лилиан.

— Пошли, — сказал он Фину. — Надо идти.

Они пошли дальше. Туман редел, холмы оставались позади, и впереди открывалась новая земля.

Болота.

Тиль увидел их сразу — темную гладь воды, торчащие из нее кочки, сгнившие деревья, склоненные к самой поверхности. И над всем этим — тучи комаров, мошек, еще какой-то летучей мерзости, которая роилась в воздухе черными облаками.

— Страшно, — сказал Фин. — Я туда не хочу.

— Надо.

— А если там мары?

Тиль обернулся.

— Кто?

— Мары. Те, кто живут в болотах. Питаются костями. Я слышал о них. Давно. Во сне. Или не во сне.

Тиль посмотрел на болота. Там действительно могло быть что угодно. Любая тварь, любой ужас, любая смерть.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал он. — Я вернусь.

— Нет, — Фин покачал головой. — Здесь тоже страшно. Везде страшно. Лучше с тобой.

Они вошли в болота.

Первые шаги дались легко — земля была относительно твердой, кочки держали вес. Но чем дальше они углублялись, тем чаще ноги проваливались в жижу, тем труднее было вытаскивать их обратно.

Тиль провалился по колено на третьем десятке шагов. Дернулся, пытаясь вырваться, но жижа держала крепко, засасывала медленно, но верно.

— Не дергайся, — сказал Фин. — Я помогу.

Он подошел, ухватил Тиля за руку и потянул. Тиль вылез, оставив в жиже один сапог. Посмотрел на черную, пузырящуюся массу, которая медленно затягивала след.

— Спасибо.

— Не за что. Ты бы меня тоже вытащил.

Они пошли дальше. Тиль босиком — сапог было не достать, да и не нужно. Жижа противно чавкала под ногами, холодная, липкая, живая.

Вокруг стояли деревья. Мертвые, голые, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. На некоторых висели клочья тумана, на других — что-то темное, мохнатое, похожее на гнезда.

— Не смотри наверх, — сказал Фин.

— Почему?

— Там глаза. Много глаз.

Тиль все-таки посмотрел. На верхних ветках одного из деревьев сидели птицы. Черные. Те самые. Они не шевелились, не чистили перья, не перекликались. Просто сидели и смотрели вниз.

На Тиля.

— Они следят, — сказал он.

— Они всегда следят. Страж говорил.

Тиль вспомнил старика в тумане. Свое собственное лицо через тысячи лет.

— Он сказал, что я услышу много такого, от чего захочу умереть.

— Слышишь?

— Да.

Голоса действительно звучали. Не в ушах — в голове. Они перебивали друг друга, кричали, шептали, пели. Тиль различал Лилиан, мать, которую никогда не знал, того пустого эльфа из подземелья, Аспена, принцессу Ночи, даже Фина.

Ты виноват.

Ты убил.

Ты ушел.

Ты не вернулся.

— Это неправда, — сказал Тиль вслух.

— Конечно, неправда, — согласился Фин. — Они всегда врут. Голоса в голове никогда не говорят правду. Иначе бы не были голосами, а были бы жизнью.

Тиль посмотрел на него. Фин улыбался, но в глазах его впервые мелькнуло что-то осмысленное.

— Ты умный, — сказал Тиль.

— Нет. Я просто пустой. А пустые слышат лучше. Потому что внутри нет ничего, что мешало бы.

Они пошли дальше. Болота не кончались. Птицы на ветках провожали их взглядами, но не трогали. Жижа чавкала под ногами. Голоса в голове кричали.

Тиль шел и думал о том, что сказал Страж. Он должен был отдать свою тишину, но не отдал. И теперь слышал всё. Каждую боль, каждую обиду, каждую смерть.

Может быть, так и надо. Может быть, чтобы дойти до трона, нужно сначала услышать всех, кого ты потерял.

— Смотри, — сказал Фин.

Тиль поднял голову. Впереди, среди болот, возвышалось нечто. Темное, высокое, с неровными краями.

Трон.

Сгнивший трон из черного дерева, оплетенный корнями мертвых растений. На нем кто-то сидел.

Тиль пошел быстрее. Жижа хлюпала, голоса кричали, птицы взлетали с веток и кружили в небе черной тучей.

Он подошел ближе и увидел ее.

Принцесса Дня сидела на троне, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Глаза ее были открыты, но вместо зрачков — черные дыры. Вокруг глаз запеклась кровь.

Она смотрела прямо на Тиля.

И улыбалась.

Той самой улыбкой, которой улыбалась Лилиан над трупом матери.

— Ты пришел, — сказала она. Голос был ровным, спокойным, без интонаций. — Я ждала.

Тиль остановился в трех шагах от трона. Птицы кружили над головой, заслоняя небо.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — то, что осталось от принцессы. И то, что будет с каждым, кто подойдет слишком близко. Садись, Тиль. Поговорим.

Глава 7

Принцесса смотрела на него пустыми глазницами, и Тиль чувствовал, как внутри поднимается тошнотворный холод. Не страх — страх был слишком человеческим чувством. Что-то другое. Понимание того, что он уже видел это. Много раз. Во сне, в бреду, в тех провалах памяти, которые он называл «вчера».

— Ты не удивлен, — сказала принцесса. Голос ее шел отовсюду — из пустых глазниц, из черного дерева трона, из птичьих глоток над головой.

— Нет, — ответил Тиль. — Я уже понял, что удивляться бесполезно.

— Умный эльф. Редкость в наши дни. Садись.

Тиль не пошевелился. Рядом с ним замер Фин, впервые за весь путь не улыбаясь. Его лицо стало серьезным, почти осмысленным.

— Я постою, — сказал Тиль.

— Как хочешь. — Принцесса склонила голову набок — жест, который Тиль уже видел у Фина, у пустого в подземелье, у Лилиан. — Ты ищешь ответы. Я дам тебе ответы. Но сначала ты должен понять, где ты.

— Я на болоте. Перед троном.

— Это только верхний слой. Самый тонкий. Как кожица на гнилом плоде. Под ним — другое. Ты чувствуешь?

Тиль чувствовал. Земля под ногами будто дышала — медленно, тяжело, как больной зверь. Жижа пузырилась, и в этих пузырях мелькали лица. Знакомые. Незнакомые. Все те, кого он видел за последние дни.

— Это место силы, — продолжала принцесса. — Не той силы, к которой привыкли эльфы. Другой. Старой. Она была здесь задолго до того, как первый эльф научился летать. Она будет здесь после того, как последний эльф умрет.

— И ты теперь часть этой силы?

— Я — еда для этой силы. — Она улыбнулась, и в черных дырах на месте глаз мелькнуло что-то похожее на свет. — Меня принесли в жертву, Тиль. Не демоны, не чудовища, не враги. Мои собственные подданные. Те, кто клялся мне в верности. Те, кто называл себя моими детьми.

Тиль молчал. Птицы над головой кружили все быстрее, их крики сливались в один сплошной вой.

— Совет, — сказал он наконец.

— Совет. — Принцесса кивнула. — Аспен и его тени. Они давно хотели настоящей власти. Не той, что дают по очереди, день и ночь. А полной. Вечной. Они нашли способ.

— Какой?

— Этот трон. — Она ударила ладонью по подлокотнику. Дерево отозвалось глухим стоном. — Он питается памятью. Чем больше эльфов теряют себя, тем сильнее он становится. А когда он станет достаточно сильным, Совет сможет управлять всеми. Мертвыми и живыми. Пустыми и полными. Всем народом.

— Зачем им это?

— Затем, что они боятся. Боятся смерти, боятся забвения, боятся, что после них ничего не останется. А так — останется. Трон. Вечный. Нерушимый. Памятник их трусости.

Тиль подошел ближе. В трех шагах от трона воздух стал плотным, почти осязаемым. Птицы над головой закричали громче.

— Ты знаешь, как это остановить?

— Знаю. — Принцесса наклонилась вперед. — Ты должен сжечь трон.

— Огнем?

— Нет. Своей памятью. Самими дорогими воспоминаниями, без которых ты не можешь жить. Брось их в трон — и он сгорит. Вместе со мной. Вместе с птицами. Вместе со всем, что здесь построено.

Тиль смотрел на нее. В черных глазницах плескался свет — то ли отражение, то ли слезы, то ли что-то другое, чему нет названия.

— Я умру? — спросил он.

— Не знаю. Никто не знает. Этого никто никогда не делал.

— А если я не хочу?

— Тогда уходи. Возвращайся. Живи свою жизнь. Жди, пока пустота доберется до тебя. Она доберется — обязательно. Ты уже наполовину пуст, Тиль. Я вижу.

Тиль чувствовал это. Пустота внутри росла с каждым днем, с каждым шагом, с каждым новым лицом, которое смотрело на него и не узнавало.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

— Думай. Время здесь не важно. Трон подождет.

Тиль развернулся и пошел прочь. Фин двинулся за ним.

Они отошли на сотню шагов, пока трон не скрылся за деревьями. Тиль сел на кочку, не чувствуя холода и сырости. Фин пристроился рядом.

— Ты не сожжешь, — сказал Фин.

— Почему?

— Потому что боишься. Все боятся. Я тоже боюсь, хотя пустой. Наверное, даже пустые чего-то боятся.

— Чего ты боишься?

— Что меня нет. Что я просто сон, который кто-то видит. И когда этот кто-то проснется, я исчезну.

Тиль посмотрел на него. В сером свете болот лицо Фина казалось почти нормальным — обычный молодой эльф, немного растерянный, немного испуганный.

— Ты есть, — сказал Тиль. — Я тебя вижу.

— Это ничего не значит. Ты тоже можешь быть сном. Мы все можем быть снами. Трон, принцесса, птицы. Один большой сон, который снится сам себе.

Тиль отвернулся. В голове гудели голоса — громче, чем обычно. Они требовали, просили, умоляли. Вернись. Спаси. Убей.

— Там кто-то идет, — сказал Фин.

Тиль поднял голову. По болоту, прямо по жиже, не проваливаясь, не оставляя следов, шел человек. Высокий, в длинном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. В руке — посох, на посохе — тускло мерцающий камень.

— Эльфы, — сказал человек, останавливаясь в десяти шагах. — Давно не видел.

Голос был низким, спокойным, уверенным.

— Кто ты? — спросил Тиль.

— Путник. — Человек откинул капюшон. Лицо оказалось обычным — человеческим, немолодым, усталым. Глаза светились тем же тусклым светом, что камень на посохе. — Хожу здесь давно. Смотрю. Жду.

— Чего ждешь?

— Когда кто-нибудь решится.

— На что?

— Сжечь трон. — Путник усмехнулся. — Я видел многих, кто подходил к нему. Эльфы, люди, гномы. Все слушали, что говорит принцесса. Все обещали подумать. И уходили. Никто не вернулся.

— Почему?

— Потому что думать здесь — значит забыть. Трон питается мыслями. Чем больше думаешь, тем больше отдаешь. Если ты останешься здесь до завтра, ты станешь пустым. Как твой друг. Как тысячи других.

Тиль посмотрел на Фина. Тот сидел неподвижно, глядя на Путника с детским любопытством.

— Он не пустой, — сказал Тиль.

— Пустой, — возразил Путник. — Просто не до конца. Еще теплится что-то. Может быть, ты. Может быть, надежда. Может быть, просто привычка.

— Ты знаешь, как сжечь трон?

— Знаю. Но не скажу. Ты должен сам понять. Иначе не сработает.

Путник подошел ближе. Камень на посохе разгорался ярче, отбрасывая на лица причудливые тени.

— Я провожу тебя до границы, — сказал он. — Дальше каждый пойдет сам.

— Куда?

— К ответу. К смерти. К жизни. Куда захочешь.

Тиль встал. Фин поднялся следом.

— Идем, — сказал Тиль.

Они пошли за Путником.

Путник вел их через болота уверенно, будто знал здесь каждую кочку, каждую тропу, каждую яму с жижей. Птицы кружили над ними, но не приближались — камень на посохе отпугивал их тусклым светом.

— Ты давно здесь? — спросил Тиль.

— Давно. — Путник не оборачивался. — Счет потерял. Здесь время течет иначе. Иногда кажется, что прошел год, а на самом деле — час. Иногда наоборот.

— Зачем ты здесь?

— Ищу. — Путник остановился и повернулся. Глаза его горели ровным, спокойным светом. — Ищу того, кто сможет. Сам не знаю, кого. Может быть, тебя. Может быть, нет.

— А если я не смогу?

— Тогда буду искать дальше. У меня вечность впереди. Или миг. Какая разница?

Они пошли дальше. Болота редели, деревьев становилось меньше, жижа твердела под ногами. Впереди показалась земля — настоящая, твердая, с остатками сухой травы.

— Здесь граница, — сказал Путник. — Дальше я не пойду.

— Почему?

— Потому что там начинается твой путь. Не мой.

Тиль ступил на твердую землю. Под ногами захрустела сухая трава — первый звук за много часов, похожий на что-то живое.

— Что мне делать? — спросил он.

— Возвращайся, — ответил Путник. — К трону. Или не возвращайся. Решай сам. Только помни: время здесь не ждет. Трон ждет. Птицы ждут. А ты — нет.

Он развернулся и пошел обратно в болота. Камень на посохе мигнул в последний раз и погас. Путник растворился в тумане, будто его и не было.

Тиль стоял на границе и смотрел ему вслед.

— Странный, — сказал Фин. — Но добрый.

— Откуда ты знаешь, что добрый?

— Не знаю. Чувствую. Он мог не провожать. А проводил.

Тиль кивнул. Потом посмотрел вперед. Там, за полосой сухой земли, снова начинался лес — не такой, как раньше. Живой. Зеленый. Настоящий.

— Туда? — спросил Фин.

— Нет, — ответил Тиль. — Назад.

— К трону?

— Да.

Фин вздохнул, но ничего не сказал. Они развернулись и пошли обратно, в болота, к птицам, к принцессе с пустыми глазами.

Путник смотрел им вслед из тумана, пока они не скрылись за деревьями. Потом повернулся и пошел дальше — искать следующего, кто решится.

Глава 8

Они шли обратно через болота, и Тиль чувствовал, как с каждым шагом тяжесть в груди становится все невыносимее. Не физическая тяжесть — что-то другое. Будто он тащил за собой невидимый груз, сотканный из чужих смертей, чужих потерь, чужой пустоты.

Фин молчал. Его лицо, обычно освещенное бессмысленной улыбкой, теперь было серьезным, почти испуганным. Он тоже чувствовал — или просто заразился тишиной, которая здесь становилась все плотнее.

Трон появился неожиданно. Только что были деревья, кочки, жижа — и вдруг поляна, и на ней он. Черный, огромный, оплетенный корнями, с принцессой, застывшей в той же позе, в какой они ее оставили.

— Ты вернулся, — сказала она. Голос ее звучал удивленно — насколько вообще может звучать удивленно голос, лишенный интонаций. — Быстро.

— Я решил, — ответил Тиль.

— Что?

— Сжечь.

Принцесса молчала долго. Птицы над головой перестали кружить — замерли в воздухе, превратившись в черные точки на сером небе.

— Ты знаешь, что для этого нужно? — спросила она наконец.

— Свои воспоминания. Самые дорогие.

— И ты готов?

Тиль подошел ближе. В трех шагах от трона воздух стал вязким, как болотная жижа. Он сделал еще шаг. Еще. Остановился в двух метрах от принцессы.

— Я готов, — сказал он.

— Тогда смотри.

Принцесса подняла руку — медленно, с усилием, будто рука была налита свинцом. Указала куда-то в сторону, за трон, туда, где болота смыкались с небом в серой дымке.

— Там портал, — сказала она. — Войдешь — увидишь. Все, что потерял. Все, что забыл. Все, что не решался вспомнить.

— И что потом?

— Потом решишь, что с этим делать. Сжечь — или оставить. Выбор за тобой.

Тиль посмотрел туда, куда она указывала. В серой дымке действительно что-то было. Не свет, не тьма — просто иное качество воздуха, иная плотность, иная реальность.

— Фин, — сказал он, не оборачиваясь. — Жди здесь.

— Я с тобой.

— Нет. Если я не вернусь, ты должен рассказать.

— Кому?

— Не знаю. Тому, кто спросит.

Тиль шагнул вперед, оставляя Фина и трон за спиной. С каждым шагом воздух становился все плотнее, все тяжелее, все более чужим. Он чувствовал, как его собственное тело меняется — не внешне, внутренне. Будто кто-то перебирал его память, перекладывал воспоминания, вытаскивал на свет то, что было спрятано глубоко.

Портал открылся перед ним внезапно — просто разверзлась серая мгла, и он шагнул внутрь.

Он стоял на поляне.

Зеленой. Живой. Настоящей.

Солнце светило сквозь листву, трава шелестела под ногами, где-то пели птицы — настоящие птицы, не черные твари с пустыми глазами. Тиль не сразу понял, где он. А когда понял — у него перехватило дыхание.

Это была та самая поляна. Где они встречались с Лилиан. Где все начиналось.

— Ты пришел, — сказал голос за спиной.

Он обернулся.

Лилиан стояла в трех шагах. Живая. Настоящая. С голубыми глазами, с румянцем на щеках, с легкой улыбкой на губах. Не та, пустая, из дома. Не та, призрачная, у источника. Та, первой. Единственной.

— Я не понимаю, — сказал Тиль. Голос дрожал.

— Это твои воспоминания, — ответила она. — Самые первые. Самые чистые. До того, как все пошло не так.

Она подошла ближе. Протянула руку, коснулась его щеки. Пальцы были теплыми, живыми.

— Ты помнишь этот день? — спросила она.

Тиль помнил. Тот день, когда он впервые осмелился подойти к ней. Когда принес цветы — полевые, простые, те, что росли на опушке. Когда она улыбнулась и сказала: «Наконец-то».

— Я помню, — сказал он.

— А этот?

Картинка сменилась. Они стояли у ее дома. Вечер, закат, розы в палисаднике. Лилиан смеялась, запрокинув голову, и он смотрел на нее и не мог поверить, что такое счастье возможно.

— И этот помню.

— А этот?

Новый день. Осень. Листья падают с деревьев. Они сидят на крыльце, и Лилиан грустна.

— Что случилось? — спрашивает он в памяти.

— Ничего, — отвечает она. — Просто думаю, что будет дальше.

— Что ты будешь делать дальше?

Картинка дернулась, поплыла. Тиль почувствовал, как внутри поднимается знакомая боль.

— Не надо, — сказал он. — Дальше не надо.

— Надо, — ответила Лилиан. — Дальше самое главное.

Картинка застыла, превратилась в четкое, яркое изображение.

Они стоят на той же поляне. Осень, листья облетели, ветер холодный. Лилиан смотрит на него, и в глазах у нее слезы.

— Ты уходишь? — спрашивает она.

— Я должен, — отвечает он в памяти.

— Почему?

— Потому что... потому что я не знаю, кто я. Не знаю, чего хочу. Не знаю, смогу ли быть с тобой.

— Это неправда, — говорит Лилиан. — Ты знаешь. Ты просто боишься.

— Боюсь?

— Боишься, что не справишься. Что я увижу тебя настоящего и разлюблю. Что ты недостаточно хорош. Глупости всё.

Он молчит. Она подходит ближе.

— Я люблю тебя, — говорит она. — Каким бы ты ни был. Ты понимаешь? Это не зависит от того, хороший ты или плохой, сильный или слабый. Я просто люблю. И это никуда не денется.

Он смотрит на нее. Долго. Потом говорит:

— Я не верю.

Картинка дернулась и погасла.

Тиль стоял в темноте и чувствовал, как по лицу текут слезы.

— Ты не поверил, — сказал голос Лилиан из темноты. — Ты ушел. И я умерла. Не сразу, не телом. Сначала внутри. А потом и тело перестало быть моим.

— Я не хотел, — прошептал Тиль.

— Ты не хотел. Но сделал. И теперь ты здесь. Чтобы сжечь это.

В темноте зажегся свет. Маленький огонек — не больше светлячка. Он плыл в воздухе, и Тиль понял: это его воспоминание. Самое дорогое. Самое болезненное. То, без которого он не мог жить.

— Возьми, — сказала Лилиан. — И реши.

Тиль протянул руку. Огонек лег на ладонь — теплый, живой, пульсирующий.

Он смотрел на него и видел в нем всё. Каждую минуту, каждое слово, каждый взгляд. Всю свою любовь, всю свою боль, всю свою трусость.

— Если я сожгу это, — сказал он, — я забуду тебя?

— Да. Совсем.

— И не вспомню никогда?

— Никогда.

Тиль стоял в темноте, сжимая в руке огонек своей памяти. Тот горел ровно, спокойно, не обжигая.

— А что будет с тобой? — спросил он.

— Я уже умерла, Тиль. Давно. То, что ты видишь сейчас — только тень. Отражение. Когда ты сожжешь воспоминания, я исчезну. По-настоящему. И это правильно.

— Я не хочу.

— Знаю. Но ты должен.

Тиль сжал пальцы. Огонек дрогнул, но не погас.

— Ты боишься, — сказала Лилиан. — Это нормально. Все боятся. Но страх — не причина не делать.

— А что причина?

— Любовь. Если ты любишь — ты отпустишь. Потому что я не могу жить так, как живу сейчас. Ни там, в пустой оболочке. Ни здесь, в твоей памяти. Я хочу уйти. По-настоящему. Ты можешь мне помочь.

Тиль смотрел на огонек. Сквозь слезы он видел ее лицо — улыбающееся, живое, любящее.

— Прощай, — сказал он.

И разжал пальцы.

Огонек не упал. Он взлетел вверх, разгораясь ярче, превращаясь в маленькое солнце. Свет залил всё вокруг — темноту, пустоту, самого Тиля.

А потом огонек взорвался тысячей искр, и каждая искра была мгновением их любви.

Тиль стоял в центре этого фейерверка и смотрел, как гаснут последние искры.

Когда погасла последняя, Лилиан не стало.

Он открыл глаза.

Стоял на поляне перед троном. В руках — ничего. В памяти — пустота. Не та, страшная, выедающая изнутри. Другая. Чистая. Освобождающая.

Принцесса на троне смотрела на него пустыми глазницами.

— Ты сделал, — сказала она.

— Да.

— Тогда смотри.

Трон затрещал. По черному дереву побежали трещины, из них хлынул свет — тот самый, которым взорвалась память Тиля. Трещины расширялись, дерево рассыпалось, корни, оплетавшие его, вспыхивали и сгорали дотла.

Принцесса на троне закричала.

Не от боли — от радости. Впервые за долгое время ее голос стал живым, настоящим. Черные дыры на месте глаз затягивались, и из них снова смотрели глаза — голубые, усталые, но живые.

— Спасибо, — прошептала она.

И трон рухнул.

Вместе с ним рухнула принцесса. Тиль подхватил ее, не давая упасть в болотную жижу. Она была легкой, почти невесомой, как высохший лист.

— Жива? — спросил он.

— Кажется, да. — Она попыталась улыбнуться. — Странно. Я уже отвыкла.

Вокруг них падали птицы. Черные твари сыпались с неба, как переспевшие плоды, и замертво валились в болото. Их глаза — пустые, черные — затягивались пленкой смерти.

Фин подбежал, помог поднять принцессу.

— Надо уходить, — сказал он. — Здесь все рушится.

Они побежали. Болото под ногами ходило ходуном, жижа вздымалась волнами, деревья падали, увлекая за собой корни и кочки. Птицы сыпались дождем.

Тиль бежал, прижимая к себе принцессу, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от памяти — ее больше не было. От чего-то другого. От того, что он сделал. От того, что смог.

Они вырвались на твердую землю за миг до того, как болото сомкнулось за их спинами.

Тиль упал на колени, опуская принцессу на траву. Фин рухнул рядом.

— Живы, — выдохнул он. — Все живы.

Тиль поднял голову. Небо над ними было чистым. Ни дыма, ни птиц, ни серой мглы. Солнце — настоящее солнце — светило ярко и тепло.

— Мы сделали, — сказал он.

Принцесса открыла глаза.

— Сделали, — повторила она. — Теперь домой.

И закрыла глаза снова — спать. Просто спать, впервые за долгое время без снов и без птиц.

Тиль сидел на траве и смотрел на чистое небо. Внутри была пустота. Не страшная, не черная. Просто пустота, которую предстояло заполнить чем-то новым.

Рядом сел Фин.

— Красиво, — сказал он. — Я небо таким не помню.

— Я тоже не помню, — ответил Тиль. — Но теперь увидим.

Они сидели молча и смотрели, как солнце поднимается над лесом.

Глава 9

Они шли через лес, и лес оживал.

Тиль замечал это краем глаза — сначала робкая зелень на почерневших ветках, потом трава, пробивающаяся сквозь пепел, потом птицы — не черные, настоящие, маленькие, испуганно перепархивающие с дерева на дерево. Лес возвращался к жизни, будто сбросил тяжелый сон.

Принцесса пришла в себя через час после того, как они покинули болота. Открыла глаза, долго смотрела в небо, потом перевела взгляд на Тиля.

— Ты, — сказала она. — Тот самый, из патруля…

— Тиль, — сказал он.

— Я знаю, кто ты. Я помню. Ты приходил к нам во дворец. Давно. С донесением.

Тиль не помнил этого. Но память его теперь была чистой — не стертой, а именно чистой. Без груза, без боли, без постоянного фонового гула чужих голосов.

— Я не помню, — честно сказал он.

— Ничего. Я помню за двоих. — Принцесса попыталась сесть, поморщилась. — Где мы?

— На полпути к горам. Я должен идти к гномам.

— Зачем?

— Совет послал. Искать причину.

— Совет... — Она усмехнулась. Губы у нее потрескались, лицо было бледным, но в глазах горел живой огонь. — Совет предал нас. Ты знаешь?

— Знаю.

— И все равно идешь к гномам?

— Я иду не из-за Совета. Я ищу ответы.

Принцесса помолчала. Потом кивнула — медленно, с усилием.

— Тогда иди. А я... я вернусь. Во дворец. Меня ждут.

— Сестра, — сказал Тиль. — Принцесса Ночи. Она ждет.

— Знаю. — В голосе принцессы дрогнуло что-то похожее на тепло. — Мы давно не виделись. Я почти забыла ее лицо.

— Она не забыла. Она искала вас.

— Спасибо, Тиль. — Принцесса коснулась его руки. — Я не забуду.

Она встала, пошатнулась, но устояла. Крылья за ее спиной дрогнули, расправились — серые, измятые, но живые.

— Ты долетишь? — спросил Тиль.

— Долечу. Или упаду. Но падать лучше дома.

Она взлетела — неуверенно, рывками, но с каждой секундой все выше. На мгновение зависла в воздухе, глядя на Тиля сверху вниз.

— Тот, кто с тобой... — сказала она. — Он пустой. Но в нем что-то есть. Береги его.

И улетела.

Тиль смотрел ей вслед, пока она не скрылась за деревьями. Потом повернулся к Фину.

— Пойдем. До гор еще день пути.

Фин кивнул. Он стоял, задрав голову, и смотрел в небо, по которому разбегались легкие облака.

— Красиво, — сказал он. — Я, кажется, начинаю понимать, что это такое.

— Что?

— Жизнь. Когда небо не давит, а просто есть.

Тиль не ответил. Он пошел вперед, и Фин двинулся следом.

Горы появились на горизонте к вечеру.

Сначала смутной тенью, потом отчетливыми очертаниями, потом — огромной стеной, уходящей в небо. Тиль никогда не был так близко к ним. Эльфы вообще редко покидали лес — зачем, если в лесу есть все? Но сейчас лес остался за спиной, а впереди были камни, скалы, чужая земля.

— Там живут гномы, — сказал Фин. — Я слышал о них. Маленькие, коренастые, бородатые. Роют землю, ищут золото.

— Откуда ты знаешь?

— Не помню. Просто знаю.

Они подошли к подножию гор, когда солнце уже село. В сумерках скалы казались черными, зловещими, чужими. Где-то внутри них горели огни — тусклые, желтые, неровные.

— Вход там, — сказал Фин, указывая на одну из расщелин. — Я чувствую.

— Как?

— Тянет воздухом. Теплым. Изнутри.

Тиль пригляделся. Действительно, из расщелины шел слабый пар, пахнущий дымом и еще чем-то — металлом, что ли.

— Пошли.

Они вошли в расщелину. Сначала пришлось пробираться боком, потом проход расширился, превратился в туннель. Стены были гладкими, обработанными — работа гномьих рук. На стенах горели факелы, вставленные в железные держатели.

— Здесь живут, — сказал Фин. — Видишь?

Тиль видел. В боковых ответвлениях мелькали тени, слышались голоса, стук молотков, чей-то смех. Гномы не спали по ночам — или у них было свое понятие о времени.

— Кто идет? — раздалось из темноты.

Тиль остановился. Навстречу вышел гном — невысокий, коренастый, с бородой до пояса, заплетенной в косички. В руках он держал топор — не угрожающе, но наготове.

— Эльфы, — хмыкнул он, разглядывая пришельцев. — Давно вы к нам не заходили. С чем пожаловали?

— Мне нужен совет, — ответил Тиль. — И ответы.

— Ответы всем нужны. А совет у нас один — плати, и получишь.

— У меня нет золота.

— А что есть?

Тиль задумался. Что у него было? Пустая память, сожженная любовь, пара вопросов без ответов.

— У меня есть история, — сказал он. — О том, что случилось с нашим лесом. И о том, что может случиться с вами, если вы не поможете.

Гном прищурился. Помолчал. Потом кивнул.

— Интересно. Идем. Старейшины послушают.

Их привели в большой зал, вырубленный прямо в скале. Стены здесь были отполированы до блеска, на них играли отблески сотен факелов. В центре стоял каменный стол, за которым сидели семеро гномов.

Совет старейшин.

Тиль усмехнулся про себя. Те же семь фигур, тот же полумрак, тот же взгляд — оценивающий, холодный, недоверчивый. Только вместо корней — камень, вместо светлячков — факелы, вместо эльфийских лиц — бородатые, суровые.

— Говори, — сказал тот, что сидел в центре. Голос у него был низкий, как гул камнепада.

Тиль рассказал все. Про источник, про пустых эльфов, про черных птиц, про трон, про принцессу, про то, как сжег свою память. Гномы слушали молча, не перебивая, только переглядывались иногда.

Когда он закончил, в зале повисла тишина.

— Ты много пережил, — сказал центральный. — Для эльфа — особенно много. Мы верим тебе.

— Почему?

— Потому что ты не просишь золота. Ты просишь правды. А те, кто просит правды, обычно говорят правду.

Гном встал. Он был стар — очень стар, даже по гномьим меркам. Борода его поседела и поредела, глаза запали глубоко, но в них был виден живой ум.

— Я — Торвин, вершащий суд, — сказал он. — Я вижу ложь за версту. Ты не лжешь. Поэтому я скажу тебе то, что не говорил ни одному эльфу за последние сто лет.

Он обошел стол и приблизился к Тилю.

— Ваш Совет знал о троне. Знал с самого начала. Аспен приходил к нам два года назад. Просил помощи. Хотел, чтобы мы построили ему такой же — под горами, для гномов. Мы отказались.

— Почему?

— Потому что это не магия. Это червоточина. Дыра в мире, через которую уходит жизнь. Мы строим, мы роем, мы добываем золото, но мы не убиваем свою землю. А ваш Совет — убивает. И будет убивать дальше, пока не останется ничего.

Тиль молчал. Он знал это — догадывался, чувствовал. Но слышать подтверждение было все равно больно.

— Аспен знал, что трон убьет лес?

— Знал. И хотел этого. Потому что мертвый лес легче контролировать, чем живой. В мертвом лесу нет голосов, нет памяти, нет прошлого. Есть только пустота. А пустотой легко управлять.

— Но зачем? — вырвалось у Тиля. — Зачем им власть над пустотой?

— Затем, что они сами пусты, — ответил Торвин. — Давно. Еще до того, как построили трон. Они потеряли себя и теперь хотят, чтобы все стали такими же. Чтобы не было больно смотреть на чужую полноту.

Он вернулся на свое место и сел.

— Ты ищешь справедливости? — спросил он. — Мы не дадим ее. Это не наше дело. Но мы дадим тебе убежище на ночь и еду. А завтра ты пойдешь дальше.

— Куда?

— Туда, куда ведет тебя твой путь. Мы не знаем. Но знаем, что здесь он не кончается.

Тиль кивнул. Он устал. Так сильно, как не уставал никогда в жизни.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Торвин махнул рукой. — Проводите их в гостевые покои. И накормите.

Гномы зашевелились, загудели. Тиля и Фина вывели из зала и повели по бесконечным коридорам, лестницам, переходам.

— Ты молодец, — сказал Фин, когда они остались одни в маленькой комнате, вырубленной в скале. — Хорошо говорил.

— Я просто сказал правду.

— Это самое трудное.

Тиль лег на каменную лежанку, прикрытую шкурами. Фин устроился рядом, на полу.

— Спи, — сказал Тиль. — Завтра будет день.

— А послезавтра?

— Не знаю.

— Это хорошо, — ответил Фин. — Когда знаешь — скучно. А когда не знаешь — интересно.

Он закрыл глаза и через минуту заснул. Тиль лежал, глядя в каменный потолок, и слушал, как где-то далеко гномы стучат молотками, роют землю, ищут свое золото.

Завтра будет новый день.

Глава 10

Тиль проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, — говорил Фин. — Там пришли. За нами.

Тиль сел. В комнате было темно — факел погас, оставив после себя только запах дыма. Но в проеме двери стоял свет — желтый, дрожащий, отбрасывающий длинные тени.

— Кто пришел?

— Стражники. Гномы. Говорят, Король хочет тебя видеть.

Тиль встал. Тело ломило после сна на каменной лежанке, но это была приятная боль — боль живого, уставшего, но не сломленного тела.

— Идем.

Они вышли в коридор. Там их ждали четверо гномов в кожаных доспехах, с топорами на поясах. Лица у всех были серьезные, даже мрачные.

— Следуйте за нами, — сказал один. — И не отставайте.

Они пошли. Коридоры сменялись залами, залы — лестницами, лестницы — новыми коридорами. Тиль потерял счет поворотам и переходам. Гномье подгорное царство было лабиринтом, в котором легко заблудиться и никогда не найти выход.

— Далеко еще? — спросил Фин.

— Скоро, — буркнул один из стражников.

Они вышли к огромным дверям. Выкованные из темного металла, они уходили вверх настолько высоко, что верхнего края не было видно в полумраке. На створах были изображены сцены битв — гномы против каких-то чудовищ, гномы против людей, гномы против драконов.

— Тронный зал, — сказал стражник. — Король ждет.

Двери медленно открылись — без скрипа, без звука, будто их толкала невидимая сила.

Тиль вошел внутрь.

Зал был огромен. Настолько огромен, что терялся во мраке где-то далеко вверху и далеко впереди. Колонны, вырубленные из цельного камня, уходили в темноту, и казалось, что они держат на себе всю гору. Вдоль стен горели факелы — тысячи факелов, их свет отражался в полированном камне, создавая иллюзию движения, жизни, огня.

В центре зала, на возвышении, стоял трон.

Он не был золотым — гномы не любят показной роскоши. Он был каменным, массивным, грубым, но в каждой его линии чувствовалась сила. Тысячи лет власти, тысячи лет решений, тысячи лет судеб — все это застыло в камне, ожидая того, кто на нем сидит.

Король сидел на троне.

Он был стар. Настолько стар, что возраст его невозможно было угадать — могло быть триста лет, могло быть тысяча. Борода его опускалась ниже пояса, седая, с вплетенными в нее золотыми нитями. Глаза смотрели из глубоких глазниц — черные, блестящие, живые. Они смотрели на Тиля, и в них не было ни враждебности, ни дружелюбия. Только внимание. Острое, тяжелое, давящее.

— Подойди, — сказал Король.

Голос его прозвучал негромко, но разнесся по всему залу, заполнил его до самого верха, до самых темных углов.

Тиль подошел. Остановился в десяти шагах от трона.

— Ты — тот эльф, который сжег трон в болотах, — сказал Король. Это был не вопрос.

— Да.

— Ты знаешь, что сделал?

— Спас принцессу. Остановил пустоту.

— Ты остановил только верхушку. Корни уходят глубже. Гораздо глубже.

Король подался вперед. Свет факелов упал на его лицо, и Тиль увидел шрамы — старые, боевые, пересекающие лоб и щеку.

— Ваш Совет строил этот трон не один, — продолжал Король. — Им помогали. Люди. Гномы. Эльфы-предателей. Это была большая игра, Тиль. И ты сделал только первый ход.

— Кто им помогал из гномов?

— Мой брат. — Король произнес это спокойно, будто говорил о погоде. — Младший брат. Он хотел власти. Хотел трон. Хотел, чтобы горы принадлежали ему. Он пошел к вашему Совету, предложил помощь. Они согласились.

— Где он сейчас?

— Мертв. Я убил его собственными руками. Три года назад.

Тиль молчал. В зале повисла тишина — тяжелая, как камень.

— Ты думаешь, я безжалостен, — сказал Король. — Ты прав. Я безжалостен. Потому что жалость к предателям убивает преданных. Брат предал народ. Брат предал меня. Брат заслужил смерть. Я дал ему то, что он заслужил.

— Но трон в болотах остался.

— Остался. Потому что смерти одного предателя мало, чтобы остановить такую машину. Ваш Совет нашел других помощников. Людей. Тех, кто живет на равнинах, за горами. Они дали Совету знания. Знания о том, как строить такие троны. Как питать их памятью. Как делать пустых.

— Зачем людям это?

— Затем, что у них своих тронов хватает. — Король усмехнулся. — Люди воюют друг с другом тысячу лет. Они научились делать пустыми целые народы. Для них ваш эксперимент — детская забава. Они просто помогали, чтобы посмотреть, что получится.

Тиль чувствовал, как внутри закипает злость. Холодная, тяжелая, беспомощная.

— Значит, все бесполезно? — спросил он. — То, что я сделал... это ничего не меняет?

— Меняет. — Король поднялся с трона. Он был невысок, но в этот миг показался Тилю великаном. — Ты сжег трон. Ты освободил принцессу. Ты показал, что это возможно. Теперь другие узнают. Другие попытаются. Может быть, у них получится лучше.

— А Совет? Аспен и остальные?

— Они еще живы. И будут жить, пока кто-нибудь не убьет их. Это не моя война. Это ваша, эльфийская. Я не вмешиваюсь в дела других народов.

Тиль смотрел на Короля и понимал: это не жестокость. Это мудрость. Старая, выстраданная, оплаченная кровью брата и тысяч других.

— Что мне делать? — спросил он.

— Идти дальше. — Король указал куда-то в темноту зала. — Там, за горами, лежат равнины. Там живут люди. Те, кто помогал вашему Совету. Найди их. Узнай, кто именно. И тогда решишь, что делать.

— А если я не хочу идти к людям?

— Тогда возвращайся в лес. Живи с пустотой. Жди, пока она доберется до тебя. Она доберется — обязательно.

Тиль молчал долго. Потом спросил:

— Почему вы помогаете мне?

— Потому что ты первый, кто дошел до меня с правдой. — Король снова сел на трон. — Все остальные просили золота, просили оружия, просили убежища. Ты просишь ответов. Это редкость. Я ценю редкости.

Он махнул рукой.

— Ступай. Мои люди проводят тебя к выходу. И запомни: за горами — другой мир. Он не любит эльфов. Будь осторожен.

Тиль поклонился — коротко, по-эльфийски — и развернулся. Фин двинулся за ним.

— Постой, — сказал Король.

Тиль обернулся.

— Тот, кто с тобой... — Король смотрел на Фина. — Он пустой. Но в нем есть свет. Кто он?

— Не знаю, — ответил Тиль. — Он просто пришел. И пошел со мной.

— Значит, не просто. Такие просто не приходят. Береги его.

— Буду беречь.

Они вышли из тронного зала, и двери бесшумно закрылись за спиной.

В коридорах их снова ждали стражники. Теперь они вели себя иначе — почтительно, даже с некоторым уважением.

— Ты понял, что он сказал? — спросил Фин, когда они шли по бесконечным переходам.

— Что надо идти к людям.

— А про меня? Про свет?

— Сказал, что ты не просто пустой.

— Я знаю. — Фин улыбнулся своей обычной улыбкой. — Я всегда знал. Просто не мог объяснить. А он смог.

— Что ты чувствуешь?

— Ничего особенного. Живу. Иду. Смотрю. Иногда вспоминаю что-то. Но не больно. Раньше было больно. Теперь нет.

— Почему?

— Наверное, потому что ты сжег свою память. И мне легче стало. Странно, да?

Тиль остановился.

— Что значит — легче?

— Ну... — Фин задумался. — Ты был как факел. Горел все время. Внутри. Я чувствовал это. А теперь не горишь. Теперь ты как камень. Теплый, но не жжет. И мне рядом с тобой спокойно.

Тиль смотрел на него и понимал: Фин видит то, чего не видят другие. Потому что он пустой? Или потому что в нем действительно есть свет?

— Пойдем, — сказал он. — До выхода еще долго.

Они пошли дальше.

Гномы вывели их на поверхность через другой ход — не тот, которым они вошли. Здесь горы обрывались резко, уходя вниз крутыми склонами, поросшими редким кустарником. А далеко внизу, насколько хватало глаз, лежала равнина.

Серая, бескрайняя, чужая.

— Туда? — спросил Фин.

— Туда.

— Долго идти?

— Долго.

— Ничего, — Фин улыбнулся. — Мы умеем долго. Мы же эльфы.

Тиль усмехнулся. Впервые за долгое время.

— Пошли.

Они начали спускаться с гор. Равнина ждала их — серая, безмолвная, полная новых загадок и новых опасностей.

Где-то там, за горизонтом, жили люди. Те, кто помогал убивать его народ.

И Тиль шел к ним.

Глава 11

Спуск с гор занял весь день.

Тиль и Фин шли по узким тропам, петляющим между скал, перебирались через осыпи, обходили глубокие расщелины. Крылья здесь были бесполезны — слишком крутые склоны, слишком сильный ветер, слишком опасно.

К вечеру они добрались до подножия. Горы остались за спиной, впереди простиралась равнина — серая, выжженная солнцем, поросшая жесткой травой и колючками.

— Где тут люди? — спросил Фин, оглядываясь.

— Не знаю. Надо идти.

— Далеко?

— Далеко.

Фин вздохнул и поправил лямку мешка — гномы дали им припасов в дорогу: сушеное мясо, лепешки, флягу с водой.

— Ты думаешь, они злые? — спросил он.

— Кто?

— Люди.

Тиль задумался. Он никогда не видел людей. Только слышал о них — из рассказов, из преданий, из предупреждений старейшин. Люди были чужими. Другими. Они не летали, не жили в лесах, не понимали эльфийской магии. Они строили каменные города, воевали друг с другом, умирали быстро и рождались еще быстрее.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Наверное, всякие бывают.

— Как у нас, — кивнул Фин. — У нас тоже всякие. Хорошие и плохие.

— У нас теперь мало хороших.

— А плохих много?

— Совет. И те, кто с ними.

Фин помолчал. Потом сказал:

— Значит, будем искать хороших. Они есть везде.

Они пошли по равнине, на запад, туда, где по словам гномов должны быть первые человеческие поселения. Солнце садилось за спиной, окрашивая небо в багровые тона. Впереди было только серое поле и горизонт, отодвигающийся с каждым шагом.

Ночь застала их посреди равнины.

Тиль развел костер — впервые за много дней. Дров почти не было, только сухая трава и какие-то корни, но огонь все равно разгорелся, отбрасывая вокруг себя маленький круг тепла и света.

Фин сидел у костра и смотрел на пламя. В его глазах отражались языки огня, и казалось, что они зажигают внутри него что-то давно погасшее.

— Красиво, — сказал он. — Я забыл, как это бывает.

— Что?

— Огонь. Тепло. Ночь, когда не страшно.

— Тебе бывает страшно?

— Раньше нет. А теперь — да. Иногда. Когда думаю о том, что будет завтра.

— Что будет завтра — никто не знает.

— Знаю. Поэтому и страшно.

Тиль протянул ему лепешку. Фин взял, отломил кусок, начал жевать медленно, задумчиво.

— Ты помнишь что-нибудь из прошлого? — спросил Тиль. — Совсем?

— Иногда. Картинками. Вот я маленький, лежу в траве, смотрю в небо. Рядом кто-то есть. Мама, наверное. Не вижу лица, только руки. Они гладят меня по голове.

— А дальше?

— Дальше ничего. Темнота. Потом следующая картинка: я уже взрослый, стою на площади, вокруг эльфы, все смотрят на меня. Я что-то сделал? Или не сделал? Не помню.

— Это было до того, как ты стал пустым?

— Наверное. Я не знаю, когда я стал пустым. Это как сон. Просыпаешься и не помнишь, где заснул.

Они замолчали. Где-то вдали завыл волк — или ветер, или просто ночной звук, которому нет названия.

— Спи, — сказал Тиль. — Я покараулю.

— А ты?

— Я не хочу спать.

Фин кивнул, свернулся калачиком у костра и через минуту задышал ровно и глубоко. Тиль сидел и смотрел на огонь. Внутри была пустота — та самая, чистая, без боли. Он мог думать о Лилиан и не чувствовать ничего. Мог вспоминать лес и не тосковать. Мог смотреть в будущее и не бояться.

Это было странное чувство. Свобода? Или смерть? Он не знал.

Утром их разбудил топот копыт.

Тиль вскочил, выхватывая нож. Фин сел, протирая глаза.

По равнине к ним скакали всадники. Много. Человек десять. Они были вооружены — копья, мечи, луки за спинами. Лиц не разглядеть — далеко, да еще солнце слепит.

— Люди? — спросил Фин.

— Люди.

— Хорошие или плохие?

— Сейчас узнаем.

Всадники подлетели, окружили их плотным кольцом. Лошади фыркали, водили ушами, косились на эльфов с подозрением. Люди смотрели сверху вниз — грубые, обветренные лица, колючие глаза.

— Эльфы, — сказал один, сплевывая на землю. — Каким ветром?

— Мы идем к людям, — ответил Тиль. — Нам нужна помощь.

— Помощь? — Человек рассмеялся. — Эльфам нужна помощь от людей? Чудеса. И что случилось? Лес сгорел? Деревья засохли?

— Почти.

Человек перестал смеяться. Присмотрелся внимательнее.

— Ты серьезно?

— Серьезно.

Всадники переглянулись. Тот, что говорил, спешился. Подошел ближе. Это был мужчина лет сорока, с короткой бородой и шрамом через всю щеку. Глаза у него были светлые, холодные, но не злые.

— Меня зовут Браги, — сказал он. — Мы тут... ну, скажем так, не самые законные жители этих мест. Разбойники. Понимаешь?

— Понимаю.

— И ты все равно просишь помощи?

— Мне все равно, кто помогает. Лишь бы помогли.

Браги усмехнулся.

— Смелый эльф. Или глупый. Пойдем, расскажешь нашим. А там посмотрим.

Он махнул рукой, и двое всадников, протянув руки, подхватили Тиля и Фина, усадив их перед собой в сёдла. Те устроились неловко — впервые в жизни на лошади — и отряд тронулся в путь.

Лагерь разбойников стоял в низине, у небольшой речки. Шатры, палатки, несколько повозок, костры, лошади на привязи. Человек пятьдесят — мужчины, женщины, даже дети. Настоящее маленькое поселение.

— Живем тут, — сказал Браги, когда они спешились. — Никому не мешаем. Почти.

— Почему вы разбойники? — спросил Фин с детским любопытством.

— А потому что по-другому не выходит. — Браги развел руками. — Земли здесь бедные, урожая нет, скотина дохнет. Кто может — уходит в города, нанимается в солдаты или в работники. А мы не можем. Да и не хотим.

— Почему?

— Потому что в городах свои законы. Там правят богатые. А мы для них —мусор, пустое место. Здесь хоть свободны.

Он повел их к большому шатру в центре лагеря. Внутри было натоплено, пахло мясом и травами. На полу лежали шкуры, у стен стояли сундуки, в центре — длинный стол, за которым уже сидели несколько человек.

— Садитесь, — сказал Браги. — Рассказывайте.

Тиль рассказал. Все, что мог. Про лес, про трон, про Совет, про гномов, про людей, которые помогали строить пустоту. Разбойники слушали молча, не перебивая. Когда он закончил, в шатре повисла тяжелая тишина.

— Значит, наши тоже там были, — сказал наконец один из сидящих — старик с седой бородой и усталыми глазами. — Я слышал об этом. Торговцы с юга рассказывали. Будто есть где-то в горах люди, которые знают секрет. Как делать из живых мертвых.

— Это не секрет, — ответил Тиль. — Это проклятие.

— Для нас — секрет. И за него платят золотом. Много.

Браги ударил кулаком по столу.

— Значит, вот кто виноват! Не просто Совет ваш, а наши же, люди, продались за золото и научили их!

— Тише, — остановил его старик. — Гневом делу не поможешь. Надо думать.

Он посмотрел на Тиля.

— Ты знаешь имена? Тех, кто помогал?

— Нет. Гномы сказали, что это люди с равнин. Торговцы? Маги? Не знаю.

— Значит, надо узнать.

— Как?

— Есть у нас один знакомый. — Старик усмехнулся в бороду. — Тоже не самый законный, но голова светлая. Живет в городе, торгует, все про всех знает. Если кто и знает имена — то он.

— Где его найти?

— В Вольном. Это город на западе, днях в трех пути. Но туда просто так не войти. Там стража, там порядки, там эльфов не видали сто лет.

Тиль молчал. Фин смотрел на него с надеждой.

— Мы пойдем, — сказал Тиль твердо.

Браги усмехнулся.

— Ну, раз пойдете — хоть поешьте сначала. А то тощие, как ветки. Сразу видно, что эльфы.

Он хлопнул в ладоши, и в шатер вошли женщины с мисками горячего варева. Тиль взял миску, понюхал — пахло мясом, травами, чем-то чужим, но съедобным.

— Ешь, — сказал Браги. — Дорога дальняя. А мы подумаем, как вас в город провести. Чтобы стража не схватила.

Тиль ел и думал о том, что будет дальше. Люди, город, имена, ответы. Где-то там, в конце этого пути, ждал Совет. И правда. И, может быть, новая пустота. Или новый свет.

Он не знал. И это было почти приятно.

Глава 12

Утром Тиля разбудил странный звук.

Он открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Низкий шатер, пахнущий дымом и кожей, грубые шкуры под спиной, чужое тепло рядом — Фин, свернувшийся калачиком у входа. А звук все продолжался — глухой, ритмичный, похожий на удары огромного сердца.

Тиль выскользнул наружу.

Лагерь просыпался. Кто-то уже возился у костров, кто-то седлал лошадей, дети бегали между шатров с визгом и смехом. Но звук шел не отсюда. Он шел с юга, с той стороны, где равнина обрывалась и начинались холмы.

— Слышишь? — Браги подошел неслышно, встал рядом. — Это пушки.

— Что такое пушки?

— Оружие людей. Стреляет ядрами, камнями, чем попало. Далеко и сильно. Там, за холмами, война идет. Кровавые земли.

Тиль всмотрелся в утреннюю дымку. Холмы скрывали горизонт, но над ними висело багровое зарево — не закатное, другое, страшное.

— Давно?

— Год. Или два. Или всегда. — Браги сплюнул. — Люди воюют постоянно. То за землю, то за золото, то просто так, потому что сосед не так посмотрел. А здесь особенно. Здесь земля спорная. Три королевства сходятся, и каждому надо.

— И вы живете рядом?

— А куда деваться? Леса наши предки выбрали, тут и живем. Привыкли. Пушки далеко, до нас не достают. А когда достанут — уйдем дальше. Мы привычные.

Тиль смотрел на зарево и чувствовал, как внутри растет понимание того, что мир гораздо больше и страшнее, чем он думал.

— Нам туда? — спросил он.

— Нет. Вам в обход. Вольный на западе, за рекой. До реки день пути, потом вдоль нее на север, потом через брод. Дорога безопасная, если знать куда идти.

— А если пойти напрямую?

— Напрямую — через Кровавые земли. Там не пройдете. Там даже мы не ходим.

Тиль кивнул. Он не собирался спорить с человеком, который знает эти места.

— Когда выходить?

— Сегодня. Чем раньше, тем лучше. Я дам провожатого до реки, дальше сами.

Провожатого звали Эгиль. Это был молодой парень, почти мальчик, с любопытными глазами и быстрыми движениями. Он всю дорогу крутил головой, разглядывая эльфов, будто диковинных зверей.

— А вы правда летаете? — спросил он на втором часу пути.

— Правда, — ответил Фин.

— А покажите?

Фин посмотрел на Тиля. Тот кивнул.

Фин расправил крылья — серые, полупрозрачные, с дырами, которые стали заметнее за дни пути. Оттолкнулся от земли, взлетел на несколько метров, повис в воздухе, неуклюже перебирая крыльями.

— Ух ты! — Эгиль захлопал в ладоши. — А я так не могу. Я только на лошади.

Фин опустился обратно. Дышал тяжело — полет давался ему с трудом.

— Болят, — сказал он, пряча крылья. — Давно не летал.

— А почему?

— Забыл как.

Эгиль посмотрел на него с сочувствием, но ничего не сказал. Они пошли дальше.

К полудню равнина кончилась, начались холмы. Низкие, поросшие жесткой травой, изрезанные оврагами и балками. Запах гари стал сильнее, а глухие удары — отчетливее.

— Ближе, чем обычно, — сказал Эгиль, прислушиваясь. — Наверное, опять наступают.

— Кто на кого?

— Да кто разберет. Они там сами путаются. Вчера южане на северян шли, сегодня северяне на восточных, завтра восточные на всех сразу. Кругом.

Они поднялись на один из холмов, и Тиль увидел Кровавые земли.

Внизу, в широкой долине, лежало поле. Когда-то оно было зеленым — остатки травы еще проглядывали кое-где. Но большую часть занимала черная, выжженная земля, изрезанная траншеями и воронками. По полю ползли люди — маленькие фигурки, едва различимые на таком расстоянии. Они двигались медленно, перебежками, и там, где они проходили, вспухали клубы дыма.

— Бой, — сказал Эгиль. — Сейчас начнется.

Тиль смотрел завороженно. Он никогда не видел войны. В эльфийских преданиях были битвы — с чудовищами, с темными силами, с другими народами. Но это было по-другому. Это было медленно, грязно, бессмысленно.

— Зачем они это делают? — спросил Фин.

— Не знаю, — ответил Эгиль. — Браги говорит, что за землю. А мне кажется, что просто привыкли. Дед воевал, отец воевал, и я буду. По-другому не умеют.

Внизу что-то изменилось. Фигурки на поле побежали быстрее, закричали — даже на холме было слышно далекое эхо криков. Потом ударили пушки — сразу несколько, оглушительно громко. Фин зажал уши. Тиль смотрел.

Ядра падали в гущу бегущих, вздымая фонтаны черной земли. Люди падали, вставали, падали снова. Крики не прекращались.

— Надо идти, — сказал Эгиль. — Нельзя здесь долго стоять. Прилететь может.

Они спустились с холма и пошли дальше, огибая долину по склонам. Бой остался позади, но звуки еще долго преследовали их — крики, взрывы, лязг металла.

К вечеру они вышли к реке. Широкая, быстрая, с темной водой, она разрезала равнину надвое. На том берегу виднелись огни — редкие, далекие.

— Там Вольный, — сказал Эгиль. — Но до него еще идти вдоль реки. Тут брод есть, через полчаса ходьбы, но я дальше не пойду. Мне назад надо, к своим.

— Спасибо, — сказал Тиль.

— Не за что. — Эгиль помялся. — Вы это... возвращайтесь. Расскажете, что там, в городе.

— Расскажем.

Парень развернулся и побежал обратно, легко перебирая ногами по каменистой почве. Тиль и Фин остались одни.

— Страшно там было, — сказал Фин. — На поле.

— Страшно.

— А люди так всегда живут?

— Наверное.

— Зачем?

Тиль не ответил. Он смотрел на огни на том берегу и думал о том, что где-то там, среди этих огней, живут те, кто помогал убивать его народ. И что он придет к ним и спросит. А потом — что?

Он не знал.

— Пойдем, — сказал он. — Надо найти брод.

Они пошли вдоль реки, и темная вода текла рядом, унося с собой отзвуки далекой войны.

Глава 13

Брод они нашли, когда уже совсем стемнело.

Река здесь разливалась широко, но мелко — вода доходила только до колен. Тиль ступил в воду первым, нащупывая дно палкой, которую вырезал по дороге. Вода была ледяной — горной, не успевшей прогреться за лето.

— Холодно, — сказал Фин, заходя следом и вздрагивая всем телом.

— Терпи.

Они перешли реку медленно, осторожно, стараясь не поскользнуться на гладких камнях. На том берегу Тиль рухнул на траву, растирая закоченевшие ноги. Фин упал рядом, стуча зубами.

— Никогда... не любил... воду, — выговорил он.

— Я тоже.

Они полежали несколько минут, приходя в себя. Потом Тиль встал и огляделся. Берег здесь был пологим, поросшим кустарником, а дальше начинались холмы — такие же, как на той стороне, но без следов войны. В небе горели звезды — яркие, чужие, не те, что светили над лесом.

— Где город? — спросил Фин.

— Вдоль реки. Эгиль сказал — на запад.

— Пойдем?

— Нет. Переночуем здесь. Завтра с рассветом.

Фин кивнул и снова свернулся калачиком, пытаясь согреться. Тиль сидел, глядя на звезды, и думал о том, сколько еще ночей ему придется провести под чужим небом.

Утром их разбудил шум.

Тиль открыл глаза и увидел, что по реке плывут лодки. Много лодок — десятка два, с высокими носами и кормами, груженные чем-то тяжелым. Люди на веслах гребли молча, сосредоточенно, и лодки быстро скользили вниз по течению.

— Куда они? — прошептал Фин.

— Не знаю. Тихо!

Когда последняя лодка скрылась за поворотом, Тиль встал и подошел к воде. На песке остались следы — глубокие борозды от килей, отпечатки сапог, и что-то еще. Что-то блестящее.

Он наклонился и поднял с земли монету. Золотую. С одной стороны — человеческий профиль, с другой — какие-то знаки.

— Золото, — сказал Фин, заглядывая через плечо. — Настоящее.

— Откуда оно здесь?

— Может, обронили.

Тиль повертел монету в пальцах. Она была тяжелой, теплой, будто хранила тепло рук, которые ее касались.

— Пойдем, — сказал он. — Посмотрим, откуда они плыли.

Они пошли вверх по течению, вдоль берега. Вскоре река сузилась, течение стало быстрее. Появились скалы — сначала отдельные валуны, потом целые выходы породы. А потом впереди показался вход в пещеру. Огромный, черный, уходящий глубоко в скалу.

— Туда они плыли, — сказал Фин. — Или оттуда.

— Оттуда. Лодки были груженые. Значит, внутри что-то добывают.

— Золото?

— Может быть.

Тиль подошел ко входу. Из пещеры тянуло холодом и сыростью, и еще чем-то — запахом, который он не мог определить. Металл? Кровь? И то, и другое.

— Пойдем посмотрим? — спросил Фин.

Тиль колебался. Ему нужно было в город, к людям, к ответам. Но золото, лодки, тайна — все это тянуло внутрь, обещало новые знания, новые куски головоломки.

— Пойдем, — решил он. — Но осторожно.

Они вошли в пещеру.

Внутри было темно — хоть глаз выколи. Тиль зажег факел, припасенный еще от гномов, и слабый свет выхватил из темноты стены, покрытые какой-то слизью, и пол, истоптанный сотнями ног.

— Тут много ходят, — сказал Фин. — Видишь?

Он указал на пол. Следы действительно были свежими — четкие отпечатки сапог, вдавленные в глину.

Они пошли по следам. Тоннель вел вглубь, постепенно расширяясь. Иногда попадались ответвления — узкие, темные, уходящие в никуда. Тиль держался главного хода.

Через полчаса они услышали звуки.

Удары. Много ударов, ритмичных, тяжелых. Звон металла. Глухие голоса.

— Работают, — шепнул Фин.

— Тихо.

Они подкрались к краю огромного грота и выглянули из-за камня.

Внизу, при свете факелов и масляных ламп, кипела работа. Люди — десятки людей — дробили породу кирками, грузили ее в тачки, отвозили куда-то в темноту. Другие промывали что-то в деревянных лотках, третьи плавили металл в примитивных печах.

— Золото, — выдохнул Фин. — Они моют золото.

Тиль смотрел внимательнее. Люди работали молча, без отдыха, без перерывов. Над ними стояли надсмотрщики с плетьми, и время от времени плети опускались на спины замешкавшихся.

— Рабы, — понял Тиль. — Это рабы.

— Откуда они?

— Не знаю. Может, пленные. Может, купленные. Не важно.

В дальнем конце грота виднелась еще одна пещера, поменьше. Там сидели люди в богатой одежде — судя по всему, хозяева. Они пили вино, ели мясо и смотрели на работающих с равнодушием, которое бывает только у тех, кто давно привык к чужой боли.

— Нам туда, — сказал Тиль.

— К хозяевам?

— Да. Узнаем, кто они.

Они обошли грот по верху, прячась за выступами и сталагмитами. Спустились незаметно с другой стороны, там, где темнота была гуще.

Хозяева сидели за грубым каменным столом. Их было четверо — трое мужчин и одна женщина. Все при оружии, все с жесткими, обветренными лицами. Женщина курила трубку, пуская кольца дыма в потолок пещеры.

— ...завтра еще партия придет, — говорил один из мужчин. — С юга. Двадцать голов.

— Маловато, — ответила женщина. — Нам нужно сорок, чтобы выполнить заказ.

— Больше нет. Война всех сожрала. Мужиков не хватает.

— Тогда бери баб. И детей. Они тоже могут работать.

— Дети дохнут быстро.

— Значит, бери еще. Не наша забота.

Тиль слушал, и внутри у него закипала холодная ярость. Такая же, как тогда, в болотах, перед троном. Только теперь она была направлена не на тень, не на память, а на живых людей.

— Кто заказчик? — спросил второй мужчина.

— Гномы, — ответила женщина. — Те, из-под горы. Им золото нужно для каких-то дел. Платят хорошо. Наше дело маленькое — намыть и отдать.

— А зачем им столько?

— Не знаю. И знать не хочу. Лишнее знание — лишние проблемы.

Тиль замер. Гномы. Те, из-под горы. Значит, не все гномы такие, как Торвин и его люди. Кто-то из них тоже участвует в этой игре. Кто-то покупает рабов, чтобы добывать золото. Для чего?

— Ты, — раздалось сзади. — Стоять.

Тиль обернулся. Позади стоял надсмотрщик с плетью. Лицо у него было тупое, равнодушное, глаза смотрели на эльфов без удивления — как на еще одну пару рабов.

— Кто такие? — спросил он. — Как сюда попали?

— Мы... — начал Тиль.

Но договорить не успел.

Надсмотрщик открыл рот, чтобы позвать остальных, и в этот момент Фин шагнул вперед и ударил его. Просто кулаком в лицо. Не сильно, но неожиданно. Надсмотрщик покачнулся, взмахнул руками и рухнул на камни.

— Бежим! — крикнул Фин.

Они побежали. Вверх по склону, цепляясь за камни, перепрыгивая через лужи и ямы. Сзади закричали, засвистели, затопали сапоги.

— Сюда! — Тиль нырнул в узкий лаз между скалами. Фин протиснулся следом.

Они ползли в темноте, не видя ничего, царапая руки об острые края. Погоня гремела где-то рядом, но постепенно стихала.

Лаз вывел их к реке. Той самой, по которой плыли лодки. Тиль вывалился наружу, тяжело дыша. Фин выполз следом, весь в пыли и крови — порезал щеку о камень.

— Живы, — выдохнул он.

— Живы.

Они полежали немного, потом встали и пошли прочь от пещеры. Вдоль реки, на запад, туда, где горели огни Вольного.

— Ты зачем его ударил? — спросил Тиль.

— Он бы позвал других. — Фин пожал плечами. — Я не думал. Просто сделал.

— Молодец.

Фин улыбнулся — впервые за долгое время улыбка у него была не пустой, а почти осмысленной.

— Я, кажется, становлюсь живым, — сказал он.

Тиль кивнул.

— Похоже на то.

Они пошли дальше. Сзади осталась пещера, полная рабов и золота. Впереди был город, полный ответов. А в руке у Тиля все еще была зажата золотая монета — та, первая, найденная на берегу.

Он посмотрел на нее. Профиль человека, знаки на обороте. Золото, ради которого люди убивают людей. Золото, ради которого гномы предают гномов. Золото, которое, может быть, где-то глубоко связано с троном в болотах и пустотой в лесу.

Он разжал пальцы и бросил монету в реку.

— Зачем? — удивился Фин.

— Не нужно оно нам.

Монета мелькнула в воздухе, ударилась о воду и исчезла в темной глубине.

Они пошли дальше.

Глава 14

Вольный оказался городом, каких Тиль никогда не видел.

Он вырос из равнины внезапно — сначала отдельные дома, потом целые улицы, потом стена. Высокая, каменная, с башнями через каждые сто шагов. На башнях горели огни, у ворот стояла стража.

Тиль и Фин наблюдали за городом из-за холма, поросшего колючим кустарником. До заката оставался час, и ворота еще были открыты — люди входили и выходили, телеги скрипели колесами, погонщики покрикивали на волов.

— Как туда попасть? — спросил Фин.

— Не знаю. Нас не пустят.

— Почему?

— Мы эльфы. Они не любят чужих.

Фин задумался. Потом сказал:

— А если спрятать крылья?

— Как?

— Завернуть в плащ. Прижать покрепче. Сделать вид, что мы люди. Только маленькие.

Тиль посмотрел на него. Идея была безумной, но другого плана не было.

— Попробуем.

Они сняли плащи, замотали крылья как можно плотнее, прижали к спине ремнями от мешков. Получилось неловко, горбато, но издалека могло сойти за сутулость или горб.

— Идем, — сказал Тиль.

Они спустились с холма и направились к воротам.

Стражник у ворот был скучающим и невнимательным. Он грыз яблоко, поглядывая на заходящее солнце, и лишь мельком скользнул взглядом по двум путникам в пыльных плащах.

— Кто такие? — спросил он лениво.

— Торговцы, — ответил Тиль. — С востока.

— Чем торгуете?

— Травами. Лекарственными.

Стражник хмыкнул.

— Лекари, значит. Проходите. Только имейте в виду: в городе комендантский час. После заката шастать запрещено. Если стража поймает — в яму посадим.

— Поняли. Спасибо.

Они прошли в ворота, стараясь не ускорять шаг. Сердце у Тиля колотилось где-то в горле, но сзади не раздалось окрика, не засвистели дудки. Они были внутри.

Город встретил их шумом, запахами и грязью.

Узкие улицы были забиты народом — торговцы, покупатели, нищие, солдаты, женщины с корзинами, дети, собаки, куры. Все кричали, толкались, смеялись, ругались. Тиль никогда не видел столько людей в одном месте.

— Куда теперь? — спросил Фин, озираясь.

— Надо найти того, о ком говорил старик. Который все знает.

— А как его найти?

— Спросить.

Тиль подошел к торговцу, торгующему пирожками с лотка.

— Простите, — сказал он. — Я ищу человека. Он все знает про здешние места.

Торговец посмотрел на него с подозрением.

— Много таких. Тебе какого?

— Того, кто знает про большие дела. Про сделки с гномами. Про золото.

Торговец поперхнулся, закашлялся. Отвернулся, делая вид, что очень занят своими пирожками.

— Не знаю такого, — буркнул он. — Иди отсюда.

Тиль отошел. Подошел к другому, к третьему — результат был тот же. При упоминании золота и гномов люди замолкали и отводили глаза.

— Боятся, — сказал Фин. — Кого-то боятся.

— Значит, мы по адресу.

Они бродили по городу до самого заката. Спрашивали, получали отказы, снова спрашивали. Уже стемнело, когда какой-то старик в рваном плаще дернул Тиля за рукав.

— Ш-ш-ш, — зашипел он. — Тихо. Идем за мной.

— Куда?

— К тому, кого ищешь. Только быстро, пока стража не нагрянула.

Они пошли за стариком по темным переулкам, мимо спящих собак, мимо пьяных, валяющихся прямо в грязи, мимо запертых ставней и потухших окон. Старик привел их к старому дому на окраине, постучал три раза, потом еще два.

Дверь открылась.

— Входите, — сказал старик и исчез в темноте.

Тиль и Фин переступили порог.

Внутри было тесно, накурено, жарко. Горела одна свеча, выхватывая из темноты стол, заваленный бумагами, и человека, сидящего за ним.

Человек был стар, лыс, с длинной седой бородой и хитрыми глазами, блестящими в полумраке. Он рассматривал вошедших с нескрываемым интересом.

— Эльфы, — сказал он наконец. — Настоящие. В моем доме. Кто бы мог подумать!

— Ты тот, кто все знает? — спросил Тиль.

— Я тот, кто много знает. Достаточно, чтобы оставаться в живых. А вы кто такие, чтобы спрашивать?

— Мы с востока. Из-за гор. Наш лес умирает.

— Знаю. — Человек кивнул. — Слышал. Трон в болотах, пустые эльфы, Совет, который продался. Я много чего знаю.

— Кто ты?

— Зови меня Крыса. Так меня тут все зовут. Потому что я умею прятаться и находить то, что другие не видят.

Он усмехнулся и жестом предложил садиться. Тиль и Фин опустились на скамью напротив.

— Вы ищете тех, кто помогал вашему Совету, — сказал Крыса. — Я прав?

— Прав.

— Имена?

— Имена.

Крыса откинулся на спинку стула, потер лысину.

— Имена я знаю. Но просто так не скажу. Информация — товар. А товар стоит денег.

— У нас нет денег.

— А что есть?

Тиль задумался. Золота у них не было, серебра тоже. Только ножи, одежда и усталость.

— У нас есть история, — сказал он. — Про трон. Про то, как мы его сожгли. Про принцессу, которую спасли.

Крыса прищурился.

— Трон сожгли вы?

— Я.

— Тогда садись ближе. И рассказывай.

Тиль рассказывал долго. Про Совет, про черных птиц, про Лилиан, про пустых, про путь через горы, про гномов, про Кровавые земли, про пещеру с рабами. Крыса слушал, не перебивая, только покачивал головой иногда.

Когда Тиль закончил, старик долго молчал. Потом встал, подошел к окну, задернул занавеску поплотнее.

— Я знаю эти имена, — сказал он. — Торговый дом «Черная вода». Купцы с юга. Они давно торгуют с гномами и с вашим Советом. Поставляют оружие, золото, рабов. И знания.

— Где их найти?

— Здесь, в Вольном. У них контора на рыночной площади. Самый богатый дом. Не ошибешься.

Тиль встал.

— Спасибо.

— Погоди. — Крыса поднял руку. — Ты пойдешь туда сейчас?

— Да.

— Глупо. Там охрана, там магия, там люди, которые убивают за косой взгляд. Ты не дойдешь до двери.

— А что делать?

— Ждать до утра. Я дам вам проводника. Он отведет к черному ходу. А дальше — сами.

Тиль хотел возразить, но Крыса остановил его жестом.

— Ты спас принцессу, сжег трон. Ты сильный. Но в городе другие законы. Здесь побеждают не силой, а хитростью. Если не научишься — умрешь. И дело твое умрет с тобой.

Тиль молчал долго. Потом кивнул.

— Хорошо. До утра.

Крыса улыбнулся беззубым ртом.

— Вот и умно. А пока — ешьте. И спите. Утро вечера мудренее.

Он хлопнул в ладоши, и из темноты вынырнула девушка с мисками горячей похлебки.

Тиль и Фин ели молча. Где-то за стенами дома гудел ночной город. А в голове у Тиля уже выстраивался план.

Завтра он встретится с теми, кто убивал его народ.

Завтра он спросит.

А там — будь что будет.

Глава 15

Тиль проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, — шептал Фин. — Уже светает.

Тиль открыл глаза. В комнате было серо — предрассветный свет просачивался сквозь щели в ставнях. Крыса сидел за столом и пил какую-то бурду из глиняной кружки.

— Проводник ждет у черного хода, — сказал он, не оборачиваясь. — Идите.

Тиль встал. Тело ломило после ночи на жесткой лавке, но это была привычная боль.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Если выживете — расскажете. Если нет — мне тоже не жалко. Я свое пожил.

Они вышли через черный ход в узкий переулок, заваленный мусором. Там их ждал мальчишка лет двенадцати — босой, чумазый, с быстрыми глазами.

— За мной, — сказал он и побежал.

Тиль и Фин едва поспевали. Мальчишка петлял по переулкам так быстро, что через пять минут Тиль потерял ориентацию. Дома, заборы, кучи мусора, вонючие лужи — все слилось в одну серую массу.

— Тут, — сказал мальчишка, останавливаясь у высокой стены. — За ней контора. Черный ход за углом. Дальше я не пойду.

— Почему?

— Боюсь.

Мальчишка развернулся и убежал так же быстро, как появился.

Тиль и Фин остались одни.

— Ну что? — спросил Фин. — Идем?

— Идем.

Они обогнули стену и увидели дверь. Обычную, деревянную, ничем не примечательную. Тиль толкнул — заперто.

— Надо стучать, — сказал Фин.

— Если постучим — откроют те, кто внутри. Или те, кто снаружи.

— А кто снаружи?

Тиль оглянулся. Улица была пуста. Только где-то вдалеке лаяла собака да кричал петух.

— Ладно. Стучим.

Он постучал три раза. Тишина. Потом еще три.

Дверь приоткрылась. В щели блеснул глаз.

— Кто?

— Путники. Крыса прислал.

Глаз исчез. Дверь открылась шире.

— Входите.

Они шагнули внутрь.

Внутри было темно и сыро. Пахло плесенью и еще чем-то — травами, что ли. Тиль разглядел лестницу, уходящую вверх, и человека, стоящего рядом.

— Наверх, — сказал человек. — Второй этаж. Там ждут.

Они поднялись по скрипучим ступеням. На втором этаже оказалась комната — большая, светлая, с окнами на улицу. За столом сидел человек в богатой одежде. Лет сорока, с холеным лицом и тонкими пальцами, унизанными перстнями.

— Эльфы, — сказал он с легкой усмешкой. — В моем доме. Какая честь.

— Ты из торгового дома «Черная вода»? — спросил Тиль.

— Я глава этого дома. Меня зовут Аргус. А вы?

— Не важно.

— Ошибаешься. Имя — это все. Если я знаю твое имя, я знаю, кто ты. Если не знаю — ты никто.

— Я тот, чей лес вы убили.

Аргус поднял бровь. Усмешка исчезла.

— Вот как. Значит, дошел. Интересно. Садись, рассказывай.

Тиль не сел.

— Я не рассказывать пришел. Я спрашивать. Зачем вы помогали Совету?

— За деньги, — просто ответил Аргус. — За большие деньги. Гномы платят золотом, ваш Совет — магией. Хороший обмен.

— Вы знали, что магия убьет лес?

— Знали. Это было условием.

Тиль почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Такая же, как тогда, в болотах. Он сжал кулаки.

— Ты понимаешь, сколько эльфов погибло? Сколько сошло с ума? Сколько стали пустыми?

— Понимаю. — Аргус скрестил руки на груди. — И мне жаль. Правда. Но бизнес есть бизнес.

— Бизнес?

— А ты думал, что движет миром? Любовь? Доброта? Нет. Деньги. Власть. Знания. Все остальное — украшения.

Тиль шагнул вперед. Фин схватил его за руку.

— Тише, — шепнул он. — Не здесь.

Аргус смотрел на них с интересом, без страха.

— Твой друг прав, — сказал он. — Не здесь. Здесь охрана, здесь ловушки, здесь люди, которые убьют вас раньше, чем вы до меня дотронетесь. Если хочешь драться — выходи на улицу. Но лучше поговорим.

Тиль заставил себя остановиться. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле.

— Говори, — выдавил он.

— Я уже все сказал. Мы помогали Совету. Мы получили плату. Все довольны. Кроме вас, конечно. Но вы — проигравшая сторона. Проигравшие всегда недовольны.

— Ты знаешь, что Совет сделает дальше?

— Догадываюсь. — Аргус взял со стола яблоко, надкусил. — Они хотят полной власти. Хотят, чтобы все эльфы стали пустыми. Тогда ими легко управлять. Это логично.

— Это безумие.

— Для тебя — безумие. Для них — план. И он работает. Вы, эльфы, слишком долго жили в своем лесу, думали, что мир вращается вокруг вас. А мир вращается вокруг денег и власти. Всегда вращался.

Тиль молчал. Слова Аргуса были циничны, но в них была правда. Та самая, которую он не хотел признавать.

— Что мне делать? — спросил он.

— Сдаться, — усмехнулся Аргус. — Или бороться. Выбирай. Только помни: Совет сильнее. У них магия, у них деньги, у них союзники. А у тебя — пустой эльф и пара вопросов без ответов.

— У меня есть правда.

— Правда никого не интересует. Правда — это товар. И твоя правда сейчас ничего не стоит.

Аргус встал. Подошел к окну, посмотрел на улицу.

— Я дам тебе совет. Бесплатно. Уходи из города. Возвращайся в лес. Спрячься. Живи тихо. Совет рано или поздно уничтожит сам себя — такие всегда уничтожают. Дождись этого. И тогда строй заново.

— А если я не хочу ждать?

— Тогда умрешь. Быстро и бессмысленно. И ничего не изменишь.

Тиль смотрел на его спину. Широкую, уверенную, недосягаемую.

— Ты не боишься, что я убью тебя прямо сейчас?

— Нет. — Аргус обернулся. — Потому что ты не убийца. Ты эльф. Вы слишком долго жили в мире, чтобы уметь убивать по-настоящему. Даже когда нужно.

Он был прав. Тиль чувствовал это. Ярость была, но не было решимости. Не было той холодной жестокости, с которой Аргус говорил о смерти.

— Иди, — сказал Аргус. — И подумай над моими словами. А если надумаешь бороться — приходи. Я не враг тебе. Я просто торговец. Я торгую со всеми.

Он махнул рукой, и из темноты выступили двое стражников.

— Проводите гостей к выходу, — сказал Аргус. — И проследите, чтобы их никто не тронул. Они под моей защитой. Пока.

Стражники кивнули и повели Тиля и Фина вниз.

На улице было уже светло. Солнце поднималось над крышами, обещая жаркий день. Тиль стоял у стены и смотрел на закрывшуюся дверь.

— Что теперь? — спросил Фин.

— Не знаю.

— Он прав?

— В чем?

— В том, что мы не умеем убивать?

Тиль посмотрел на свои руки. Обычные руки, с длинными пальцами, с черными пятнами на ладонях — следами той магии, которой он сжег свою память.

— Не знаю, — повторил он. — Может быть, прав. А может быть, нет.

— А тот, в пещере? Который хотел позвать других? Я его ударил. И он упал.

— Ты его не убил.

— Не убил. Но мог бы.

Тиль посмотрел на Фина. В его глазах было что-то новое. Не пустота, не бессмысленная улыбка. Что-то темное, тяжелое, взрослое.

— Мог бы, — согласился Тиль. — Но не убил. Значит, еще не время.

— А когда будет время?

— Когда выбора не останется.

Они пошли по улице, прочь от конторы «Черной воды». Город просыпался, открывались лавки, выползали нищие, начинали кричать торговцы. Жизнь шла своим чередом, не замечая двух эльфов, несущих в себе правду, которая никому не нужна.

— Куда теперь? — спросил Фин.

— К гномам. Надо рассказать Торвину, что его сородичи торгуют рабами.

— А потом?

— Потом — в лес. К Совету.

— Ты пойдешь к ним?

— Пойду.

— И что скажешь?

Тиль остановился. Посмотрел на небо — чистое, синее, чужое.

— Скажу, что я знаю. А там — будь что будет.

— Я с тобой.

— Знаю.

Они пошли дальше, к воротам, к горам, к лесу. А за спиной оставался город, полный людей, которые продавали все — и золото, и правду, и чужие жизни.

Глава 16

Они вышли из Вольного к полудню.

Стража у ворот проводила их ленивыми взглядами — эльфы, замотанные в плащи, никого не интересовали. За стенами начиналась равнина, серая и бескрайняя, уходящая к горам, которые виднелись на горизонте едва заметной полоской.

— Долго идти, — сказал Фин.

— Долго.

— А есть другой путь?

— Есть. — Тиль посмотрел на небо. — Лететь.

Фин проследил за его взглядом. В небе кружили птицы — не черные, обычные, хищные. Они описывали широкие круги, высматривая добычу.

— Я не могу, — сказал Фин. — Крылья болят.

— Я тоже не могу. Значит, пойдем пешком.

Они пошли по пыльной дороге, ведущей на восток. Солнце палило нещадно — даже для эльфов, привыкших к лесной прохладе, эта жара была испытанием. Фин быстро вспотел, раскраснелся, начал отставать.

— Отдыхай, — сказал Тиль, останавливаясь. — Посидим в тени.

Они сели под чахлым деревцем, единственным на километр вокруг. Тиль достал флягу, протянул Фину. Тот жадно припал к воде.

— Ты думаешь, Торвин нам поверит? — спросил Фин, отдышавшись.

— Должен.

— А если нет?

— Тогда пойдем дальше. К Совету. Одни.

Фин посмотрел на него.

— Ты не боишься?

— Боюсь. — Тиль убрал флягу. — Но это не важно.

— А что важно?

— Сделать. Просто сделать. А там — будь что будет.

Они посидели еще немного, потом встали и пошли дальше. Дорога тянулась бесконечной лентой, горы не приближались, равнина не кончалась. Только птицы в небе — все те же, хищные, кружащие — провожали их взглядами.

К вечеру они добрались до подножия холмов. Тех самых, где начинались отроги гор. Здесь дорога раздваивалась — один путь вел на север, к гномьим туннелям, другой — на восток, к перевалу.

— Куда? — спросил Фин.

— К гномам. Но сначала... — Тиль всмотрелся в скалы. — Там что-то есть.

На одной из скал, высоко вверху, чернело пятно. Небольшое, почти незаметное, но Тиль почему-то замер, глядя на него.

— Гнездо, — сказал Фин. — Орлиное.

— Откуда знаешь?

— Видел такие. В детстве. Мы лазили смотреть, когда орлы улетали. Там кости были. Мелкие.

Тиль кивнул. Что-то тянуло его к этому гнезду. Не любопытство — нужда.

— Подожди здесь, — сказал он. — Я быстро.

— Ты полезешь?

— Да.

— Это высоко.

— Я эльф. Я умею летать.

Фин посмотрел на его крылья — усталые, израненные, покрытые пылью.

— Не взлетишь.

— Не взлечу. Полезу.

Тиль подошел к скале. Она была отвесной, но уступы и трещины позволяли карабкаться. Он начал подъем.

Это было трудно. Руки дрожали от усталости, ноги скользили по гладкому камню, каждый метр давался с боем. Но он лез. Потому что знал: там, наверху, его ждет что-то важное.

Он лез долго. Солнце село, наступили сумерки, потом темнота. Тиль продолжал карабкаться на ощупь, цепляясь за выступы, молясь всем богам, которых знал, чтобы не сорваться.

Рука нащупала край. Гнездо.

Тиль подтянулся и перевалился через край. Несколько минут лежал, тяжело дыша, приходя в себя. Потом открыл глаза.

Гнездо было огромным. Сплетенным из толстых веток, устланным шерстью и костями. В центре лежало яйцо. Одно. Большое, с человеческую голову, грязно-белое, с темными крапинками.

Тиль протянул руку, коснулся скорлупы. Она была теплой. Живой.

— Ты пришел, — раздалось сзади.

Тиль обернулся. На краю гнезда сидел орел. Огромный, бурый, с золотистыми перьями на голове. Он смотрел на Тиля немигающим взглядом, и в глазах его было что-то человеческое.

— Ты ждал меня? — спросил Тиль.

— Ждал. Всех жду. Но приходят немногие.

Голос орла звучал не в ушах — в голове. Тиль понял, что это не птица. Что-то другое. Дух? Хранитель?

— Кто ты?

— Страж. Хранитель перевала. Я вижу всех, кто проходит через горы. Вижу, кто идет с миром, а кто с войной.

— А я?

— Ты идешь с правдой. Это редкость.

Орел склонил голову набок.

— Зачем ты пришел в мое гнездо?

— Не знаю. Просто почувствовал.

— Чувство — хороший проводник. Лучше, чем разум. Разум обманывает, чувство — никогда.

Тиль смотрел на яйцо.

— Оно живое?

— Живое. Скоро вылупится. Но без помощи — погибнет.

— Чем я могу помочь?

— Ничем. — Орел усмехнулся — насколько вообще птица может усмехаться. — Ты не можешь помочь птенцу. Ты можешь помочь себе. Смотри.

Он кивнул куда-то в сторону. Тиль посмотрел и увидел.

Там, внизу, на равнине, стоял лес. Его лес. Зеленый, живой, полный звуков и движения. А над лесом висела черная туча — не дождевая, другая. Она опускалась все ниже, и там, где она касалась деревьев, те серели, сохли, умирали.

— Что это? — спросил Тиль.

— То, что ты несешь в себе. — Голос орла звучал печально. — Ты сжег память, но не сжег боль. Она осталась. Она ждет. И когда ты вернешься, она вырвется наружу.

— Как остановить?

— Не знаю. Ты должен найти сам.

Орел расправил крылья, готовясь взлететь.

— Возьми яйцо, — сказал он. — Оно поможет. Не знаю как. Но поможет.

— Но это же твой птенец!

— Все птенцы — мои. И твои тоже. Бери.

Тиль протянул руки, осторожно взял яйцо. Оно было тяжелым, теплым, пульсирующим, как живое сердце.

— Спускайся, — сказал орел. — И помни: путь, который ты выбрал, ведет не туда, куда ты думаешь.

Он взлетел, взмахнул огромными крыльями и исчез в темноте.

Тиль остался один, с яйцом в руках, на краю гнезда, высоко над землей.

Спуск был страшнее подъема.

Яйцо приходилось прижимать к груди одной рукой, второй цепляться за скалу. Тиль скользил, срывался, повисал на пальцах, но яйцо не выпускал. Оно грело грудь сквозь одежду, и это тепло давало силы.

Фин ждал внизу. Когда Тиль спрыгнул с последнего уступа и рухнул на землю, он подбежал, помог встать.

— Что это? — спросил он, глядя на яйцо.

— Подарок. От орла.

— Зачем?

— Не знаю. Сказал, поможет.

Фин потрогал скорлупу.

— Теплое. Живое.

— Живое.

Они пошли дальше, к горам. Ночь была темной, но звезды светили ярко, указывая путь. Тиль нес яйцо, прижимая к груди, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Боль уходила. Не до конца, но уходила.

— Ты думаешь, мы успеем? — спросил Фин.

— Куда?

— В лес. К Совету. Пока туча не накрыла все.

Тиль посмотрел на небо. Там, где должна была быть черная туча, было чисто. Только звезды.

— Успеем, — сказал он. — Должны.

Они шли всю ночь. А на рассвете, когда первые лучи солнца коснулись вершин гор, яйцо в руках Тиля дрогнуло.

По скорлупе побежала трещина.

Глава 17

Трещина на яйце росла медленно, но неумолимо.

Тиль остановился, опустился на колени прямо на каменистую тропу. Фин замер рядом, не дыша.

Скорлупа треснула еще раз, потом еще. Маленький клюв показался в проломе — бледно-розовый, слабый, но живой. Птенец пищал, барахтался, пытался выбраться наружу.

— Помоги ему, — шепнул Фин.

— Нельзя. Сам должен.

Они смотрели, как птенец борется за жизнь. Это длилось долго — может быть, минуту, может быть, час. Наконец скорлупа развалилась на две половинки, и на свет появился орленок.

Он был маленьким, мокрым, беспомощным. Но глаза его — черные, блестящие — смотрели на Тиля с удивительной осмысленностью.

— Здравствуй, — сказал Тиль.

Орленок пискнул и ткнулся клювом в его палец.

— Что теперь? — спросил Фин. — Он же есть хочет.

— Надо найти еду. И тепло.

Тиль завернул птенца в подол рубахи, прижал к груди. Тот сразу затих, согрелся, закрыл глаза.

— Пойдем. В горах есть места, где можно укрыться.

Они пошли дальше, и Тиль чувствовал, как под рубахой бьется маленькое сердечко. Часто-часто, как у всех птенцов. И от этого биения внутри самого Тиля тоже что-то менялось.

К полудню они вышли к развалинам.

Это были не гномьи постройки — старше, совсем другие. Каменные стены, поросшие мхом, полуразрушенные арки, плиты с непонятными знаками. Кое-где еще стояли колонны, упирающиеся в пустоту.

— Что это? — спросил Фин.

— Алтари. Старые. Забытые.

Тиль подошел ближе. В центре развалин возвышалось нечто, похожее на жертвенник — большой камень с выдолбленным углублением. Вокруг валялись кости — мелкие, птичьи, и крупные — чьи-то еще.

— Здесь приносили жертвы, — сказал Тиль. — Давно. Еще до эльфов. До людей. До всего.

— Кому?

— Не знаю. Богам, которых никто не помнит.

Он провел рукой по камню. Тот был холодным, шершавым, но под пальцами чувствовалось слабое тепло — будто внутри еще тлела жизнь.

— Можно здесь остановиться? — спросил Фин. — Я устал.

— Можно.

Они сели у подножия жертвенника, привалившись спинами к теплому камню. Тиль достал припасы — сушеное мясо, лепешки, воду. Разжевал кусочек мяса, дал орленку. Тот проглотил, запищал, требуя еще.

— Прожорливый, — улыбнулся Фин.

— Растет.

Они поели сами, напоили птенца водой из фляги. Тот насытился и заснул, спрятав голову под крыло.

— Ты придумал ему имя? — спросил Фин.

— Нет.

— Надо придумать.

— Зачем?

— Чтобы был свой. Не просто птица, а друг.

Тиль задумался. Смотрел на маленький комочек, спящий у него на груди.

— Скай, — сказал он. — Пусть будет Скай.

— Почему?

— На одном из языков людей это значит «небо». Он будет летать высоко.

Фин кивнул, одобряя.

Ночь опустилась на развалины быстро. Где-то завыли шакалы, в темноте мелькнули чьи-то глаза — волки или кто похуже. Тиль развел костер из обломков старого дерева — здесь его было достаточно.

Огонь плясал, отбрасывая тени на древние камни. Казалось, что тени эти живут своей жизнью — шевелятся, тянутся, что-то шепчут.

— Здесь неспокойно, — сказал Фин.

— Знаю.

— Чувствуешь?

— Чувствую.

Они сидели молча, глядя на огонь. Орленок спал, изредка попискивая во сне.

— Ты веришь в богов? — спросил вдруг Фин.

— Не знаю. Раньше верил. Теперь — нет.

— А почему?

— Потому что боги не спасли лес. Не спасли Лилиан. Не спасли никого. Мы сами спасали.

— Может быть, боги — это мы?

Тиль посмотрел на него.

— Что?

— Ну, когда мы делаем что-то важное, мы становимся богами. Для тех, кому помогли. Для птенца ты сейчас — бог. Ты дал ему тепло, еду, жизнь.

Тиль перевел взгляд на орленка. Тот спал, доверчиво прижавшись к его телу.

— Я не бог, — сказал Тиль. — Я просто эльф, который хочет спасти свой народ.

— Это и есть бог.

Они замолчали. Где-то далеко, в темноте, запел шакал — тоскливо, протяжно, будто оплакивал кого-то.

— Завтра пойдем к гномам, — сказал Тиль. — Надо рассказать Торвину про рабов.

— А потом?

— Потом в лес. К Совету.

— Ты знаешь, что они не отдадут власть просто так?

— Знаю.

— Ты готов убить?

Тиль долго молчал. Потом ответил:

— Не знаю. Посмотрим.

Он не спал всю ночь.

Сидел, подбрасывал ветки в костер, слушал звуки ночи и думал. О Совете, о лесе, о Лилиан, о принцессе, о Фине, об орленке. О том, что будет завтра. О том, что будет послезавтра. О том, будет ли вообще это «послезавтра».

Под утро ему показалось, что камни зашевелились.

Он поднял голову. Жертвенник светился — слабо, едва заметно, будто изнутри пробивался свет. Тиль встал, подошел ближе.

На камне проступали знаки. Те самые, которые он видел днем, теперь горели тусклым золотом. Они складывались в слова — древние, забытые, но почему-то понятные.

«Тот, кто ищет, найдет. Тот, кто нашел, потеряет. Тот, кто потерял, обретет вечность».

— Что это значит? — прошептал Тиль.

Камни молчали. Свет погас так же внезапно, как зажегся.

Тиль вернулся к костру, сел, прижал к себе спящего орленка. Тот пискнул во сне и затих.

Утро наступило неожиданно — просто вдруг стало светло, и ночные звуки сменились дневными. Фин проснулся, потянулся, зевнул.

— Ты не спал?

— Нет.

— Зря. День будет трудный.

— Знаю.

Они собрались, затушили костер, вышли из развалин. Тиль обернулся на прощание. Камни стояли молчаливые, равнодушные, вечные.

— Прощайте, — сказал он.

И они пошли дальше, к горам. Орленок спал у него на груди, и маленькое сердечко билось часто-часто, отсчитывая время, оставшееся до встречи с Советом.

Глава 18

Тропа к гномьим туннелям вилась между скал, то поднимаясь вверх, то ныряя в расщелины. Тиль шел первым, Фин замыкал. Орленок Скай уже не спал — вертел головой, разглядывая мир огромными черными глазами, и требовательно попискивал каждые полчаса.

— Есть хочет, — сказал Фин.

— Знаю.

Тиль остановился, достал остатки сушеного мяса, разжевал кусочек до состояния кашицы и протянул на пальце. Скай проглотил, запищал громче.

— Мало.

— Больше нет. Потерпи, скоро будем у гномов.

Скай недовольно замолчал и спрятал голову под крыло — обиделся.

— С характером, — улыбнулся Фин.

— Весь в меня.

Они пошли дальше. Вскоре тропа вывела их к знакомому входу — тому самому, через который они выходили из гор несколько дней назад. Тиль постучал три раза, как учил Торвин.

Тишина. Потом скрежет — каменная плита сдвинулась в сторону.

— Кто? — раздалось из темноты.

— Тиль. Эльф. Меня ждет Торвин.

Плита отодвинулась полностью. На пороге стоял молодой гном с топором на поясе. Он вгляделся в лица пришельцев, задержал взгляд на Фине, потом на Тиле.

— Вершащий суд ждет, — сказал он. — Идите за мной.

Они вошли в туннель. Скай высунул голову из-за пазухи, завертел ею, разглядывая каменные своды. Гном покосился на птенца, но ничего не сказал.

Торвин сидел в том же зале, за тем же столом. При их появлении он поднял голову, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ты вернулся, — сказал он. — Быстро.

— Новости не ждут.

— Садись. Рассказывай.

Тиль сел напротив. Фин устроился рядом. Скай высунулся по пояс, разглядывая гнома с нескрываемым любопытством.

— У тебя птенец, — заметил Торвин. — Редкость. Где взял?

— Орел дал.

— Какой?

— Страж перевала.

Торвин присвистнул сквозь зубы.

— Сам Страж? Ты ему понравился?

— Не знаю. Сказал, яйцо поможет.

— Поможет? — Торвин всмотрелся в птенца. — Может быть. Эти орлы просто так ничего не дают. Ладно, рассказывай.

Тиль рассказал. Про Вольный, про торговый дом «Черная вода», про Аргуса, про рабов в пещере, про золото, которое гномы покупают ценой человеческих жизней.

Торвин слушал молча, только борода его подрагивала — то ли от гнева, то ли от боли.

Когда Тиль закончил, старый гном долго сидел неподвижно. Потом встал, подошел к стене, уперся в нее лбом.

— Я знал, — сказал он глухо. — Знал, что кто-то из наших замешан. Но не думал, что так глубоко.

— Это твои сородичи?

— Мои. Из клана Каменных Лбов. Они всегда были жадными до золота. Я думал, война с братом их образумила. Оказалось, нет.

Он повернулся.

— Спасибо, Тиль. Ты принес весть, которую я не хотел слышать, но должен был.

— Что ты будешь делать?

— То, что должен. Суд. Казнь. Если понадобится. Это моя земля, мои люди, моя ответственность.

Тиль кивнул.

— Я пойду дальше. В лес. К Совету.

— Знаю. — Торвин подошел, положил тяжелую руку на плечо. — Ты смелый эльф, Тиль. Таких мало. Береги себя.

— Буду.

— И птенца береги. Он принесет тебе удачу. Или смерть. Но это всегда вместе ходит.

Они попрощались. Гномы дали им припасов в дорогу — мяса, лепешек, сушеных фруктов. Скай наелся до отвала и тут же заснул, разомлевший и счастливый.

— В лес, — сказал Тиль, когда они вышли из гор. — Теперь уже близко.

— Сколько идти?

— Дня два. Если быстро.

— Пойдем быстро.

Они пошли. Лес ждал их — темный, молчаливый, полный ответов.

Они шли всю ночь и весь следующий день. Отдыхали только когда Скай просил есть или когда ноги отказывались идти. Лес приближался — деревьев становилось больше, воздух — влажнее, запахи — знакомее.

К вечеру второго дня они вышли к опушке.

Тиль остановился, вглядываясь в знакомые очертания. Лес был живым. Трава зеленела, на деревьях шелестели листья, где-то пели птицы. Ни следа той серой смерти, что царила здесь неделю назад.

— Получилось, — выдохнул Фин. — Лес ожил.

— Не весь. — Тиль покачал головой. — Только часть. Там, глубоко, еще есть пустота. Я чувствую.

— Пойдем?

— Пойдем.

Они вошли в лес. Деревья смыкались над головой, скрывая небо. Тиль вдыхал знакомые запахи — прелой листвы, нагретой коры, лесных цветов — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Дом.

— Смотри, — сказал Фин.

Впереди, на поляне, стоял дом. Тот самый, где жила Лилиан.

Тиль замер. Сердце забилось где-то в горле.

— Надо зайти, — сказал Фин.

— Надо.

Они подошли к дому. Дверь была открыта. Изнутри доносилось пение.

Тиль шагнул внутрь.

Лилиан сидела в углу, обхватив колени руками, и раскачивалась вперед-назад. Та же поза, те же спутанные волосы, то же пустое лицо. Но глаза... глаза были другими.

Она смотрела на Тиля.

— Ты пришел, — сказала она. Голос был тихим, но не пустым. В нем звучало что-то живое.

— Я пришел.

— Поздно. Всегда поздно.

— Я знаю.

Она улыбнулась — слабо, едва заметно.

— Я помню, — сказала она. — Все помню. Как ты уходил. Как я ждала. Как становилась пустой. А потом — как ты пришел и сжег трон. Я видела. Оттуда, из темноты, видела.

— Ты... ты была там?

— Была. Часть меня. Та, что не умерла. Она видела, как ты сжигал память. Как плакал. Как отпускал.

Тиль молчал.

— Спасибо, — сказала Лилиан. — За то, что отпустил. Я не могла уйти, пока ты держал.

— А теперь?

— Теперь могу.

Она встала. Впервые за два года встала сама, без чужой помощи. Подошла к Тилю, посмотрела в глаза.

— Ты стал другим, — сказала она.

— Ты тоже.

— Мы все стали другими.

Она протянула руку, коснулась его щеки. Пальцы были теплыми, живыми.

— Прощай, Тиль.

— Прощай, Лилиан.

Она улыбнулась в последний раз, развернулась и вышла из дома. Тиль смотрел ей вслед через открытую дверь. Она шла по поляне, не оглядываясь, к лесу. Вошла в тень деревьев и исчезла.

Фин тронул его за плечо.

— Она... она ушла?

— Ушла.

— Совсем?

— Совсем.

Тиль постоял еще минуту, потом развернулся и вышел из дома. Скай высунул голову, запищал — то ли спрашивая, то ли утешая.

— Все хорошо, — сказал Тиль птенцу. — Все правильно.

Они пошли дальше, вглубь леса, туда, где ждал Совет.

Где-то позади, на опустевшей поляне, ветер шевелил траву, и в этом шелесте слышалась колыбельная. Тихая, прощальная, последняя.

Он не обернулся.

Глава 19

Тиль и Фин шли через лес, и лес встречал их тишиной.

Не той мертвой тишиной, что царила здесь неделю назад, а другой — настороженной, выжидающей. Будто все живое затаилось, наблюдая за двумя путниками, идущими к сердцу дремучей чащи.

Трава под ногами была высокой — по пояс, местами по грудь. Она шелестела, цеплялась за одежду, обвивала лодыжки, будто пыталась удержать, не пустить дальше.

— Здесь густо, — сказал Фин, с трудом продираясь сквозь заросли. — Раньше так не было.

— Раньше лес болел. Теперь выздоравливает.

— А травы всегда такие?

— Нет. — Тиль остановился, оглядываясь. — Такие только в одном месте. В Забытых землях.

— Мы там?

— Похоже.

Фин побледнел. Даже пустота в его глазах на мгновение сменилась чем-то похожим на страх.

— Я слышал о них. Там водятся...

— Знаю.

— И мы туда идем?

— Это кратчайший путь к Совету.

Фин хотел что-то сказать, но передумал. Только вздохнул и пошел дальше.

Скай высунул голову из-за пазухи, завертел ею, принюхиваясь. Воздух здесь был густой, тяжелый, пахнущий травами и цветами — но цветы пахли не так, как в обычном лесу. Слишком сладко, слишком навязчиво, слишком... живо.

— Мне не нравится этот запах, — сказал Фин.

— Мне тоже.

— Но мы идем?

— Идем.

Они углубились в травы, и вскоре лес вокруг исчез. Осталось только море зелени — высокой, бескрайней, колышущейся под ветром, как настоящее море. Головки цветов покачивались на уровне лица, заглядывали в глаза, тянулись к коже.

— Не трогай их, — предупредил Тиль. — Некоторые ядовиты.

Фин убрал руки, спрятал их в карманы.

Они шли долго. Солнце стояло высоко, но здесь, в травах, его свет казался приглушенным, зеленоватым, неживым. Тени стелились по земле причудливыми узорами, и в каждом шевелении чудилось движение — чье-то, постороннее, не их.

— Там кто-то есть, — сказал вдруг Фин.

Тиль замер. Прислушался.

В шелесте трав действительно слышалось что-то еще. Шаги? Дыхание? Он не мог понять.

— Кто здесь? — крикнул он.

Ответа не было. Только ветер и травы.

— Показалось, — сказал Фин, но в голосе его не было уверенности.

Они пошли дальше.

Через час травы расступились, открывая поляну.

Круглую, ровную, поросшую цветами — не такими, как везде, а особенными. Они светились в зеленом полумраке слабым голубоватым светом, и свет этот пульсировал в такт чему-то, что Тиль слышал, но не мог уловить.

— Красиво, — прошептал Фин.

— Опасно.

— Почему?

— Светящиеся цветы — не наши. Чужие. Они пришли откуда-то из-за мира. Питаются тем, что оставляют мертвые.

Фин отступил на шаг.

— Мы пойдем через поляну?

— Придется. Это единственный путь.

Тиль ступил на траву. Она мягко прогнулась под ногами, выпуская сок, пахнущий медом и гнилью одновременно. С каждым шагом свет цветов становился ярче, пульсация — быстрее.

— Они чувствуют нас, — сказал Фин.

— Знаю.

Скай забеспокоился, запищал, забился под рубахой. Тиль прижал его рукой, успокаивая.

— Тихо, маленький. Все хорошо.

Но хорошо не было.

На середине поляны Тиль почувствовал, что земля под ногами стала мягче. Он опустил взгляд — и увидел, как травы обвивают его лодыжки, ползут вверх, к коленям.

— Тиль! — крикнул Фин.

Он тоже был в плену. Зеленые стебли оплетали его ноги, руки, тело, тянулись к лицу.

— Не двигайся! — крикнул Тиль. — Чем больше дергаешься, тем сильнее затягивают!

Они замерли. Травы продолжали ползти, но медленнее, будто тоже ждали.

— Что им надо? — спросил Фин. Голос его дрожал.

— Не знаю. Может, еда. Может, компания. Может, просто так.

— Просто так не бывает.

— Бывает. В Забытых землях все бывает.

Тиль попытался освободить руку. Травы сжались сильнее, до боли, до хруста в костях.

— Не надо, — раздался голос.

Они оба замерли.

Из трав, прямо из земли, поднялась фигура.

Женщина. Молодая, красивая, с длинными волосами цвета спелой пшеницы и глазами, в которых отражалось небо. Она была обнажена, но тело ее оплетали травы, создавая подобие одежды.

— Ты... кто? — выдавил Тиль.

— Я — та, кто живет в лесу, — ответила она. Голос ее шелестел, как листва. — Хозяйка трав. Хранительница Забытых земель.

— Мы не хотели вторгаться. Мы ищем путь к Совету.

— Знаю. — Она склонила голову, разглядывая Тиля с любопытством. — Я давно за тобой наблюдаю. С того самого дня, как ты сжег трон.

— Ты была там?

— Я везде, где есть травы. А травы есть везде.

Она подошла ближе. Травы под ее ногами расступались, кланяясь, как живые.

— Ты сильный, Тиль. Редко кто решается сжечь свои воспоминания. Обычно люди и эльфы цепляются за прошлое, даже когда оно убивает их.

— У меня не было выбора.

— Выбор есть всегда. Ты просто сделал правильный.

Она протянула руку, коснулась его щеки. Пальцы были прохладными, гладкими, как стебли молодых растений.

— Отпусти моих друзей, — сказал Тиль.

— Отпущу. Но сначала скажи: ты готов заплатить?

— Чем?

— Правдой. Ответь на один вопрос — и я отпущу вас.

— Спрашивай.

— Кого ты любишь?

Тиль замер. Вопрос был простым, но ответа у него не было.

— Я не знаю, — сказал он честно.

— Не знаешь или не помнишь?

— Не помню. Я сжег память о любви.

— Но чувство осталось?

— Не знаю. — Тиль закрыл глаза, прислушался к себе. — Кажется, да. Что-то есть. Теплое. Внутри.

— Этого достаточно.

Она убрала руку. Травы, опутывавшие их, разжались, отпустили, уползли обратно в землю.

— Идите, — сказала Хозяйка. — Ваш путь свободен.

— Спасибо.

— Не за что. — Она улыбнулась. — Мы еще встретимся. В час, когда травы зацветут особенно ярко.

— Когда это будет?

— Когда ты умрешь.

Она рассмеялась — тихо, шелестяще, как ветер в листве — и начала таять. Травы сомкнулись над ней, и через мгновение на поляне остались только цветы, светящиеся голубым светом.

Тиль и Фин переглянулись.

— Пошли, — сказал Тиль. — Быстро.

Они побежали через поляну, не оглядываясь. Травы больше не трогали их, только шелестели вслед, будто перешептывались о чем-то своем.

За поляной снова начался лес — обычный, живой, с птицами и зверями. Тиль остановился, перевел дыхание. Скай высунулся, запищал — требовал еды.

— Жив, — выдохнул Фин. — Мы живы.

— Живы.

— Кто она была?

— Не знаю. Но думаю, не враг.

— А кто?

— Хранительница. Таких много в старых местах. Они следят за равновесием.

— И мы ей понравились?

— Похоже.

Они пошли дальше, к сердцу леса. За спиной осталась поляна с цветами. Впереди ждал Совет. А в груди у Тиля билось маленькое сердечко Ская и что-то еще — теплое, забытое, почти умершее, но все еще живое.

Может быть, любовь. Может быть, просто надежда.

Он не знал. И не хотел знать.

Глава 20

Лес после Забытых земель казался почти обычным.

Почти — потому что Тиль чувствовал: что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тени — длиннее, звуки — глуше. Будто сам лес затаил дыхание, ожидая чего-то.

Скай беспокоился. Он вертелся под рубахой, пищал, высовывал голову и снова прятался. Тиль гладил его пальцем, шептал успокаивающие слова, но птенец не унимался.

— Чует что-то, — сказал Фин.

— Чует.

— Плохое?

— Не знаю.

Они вышли к озеру.

Оно лежало в низине, окруженное старыми ивами, ветви которых свисали до самой воды. Вода была темной, почти черной, гладкой, как зеркало. В ней отражалось небо — серое, вечернее, с первой звездой.

— Красиво, — сказал Фин.

— Опасно.

— Почему?

— Такая вода не бывает чистой. В ней кто-то живет.

Словно в ответ на его слова, на поверхности озера пошли круги. Медленные, ровные, расходящиеся от центра к берегам. Тиль отступил на шаг.

Из воды поднялась рука.

Белая, тонкая, с длинными пальцами. За ней — вторая. Потом голова. Женское лицо, бледное, как луна, с черными провалами глаз и длинными волосами, стекающими по плечам водорослями.

— Ты пришел, — сказала она. Голос ее звучал как плеск воды, как шелест камыша, как далекий гром.

— Кто ты? — спросил Тиль.

— Я — та, кто живет здесь. Не та, что в травах. Другая. Хозяйка озера.

— Зачем ты звала меня?

— Я не звала. Ты сам пришел. Все приходят. Рано или поздно.

Она подплыла ближе. Теперь Тиль видел ее всю — стройное тело, покрытое чешуей, длинный рыбий хвост, глаза без зрачков.

— Ты не боишься? — спросила она.

— Боюсь. Но не убегаю.

— Хорошо. Трусы мне не нужны.

Она оперлась локтями о берег, положила голову на руки, разглядывая Тиля с детским любопытством.

— Я знаю тебя, — сказала она. — Тот эльф, который сжег трон. Который отпустил любовь. Который несет птенца за пазухой.

— Откуда?

— Вода все видит. Вода все помнит. Вода течет везде — в ручьях, в реках, в озерах, в крови. Я знаю всё.

— Тогда скажи: что мне делать с Советом?

— А что ты хочешь сделать?

— Остановить их.

— Убить?

Тиль молчал.

— Ты не знаешь, — кивнула она. — Это хорошо. Кто знает точно — тот уже убил внутри себя.

Она поднялась выше, оперлась о берег, и Тиль увидел, что чешуя на ее хвосте переливается всеми цветами — от серебристого до черного.

— Я дам тебе совет, — сказала она. — Бесплатно. За то, что не убежал.

— Слушаю.

— В Совете семь старейшин. Трое — просто трусы. Они пойдут за тем, кто сильнее. Двое — жадные. Им нужна власть. Один — безумен. Он хочет сжечь весь мир. И один — тот, кто все начал.

— Кто?

— Аспен. Он не просто старейшина. Он — создатель трона. Он придумал всё. Он убил принцессу Дня — не сам, но приказал. Он пил из источника пустоты, чтобы стать бессмертным.

Тиль почувствовал, как внутри закипает холодная ярость.

— Где он сейчас?

— Во дворце. Ждет тебя.

— Ждет?

— Он знает, что ты идешь. Вода сказала ему. Он готовится.

— Тогда я пойду быстрее.

— Погоди. — Она подняла руку. — Ты не знаешь главного.

— Чего?

— Аспен — не просто эльф. Он пил из источника долго. Очень долго. Он уже наполовину пуст. Но пустота не убила его — она дала ему силу. Не нашу, другую.

— Какую?

— Темную. Ту, что живет в болотах. Ту, что кормила трон. Он теперь связан с ней. Если ты убьешь его — она вырвется наружу.

— И что будет?

— Лес умрет. Весь. До последнего дерева.

Тиль молчал. В голове было пусто — та самая чистая пустота, которая осталась после сожженной памяти.

— Как мне быть? — спросил он.

— Не знаю. — Русалка покачала головой. —Я вижу, но не знаю. Ты должен решить сам.

Она начала погружаться обратно в озеро.

— Постой, — окликнул Тиль. — Ты говорила, что вода течет в крови. В моей крови тоже?

— Тоже.

— Тогда скажи: что я чувствую на самом деле? Без памяти, без прошлого, просто сейчас?

Она замерла. Потом улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Ты чувствуешь страх. И злость. И надежду. И любовь. Да, любовь — маленькую, слабую, но живую. Она спрятана глубоко, там, куда огонь не добрался. Береги ее.

— К кому?

— К жизни. К лесу. К птенцу. К другу. К самому себе. Ко всему сразу. Это и есть любовь.

Она скользнула в воду и исчезла. Круги на озере расходились еще долго, потом тоже пропали.

Тиль стоял на берегу и смотрел на темную воду.

— Пойдем, — сказал Фин. — Надо идти.

— Надо.

— Ты чего задумался?

— Думаю, как убить того, кого нельзя убивать.

— А если не убивать?

— Тогда он убьет всех.

Фин вздохнул.

— Трудная задача.

— Трудная.

Они пошли дальше. Вокруг темнело, лес становился все гуще, тени все длиннее. Скай уснул, убаюканный теплом и движением.

Где-то впереди, во дворце, ждал Аспен. А в груди у Тиля билось маленькое, слабое, живое тепло.

Глава 21

Они шли всю ночь.

Лес вокруг менялся — становился ниже, корявее, болотистее. Деревья росли прямо из воды, их корни переплетались в причудливые узоры, а стволы покрывала слизь, светящаяся в темноте бледно-зеленым.

— Где мы? — спросил Фин.

— Ближе к болотам. Тем, что у трона.

— Но трон же сгорел.

— Трон сгорел, а болота остались. И то, что в них живет.

Скай проснулся, высунул голову и тревожно запищал. Тиль прижал его к груди, чувствуя, как маленькое сердечко колотится часто-часто.

— Там кто-то есть, — сказал Фин, вглядываясь в темноту.

— Где?

— Везде.

Тиль остановился, прислушался. Сквозь привычные ночные звуки — кваканье лягушек, стрекот насекомых, плеск воды — пробивалось что-то еще. Шорох. Множество шорохов, со всех сторон.

— Они близко, — сказал он.

— Кто?

— Мары.

Фин побледнел. Даже в темноте было видно, как кровь отхлынула от его лица.

— Те, что едят кости?

— Те, что едят всё.

Тиль вытащил нож. Фин сделал то же самое. Они встали спина к спине, как учили в детстве, хотя ни один из них не помнил, когда и кто их учил.

Тишина.

Потом из темноты шагнула тень.

Она была высокой, выше любого эльфа или человека, и тощей — кожа да кости. Руки свисали почти до земли, пальцы заканчивались длинными когтями, глаза горели желтым светом.

— Тиль, — прошептал Фин.

— Вижу.

Тень шагнула ближе. За ней — еще одна. И еще. Они выходили из болот со всех сторон, окружая их плотным кольцом.

— Красивые, — прошелестела первая. Голос ее звучал как шорох сухих листьев. — Вкусные.

— Уходите, — сказал Тиль. — Мы не еда.

— Все — еда. — Мара оскалилась, показывая ряды острых зубов. — Рано или поздно.

— Поздно. Мы еще живы.

— Живы — значит, вкуснее.

Мары засмеялись — сухим, шелестящим смехом, от которого стыла кровь.

— Что делать? — спросил Фин.

— Драться.

— Их слишком много.

— Значит, умрем в драке.

Тиль шагнул вперед, заслоняя Фина. Нож в руке блеснул в свете болотных огней.

Первая Мара бросилась.

Тиль уклонился, полоснул ножом по тянущейся к нему руке. Когти царапнули воздух в сантиметре от лица. Мара взвыла — не от боли, от злости.

— Держись! — крикнул Тиль Фину.

Они рубились молча, экономя дыхание. Мары наступали со всех сторон, их было слишком много, они лезли из темноты бесконечной чередой.

Тиль чувствовал, как силы уходят. Рука с ножом двигалась все медленнее, ноги подкашивались, перед глазами плыли круги.

— Тиль! — закричал Фин.

Тиль обернулся. Фин стоял на коленях, две Мары тянули к нему свои длинные руки. Еще мгновение — и они схватят его.

— Нет!

Тиль рванулся вперед, но путь преградили сразу трое. Он рубил их, отбрасывал, но они лезли снова и снова.

И вдруг все остановилось.

Мары замерли, будто превратились в камни. Желтые глаза погасли, руки опустились.

— Что... — начал Фин.

Из темноты вышел Скай.

Он был маленьким, смешным, с еще не оперившимися крыльями. Но в темноте болот он светился — мягким золотистым светом, от которого Мары шарахались, как от огня.

— Не трогайте, — сказал Скай.

Голос его звучал не по-птичьи — глубоко, властно, древне.

Мары отступили. Еще шаг. Еще.

— Уходите, — сказал Скай. — И не возвращайтесь.

Они ушли. Просто растворились в темноте, будто их никогда и не было.

Тиль стоял, тяжело дыша, и смотрел на птенца. Скай повернул голову, глянул на него черными глазами, в которых горел золотой свет.

— Ты... — выдохнул Тиль.

— Я не просто птица, — сказал Скай. — Я — дух. Хранитель. Тот, кто приходит, когда мир на грани.

— Тот орел... Страж перевала...

— Мой отец. Он отдал меня тебе, потому что знал: ты дойдешь. И я помогу.

— Поможешь чем?

— Дойти. Увидеть. Понять. А дальше — сам.

Скай подошел ближе, ткнулся клювом в руку Тиля. Свет погас, и перед ними снова был просто птенец — маленький, теплый, живой.

— Я устал, — пискнул он обычным голосом. — Есть хочу.

Тиль рассмеялся — впервые за много дней. Подхватил Ская, прижал к груди.

— Пойдем. Найдем еду. И место для ночлега.

— А Мары? — спросил Фин, все еще бледный.

— Не вернутся. Скай сказал — не вернутся.

Они пошли дальше. Болота редели, деревья становились выше, земля — тверже.

Глава 22

Болота остались позади, но лес не становился привычнее.

Деревья здесь были старыми — такими старыми, что их стволы не обхватили бы и десять эльфов. Корни вздымались выше человеческого роста, переплетаясь в причудливые арки, а кроны терялись где-то высоко, в сером утреннем небе.

— Это уже наш лес? — спросил Фин.

— Наш. — Тиль оглядывался. — Самая старая часть. Заповедная.

— Я здесь никогда не был.

— Мало кто был. Сюда даже старейшины не ходят. Говорят, здесь живет...

Он не договорил. Впереди, между деревьями, мелькнула тень.

— Кто там? — крикнул Фин.

Ответа не было. Только ветер качнул ветви, и с них посыпались листья — желтые, сухие, хотя вокруг все зеленело.

— Лесной царь, — сказал Скай из-за пазухи. Голос его звучал серьезно, не по-птичьи. — Он здесь.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую. Он старый. Очень старый. Старше всего леса.

Тиль замедлил шаг. Он слышал о Лесном царе только в сказках — тех, что рассказывали детям перед сном, чтобы не убегали далеко от дома. Говорили, что он живет в самой чаще, что он хранит лес, что он может и помочь, и убить — как захочет.

— Нам к нему? — спросил Фин.

— Не знаю. Может, он сам к нам.

Словно в ответ, ветер усилился. Листья закружились в воздухе, образуя воронку, и из этой воронки вышел он.

Высокий, выше любого эльфа, с кожей, похожей на кору старого дуба, и волосами — сплетенными из ветвей и листвы. Глаза его были зелеными — такими яркими, что казалось, они светятся изнутри.

— Здравствуй, Тиль, — сказал Лесной царь. Голос его звучал как шум листвы, как скрип деревьев, как далекий гром. — Я ждал тебя.

— Ты знаешь меня?

— Я знаю всех, кто живет в моем лесу. А ты живешь здесь давно. Хотя последнее время все больше бродишь где-то.

— Я искал ответы.

— Нашел?

— Частично.

— Этого достаточно. Полных ответов не бывает.

Царь шагнул ближе. Скай высунул голову, зашипел — не страшно, скорее предупреждающе.

— Твой птенец не доверяет мне, — усмехнулся Царь. — Правильно делает. Я не тот, кому стоит доверять.

— Ты враг?

— Я лес. У леса нет врагов и друзей. Есть только то, что растет, и то, что мешает росту.

— А мы?

— Вы — растете. Пока.

Царь обошел их кругом, разглядывая со всех сторон. Под его ногами трава не приминалась, цветы не клонились — он был частью всего этого, частью леса.

— Ты сжег трон, — сказал он. — Это хорошо. Трон был болезнью. Но болезнь не ушла совсем. Она спряталась.

— Где?

— В Совете. В Аспене. В тех, кто пил из источника.

— Я знаю.

— И что ты будешь делать?

— Остановлю их.

— Убьешь?

Тиль молчал.

— Ты не знаешь, — кивнул Царь. — Это правильно. Кто легко решает убивать — тот сам становится болезнью.

Он остановился напротив Тиля, заглянул в глаза.

— Я скажу тебе то, чего не знает никто. Аспен пил из источника не один. С ним была она.

— Кто?

— Та, кого ты любил. Лилиан.

Тиль почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Она была там?

— Была. Не по своей воле. Аспен привел ее, когда ты ушел. Хотел сделать пустой, чтобы забыла тебя. Но она не стала пустой. Она стала другой.

— Какой?

— Мостом. Проводником. Тем, через кто пустота входила в лес. Она не знала этого. Не помнила. Но когда ты сжигал свою память, ты сжег и эту связь.

— Поэтому она смогла уйти?

— Поэтому. Ты освободил ее. И убил ту часть Аспена, которая питалась ею.

Тиль стоял, чувствуя, как внутри поднимается буря. Боль, облегчение, злость, надежда — все смешалось в один клубок, который невозможно было распутать.

— Почему ты говоришь мне это? — спросил он.

— Потому что ты должен знать. И потому что скоро все кончится.

— Что кончится?

— Лес. Мир. Война. Что-то из этого. А может, все сразу.

Царь поднял руку, и ветви над ними раздвинулись, открывая небо. Солнце стояло высоко, но свет его казался тусклым, неживым.

— Аспен уже не эльф, — сказал Царь. — Он — дыра. Пустота, принявшая форму. Если ты убьешь его, дыра останется. И будет сосать жизнь дальше.

— Что же делать?

— Заполнить.

— Чем?

— Собой.

Тиль смотрел на него, пытаясь понять.

— Я должен стать пустым?

— Нет. Ты должен стать наполненным. Настолько, чтобы пустота не могла тебя сожрать. И тогда, когда ты убьешь Аспена, ты сможешь закрыть дыру собой.

— Я умру?

— Может быть. А может, станешь новым лесом. Я не знаю. Такого еще не было.

Царь опустил руку, и ветви сомкнулись, скрывая небо.

— Иди, Тиль. Твой путь почти закончен. Я буду смотреть.

— Ты поможешь?

— Я лес. Я не помогаю. Я просто есть.

Он начал таять — так же, как Хозяйка трав, как русалка. Кора на его лице становилась обычной корой, ветви-волосы сплетались с ветвями деревьев, и через минуту на поляне остался только старый дуб — огромный, могучий, вечный.

— Ушел, — сказал Фин.

— Не ушел. Он всегда здесь.

Тиль постоял еще минуту, глядя на дуб. Потом развернулся и пошел дальше.

— Ты как? — спросил Фин, догоняя.

— Нормально.

— Врешь!

— Вру.

— И что будешь делать?

— То, что сказал. Идти до конца.

Фин вздохнул.

— Ты смелый, Тиль. Я бы не смог.

— Сможешь. Если придется.

— Не хочу, чтобы пришлось.

— Я тоже не хочу.

Они шли молча. Скай дремал, согретый теплом. Лес вокруг жил своей жизнью — шумел, дышал, шептал.

Где-то впереди их ждал дворец.

И конец пути.

Глава 23

Они вышли к дворцу на закате.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, и в этом свете знакомые с детства очертания казались чужими, зловещими. Дворец стоял на холме, оплетенный корнями вековых дубов, но корни эти были серыми, мертвыми, и листья на деревьях висели пожухлыми тряпками.

— Он знает, что мы идем, — сказал Фин.

— Знает.

— Там внутри... там пустота?

— Там Аспен. Остальное не важно.

Тиль двинулся вперед, к тропе, ведущей наверх. Фин шел следом, Скай высунул голову и тревожно попискивал.

— Тиль, — сказал вдруг Фин. — Оглянись.

Тиль обернулся.

С запада, оттуда, где садилось солнце, надвигалась стена. Серая, полупрозрачная, она двигалась не как ветер, не как туман — как живое существо, как огромная волна, готовая накрыть всё.

— Что это? — прошептал Фин.

— Пустота. Она идет за нами.

— Но мы же сожгли трон!

— Трон был только верхушкой. Корни остались. И теперь они тянутся за своим.

Волна приближалась. Тиль видел, как там, где она проходила, деревья серели, сохли, рассыпались в прах. Трава под ней становилась пеплом, воздух — мертвым.

— Бежим! — крикнул Фин.

— Куда? Она быстрее.

— Во дворец! Там стены!

Тиль колебался только мгновение. Потом рванул вверх по тропе, таща Фина за собой. Сзади нарастал гул — голоса тысяч пустых, крики умирающих, шепот самой смерти.

Они вбежали в ворота за секунду до того, как волна ударила в стены.

Дворец содрогнулся. Корни, оплетавшие его, затрещали, заскрипели, но устояли. Внутри было темно — светлячки погасли, факелы потухли, только изредка вспыхивали искры магии, сгорающей в борьбе с пустотой.

— Живы, — выдохнул Фин.

— Пока.

Тиль огляделся. Они стояли в главном зале — том самом, где Совет собирался на свои заседания. Сейчас здесь было пусто. Только длинный стол, стулья вокруг него и семь чаш с недопитым вином.

— Они знали, что мы придем, — сказал Тиль. — Ушли.

— Или спрятались.

— Или стали частью волны.

Скай запищал, забился под рубахой. Тиль выпустил его, и птенец вылетел в зал, кружа под потолком, освещая всё мягким золотым светом.

— Там, — сказал он. — Лестница вниз. Там кто-то есть.

— Аспен?

— Не знаю. Но темнота там гуще.

Тиль двинулся к лестнице. Фин за ним.

Они спускались долго. Лестница уходила вглубь, под корни, под землю, туда, где Тиль уже был однажды — в темнице, где сидел пустой эльф. Сейчас камеры были пусты. Двери открыты, цепи валяются на полу.

В самом низу их ждал зал.

Круглый, с высоким сводчатым потолком, он был залит светом — не золотым, не живым, а мертвенно-белым, исходящим откуда-то из центра. Там, в центре, стоял Аспен.

Он был один. Без стражи, без советников, без свиты. Просто стоял, опираясь на посох, и смотрел на вошедших.

— Ты пришел, Тиль, — сказал он. Голос его звучал ровно, без страха, без злости. — Я знал, что придешь.

— Я пришел.

— И что дальше? Убьешь меня?

— Если придется.

— Придется. Только я не умру.

Аспен шагнул вперед, и Тиль увидел, что он уже не эльф. Глаза его были черными, без зрачков, кожа — серой, как у пустых, и от него тянуло холодом, от которого стыла кровь.

— Я пил из источника дольше всех, — сказал Аспен. — Я стал им. Я — пустота. Ты не можешь убить пустоту.

— Могу. Заполнив собой.

Аспен замер. В черных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Кто тебе сказал?

— Лесной царь.

— Он... он не должен был...

— Он сказал. И я сделаю.

Тиль шагнул вперед. Скай спикировал вниз, сел ему на плечо, расправил крылья — маленькие, еще не оперившиеся, но уже светящиеся золотом.

— Не подходи, — предупредил Аспен. — Я уничтожу тебя. И птенца. И всех, кто за тобой.

— Уничтожай.

Тиль сделал еще шаг. Стена пустоты ударила в него, но Скай вспыхнул ярче, принимая удар на себя.

— Не смей! — закричал Аспен.

— Поздно.

Тиль шагнул в третий раз. Теперь он стоял рядом с Аспеном, лицом к лицу. Протянул руку и коснулся его груди там, где должно было биться сердце.

Там была пустота.

Тиль закрыл глаза и открыл себя. Всю свою боль, всю свою любовь, всю свою надежду — все, что осталось после сожженной памяти, после встреч с призраками, после долгого пути. Он открыл это и пустил внутрь.

Пустота хлынула в него.

Это было больно. Больнее, чем сжигать память. Больнее, чем терять Лилиан. Больнее всего на свете. Холод разрывал изнутри, гасил свет, убивал тепло.

— Тиль! — закричал Фин.

— Не подходи!

Скай взлетел с плеча, закружил над ними, заливая зал золотым светом. Пустота шипела, отступала, но не сдавалась.

Аспен падал. Глаза его закрывались, тело рассыпалось в прах, и ветер уносил этот прах в темноту.

А Тиль стоял. И в нем боролись две силы — пустота, рвущаяся наружу, и свет, который не давал ей вырваться.

— Держись, — шепнул Скай. — Я с тобой.

Тиль держался.

Не знал сколько. Может, минуту. Может, час. Может, вечность.

А потом волна снаружи дрогнула и отхлынула.

Стены дворца перестали трястись. Корни перестали скрипеть. Тишина — настоящая, живая, а не мертвая — опустилась на зал.

Тиль открыл глаза.

Аспена не было. Только пепел на полу и пустота внутри — но пустота уже не страшная, не холодная. Тихая. Чистая. Готовая заполниться чем-то новым.

— Ты живой? — спросил Фин, подбегая.

— Кажется, да.

— А Аспен?

— Ушел.

Скай ткнулся клювом в щеку Тиля.

— Молодец, — сказал он. — Ты справился.

— Мы справились.

Тиль поднялся. Ноги дрожали, в голове шумело, но он стоял.

Они вышли из подземелья, поднялись по лестнице, вышли во двор. Волна отступила. Лес за стенами был жив — не весь, местами серый, местами мертвый, но жив. И там, где стена пустоты коснулась земли, уже пробивались новые ростки.

— Что теперь? — спросил Фин.

— Теперь домой.

— А Совет?

— Совета больше нет. Остальные разбегутся сами.

— А лес?

— Будет расти. Как этот.

Тиль показал на маленький росток, пробивающийся сквозь пепел у его ног.

— Пойдем, Фин. Мы сделали всё, что могли.

Они пошли прочь от дворца, в лес, домой. Сзади оставались руины, пепел и память о том, что было.

Впереди была жизнь.

Глава 24

Они шли через лес, и лес просыпался.

Тиль видел это каждым шагом — там, где еще вчера была серая мертвая трава, сегодня пробивались зеленые ростки. На деревьях, еще недавно стоявших голыми скелетами, набухали почки. В воздухе пахло жизнью — свежей, влажной, упрямой.

— Смотри, — сказал Фин, указывая вверх.

По небу летели птицы. Не черные твари — обычные лесные птицы, которых не было здесь так давно, что Тиль уже забыл их голоса. Они кружили над лесом, перекликались, искали места для гнезд.

— Возвращаются, — сказал Тиль.

— Все возвращаются.

Скай высунул голову, засвистел, подражая сородичам. Те откликнулись, спустились ниже, покружили над путниками и улетели дальше.

— Твой хочет к ним, — заметил Фин.

— Знаю. Но еще рано.

— Когда отпустишь?

— Когда вырастет. Или когда сам захочет.

Скай недовольно пискнул и спрятался обратно.

К вечеру они вышли к знакомой поляне.

Той самой, где стоял дом Лилиан.

Тиль остановился, глядя на пустые окна, на открытую дверь, на заросший травой порог. Внутри было темно и тихо.

— Зайдем? — спросил Фин.

— Нет. Не надо.

— Почему?

— Там ничего нет. Уже ничего.

Он постоял еще минуту, потом развернулся и пошел дальше.

Фин догнал его, пошел рядом.

— Ты грустишь?

— Нет. Не грущу. Просто... помню.

— Это хорошо. Память — это не боль. Это просто память.

— Ты стал мудрым, Фин.

— Я всегда был мудрым. Просто молчал.

Тиль усмехнулся.

Ночь они провели у старого дуба — того самого, под которым Тиль любил сидеть в детстве. Дуб выжил. Кора его была серой, но сквозь нее уже пробивались молодые побеги.

Скай всю ночь вертелся, пищал, требовал еды. Тиль кормил его, гладил, успокаивал.

— Растет, — сказал Фин. — Скоро летать начнет.

— Страшно.

— Что?

— Отпускать. Привык уже.

— Привыкнешь и без него.

— Наверное.

Они замолчали. Где-то в лесу заухал филин, ему ответил другой. Ночная жизнь возвращалась в лес.

— Тиль, — сказал вдруг Фин. — А что мы будем делать завтра?

— Не знаю. Жить.

— Это много.

— Достаточно.

Утром их разбудил шум.

Тиль вскочил, хватаясь за нож. Но это были не враги.

На поляну выходили эльфы.

Много эльфов. Они шли из леса, из разных сторон, несли какие-то вещи, вели детей, тащили поклажу. Лица у всех были усталые, но живые. Никакой пустоты.

— Кто это? — спросил Фин.

— Наш народ. Те, кто выжил. Те, кто прятался.

Эльфы заметили их. Остановились, зашептались. Потом из толпы вышел старик — тот самый привратник, что сидел у дверей Совета. Крылья его по-прежнему висели бессильными лоскутами, но глаза смотрели ясно.

— Тиль, — сказал он. — Мы ищем тебя.

— Зачем?

— Совет пал. Аспен мертв. Пустота отступила. Мы видели это отсюда, из леса. Ты сделал это.

— Не я один.

— Знаю. — Привратник посмотрел на Фина, на Ская. — Все знают. Теперь нам нужно новое управление. Новый совет. Новая власть.

— Это не ко мне.

— К тебе. Ты спас нас. Ты прошел через все. Ты знаешь, что делать.

Тиль покачал головой.

— Я не правитель. Я просто эльф, который хотел спасти свой дом.

— Этого достаточно.

— Нет. Не достаточно. Править должны другие. Те, кто оставался здесь, кто прятал детей, кто сохранил жизнь. Я устал. Я хочу домой.

Привратник смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Мы не будем неволить. Но запомни: двери всегда открыты. Когда отдохнешь — приходи. Мы будем ждать.

Толпа расступилась, давая им пройти.

Тиль и Фин пошли дальше. Сзади оставались голоса, шум, начинающаяся новая жизнь.

Дом Тиля стоял на краю поляны — целый, невредимый, будто и не было ничего. Тиль толкнул дверь, вошел внутрь. Всё было на своих местах. Только пыль лежала тонким слоем на всем.

— Уютно, — сказал Фин, оглядываясь.

— Живи пока здесь. Места хватит.

— А ты?

— Я рядом.

Они обошли дом, открыли окна, впустили свежий воздух. Скай вылетел наружу, покружил над поляной, сел на ветку.

— Не улетай далеко, — крикнул Тиль.

— Не улечу.

Тиль вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Солнце поднималось над лесом, золотя верхушки деревьев.

Рядом сел Фин.

— Ты доволен? — спросил он.

— Не знаю. Наверное.

— Что будешь делать?

— Жить. Растить Ская. Ходить в лес. Смотреть, как всё растет.

— Скучно.

— Хорошо.

Они сидели молча, глядя на солнце. Где-то в лесу пели птицы. Где-то дети играли и смеялись. Где-то начиналась новая жизнь.

— Тиль, — сказал Фин. — А я теперь не пустой.

— Знаю.

— Я помню. Всё помню. Как меня звали, кто я был, что случилось.

— И кто ты был?

— Обычный эльф. Ничего особенного. Потом пришла пустота, и я забыл всё.

— А теперь?

— Теперь помню. И не знаю, что делать.

— Живи. Как все.

— Страшно.

— Пройдет.

Фин вздохнул, кивнул.

Они сидели до самого вечера. Смотрели, как солнце переползает по небу, как тени становятся длиннее, как зажигаются первые звезды.

Скай прилетел, сел Тилю на плечо, ткнулся клювом в ухо.

— Есть хочу, — сказал он.

— Сейчас.

Тиль встал, пошел в дом. Фин за ним.

Дверь закрылась, отрезая вечерний свет.

Внутри зажглась свеча.

Лес шумел за стенами, дышал, жил.

Дорога домой закончилась.

Эпилог

Путник сидел на камне и смотрел на закат.

Солнце садилось за горы, окрашивая небо в багровые тона — точно такие же, как в тот день, когда он нашел тело. Прошло много времени. Сколько именно, он не знал. Время в этих местах текло иначе, чем там, откуда он пришел.

Летопись лежала у него на коленях.

Он перечитывал ее уже в сотый раз, но каждый раз находил что-то новое. Строчки, на которые раньше не обращал внимания. Слова, которые вдруг обретали смысл. Историю маленького эльфа, который прошел через весь мир, чтобы спасти свой дом.

— Тебя долго не было, — сказал голос за спиной.

Путник не обернулся. Он знал, кто это.

— Меня всегда долго нет. Ты же знаешь.

— Знаю.

Фин вышел из-за деревьев и сел рядом на соседний камень. Он изменился. Крылья его больше не волочились по земле — они окрепли, расправились, обрели нормальный цвет. В глазах не было пустоты — только спокойствие и грусть.

— Как он? — спросил Путник.

— Хорошо. Растит орла. Тот вымахал — не узнать. Летает по всему лесу, приносит вести.

— А сам?

— Сам — по-прежнему. Живет в доме на краю поляны. Иногда выходит к людям, но редко. Говорит, что наговорился за ту неделю на всю жизнь.

Путник усмехнулся.

— А ты?

— А я помогаю. Тем, кто возвращается. Пустых много осталось, не все сразу приходят в себя. Я помню, каково это — быть пустым. Легче, когда рядом кто-то есть.

— Ты стал мудрым, Фин.

— Я всегда был мудрым. Просто молчал.

Они замолчали. Закат догорал, звезды зажигались одна за другой.

— Зачем ты пришел? — спросил Фин.

— Хотел увидеть. Убедиться.

— Убедился?

— Да. Все правильно. Все так, как должно быть.

Путник встал, спрятал летопись за пазуху.

— Ты уходишь? — спросил Фин.

— Ухожу. Мне пора. Дорога длинная.

— Куда?

— Дальше. Туда, где нужна правда.

— А если не нужна?

— Всегда нужна. Просто не все об этом знают.

Путник сделал шаг, остановился, обернулся.

— Передай ему... — начал он. — Впрочем, не надо. Он сам знает.

— Знает.

— Тогда прощай, Фин.

— Прощай, Путник.

Путник пошел вниз по склону, туда, где начиналась равнина. Фин смотрел ему вслед, пока фигура не растаяла в сумерках.

Потом встал, расправил крылья и взлетел.

Тиль сидел на крыльце своего дома и смотрел на звезды.

Скай сидел на крыше, чистил перья — теперь он был большим, красивым орлом, с золотистыми перьями на голове и острыми черными глазами.

— Фин летит, — сказал он.

— Вижу.

Фин опустился на поляну, подошел, сел рядом.

— Был там, — сказал он. — На холме.

— Знаю.

— Он ушел.

— Знаю.

— Откуда?

— Я чувствую. Как тогда, в лесу. Когда пустота уходила.

Они помолчали.

— Ты жалеешь? — спросил Фин.

— О чем?

— О том, что не пошел с ним. Не стал правителем. Не сделал чего-то еще.

Тиль покачал головой.

— Нет. Я сделал всё, что должен был. Остальное — не мое.

— А что твое?

— Вот это. — Тиль обвел рукой поляну, лес, небо. — Жизнь. Тишина. Покой. Я заслужил.

— Заслужил.

Скай спланировал вниз, сел Тилю на плечо. Когти его были острыми, но он умел садиться так, что не причинял боли.

— Есть хочу, — сказал он.

— Вечно ты хочешь есть, — проворчал Тиль, но встал и пошел в дом.

Фин пошел за ним.

— А знаешь, — сказал он на пороге. — Я ведь тоже нашел свой дом.

— Где?

— Здесь. С вами.

Тиль обернулся, посмотрел на него. Впервые за долгое время в глазах его мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Заходи, — сказал он. — Ужинать будем.

Дверь закрылась.

Скай взлетел на крышу, расправил крылья и закричал — громко, радостно, приветствуя ночь.

Где-то в лесу ему ответили другие птицы.

Лес жил.

А далеко-далеко, за горами, за равнинами, за городами людей, шел по пыльной дороге Путник. В руке у него был посох, за пазухой — летопись, а в голове — история, которую он расскажет тем, кто готов слушать.

История о семи днях из жизни эльфа.

История о любви и смерти.

История о надежде.