Сельская жуть

Лютый морок

В памяти почти не сохранились те времена, когда он мог вот так дышать. Набирать воздух полной грудью. Воздух, который прохладно щекотал ноздри и сладко втекал в самую душу. Все эти ароматы свежих трав, прозрачных весенних листочков и влажной земли, не успевшей просохнуть от вешних ручьёв, казалось, можно пить большими глотками, словно берёзовый сок. Голова кружилась от избытка кислорода и воспоминаний из далекого детства.

В те беззаботные годы Олег частенько гостил в этих местах. Теперь его здесь никто не ждёт, но память нередко возвращала его на тихую деревенскую улицу с бревенчатыми колодцами и кустами сирени, на берег реки, на поля, шелестевшие голубоглазым льном и медовым клевером. Олег давно мечтал заехать сюда на денёк, чтобы пройтись по знакомым тропкам, но жизнь скакала с кочки на кочку, унося его всё дальше от ласкового песка под босыми ногами, от запаха скошенных трав и парного молока. Ежедневная суета копала рвы и ставила рогатки, навсегда запирая от него детство. И все же Олег не расставался с мечтой совершить, пусть короткую, вылазку в прошлое.

Наконец, удалось. Вышло как-то спонтанно. До конца отпуска осталось три дня, машина после мелкой, но неприятной аварии, все ещё висела на стапелях в кузовном цеху, вот и выудил Олег с дальних полок неисполненных желаний почти позабытый маршрут. Изучил расписание, прыгнул в электричку, на конечной подождал местный рабочий поезд из трёх вагонов, и…

Ну, почему так бывает? Неужели это какое-то вселенское правило, чтобы мечта всегда была ярче скучной реальности? Не сказать, чтобы Олег был разочарован, но какой-то горький привкус щипал язык и вышибал слезу, словно вместо сладкой газировки случилось глотнуть по ошибке уксуса. Вместо обшитого тесом вокзала, где в любую жару было прохладно и, помимо лавок из гнутой лакированной фанеры, всегда стоял бак с ледяной колодезной водой и кружкой на цепочке, теперь появилась укатанная асфальтом парковка. На месте высоких деревьев стояли черные пни.

Добравшись до деревни, Олег продолжил получать под дых от действительности. Милые бревенчатые домики с дремлющими на лавках котами исчезли – их место заняли коттеджи, нагло распихивающие друг-друга высоченными глухими заборами. Колодцы были засыпаны, а на дороге не видать уже луж, в которых случались целые битвы бумажных флотилий – дорога запеклась пригоревшей коркой асфальта. Олег не смог даже пробраться к реке – весь берег плотно застроили двухэтажными дворцами, оставив лишь небольшой проход между заборами. Однако, эта щель, видимо, была единственным местом, где вместо асфальта царила непролазная грязь. Недолго побродив в поисках выхода к воде, Олег отправился в обратный путь. Лишь на околице он задержался, чтобы насладиться природными ароматами и почти нетронутым видом. В эту сторону строить не стали. Возможно, помешал ров для стока воды из ближних болот. Хотя, скорее всего, домовладельцы готовы были бороться с земной влагой на живописном берегу реки, но тут не считали затраты на дренаж оправданными.

Отдохнув на поваленном дереве, Олег достал телефон, чтобы узнать время. До поезда сорок минут. Пора. На станцию от деревни всегда вели две дороги – большая и малая. По большаку он шёл от железной дороги. Обратно можно пройтись и по маленькой, которая была лишь тропой, протоптанной в поле. Изрытая бороздами и кочками, с нередко случавшимися по весне и после дождя лужами и пятачками грязи, эта дорожка экономила время и радовала глаз городского жителя натуральными сельскими пейзажами. Но была ещё одна тропка. Точнее, не была, а бывала, потому что увидеть её случалось далеко не всегда. Иногда на проторенный путь можно было свернуть прямо от околицы, но часто эта дорожка исчезала, зарастая густой травой.

Олег любил эту дорогу за разнообразие – она шла по краю рва, мимо пруда, через перелесок, задевая угол поля и край болота, поросший «волчьей ягодой». Эта тропинка то ныряла в сумрачный лес, то вновь вытекала на открытую полосу с валами выкорчеванных с поля корней. Олег заметил эту дорожку и тут же свернул с большака. Стало смеркаться, со стороны болота потянулись понизу лохмотья тумана. Из-под огромного пласта дерна, выкорчеванного вместе с широким пнём, курились белёсые спирали остывающих испарений. Вдруг потянуло дымком. Усмехнувшись, Олег вспомнил, как маленьким тыкал пальцем в сторону этих подземных дымов и надоедал всем вопросами об их источнике. Старшие, отшучиваясь, говорили, что это черти картошку пекут. Теперь Олег знает, что такое торф и как он может тлеть под землёй, но тогда… В детстве он верил в потустороннюю природу этих «костров», а пару раз даже было уверен, что заметил под корягами жуткие тени. Но на то оно и детство, чтобы всякую ерунду легко принимать на веру.

Теперь он другой. Олег, вдохнул дымок, причмокнул, будто пробуя его на вкус, и отправился дальше. Внезапно, что-то высокое, под самые кроны, мелькнуло среди зарослей. Зверь какой, птица или просто почудилось в сумерках? Нет, показалось, но не совсем - навстречу из кустов вышла молодая женщина, согнувшаяся под тяжестью сумки. Олег не знал, что стал бы делать, попадись ему какая-нибудь старуха, но тут…

― Девушка, вам помочь? У меня поезд скоро, но до деревни могу донести. Успею.

― Ой, спасибо, думала не дотащу, ― голос своей невыразимой приятностью вполне соответствовал красоте женщины. Он очаровывал не хуже её сияющих глаз.

Олег принял сумку. Ох, и тяжела! Понимая, что молчание в сумеречном лесу может показаться пугающим, Олег спросил:

― А вы с какого поезда? Что-то не слышно было, ― а поезда особенно тихими вечерами, в самом деле, слышно было издалека.

― Я не с поезда. У меня родня возле станции живет – вот, гостинец передали. Рыбка копченая ― женщина кивнула на сумку.

― А ты, не из местных, как я погляжу. Какой видный парень!

Девичьи глаза в густеющих сумерках сияли ярче звёзд и почти обжигали самое сердце Олега. Он совершенно потерялся и зачем-то смущенно промычал:

― Я на поезд спешу.

― Да, ну – зачем тебе. Оставайся у меня. Места хватит. Жалеть не будешь, ― и мягкая ладонь коснулась щеки Олега. Он тут же позабыл, что спешил куда-то. Остатков его самообладания хватило только на то, чтобы кивнуть, возбужденно икнув:

― Ага!

Красавица рассмеялась, блеснув непомерно большими и белыми зубами.

― Ну, вот и славно. Мне только в кустики надо отойти на минутку. Хорошо?

Олег кивнул и проводил жадным взглядом колыхание округлых ягодиц под обтягивающим трико.

Прошло несколько минут. Олег был уверен, что за это время можно было сделать всё, зачем люди ходят в кусты. Он подождал ещё. Потом окликнул:

― Эй, вы скоро?

Тишина. Причем тишина абсолютная – ни писка, ни шороха, ни шелеста травинок. Олег понял, что его тупо разыграли. Странная баба. Он же к ней не напрашивался – сама звала. К чёрту!

― Ладно. Сумку я здесь оставлю, а сам пойду уже.

Однако, идти было некуда. В сумраке, который вот-вот должен был обернуться непроглядной тьмой, Олег заметил, что тропинка исчезла. Совершенно пропала, а он стоял посреди лесной чащи с переплетенными ветками, плотной стеной кустарника и травой, которая, будто живая, хватала за ноги. Куда его завела эта сумасшедшая? А он-то хорош – слюни распустил. Олег пошёл в сторону кустов, в которых скрылась его недавняя спутница. Никого – лишь нетронутые заросли. Вернувшись, Олег понял, что и сумки нет на месте.

― Эй, хорош хохмить! Я на поезд опоздаю. Эй! ― Олег кричал, но в ответ даже ни одна потревоженная птица не пискнула. Пришлось идти наугад. Олег был убежден, что далеко уйти от тропинки не мог. Но поиски результатов не дали. Тьма сгущалась, а Олег лишь исцарапал лицо хлесткими ветками. Поезд! Поезд ждать не будет. Олег метался в зарослях раненым лосем, но без толку. Закралась даже мысль, что тропа опять исчезла, как не раз бывало и раньше, но кто знал, что она способна исчезнуть вот так, в одно мгновение. Ещё заевшей пластинкой крутилось в голове: «Леший путает, нечистый крутит, черти по кругу водят».

― Чёрт! ― выругался Олег, влипнув лицом в паутину. Нет, надо остановиться, прийти в себя, а то муть всякая в голову лезет. Сейчас важно успокоиться. В конце-концов, это не сибирская тайга, а всего лишь лесок между деревней и железной дорогой, с боков ещё стиснутый полями и болотом. Нужно лишь выбрать направление и идти – куда-нибудь непременно удастся выйти. Не существует ни чертей, ни леших, ни банников с овинниками, а с той кикиморой он ещё разберётся – таких шуток прощать не следует.

Застыв на месте и справившись с одышкой, Олег понял, что вокруг абсолютная тишина. Он ощутил всей кожей это странное безмолвие. Разумеется, он понимал что птичий гомон с наступлением ночи смолкает, но всё-равно остается множество звуков – кваканье лягушек на болоте, шелест листьев, хруст веток. В конце-концов, рядом железная дорога. И ведь ни лязга, ни скрипа, ни писка – ничего, да ещё и тьма, как на зло, окутала лес непроглядным пологом. Ни Луны, ни звезд – абсолютный мрак. Глаза кое-как привыкли и могли различить силуэты стоящих рядом древесных стволов, но кружить по лесу не видя ничего дальше вытянутой руки было опасно.

Только и стоять на месте не хотелось. Ночная сырость быстро дала о себе знать мелкой дрожью озябшего тела. Если надежд успеть на поезд у Олега оставалось всё меньше, то выбраться из лесу он по-прежнему рассчитывал, и как можно скорее. Ощупав ладонью шероховатый хребет старой липы, Олег наткнулся пальцами на крепкий сук. В голову неожиданно пришла светлая мысль – забраться на дерево, чтобы осмотреться. Олег помнил, что лес не так уж велик, и как бы его не кружило по чаще, с любой высокой точки должны быть видны станционные огни или свет деревенских фонарей и окон.

Олег ухватился за сучок и потянулся вверх, упираясь ногами в ствол. Следующая ветка, потом ещё – лезть с непривычки было тяжело, но Олег справился. Остановился он, лишь когда дерево стало пугающе раскачиваться под его весом. Странно, он угадывал в темноте верхушки ближних деревьев, но ни единого отблеска света не было видно. Полная, абсолютная тьма. Олег испугался. Его охватило жуткое ощущение, почти уверенность, что он вдруг провалился в глубокое подземелье, из которого не сможет выбраться никогда. Он едва не закричал от страха и какой-то иррациональной жалости к самому себе, но тут же проглотил этот вопль. Глупости. Просто могли свет отключить. Такое случается в деревнях. Раньше, во всяком случае, бывало. Олег успокаивал себя, но страх и неуверенность кололи холодными иглами. Пальцы немели от напряжения. Держаться на дереве было все сложней, а верного направления так и не было. Олег стиснул зубы в отчаянии и прошипел негромко:

― Ч-чёрт!

Он ещё раз покрутил головой и вдруг, боковым зрением отметил тусклый отблеск. Да, так и есть – слабый свет дрожал на листьях деревьев на некотором удалении от Олега. Это было не так уж далеко, но Олег поспешил, не желая потерять последний ориентир. Тьма обманула его. Казалось он брёл слишком долго, опасаясь наткнуться на острые ветки, но вскоре на помощь пришёл дым с примесью сладковатых ароматов чего-то печёного. Запах вёл за собой. Измученный Олег сумел выбраться на открытый участок, где под вывороченным вместе с землёй сплетением корней угадывалось пламя костра.

Черти картошку пекут. Олег хмыкнул – картинка была почти, как в детстве. Он даже на секунду задумался – идти или нет. Но, усмехнувшись, твердо повторил себе, что чертей не бывает, кроме как в сказках, да в детских кошмарах. Олег вышел к свету. Возле небольшого костерка ссутулился мужик в бесформенном брезентовом балахоне. Над огнём на вертелах жарились большие рыбины. На корнях позади костра были протянуты верёвки, с которых свисали лоснящиеся тушки щук, судаков и лещей. Запах стоял завораживающий настолько, что оголодавший путник не стал даже задаваться вопросом, где же мужичок столько рыбы в лесу добыл.

― Вечер добрый. Я тут немного заблудился.

― Бывает. Присаживайся, ̶ голос у мужика был скрипучий и неприятный до мурашек, но Олег и не планировал вести с ним долгие беседы. Пусть дорогу покажет. Однако, от протянутой ему рыбины Олег не смог отказаться и присел на короткое замшелое бревно. Мужик с выпачканным в саже лицом проскрипел:

― Угощайся. А я вот решил рыбки накоптить, да задержался до темноты. Надумал переждать у костра. Ночь-то какая! И ты оставайся.

Олег замычал прожевывая горячий ломоть судака:

― Не могу, у меня поефд. А фколько фремя?

― Так ить, полночь. И поездов никаких нет, и идти некуда,― голос вдруг из противного стал пугающим до оцепенения. Олег растерянно проглотил прожеванную рыбью плоть. И в этот момент услышал первый, с наступления ночи, звук. Глухоту черного леса прорвал рёв болотной выпи. Этот жуткий вопль ночной птицы будто сорвал пелену какого-то наваждения, морока. Сорвал лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы Олег с ужасом увидел вместо копчёных рыбин развешенные на веревках человеческие руки и ноги. Сидел он не на куске дерева, а на туловище с обрывками жил и лохмотьями кожи вместо конечностей. И в руках его сочилась топлёным жиром обкусанная детская рука. Лицо незнакомца обернулось кошмарной маской с выпученными белками глаз и разинутой пастью с красными отблесками на частоколе острейших зубов.

Олег вскрикнул, вскочил на ноги и начал плеваться, надеясь избавиться от проглоченного. Однако, могильная тишина вернулась и всё стало по-прежнему – копчёная рыба, человек в балахоне и пятачок света вокруг огня.

― Костью подавился? ― скрипнуло из-под капюшона. Вот, нечисть – издевается. Олег пытался вспомнить, как можно одолеть нечистую силу, но на ум приходили лишь строки из сказок. Вечера близ Диканьки, сказ о попе и работнике Балде… Кажется, против чёрта лучший метод – это грубая сила. У Гоголя Вакула ухватил чёрта за хвост и стал лупить со всей силы, пока тот не запросил пощады и не согласился на условия кузнеца. А что? Другого выхода нет, а яростью, после вкуса человечины во рту Олег мог и с другими поделиться. Он покрепче ухватил то, что снова казалось ему вертелом и хлестнул чумазого по лицу. Потом, не дав опомниться ударил снова, и ещё. Олег бил нечисть прутом, руками и ногами, не обращая внимания на омерзительные вопли демона. Чёрт извивался, упрашивал, давил на жалость, изображая обычного селянина, которого ночь застала в лесу у костерка с рыбой, но Олег не верил его крикам. Он бил жестоко, с оттягом, не обращая внимания на брызги крови, хруст хрящей, чавканье плоти и омерзительную вонь.

Если это настоящий чёрт, то его нельзя выпускать – даже избитый в мясо, он отряхнётся и прикинется грибником, охотником или симпатичной бабой. Нечисть нужно дожать, пока не сделает то, что нужно. Олег не знал, почему был так в этом уверен, но бил, не считая ударов и изнывая от усталости, повторяя, как заклинание лишь одну фразу:

― Отпусти, нечистый! Дай выйти из лесу!

Наконец, бес сумел-таки вывернуться из балахона, и, качнувшись от протянувшего к нему руки Олега, провизжал:

― Убирайся! Сгинь! Туда! ― чёрт махнул рукой, указывая, куда стоит идти и уполз в нору под корнями, продолжая вопить от боли. Олег, шатаясь от дикой усталости, двинулся в указанном направлении. Какое-то время ничего не менялось – та же тьма без единого звука. Но, только лишь Олег сумел отдышаться, всё будто перевернулось. Лес завопил на тысячи страшных голосов. Земля под ногами дрожала и дергалась, а отовсюду неслись душераздирающие вопли, стоны, клёкот, рёв и уханье. Олег побежал, не разбирая пути. Он едва успевал закрыться руками от веток, норовивших выхлестать глаза. Что-то враждебное тянулось к нему, настигало, чтобы разорвать в клочья.

Олег мысленно твердил, что вернётся и добьёт беса, пусть ему при этом все потроха выпустят. Злость в какой-то момент стала гораздо сильней изнеможения и страха. Гвалт несущийся из лесной мглы внезапно изменился – он стал ритмичным, будто удары сотен молотков по железным брусьям. Вдруг перед ним вспыхнул ослепительный, до боли в глазах, шар, который стремительно рос. Олег хотел убежать, но что-то больно стукнуло его в лоб. Олег застонал.

― Куды ж ты под поезд-то, шальной?

Словно тугая пелена в одно мгновение сползла с глаз. Олег понял, что стоит на железнодорожном пути, который освещал прожектор прибывающего поезда. Сухонькая старушка в платке замахивалась клюкой, чтобы ещё раз огреть Олега по лбу. Он успел поднять руки и промычать:

― Не надо, я всё понял.

― Ох, понаедете со своих городов, у вас от нашего воздуха и голова кругом идёт. А ты, небось, ещё и лишку хватил,― старушка выразительно щёлкнула себя пальцем по горлу. Олег не хотел спорить и указал на поезд:

― Неужели рыбинский? На Москву?

Бабулька удивленно ойкнула:

― Рыбински-ий! Да он же через Сонково идёт, а дотудова аж четыре остановки. Вот на этом поезде как раз, на сонковском.

― А что это за станция?

Старушка покачала головой, но не стала скрывать от городского шутника название этого небольшого разъезда. Олег остолбенел. Он был в шоке. Если это правда… Нет, это не может быть правдой – до места, где он был вечером десятки километров по прямой. Но вот свет прожектора выхватил из тьмы скромный фасад деревянного вокзала с буквами названия. Бабка не врёт.

Из ошеломления спутанными мыслями его вырвал тычок палкой под рёбра. Снова проклятая клюка.

― Ты, это, внучок, если хочешь завтра рыбинский перехватить, поспеши. Поезд тут долго не стоит. И это… Ты бы по нашим лесам ночью-то не бродил. Пропадают люди. А надысь, о прошлом месяце, рыбака одного до смерти изувечили – на человека не похож стал. Не знали, как и хоронить.

Олег уже бежал к поезду, когда до него вдруг дошёл жуткий смысл сказанного. Уже от вагона он обернулся и крикнул:

― Бабуль, а число сегодня какое?

Ответ заставил пальцы Олега похолодеть.

― А год какой?

Не может быть! Он едва втащил свое тело в тамбур и осел на ступенях. Разум его словно вскипел, выбрасывая пузырями на поверхность кошмарные картины недавних событий. Всё, что память старалась сжечь без следа – всё выползало наружу. Внутри будто надломилось что-то. Олег сидел, провожая огни станции пустым взглядом, и думал о том, что жизнь больше никогда не станет прежней.

Ведь немалый кусок этой самой его жизни пропал – растворился без следа в местных лесах. Не день, не неделя - годы. Или всё это неправда – видения помрачённого разума, а он сам лежит где-нибудь под корягой? А вдруг всё это просто кошмар, яркий и продолжительный? И скоро он проснётся. Олег даже пытался припомнить, не угостился ли он где запрещёнными веществами – очень уж всё напоминало бэд-трип. Он ведь мог попробовать ради интереса и не рассчитать сил? Мог ведь?

Олег пристально вглядывался во тьму, свистящую ветром за дверью вагонного тамбура. Он будто искал там ответ, способный его успокоить.

Ответа не было.

Кров и стол

Луна спряталась в ворохе туч, будто испугавшись жуткого, скребущего душу, воя.

― Ну, вот и как я вас в такую ночь за дверью оставлю. По окрестным лесам оборотень-приколич бродит, жертву ищет. Заночуйте у нас, а завтра дальше пойдёте, ― хозяйка радушно распахнула дверь бревенчатой хибарки.

Сергей поёжился, и шагнул внутрь. Странное чужеземное словечко «приколич» встревожило его не меньше, чем пугающие звуки ночного леса. Женщина провела гостя через тёмные сени в комнату, где на печи закипала вода в огромной кастрюле.

― Скажите, а в вашей деревне трактористы есть? А то машина у меня застряла, ― неуверенно спросил Сергей, не помня уже толком, где бросил застрявшую машину. Слишком долго бродил он по тёмному лесу в поисках людского жилья.

Хозяйка расхохоталась, блеснув золотым зубом:

― Какая тут деревня – одно название осталась, да наш домишко.

Под ноги гостю с криками выкатились трое курчавых, черноволосых ребятишек. Сергей вздрогнул от неожиданности, и не сразу заметил, что к спинам, рукам и ногам детей были тряпками подвязаны деревянные палки. Детишки на удивление шустро ковыляли на этих подпорках, лихо отплясывая перед гостем, и нахально заглядывая ему в глаза.

Сергей глупо улыбался, совершенно не понимая, как вести себя в такой ситуации. Он всегда неловко чувствовал себя в присутствии калек, а тут ещё и дети… Он был благодарен хозяйке, когда та, прикрикнув на незнакомом языке, выпроводила детвору из комнаты. Обернувшись к Сергею, она с грустью обмолвилась:

― Косточки у них слабенькие. А вы садитесь, я пока щепок для самовара наготовлю.

Сев за стол, Сергей стал рассматривать чёрно-белое свадебное фото, на котором огромный бородатый мужик цыганистого вида с копной волос и сросшимися бровями обнимал женщину, отдалённо похожую на ту, что возилась у печи. Дети вновь заставили Сергея вздрогнуть, когда, крича и постукивая палками, приковыляли и спрятались под столом.

― Ну, пусть поиграют, ― махнула рукой женщина. И в этот момент Сергей остро ощутил, как ноги ожгло болью – в своды его стоп заколачивали огромные гвозди. Сергей завопил, и попытался встать, но хозяйка, толкнув стол бедром, прижала его к стене. Стук прекратился, и Сергей ощутил холод острых лезвий на икрах, а мгновение спустя, затрясся всем телом, задыхаясь от нестерпимой боли.

На стол шмякнулись куски окровавленного мяса, которые хозяйка ловко побросала в кипящую воду. Сергей прохрипел:

― Проклятые людоеды! А ещё какого-то приколича выдумали.

Хозяйка провела ладонью по его волосам, и тихо сказала:

― Приколич есть. Он очень хочет есть.

В полубреду Сергей услышал тяжёлые шаги за дверью.

Пепел в косую линейку

Не знаю, что писать. Папа дал тетрадку и велел готовиться к школе. Сказал, чтобы я вспоминала правила писания. Только о чём писать, я не знаю. Папа велел рассказать, как я провела лето. Он считает, что такая будет тема первого школьного сочинения. А как я провела лето? Плохо. Приехали в деревню к бабушке. Здесь было много других мальчиков и девочек. Мы бегали по траве и ходили купаться. Только я сидела в реке слишком долго и сильно заболела. Всё лето просидела в доме, пила лекарства. Было очень обидно смотреть в окошко, как другие бегают на реку. Тётенька-доктор, которая приезжала к нам, сказала папе, что я выздоравливаю, но ещё слишком слаба, чтобы везти меня в город. Она говорила, что в поездах страшные сквозняки, а до станции ещё надо как-то добраться. Все уже неделю учатся в школах. Деревня опустела. Начались противные дожди. Всё - больше не знаю о чём писать. Я плохо провела лето. Хочу спать.

… испугалась. Мама с папой по очереди пытались меня успокоить, говорили, что это кот, Мурзик, в дом просился. Только, где же тогда Мурзик? Я его уже три дня не видела. А ещё я слышала, как мама с папой шептались за стеной. Папа говорил, что обошёл всё вокруг и никого не увидел. Кто же тогда стучал в дверь? Когда закончились каникулы, в деревне остались лишь три старушки и один дедушка. Если бы кто-то из них решил пошутить среди ночи, то от папы не смогли бы убежать. Мне велели успокоиться и ложиться спать. Я уже почти заснула, когда стук повторился. Постучали в дверь, потом в окно. Папа выбежал из дома, зачем-то прихватив молоток. Мы ждали его в полной темноте – свет в деревне часто отключали, особенно в дождливую с ветром погоду. Вернулся папа не скоро. Огонёк свечи сделал его лицо чужим и напуганным. Я никогда папу таким не видела. Он пожал плечами и тихо сказал: «Птица». Не знаю, какая птица может так стучаться в окна и двери. Папа велел всем ложиться спать. Бабушка поправила мне одеяло и ушла в свою комнату. Я слышала, как скрипнула её кровать, а ещё, как бабушка прошептала, что это приходила её смер…

… от страха. Теперь стук был сильным, словно по дверям били ногами. Иногда удары приходились по стенам. От крыльца слышался гулкий топот. Мама прижимала меня к себе, утирая мне слёзы и упрашивая не кричать. Было очень страшно. Папа бегал от окон к дверям и громко ругался. Но потом шептал маме, что снаружи никого нет. От этого становилось только страшнее. Мы не понимали, что происходит. Свет отключали каждую ночь. Выл ветер, а может и не только ветер. Я старалась представить, что кроме нашей комнаты нет ничего – ни страшной непроглядной тьмы, ни чудовищ, рвущихся в дом снаружи. Я так хотела, чтобы эти четыре стены были неприступны для злых невидимок и… для того, о ком говорила бабушка. Заснула я только под утро, когда топот и стук прекратились. Проснулась днём. Папы не было. Мама сказала, что он ушёл договориться насчёт машины. Сегодня мы все уедем в город. Больше нам нельзя…

… тогда она не верила в эти истории, считала их глупыми сказками. Они с дедушкой были уже умными и опытными, чтобы верить, будто когда-то на месте их дома жил страшный колдун, которого боялась вся округа. И ведь всё было спокойно. А бабушка сказала, что теперь она уже и не знает, где правда, а где выдумки. И почему вдруг всё поменялось – может, кто-то могилу колдуна потревожил. Мама заметила, что я всё это слышу и отчитала бабушку. Сказала, что и так все напуганы, а тут ещё страшные деревенские сказки про колдунов. Мы с мамой еле сдерживались, чтобы не расплакаться, потому что скоро должно было стемнеть, а папа ещё не вернулся. Наверное, сложно было найти машину. Свет заморгал и погас, как…

… билась в рыданиях. Бабушка с трудом удерживала её. Мама пыталась вырваться из дома. Она кричала, что не верит. Спросонья я не могла понять, во что не верит мама. Она говорила, что так не мог кричать человек – вопль был слишком ужасный. Бабушка пыталась успокоить маму и также повторяла, что, конечно, человек так не смог бы кричать. Только я видела, как из её глаз тихо струились слёзы. Я поняла. Только сейчас поняла – что-то случилось с папой. Он так и не вернулся. Я больше не могу…

… говорила, что видела возле дома странные следы. Не звериные и не человечьи. Много следов на раскисшей земле. Бабушка накинула шаль и вышла во двор. Вернулась она очень бледной. Сказала, что ещё заметила следы огромных когтей на стенах. Потом вошла к себе в комнату и заперлась изнутри. Мама просила её выйти, ругалась, кричала, что ей тоже всё надоело, что она тоже сейчас всё бросит и пойдёт искать папу. Бабушка не отвечала и дверь не открыла. Меня вырвало на пол. Снова стало плохо – то жарко, то холодно до дрожи. Ночью опять были топот, скрип и стук. Дом трясло. Я будто бы слышала, как кто-то шумно и страшно дышал под окном. Мама…

… так и не вышла из комнаты. Дверь была заперта. Я просила, плакала, но бабушка не открыла защёлку. Её даже не было слышно, будто она крепко-крепко спит. Я продолжала стучаться к ней, потому что одной совсем страшно. Мама вечером ушла за водой и ещё не вернулась, хотя прошло уже много времени. За окнами быстро темнело. Страшный крик с улицы сильно напугал меня. Нет, мама не могла так кричать. Я не хочу, чтобы это была она. Она непременно вернётся. Я взяла из шкафчика на кухне все свечи, собрала с подоконников и полок всё огарки и зажгла. Я окружила себя дрожащими огоньками, чтобы меньше бояться. Если мама заблудится в темноте, то она увидит свет в окошке и придёт ко мне. Вот, снова стучат в дверь. Пойду спрошу – вдруг это…

***

Илья вздрогнул так сильно, что его дорогущее офисное кресло откатилось от стола. Пожелтевшие и обгорелые тетрадные листки стали рассыпаться в дрожащих пальцах. Илья сложил неровные кусочки бумаги с корявыми строчками выцветших чернил обратно в ржавую и обугленную жестянку, в которой лежали также оплавленные бусы и гребешок. В таких коробочках раньше могли продавать чай или печенье, а тут такое… Стук повторился. Илья хлопнул ладонью по столу: ― Заходи уже. В дверях появились густые усы Славика. ― Это я, Илья Антонович. Вызывали? ― Вызывал. Славик, откуда это? Усы радостно шевельнулись: ― Ага, интересуетесь. А я знал, что вы любите всякие старые штучки. Эту коробку нашли на месте сгоревшего дома. Случайно кучу пепла ногой ковырнул, и - вуаля. Вы же велели участок подыскать. Нашёл. Река, лес, тишина. Домик сгорел давно, участок почти бесхозный. Никто почему-то не выкупил до сих пор. Ещё и сэкономите. Илья понимающе кивнул. Потом он подвинул жестянку на край стола и тоном, не терпящим возражений, произнёс: ― Выброси это, Славик. И ещё… подыщи мне другой участок.

Уникальный семейный архив

Осень выдалась сырой и холодной. Казалось бы, ничего удивительного – на то она и осень. Но когда Гена согласился на эту шабашку, солнышко ярко подсвечивало потрясающей синевы небосвод, и рассыпалось в калейдоскопе бликов по многоцветью трепетных крон.

Генка целый год сидел без работы – так уж вышло. Деньги кончились быстро, так как было их не так много, чтобы долго кончаться. Первое время друзья после работы и по выходным звали в компанию выпить и погулять. Потом стали заметно избегать его общества – халявщиков никто не любит. Разовые приработки выпадали редко и потребностей взрослого мужика, не привыкшего к отсутствию денег и работы, не удовлетворяли.

Когда на бирже труда предложили на пару недель поехать на уборку картофеля, Геннадий с радостью согласился. Работники требовались подсобному хозяйству, кормившему крупный московский комбинат. Само хозяйство располагалось в глухомани, гораздо ближе к Генкиному родному городу, чем к Москве.

Разумеется, картошка убирается специальными комбайнами – не в каменном веке живем. Но за машинами все-равно остается достаточно клубней, убирать которые приходится вручную. Работа грязная и тяжелая, деньги не такие уж и большие, но все-таки работа, и, опять же – деньги. К числу плюсов Гена относил также смену обстановки – город ему уже слегка поднадоел. В конце вахты вместе с деньгами он привезет два мешка картошки – тоже неплохой стимул.

В день, когда Гену привезли на центральную усадьбу подсобного хозяйства, он понял, что без такой смены обстановки жилось бы гораздо легче и приятней.

От непривычно тяжелой работы ломило спину и ноги. Саднило руки от бесконечного ковыряния в земле. Да еще, как по заявкам трудящихся, в первый же день испортилась погода. Солнышко пропало за бетонной завесой туч. Утренние сумерки сразу переходили в вечерние. Задул холодный ветер, стал срываться противный дождик.

Народа на поле свезли немало из ближних сел и городов. « Набрали бичей и неудачников,» - думал Генка, впервые увидев своих временных коллег. К счастью, в первый же день он познакомился с тремя мужиками, близкими ему и по возрасту и по жизненному опыту. На поле стали держаться вместе – вспоминали анекдоты и байки из жизни, что делало тяжелое ползание в грязи не таким монотонным.

Ночлег им выделили также на четверых в каком-то старом бараке на краю деревеньки из трех дворов. Судя по пустым фанерным стендам на стенах, раньше здесь располагалась или колхозная контора, или изба-читальня.

В первый же день, после работы, один из новых приятелей – Вася - предложил отметить знакомство, и намекнул, что уже знает, где в соседней деревне можно недорого разжиться самогоном. Наскребли наличность, дождались Васю, и шумно отметили начало рабочей вахты.

Дальше началась «каторга». Вечером, после работы хватало сил только на то, чтобы разжечь буржуйку, повесить одежду на просушку, и доползти до раскладушки.

К концу второй недели дождь стал лить просто непрестанно. Работа превратилась в сущий кошмар. Да что там работа – невозможно было добраться до полей. Настолько раскисла грунтовка.

Накануне последнего уборочного дня, в барак заехал бригадир.

- Ну как настроение, мужики?

- Замечательно, сагиб! – шмыгнув носом, сыронизировал Вася.

Бригадир пропустил шутку мимо ушей, и даже не улыбнулся.

- Понимаю, тяжело с непривычки. Завтра можете на работу не выходить. Прогноз дает усиление осадков, так что толку от такой работы не будет – только вас угробим. Так что грейте завтра воду, стирайтесь, сушитесь, а послезавтра повезем вас по домам.

Парни одобрительно забурчали:

- Отлично! Вот это начальник – о людях думает. А то любят все руками водить, - продолжал острить Вася.

Бригадир открыл дверь, обернулся:

- И спасибо за работу.

****

Впервые за две недели Гена выспался. Свежий воздух, физический труд и стук капель дождя по стеклам влияют на сон крайне благоприятно. Проснулся Геннадий от грохота в дверь. Он подождал, пока кто-нибудь откроет, но никто так и не пошевелился. Пришлось встать.

В дверь барабанил бухгалтер.

- Мужики, деньги развожу. Завтра у меня выходной – получайте сегодня.

Сон как рукой сняло. Получили деньги, расписались в ведомости. Пожелали бухгалтеру удачных выходных, и как по команде повернулись в сторону Васи. Тот все понял без слов:

- Понимаю, есть повод для праздника. Скидываемся – и я заправлю вас горючим по самые гланды.

И действительно, через час Вася притащил самогонки, и даже пакет с огурцами и луком.

Пир в честь окончания полевых работ был немедленно открыт.

Вспоминали трудные две недели работы, потом смешные истории из жизни своей или «одного знакомого». Перерывы между проглатыванием вонючей, обжигающей жидкости становились все короче, а речь все бессвязней. Спустя три часа энергичного застолья, парни заметно «утомились».

Вася уснул первым, остальные готовы были вот-вот последовать его примеру. Только Геннадий спать не собирался – алкоголь всегда побуждал его к каким-либо действиям. И в данный момент ему хотелось еще выпить. Из всех бутылок удалось выжать чуть больше четверти стакана. Так как все уже мирно спали, Гена хмыкнул, и влил остатки самогона в глотку.

Немного обождав, Генка понял, что уснуть, как все, он не сможет. К тому же прокуренная, душная атмосфера в помещении невольно подталкивала к мыслям о прогулке. « Надо бы еще самогоночки достать,» - смекнул Геннадий.

Попытки узнать у Васи координаты его поставщика алкоголя ни к чему ни привели. Василий промычал что-то нечленораздельное, и, не открывая глаз, отвернулся к стене.

« А-а, ладно – сам найду. Язык до Киева доведет,» - не стал расстраиваться Гена. Быстро сунув ноги в сапоги, надев куртку, он, сильно пошатываясь, вышел под серое, струящееся холодным дождем, небо.

****

Вдыхая холодный, сырой воздух на краю раскисшего проселка, Гена клял себя за то, что ни разу не поинтересовался - в какую же сторону всегда уходил Васька. Решив положиться на удачу, он повернулся и зашагал налево.

Прогулка подействовала освежающе. Правда не сильно, так как оказалась недолгой – сразу за полем и полосой кустарника, показались покосившиеся домишки соседней деревни.

У околицы Гена заметил бесформенную женскую фигурку в сапогах, синем халате и одетой поверх всего этого телогрейке. Голова была повязана серой косынкой. Издали сложно было определить ее возраст, но форма одежды заставляла думать о преклонных годах обладательницы. Рядом с остановившейся передохнуть женщиной лежал угловатый тюк спрессованного сена.

«Похоже бабка сено стырила!» - усмехнулся про себя Генка: « Плевать! Главное, есть кого спросить про самогонку.». Довольно быстро он нагнал старушку.

- Давай помогу, бабуль!

Женщина вздрогнула, отпустила тюк, и медленно повернулась.

- Ч-черт! Из-зняюсь, - промямлил от удивления Генка. Женщина оказалась не старухой, а средних лет, привлекательной особой. Не сказать – красивой, но с очень притягательной внешностью. Конечно, и принятый Генкой ранее алкоголь, придавал ей дополнительный шарм.

- Прошу прощения, издали не рассмотрел, красавица! – рассыпался в комплиментах Геннадий. Он поднял неожиданно тяжелый брикет сена.

- Так куда тащить?

- Я покажу, - улыбнувшись, тихо сказала она и пошла вперед.

У Генки в основании шеи забегали мурашки: «Да это будет поинтересней бухла!»

Стараясь не упасть на склизкой глине деревенского проселка, он тащил отсыревшее сено. При этом он не забывал оглаживать взглядом волнующие изгибы идущей впереди женщины, тщетно пытавшиеся скрыться под нескладной рабочей одеждой.

- Пришли, помощник, - она отворила перед ним калитку, и махнула рукой в сторону покосившегося сарая. Гена дотащил сено, неспешно повернулся к хозяйке и увидел в глубине ее глаз возбуждающее сияние заинтересованности.

- Я бы погрелся чаем, перед тем как обратно идти, - топтался у сарая Генка. Хозяйка, глядя на него, озорно улыбнулась.

- Да и я бы погрелась. А то холодновато тут одной-то чай пить. Ну, заходи, - и взяв Генку за руку, пошла в дом. А у того внутри все похолодело и замерло от предвкушения.

Как сомнамбула, прошел он в комнату и сел на диван, а хозяйка вышла на кухню. За стенкой послышалось глухое побрякивание стеклянной посуды.

Пока Гена осматривал нехитрое убранство комнаты, женщина сновала между кухней и комнатой, расставляя тарелки с закуской и одновременно беседуя с гостем. Оказалось, у нее было довольно редкое имя – Диана. Остальное, из сказанного ею, являлось обычным женским лепетом, который пролетал через Генкину голову насквозь без задержки. Наконец, она вынесла небольшой графин, с прозрачной жидкостью, и села на стул напротив Гены.

Выпили из аккуратных стопочек за знакомство. Поболтали о том, о сем. Гена почувствовал себя, наконец, более раскрепощенным. Сумасшедший огонек в глазах Дианы был для него подобен огню свечи для мотылька. И тут он возьми, да и спроси:

- А ты здесь всегда одна жила?

- Я? Нет. Была замужем. Раньше, - она нахмурилась, потом неожиданно усмехнулась: кстати, сейчас я тебе все покажу.

После этих слов Диана вскочила со стула и выбежала из комнаты. « О, нет, блин! Только не семейные фотографии,» - шлепнул себя по коленке Геннадий: « И чего это все бабы думают, что мне интересно рассматривать фотки их бывших?».

Генка налил себе сам и выпил маленькими глотками. Посидел немного. Все его мысли были заняты Дианой: « А она ничего! Фигурка там, и все такое…».

Прошло минут пятнадцать. « Да чего она – про меня забыла, что-ли?» - нетерпеливо поерзал на стуле Генка, и пошел искать хозяйку, полностью завладевшую его мыслями.

В коридоре никого не было, но за рассохшейся коричневой дверью был слышен ритмичный хруст.

- Диан, ну долго мне ждать-то? – Генка толкнул дверь, и вошел в сумрак пристроенного к дому сарая. У дальней стены стояла старая телега без колес, на которой, вперемежку с соломой, лежала груда желтовато-белого вещества. Возле телеги Диана с увлечением махала лопатой, раскапывая эту кучу.

Гена постоял минуту, давая глазам привыкнуть к полумраку. «Неужели снег? Как такое возможно?» - удивился он, но потом рассмотрел довольно большие крупицы, и смекнул, что это соль. « Да куда ж ей столько? Целая гора!» - Гена вновь с недоумением взглянул на Диану. Мягкая ткань домашнего халата нежно облегала соблазнительные изгибы ее тела. Волосы нежной вуалью обрамляли плечи, и каскадами ниспадали на спину.

Генкино недоумение тотчас сменилось приступом вожделения. Он тихо подошел, обнял сзади хозяйку за плечи, и прижался к ней всем телом. Она вздрогнула от неожиданности, и трепетная волна ее тепла захлестнула Геннадия, окончательно вскружив ему голову. Диана повернулась и закрыла рот Гены страстным поцелуем. Он растворился в этом поцелуе окончательно, потеряв счет секундам.

Когда Диана отодвинулась, прошептав: «Подожди еще минуту, милый!» - Гена продолжал стоять с открытым ртом, ошалев от переживаний и предвкушения большего.

Очаровательная хозяйка сделала еще несколько взмахов лопатой, и сунула в руки Генке какой-то округлый, увесистый предмет.

- Держи, мой хороший. Это был последний. До тебя, - Диана ликующе улыбнулась, и вновь склонилась над разрытой кучей. Гена улыбнулся в ответ, и крепче сжал в ладонях врученный хозяйкой предмет.

Лопата с характерным хрустом откалывала свалявшиеся комки соли. Взглянув поверх плеч Дианы, Гена заметил в разрытой куче какие-то темно-серые лохмотья. Прекрасная хозяйка отставила инструмент в сторону, отдышалась и повернулась к Генке. Посмотрев ему в глаза, она улыбнулась, и, схватившись рукой за торчащие из соли лохмотья, вытащила бесформенный обрубок, облепленный крупицами соли.

Диана вытянула руку в сторону Генки, и тут он с брезгливостью, смешанной с недоумением, рассмотрел мертвую голову, качавшуюся на волосах, зажатых в нежном кулачке. Зеленоватый оттенок кожи с темными пятнами и, застывшее в момент смерти искаженной маской лицо, давали смутное представление о прижизненной внешности и возрасте человека.

- Вот - это мой первый муж! Знакомьтесь – Игорек. После приступа, я не смогла с ним расстаться, - она нежно смахнула с безобразного комка мертвой плоти налипшие крупицы соли. От этого голова неровно закачалась, и ошалевшему Генке почудилось, что мертвец корчит ему рожи.

- А у тебя – третий муж – Эдик. Иногда он меня поколачивал, но я все-равно без него жизни не представляла, - безумная хозяйка кивнула на Генку. Только теперь он вспомнил, что она что-то сунула ему в руки. Затаив дыхание, он опустил взгляд. Черт! Он крепко сжимал ладонями холодно-влажную голову трупа, с практически почерневшей лысиной.

От того, что Генка слишком сильно сдавил череп, подпревшая кожа под его ладонями съежилась гармошкой, и местами порвалась. Так бывает, когда с силой провести пальцем по поверхности сваренной в мундире картофелины – сдвигается и рвется кожура. Геннадий почувствовал противную жижу между пальцев, и резко развел руки. Голова глухо ударилась об пол. От удара хрустнула, и безобразно вывернулась челюсть трупа. Тускло желтели зубы.

Гену непроизвольно стошнило прямо под ноги. Отдышавшись и утерев рукавом рот, он попятился к двери. Диана положила голову первого мужа в соль, и отряхнула руки. В ее глазах блестел веселый огонек. Теперь Гена знал, что это огонь не страсти, а безумия.

- Милый, куда ты? Ты мне очень понравился. И я тебе – я же вижу. Я знаю – мы созданы друг для друга, - она потянулась к Геннадию.

- Ну, нет – я пошел. А тебе, дура, лечиться надо! – он развернулся на каблуках, и зашагал к выходу.

- Не уходи! Я сейчас…я с тобой. Подожди! – нервно лепетала Диана. Но Гена не остановился, и не повернулся к ней. Пальцы продолжали ощущать рыхлую, холодную кожу трупа, с вдавленными крупицами соли. Гена нервно тряхнул кистями рук, и потянулся к дверной ручке.

И-и-и-х… Генка вздрогнул от душераздирающего женского визга за спиной, и сразу же левая сторона его лица попала в эпицентр боли. Казалось, что ухо, висок и щека лопнули, рассыпаясь сотней мельчайших лоскутиков. Голова мгновенно раздулась и гудела от жуткой боли. «Лопата!» - успел подумать Генка, до того, как второй удар по другому виску не лишил его сознания.

Полный отчаяния крик отвергнутой женщины, не смог заглушить хруст позвонков, когда третий удар – штыком лопаты в основание шеи, лишил мужчину жизни.

Сухое место

Глядя на белые листы бумаги, можно было увидеть, как чёрные буквы скрючились, словно замёрзшие рыбаки на льду зимнего озера, разделённые точками лунок и запятыми пойманных рыбин. А ещё можно рассмотреть в россыпи печатных знаков стайки скворцов на фоне белого облака. Или маковые зёрна на изломе сдобной булки.

Андрей расстроился – ну не мог он читать все эти серьёзные документы. Мозг отчаянно не желал мириться со скучным пафосом их содержания, и принимался развлекать себя играми с формой, тоже, кстати, не очень симпатичной. И всё-таки надо собраться – договор купли-продажи, как-никак.

Стандартный шрифт, никаких мелких мошеннических сносок, цена проставлена верная, реквизиты сторон, словно шоколадная крошка на порциях белоснежного мороженого… Ну, вот опять! А, к чёрту!

― Всё, вроде, верно. Как и договаривались. Но, вы по-прежнему не сказали – почему такая цена низкая за домик с участком? Какое-никакое, а Подмосковье, ― Андрей положил договор на стол, и вопросительно взглянул на агента по недвижимости.

Тот в ответ хитро улыбнулся, и, поиграв в пальцах авторучкой, вкрадчиво сказал:

― Ну, вы ведь не поверите, если я скажу, что мы продаём дома с участками дешевле, чем сами за них заплатили? Не поверите. И правильно сделаете. Районные, поселковые, сельские администрации время от времени устраивают аукционы, на которых пытаются за бесхозные дома и запущенные, брошенные участки получить хоть какие-то деньги. А мы этим умело пользуемся. За нас не беспокойтесь – свою долю с этой сделки мы получим. Однако, сильно жадничать тоже нельзя – Подмосковье довольно дальнее, деревня нежилая, магазины далеко, дорога плохая, домик старенький, электричества и газа пока нет. Впрочем, мы этого от вас и не скрываем. Так и вы не за это деньги платите. Сами же видели – тишина, воздух, природа, уединение, птички поют, лоси вдоль забора гуляют. Эх, красота!

Андрей согласно кивнул. Он специально выбрал свободный день, чтобы съездить и осмотреть будущее приобретение. Лосей не видел, забора тоже, если не считать таковым несколько покосившихся столбов с гнилыми перекладинами, но домик сохранился на удивление неплохо. Он подслеповато щурился пыльными, но не выбитыми стёклами окон из-под угрюмо чернеющего лба бревенчатой стенки, пытаясь рассмотреть редкого посетителя сквозь густую поросль крапивы и лебеды. Во всей деревне сохранилось шесть домов, два из которых вряд ли могли кого-то заинтересовать, представляя собой груды гниющих брёвен и битого печного кирпича. Из достопримечательностей Андрей отметил дорожный знак, изуродованный ржавчиной и охотничьей картечью, который остатками краски самоотверженно сообщал редким путникам былинно-сказочное название деревни – Черномошье.

Ещё Андрея поразило замечательное озерцо, точнее широкий пруд, являвшийся, как любят говорить люди, считающие себя очень умными, географическим центром и ландшафтной доминантой заброшенной деревеньки. Вода в этом пруду была на удивление тихой и абсолютно чёрной. Этот цвет встревожил Андрея, так как мог означать лишь одно…

― Скажите, а что раньше в этой деревне было?

― Ничего особенного – там жили специалисты с торфодобывающего предприятия.

Андрей, уже собравшийся поставить подпись в договоре, резко убрал авторучку от листа бумаги.

― Торф? Значит, болото. Ненавижу болота!

Продавец натянуто улыбнулся, и поспешил успокоить Андрея:

― Тогда вам особенно повезло. Местечко сухое, если не считать колодцев и большого пруда. От болота и следа не осталось. Его полностью осушили, а весь торф вывезли подчистую. Торфопредприятие расформировали ещё в семидесятые. Специалисты уехали в другие места торф добывать, а деревня так и осталась пустой. И, как вы сами видели, сохранились дома для своего возраста очень неплохо.

Андрей вспомнил чёрную поверхность торфяного пруда, поморщился, но, шутливо погрозив продавцу пальцем, поставил подпись.

С первой вылазкой в свои вновь обретённые загородные владения решили не тянуть. Андрей в пятницу отпросился с работы после обеда, чтобы выехать пораньше и немного прибраться в доме, стоявшем десятки лет в запустении. Он хотел слегка облагородить жилище к субботнему приезду супруги. Да и вообще, не терпелось осмотреть свою недвижимость изнутри.

Скучая в автобусе, который полз в нескончаемой пробке не быстрее облитой сиропом мухи, Андрей снова вспомнил чернильную гладь торфяного пруда. Он сказал торговцу недвижимостью, что ненавидит болота. Он соврал! Андрей панически боялся зыбучих трясин, топких торфяников и грязных низин. Этот страх был сродни неизлечимой болезни, душевному недугу, который без всякой причины угнездился глубоко в подсознании, грозя в любой момент выжечь всё в огне безумия. Самое интересное, что Андрей знал причину своего страха перед болотами. Но знать врага – не всегда значит победить его.

Андрей прекрасно понимал, что это всего лишь вода, тина, комары, лягушки, торф и грязь, но когда во сне он вновь возвращался в тот странный день из своего детства, то непременно вскакивал с криком, продолжая сбрасывать с себя воображаемых пиявок. Хотя, он был бы счастлив, если все неприятности тогда ограничились бы прикосновениями этих мерзких гадов.

Будучи ребёнком упрямым и непоседливым, Андрей не пожелал в тот день остаться в деревенском доме под присмотром бабушки. Он увязался за взрослыми в поход по чернику. Запах гвоздики вызывал у него стойкий позыв к рвоте, а потому он не позволил намазать себя зловонным лосьоном от комаров, о чём довольно скоро пожалел. В лесу на него мгновенно набросились звенящие эскадрильи кровожадных чудовищ, вынуждая выцарапывать с кожи нестерпимую боль от укусов. К тому же, собирание черники на деле оказалось занятием мучительно скучным. В общем, маленький Андрейка очень скоро стал просить родителей отвести его обратно. Однако, не дождавшись реакции на своё нытьё, обиделся и решил сам отыскать дорогу в деревню.

Не сказав ни слова, он оставил взрослых увлечённо кланяться черничным кустикам, и пошёл прочь из лесу. Точнее, так он думал. Однако, через полчаса бесцельных блужданий, сопровождаемых мучительными и нескончаемыми уколами комариных жал, Андрей понял, что не сможет найти дорогу сам. Как учили, он стал громко кричать «ау», но, когда не услышал ни звука в ответ, по-настоящему испугался. Негромко хныча, мальчик продолжал бродить среди огромных древесных стволов, надеясь выбраться на дорогу.

Неожиданно он уткнулся лицом в плотную паутину, которая липкими волокнами заклеила глаза и рот, спутала волосы и ресницы. Андрейка боялся пауков до жути, гораздо больше, чем комаров с их зудящими укусами. С отчаянным воплем он бросился бежать, отплёвываясь и срывая с лица клейкие нити. Он прекрасно помнил, как остановился, когда от одышки закололо в боку, и в этот момент смог увидеть просвет за сумрачной стеной из вековых елей.

Не успев толком отдышаться, Андрейка устремился к свету, будто опасаясь, что, помедлив, снова лишится надежды выбраться из чащи. Однако, свет обманул его, и вывел не на дорогу, а прямиком в болото, огромное, жуткое болото. Мёртвая, гнилая вода, густо сдобренная комьями водорослей и подпорченная накипью из ряски, удушающе дурно пахла. Кое-где топорщились мохнатыми бородавками кочки, но гораздо больше было деревьев. Тени они не давали, так как не имели листьев, а чаще всего и верхушек, будто срубленных исполинской секирой. Огромные стволы и торчащие из воды корни были невероятным образом изувечены кошмарными наростами и уродливыми опухолями. Некоторые выступы были на удивление схожи с фигурами людей – словно дерево проглотило целиком человека, но не смогло переварить, и застыло навеки с утробой, принявшей форму проглоченной жертвы.

Жутковато смотрелись и лохмотья из тины, которыми были плотно увешаны стволы и нижние ветви деревьев. Позже Андрей узнал, что причина этого – изменение уровня воды в болоте во время дождей или таяния снега. Вот тина и остаётся на сучьях, словно клочки вырванных волос. И эти, развешанные на сучьях, полотнища сухих водорослей плавно раскачивались в прозрачной дымке болотных испарений, играя пятнами тени на воде и бугристых затылках кочек.

Из-за этих неспешных колыханий света и тени казалось, что увешанные лохмотьями тины наросты на древесных стволах, дышат, будто живые. Картина была жуткая, но завораживающая, и Андрейка сделал несколько шагов вперёд, чтобы лучше рассмотреть странные бугры, так похожие на чудовищ из сказок. Однако, Андрейка тут же проклял своё детское любопытство, когда внезапно провалился по пояс в холодную воду. Он вскрикнул, и попятился, но ноги запутались в тине, и Андрей упал спиной в грязь, которая сразу же запустила свой липкий язык за воротник куртки. Андрей пытался встать, но трясина цепко держала его тщедушное тельце, стылой тяжестью пропитывая одежду и с мерзким чавканьем проливаясь в сапоги.

Мальчик продолжал безуспешно сучить ногами, лишь глубже увязая в трясине. На мгновение Андрейке показалось, что он не сможет спастись из вязкой грязи болота. Страх, будто холодным змеиным языком, коснулся его спины. Андрей вздрогнул, и оставил свои попытки вытащить ноги из топи. Однако, чавкающие всплески не прекратились. Андрей поднял глаза и едва не задохнулся от ужаса – одна из фигур, увешанная зловонными пластами тины, так похожая на огромный нарост со ствола мёртвого дерева, пришла в движение.

Бесформенное страшилище медленно, но неотвратимо приближалось к Андрею, хищно чавкая болотной жижей. Ужас болезненным комком застрял в горле, не давая возможности вдохнуть испорченный воздух болота, или выдохнуть вопль отчаяния. Андрей ранее наблюдал на окошке деревенского сарая, как паук спешил к угодившему в паутину мотыльку. Теперь он чувствовал себя таким же беспомощным насекомым, спутанным цепенящим страхом. Ах, тина-паутина! Чудовище было уже так близко, что Андрей смог рассмотреть личинки, копошащиеся в пучках слипшейся тины и пожирающие друг-друга с отчётливо слышным чавканьем. Эта омерзительная суета плотоядной мелочи была настолько отвратна, что мальчишку вырвало. Ком в горле пропал, и Андрей смог, наконец, прокричаться вволю - до визга, до хрипоты.

Крик будто сбросил жуткое оцепенение с мальчишечьего тела, и Андрей лихо выскочив из своих сапог, в одно мгновение сумел уцепиться за жёсткую траву и вытянуть себя из трясины. Босой и насквозь промокший, он бросился в лес, отчаянно страшась оглянуться. Он бежал, отмахиваясь от хлёстких веток и даже не замечая, как в кровь рассекает нежную кожу ступней жёсткими стеблями лесной травы. Остановился Андрей лишь, когда рёбра свело от боли, а свист одышки заглушил биение пульса в висках.

Израненных ног ласково коснулся влажный, прохладный мох. Андрей осмотрелся, и ему понравилась эта маленькая полянка в тени высоких елей, сплошь укрытая ковром из мха. Этот ровный покров дышал свежестью и спокойствием. Испуганный мальчишка задышал ровнее, и тут же ощутил щекочущее движение на руке. Опустив взгляд, Андрей с отвращением заметил лоснящееся тельце пиявки, вползающей под мокрый рукав куртки. Андрей завопил и принялся скакать по мху, срывая с себя одежду – ему казалось, что мерзкие кровососущие твари расползлись по телу, готовые выпить его заживо. Скинув последнюю тряпку, Андрей упал на мягкий полог из мха и стал кататься по нему, стараясь избавиться от налипшей грязи и паразитов.

Окончательно выбившись из сил, Андрейка уткнулся лицом в ладони и зарыдал. Он ревел, захлёбываясь от безысходности, понимая, что может навсегда остаться в лесу и никто его не найдёт. Он плакал долго, до полного изнеможения, пока внезапно не уснул, незаметно успокоенный ароматом свежего огурца, навеянным папоротниковым опахалом. Сколько длилось это беспамятство, Андрей не смог бы сказать и теперь, но отчётливо помнил, что, проснувшись, услышал далёкое «Ау! Ау!».

― …Ау, мужчина! Уснул что-ли. Приехали – конечная, ― грузная тётка с рюкзаком за спиной и корзиной, перемотанной платком, в руке, другой рукой трясла Андрея за плечо.

― Спасибо, ― Андрей посмотрел на часы и понял, что безнадёжно опоздал на маршрутку, которая могла бы высадить его недалеко от купленного дома. Этот удивительный транспорт всего раз в неделю развозил немногочисленных пассажиров по дальним деревням. Пришлось договариваться с частником на стареньком «москвиче», выкрашенном малярной кистью в зелёный цвет оттенка русалочьих волос. «Цвет, как у высохшей тины», ― содрогнувшись в отвращении, подумал Андрей, после чего долго пытался втолковать, куда его следует отвезти. Водитель раздражённо ответил:

― Да, я понял куда, не дурак. Просто хочу убедиться, уверен ли ты, что хочешь туда ехать? Никто туда даже за грибами не ходит. Тебе оно надо?

― Я там дом купил.

Хозяин «болотного Москвича» изумлённо пожал плечами.

― Вопросов больше не имею. Каждый сам себе… А, впрочем, поехали – мне-то какое дело.

Андрею не понравился настрой водителя-аборигена, но мысленно он с ним согласился: «Вот именно – не твоего ума это дело». Пробравшись через заросли крапивы, и изрядно повозившись с покосившейся дверью, Андрей смог осмотреть дом. Сносное жилище, хотя поработать придётся немало. Не теряя ни минуты, новый хозяин принялся обрывать с корнем высокую траву, чтобы жена смогла пройти к двери. А потом, связав из той же травы веник, начал уборку внутри.

Однако, работа совершенно не клеилась. Видимо, сказывался суетный переезд и тяжёлые воспоминания из детства, но внезапная усталость сковывала движения, а голова кружилась и болела. Едва смахнув пыль, мышиный и птичий помёт с пола, лохматую паутину по углам, Андрей, изнемогая от одышки, оставил веник у дверей и отправился на прогулку. Он решил отдохнуть немного на берегу большого пруда в центре деревни.

Под пристальными взглядами пустых, безжизненных окон брошенных домов, Андрей, словно под конвоем прошёл к чёрной воде. Как и в прошлый раз, антрацитовая поверхность воды была гладкой и совершенно неподвижной. Казалось, что Андрей смотрит не в глубь пруда а на поверхность отполированного камня. И, тем не менее, от воды исходило ощущение объёма и скрытой глубины, насыщенной движением и жизнью. В какое-то мгновение, Андрей почувствовал, как сквозь чернильную толщу торфяной взвеси, кто-то пристально наблюдает за ним. Пристально и недружелюбно. Андрей даже вздрогнул, когда из глубины к поверхности вспорхнули стайкой и растворились мелкой рябью несколько пузырьков.

Андрей испуганно встал. От резкого движения разболелась голова. Обозлённый собственной пугливостью, перед тем, как уйти, Андрей швырнул в пруд комок сухой земли. Чёрная вода, как дрессированный пёс с гулким чавканьем на лету ухватила подачку, и затихла. Андрей пошёл к дому, а вслед ему устремились, звеня сумерками, тучи комаров, словно возродившись из остывающей дневной пыли, висящей в багровых лучах заката.

Крылатые кровососы пребольно впивались своими жалами в кожу. Их не останавливала даже плотная ткань одежды. Андрей, спустя минуту отчаянных отмахиваний и хлопков был уже покрыт десятками болезненных волдырей, густо смазанных кашицей из раздавленных комаров. Он не выдержал и припустил со всех ног в сторону дома, продолжая махать руками перед лицом и выплёвывать насекомых, нагло залетевших прямо в рот.

Оказавшись в комнате, он захлопнул дверь и стал собирать старые газеты и тряпки, чтобы заткнуть ими щели. Комариные стаи были настолько многочисленными и плотными, что гул от вибрации тысяч маленьких крыльев отдавался тоненьким дребезжанием оконных стёкол и жуткой болью в голове. Андрей сжал виски ладонями и, тихо постанывая, уткнулся лбом в стену. Он двигал пальцами, стараясь выдавить боль, но назойливый звон комаров вгонял её обратно.

Но вдруг, будто по сигналу, сумерки стихли – навязчивый гул прекратился. В комнате было уже темно, но снаружи тьма ещё не успела поглотить остатки сумеречного света. Андрей подошёл к окну, чтобы взять свечу, заранее оставленную на подоконнике, и буквально застыл с протянутой рукой. Его внимание привлёк стук калитки. Андрей всегда считал это лишь образным оборотом речи, но сейчас он на самом деле ощутил, как волосы на затылке зашевелились – от забора через прореженные заросли крапивы двигалась жуткая фигура. Огромный рост, оплывшие формы, свисающие вдоль тела тёмные лохмотья – всё, как тогда, на болоте.

Андрей, отскочил от окна, и с незажженной свечой в руке вжался в угол. Он вновь ощутил себя беззащитным ребёнком, над которым нависла неведомая угроза. Тогда родители объяснили случившееся на болоте игрой воображения, а иногда полушутя говорили, что это хозяин болота хотел забрать его за непослушание. Однако, Андрей был уверен, что видел то, что видел. И вот – это случилось снова.

Дрожащими руками, ломая спичку за спичкой, Андрей зажёг свечу. Минута шла за минутой, но ничего не происходило. Напряжение нарастало, как пена на выкипающем молоке – обжигающе и стремительно. Даже пламя свечи трепетало в одном ритме с бешеным пульсом Андрея. Ничего! Он почти решил, что родители были правы, и у него действительно проблемы с излишне ярким воображением, когда скрипнула наружная дверь. Андрей заставил себя подняться с пола, и упёрся спиной в дверь, чтобы не впустить в комнату то, что двигалось в сенях.

Шагов слышно не было, но движение угадывалось по плотному потоку необъяснимого ужаса, который захлёстывал снаружи. Удушливо пахнуло гнилой тиной. Тьма в комнате сгустилась настолько, что пламя свечи казалось лишь светлой точкой на абсолютно чёрном фоне. Андрей задрожал всем телом, когда в дверь постучали. Стук отразился всплеском паники в его сознании, но теперь бежать было некуда, и он лишь крепче втиснулся спиной в шершавые доски двери, чтобы не впустить того, кто так настойчиво ломился снаружи.

Андрей не помнил, как долго сдерживал натиск, задыхаясь от ужаса с запахом смерти и прелых водорослей. Он не помнил, как свалился в беспамятстве под дверью, но, когда открыл глаза, то первое, что увидел – оплывший свечной огарок в лучах солнца. Первое же, что он услышал – это был стук в дверь. Андрей вскочил на ноги, стиснув зубы от страшной боли в голове. Видимо, эта боль и заставила его крикнуть:

― Убирайся! Сгинь, наконец!

Стук прекратился. Послышалось вежливое покашливание и мягкий, неуверенный голос:

― Прошу прощения, сосед. Я вас вчера в окно заметил. А сейчас решил зайти, познакомиться.

Андрей, услышав нормальный человеческий голос, не сразу, но решился открыть дверь. В сенях стоял, переминаясь с ноги на ногу, высокий худощавый мужчина с длинными «висящими» усами. Увидев немного эксцентричное, но всё же нормальное человеческое лицо, Андрей с облегчением выдохнул.

― Простите. Вы меня разбудили, а мне, похоже, кошмар снился. Неудобно вышло.

― Да, ничего страшного. Я гляжу, вы только начали обживаться, а потому прошу ко мне в гости. Я тут давно один живу, так что, составьте компанию.

― С удовольствием.

Оказавшись на улице, Андрей с изумлением отметил, что проспал почти до полудня. Мужчина, который представился Артуром, привёл Андрея к домику на другом берегу пруда. Андрей уже видел этот дом накануне, но ни за что бы не подумал, будто там кто-то живёт. Домик выглядел неухоженным и забытым. Однако, оказавшись внутри, Андрей понял всё – на стенах, и вдоль них стояли картины. Кругом лежали использованные кисти, тюбики с краской и без неё, ветошь в разноцветных пятнах. Художник, творец – человек, погружённый в свой мир, которому нет дела до будничных проблем, вроде скашивания травы вокруг дома.

― Да, я художник! Именно поэтому и перебрался в это глухое, безлюдное местечко. И вы знаете, Андрей, не напрасно – работается прекрасно, натура великолепная, вдохновение на пике. Вот уже серию пейзажей завершил, ― Артур говорил с энтузиазмом, явно показывающим, что, при всей жажде уединения, ему не хватало банальной возможности похвалиться перед кем-нибудь своими успехами. И Андрей не разочаровал хозяина:

― Да, пейзажи прекрасные! Мне очень понравилось. А что там, под холстиной?

Благостное выражение покинуло лицо художника, сменившись испугом.

― Ничего интересного – кое-какие неудавшиеся эксперименты. Всё собираюсь уничтожить, но руки не доходят. Ну, вы пока любуйтесь картинами, а я чай заварю.

Ответ художника звучал так, будто он не хотел говорить о картине, укрытой куском ткани, и, уж конечно, не желал никому показывать. Правила приличия обязывали Андрея учесть пожелания хозяина, но любопытство оказалось гораздо сильнее. Он откинул ткань, и отпрыгнул от неожиданности – на картине крайне натурально было прорисовано окно, за которым отчётливо была видна та самая фигура, напугавшая Андрея прошлой ночью, и в далёком детстве. Рисунок был выполнен настолько умело, что на мгновение Андрею почудилось, будто кошмарная фигура движется в его сторону. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, но тотчас испуганно дёрнулся, услышав гневный возглас:

― Зачем вы трогали эту картину? Я не разрешал!

Андрей не собирался оправдываться. Напротив, он решительно двинулся на Артура.

― Ах, ты, гнида усатая, мазила корявый! Поиграть решил? По-твоему, это смешно? Устроил ночной маскарад, чтобы нервишки мне пощекотать. Только ты слишком далеко зашёл. Ещё раз возле моего дома появишься – будет очень плохо.

Андрей выбил из рук художника кружку с горячим чаем, и, оттолкнув того в сторону, вышел из дома. Артур пытался кричать вслед что-то в своё оправдание, но охваченный гневом Андрей не слушал этот лепет. К тому же, голова снова разболелась, и гораздо сильней, чем накануне. Андрей удивился, так как никогда не страдал головными болями, особенно так долго. Он немного побродил по деревне, пытаясь связаться с женой, но сигнал в телефоне отсутствовал. Тогда он вернулся в дом, и, немного успокоившись в прохладе укрытой от солнечных лучей комнаты, задремал.

Очнулся он, разбуженный сигналом автомобильного клаксона. Превозмогая боль в висках и затылке, он бросился к окну, и увидел жену, идущую к дому от малинового «жигулёнка». Мгновенно сообразив, Андрей бросился вон из дома, и едва не сбив с ног супругу, попытался остановить машину. Отчаянно размахивая руками, он бежал по дороге, но автомобиль скрылся в клубах придорожной пыли. Не скрывая разочарования, Андрей вернулся к калитке:

― Привет, Нина. Не надо было машину отпускать.

Жена в недоумении развела руками:

― Что случилось-то, Андрюшка? Я договорилась – он за нами заедет завтра к обеду. Как раз, на автобус успеем. Как-то ты плохо выглядишь.

― Да, голова разболелась, ― Андрей решил не рассказывать всего, что случилось прошлой ночью. Он обнял жену за плечи, и повел к дому. Однако, радость от встречи сменилась тревогой, когда он заметил, что солнце краем уже касалось горизонта. Получается, он снова проспал несколько часов. Но почему Нина приехала так поздно?

― Ты же собиралась раньше приехать?

Нина нахмурилась:

― Так получилось. Потом всё объясню. Ну, давай, показывай домик.

Особого впечатления дом на супругу не произвёл, как не увидела она и результатов работы, сделанной Андреем. Тот сослался на головную боль, не желая посвящать Нину в кошмарные подробности прошлой ночи. Не стал он рассказывать и о разговоре с художником. Уже в сумерках, при свете свечи, молча поужинали прихваченными Ниной из города макаронами с мясом.

Жена, наморщив лоб, раздражённо простонала:

― А ты знаешь, что-то и у меня голова разболелась. А тут и прилечь толком некуда.

― Ничего, со временем обставимся.

― Со временем? А вот времени-то у нас с тобой и не осталось.

Последняя фраза больно кольнула Андрея, и он хотел попросить жену объяснить туманный намёк, но в этот момент ореол света вокруг свечи вновь стал сжиматься, уступая место душной тьме, а снаружи скрипнула калитка. Андрей бросился к окну, и с ужасом заметил три жуткие тени, плывущие к дому. Андрей пытался рассмотреть детали их внешнего облика, чтобы угадать в одном из пугающих созданий переодетого художника, но взгляд лишь проваливался в густую черноту, которая словно дым наполняла бредущие по двору силуэты.

― Андрей, нам надо серьёзно поговорить, ― после этой фразы в голову Андрею будто вкрутили раскалённый гвоздь. Боль была настолько сильной, что он, не выдержав, застонал. Нина подошла к нему:

― Что с тобой? Ой, а это что такое? ― она заметила движение за окном, и по выражению её лица Андрей понял, что Нина испугана. Пытаясь подавить стон, Андрей прорычал:

― Есть тут один фантазёр-художник. Не желает, гад, униматься. Ещё и помощников нашёл. Ну, я их сейчас привечу.

Андрей крепко схватил, замеченный ранее возле печки, черенок от ухвата, и встал напротив двери. Ему показалось, что из щелей дохнуло холодком прежде, чем раздался стук.

― Нина, открой! ― приказал Андрей.

― Не надо этого делать, ― испуганно прошептала жена. Андрей повысил голос:

― Открывай!

Нина быстро дёрнула ручку двери, и Андрей замахнулся черенком в тёмный проём. Только замах так и не стал ударом.

― А что же вы в темноте сидите?

Палка выпала из рук Андрея, гулко брякнув по доскам пола. Он узнал этот голос.

― Бабушка? ― Андрей взял свечу и поднёс ближе к двери. Свет был по-прежнему слаб, но его хватило, чтобы вырвать из тьмы лица трёх женщин. За спиной раздался изумлённый голос супруги:

― Тётя Марина, тётя Таня, а вы здесь как оказались?

― Мы с Анной Тимофеевной пришли посмотреть, как вы тут устраиваетесь.

Андрей пытался собраться с мыслями, но в голове царил полнейший хаос. Он понимал, что в этой ситуации есть нечто пугающее и неправильное, но что? Может…

― Бабушка, а как ты узнала про этот дом?

― Случайно. Земля слухами полнится. Поесть вот принесли, а то, небось, не накормленный сидишь?

Антон сразу понял, что скрывается под этой язвительной интонацией, и быстро ответил:

― Неправда. Нина прекрасно готовит, и мы уже ели.

― Ну, ничего, для такого пирога место найдётся. Попробуйте, не обижайте нас.

― Да, да – отличный пирог. Мы вместе готовили, старались, ― поддержали бабушку Андрея тётушки. Андрей поставил свечу на пол, и принял блюдо с пирогом, который, и в самом деле, выглядел на редкость аппетитно в корочке из блестящей глазури.

― Ломай прямо руками, Андрюша, не стесняйся.

Андрей послушно отломил кусок пирога и потянул его в рот. Он уже надкусил хрупкую корку, добравшись до нежной мякоти, когда за спиной ударом хлыста раздался крик:

― Стой! Не ешь! Я вспомнила – тётя Марина умерла восемь лет назад, а тётю Таню хоронили, когда я ещё маленькой была.

Андрею будто плеснули холодной воды в лицо. Сознание прояснилось, и он вспомнил, что бабушка тоже давно мертва. В тот же миг, пирог во рту зашевелился, и Андрей выплюнул под ноги скользкий комок из слипшихся пиявок. Брезгливо отплёвываясь, Андрей швырнул на пол блюдо, с которого рассыпались в стороны жирные черви-кровососы, тускло мерцая глянцевой слизью в свечном сиянии. Мёртвые лица некогда любимых родственниц растрескались, почернели и рассыпались плотными комариными стаями по комнате.

Андрей и Нина принялись, рассыпая проклятия, скакать по комнате, топча пиявок и отмахиваясь от комариных жал. Андрей в этой суматохе не сразу заметил, как сжимается огонёк свечи, а через дверной проём в комнату пытается проникнуть страшное тело, увешанное лохмотьями тины. Удушливо пахнуло гнилью и болотом. Андрей схватил брошенный черенок и с размаху воткнул его в чёрную утробу чудовища. Палка с чавканьем погрузилась в пучок водорослей, и медленно пропала, будто в трясине.

Андрей бросился вперёд и, захлопнув дверь, подпёр её спиной. Давление снаружи нарастало вместе с тошнотворным запахом тины. Сквозь щели сочилась жирная грязь, ощупывая липкими языками спину человека. Ноги Андрея скользили по живым и раздавленным пиявкам, но он смотрел на свою жену, испуганно дрожавшую в углу, и вставал снова, сильнее упираясь в доски двери. В ушах звенело от оглушительного комариного писка, от журчания болотной жижи и шороха копошащихся личинок, но Андрей терпел боль в голове, тошнотворный привкус во рту, и лишь сильнее сопротивлялся напору враждебного кошмара с той стороны.

Страх клокотал внутри, словно кипяток обжигая нервы, но лишь заставлял Андрея крепче упираться, чтобы защитить любимую женщину от встречи с давно знакомым ему ужасом. Время утратило для Андрея привычный смысл, и он ни за что бы не сказал, сколько прошло минут или часов. Он был весь поглощён борьбой. Наконец, натиск с той стороны двери ослаб, и Андрей понял, что победил. Обессиленный, он сполз на пол, так и оставшись сидеть, опершись спиной на дверь. Спустя несколько минут долгожданного покоя и тишины, в свете догорающей свечи показалось лицо Нины.

― Андрей, у тебя кровь, ― Нина провела ладонью по его волосам, и приложила к его носу чистый платок. Андрей поднялся, и, борясь с головокружением, облокотился на плечо супруги.

― Всё это настолько ужасно… Я до сих пор не могу понять, что это всё было, но… нам надо поговорить. Серьёзно поговорить, и именно сейчас.

Слова жены, точнее интонация, с которой они были сказаны, вызвали крайне неприятное предчувствие, которое холодной бритвой резануло по измученным, выжатым, как распаренное мочало, нервам Андрея. Однако, он нашёл в себе силы, чтобы прошептать:

― Говори.

Нина молчала, пряча глаза. Тянула время, тянула жилы из мужа, кроила по живому. Наконец, тяжело вздохнув, решилась:

― Я знаю, сейчас не самое лучшее время для такого разговора, но тянуть дальше я не могу. Понимаешь, Андрей, мы с тобой очень разные люди. Я долго пыталась тебе это объяснить, но ты ничего не желал слушать. Мы не можем жить вместе. Нам надо расстаться.

― Но, я люблю тебя, ― задыхаясь, словно от внезапного удара под дых, прохрипел Андрей.

― А я тебя – нет. Больше не люблю. У меня давно уже есть другой мужчина. Я специально приехала, чтобы здесь всё тебе рассказать, с глазу на глаз. Миша заедет за мной утром, и больше мы с тобой не увидимся. Я уезжаю жить к нему. А ты подождёшь до обеда вчерашнего водителя, и уедешь с ним.

― А ты всё продумала, ― процедил сквозь зубы Андрей. Он чувствовал, как в его голове словно угнездились летучие мыши, скребущие острыми коготками по внутренней стороне черепной кости. Стиснув голову в ладонях, Андрей стал раскачиваться из стороны в сторону, как речной бакен в бурю. Он с болью выплёвывал раз за разом лишь одну фразу:

― Не может быть, не может быть, не может быть.

Потом он сорвался на крик:

― Ты не можешь так со мной поступить. Только не сейчас!

Ослеплённый болью и яростью из-за предательства любимой женщины, Андрей наотмашь хлестнул Нину по лицу. Голова женщины резко дёрнулась, а из носа брызнула кровь, несколько капель которой попали на фитиль догорающей свечи. Полыхнув по стенам красным, свеча зашипела и погасла, но сквозь окна в комнату проник серый предрассветный сумрак. Неужели ночь прошла так быстро?

Нина зажала нос пальцами, и, злобно сверкнув глазами, кинулась прочь из дома.

― Уже светает. Подожду Мишу снаружи. Не смей ко мне подходить, ― бросила она в дверях и пропала. Но Андрей не собирался догонять её. Он застыл на месте, ошарашенный словами жены и своим поступком – он никак не мог привести в порядок свои мысли и чувства. Привычный мир рушился, тонул в бездонном болоте неизвестности. Андрей боялся, ужасно боялся будущего, в котором не будет уже Нины. Он боялся и оттого был невероятно зол на неё. Он даже хотел крикнуть ей вслед какую-нибудь неистовую нелепицу, вроде «чтоб ты сдохла».

Однако, когда за окнами мелькнула огромная тень, а комната наполнилась зловонием гнилой тины, Андрей забыл обо всём и бросился вслед за Ниной, крича во всю силу своих лёгких:

― Нина, не выходи – это обман, ловушка!

Андрей выскочил на крыльцо и с ужасом понял, что опоздал – на месте деревни раскинулось безбрежное болото, и зыбкая трясина уже почти поглотила его жену. Нина пыталась вырваться, но топь, плотоядно чавкая, глотками втягивала её в свою бездонную утробу. Нина взглянула на Андрея полными ужаса и боли глазами, и прохрипев что-то бессвязное пропала в тёмной жиже. Грязь сомкнулась над раскрытыми глазами женщины, оставив снаружи лишь сведённую судорогой руку. Не в силах больше смотреть на этот кошмар, Андрей поднял глаза, и увидел проклятое чудовище в лохмотьях тины.

Монстр заметил этот взгляд, и, как в далёком детстве, стремительно двинулся на мужчину. Андрея захлестнула жгучая волна отчаяния и безрассудной храбрости. Он бросился на мерзкого врага, позабыв, что под ногами лишь топкая жижа. Мгновение спустя, его, вопящего яростные проклятия, опутали липкие клочья тины. Они сковывали движения, забивали нос и рот, рассекали слезящиеся глаза. Андрей угодил в липкий кокон, словно мотылёк, попавший в паутину.

Трясина распахнула свою пасть, радуясь новой добыче.

В дверь кабинета постучали. После секундной паузы стук повторился, но уже более настойчиво.

― Да, заходи уже. Мне давно доложили о твоём приезде, ― Николай захлопнул папку, и отложил в сторону. В кабинет ввалился высоченный, загорелый молодец, с короткими волосами, выгоревшими до оттенка сухой соломы.

― Ого, а отдых явно пошёл тебе на пользу. Отличный загар, Паша. Или ты теперь Пабло? Магнитик мне привёз?

Павел широко улыбнулся, демонстрируя ряд бледно-жёлтых зубов, сплочённых вокруг щёгольской золотой фиксы.

― А как же, Колян – и магнитик и ещё кое-что, но это вечером. Приглашаю тебя с Ленкой – научу вас ром правильно пить. Расскажи лучше, что тут интересного было в отделе, пока я загорал.

Николай задумчиво стиснул пальцами мочку уха, потом вытащил из ящика стола скоросшиватель и, размотав шнурки, открыл его.

― Сам знаешь, Паша – у нас чего только не насмотришься, но это… Это не детектив, а мистика какая-то.

Павел, громко подвинув стул, уселся, сложив ногу на ногу и по-дирижёрски махнув рукой, молвил:

― Рассказывай, друг Коля.

Николай с трудом подавил усмешку и продолжил:

― Полицию вызвал некто Михаил Торопов. Накануне он обещал своей пассии, Коротковой Нине, заехать за ней в деревню Черномошье. Приехав, как обещал, он обнаружил лишь трупы самой гражданки Коротковой и её мужа, Короткова Андрея. Точнее, увидел он только мужа, а сама Нина была обнаружена позже, в земле, из которой только её рука торчала. Коротков Андрей лежал возле недавно приобретённого дома, с гримасой ужаса, застывшей на лице. Причём кожные покровы были ярко-синего цвета, глаза выпучены, язык распух и вывалился изо рта.

Торопов пояснил, что Нина Короткова приехала в Черномошье ради того, чтобы сообщить мужу о своём уходе из семьи. Вроде, всё просто – есть мотив, ревность и обида обманутого супруга, но дальше начинаются сплошные нестыковки. Во-первых, невозможно было понять, как убийце удалось закопать жертву. Он лежала в совершенно некопаной, плотной и сухой земле. Это был натуральный дёрн, твёрдый, как бетон. Наши ребята впятером её очень долго выковыривали. А рядом – никаких лопат или чего-то подходящего для рытья ям. Короткова словно утонула в земле, как в жидкой грязи. Причина смерти – асфиксия, удушье по причине попадания частиц грунта в дыхательные пути. Её муж и предполагаемый убийца погиб в результате отравления угарным газом. Кстати, сама погибшая тоже успела смертельную дозу этой отравы хватануть – долго бы не прожила при любых раскладах.

― Угарный газ! Они там что, печь пытались топить? ― Павел явно увлёкся рассказом друга.

― Слушай дальше. Оказалось, что там кругом угарный газ. Хорошо, что наш эксперт вовремя это определил по внешнему виду трупа и по тому, как парни, которые Короткову выкапывали, побледнели. Велел всех убрать с места, пока МЧСники с дыхательными аппаратами не приехали. Говорит, могло быть хуже, если бы подольше там побыли. Ребята из МЧС проверили всё с приборами и подтвердили высокое содержание угарного газа в воздухе. Сразу возникла версия насчёт причины такой аномалии.

Там одно время велась активная добыча торфа. Собственно и Черномошье это – деревенька торфодобытчиков. Болота осушили, торф выбрали, но, как оказалось не весь – выработку сложных и глубоких пластов посчитали нерентабельной и свернули предприятие. Болот с торфом у нас много, вот и решили, что выгодней будет новое месторождение разрабатывать. А остатки торфа, похоже, воспламенились – то ли от молнии, то ли от весеннего пала или чьего-то костра. А торф такая коварная штука, что гореть может под землёй, почти без доступа кислорода, и гореть годами. Видимо, и под Черномошьем сухие залежи тлеют уже не один год, заражая округу угарным газом.

Павел замотал головой, останавливая речь друга.

― Подожди, подожди, но как же они не заметили дым, идущий из-под земли?

― А вот так. Видишь ли, Паша, вся копоть, гарь, смолы и частицы сажи были отфильтрованы землёй. А вот угарный газ проходил через этот «фильтр». Сам по себе этот газ не имеет ни цвета, ни запаха. Вот люди и не понимали, что с ними происходит, пока не оказывалось слишком поздно. Кстати, в одном из домиков мы обнаружили труп годовалой давности, который высох, словно мумия. По обилию картин и красок с кистями догадались, что это художник, а вот документов не нашли.

― Да, страшное местечко. Ловушка для любителей загородного отдыха.

― Надеюсь, что теперь уже нет. Полковник от МЧС приезжал – обещал взять дело на контроль, администрацию района официально известили. Кстати, я у мёртвого художника прихватил кое-что на память. Загляни в шкаф.

Павел встал и, сделав два шага, распахнул створки несгораемого шкафа. Взял в руки картину, и с нескрываемым интересом стал всматриваться в изображённое на холсте окно, за которым виднелась огромная, бесформенная фигура, увешанная ворохом сухой тины. На мгновение Павлу показалось, что чудовище двинулось в его сторону, окатив ледяной волной необъяснимой тревоги. Павел, давно не привыкший чего-либо пугаться, невольно вздрогнул.

― Однако, цепляет. Жутковатая картинка, ― Павел убрал холст обратно в шкаф.

― Вот именно поэтому она лежит в шкафу, а не украшает стену. Жуткая вещица. Картина, кстати, основана на реальных событиях, как иногда говорят. В той части, что вид из окна действительно настоящий – я проверял. А чудовище в окне… это или странная фантазия ныне покойного художника, либо… на определённом этапе отравление угарным газом выражается галлюцинациями и спутанностью сознания. Возможно, и Коротков видел нечто подобное перед смертью. Там, с обратной стороны картины надпись есть: «хозяин болот».

Я, конечно, не большой специалист в таких делах, но это очень похоже на что-то из низшей, деревенской мифологии, полной жутких, зловредных тварей. Туда, насколько мне известно, официальные религии частенько ссылают древних, могущественных богов, попутно разжалуя их в водяных, леших и болотных «хозяев». Возможно, хозяин болота, утратив свои владения, бродит по сухой земле и мстит всем людям. Напускает морок, травит угаром, душит зловонным туманом.

Павел, неуверенно ухмыльнувшись, решил остановить полёт фантазии старого товарища:

― Тпру, Коля, ты уже совсем в метафизику ударился.

― Так очень многое в этом деле по-другому и не объяснить, но… начальство наше сплошь реалисты-материалисты. Для них всё просто – есть мотив, есть спутанность сознания на фоне отравления угарным газом, что объясняет жестокий способ расправы, и всё. Убийца тоже мёртв, и дело можно закрывать. Надо закрывать, ― Николай разочарованно всплеснул руками, захлопнул скоросшиватель, и бросил его в ящик стола.

― К чёрту болотному всё это! Вечером жди, буду учиться правильный ром пить.

Павел с улыбкой поднялся, ободряюще хлопнул Николая по плечу, и направился к выходу. В дверях он обернулся и, принюхавшись, спросил:

― Слушай, мне кажется или у тебя здесь тиной пахнет?

― Конечно, кажется, ― с улыбкой успокоил друга Николай, но, дождавшись, когда дверь захлопнулась, нахмурился и прошептал, украдкой посматривая на несгораемый шкаф:

― Но иногда я задыхаюсь от этой болотной вони.

Мокрые лапы

В первую очередь, давно хотел выразить благодарность редакции за нелёгкий труд в создании такой замечательной газеты. Интересные статьи, посвящённые всему таинственному и непознанному, не раз скрашивали мои нередкие поездки в электричках, поездах и автобусах. Особенно мне по нраву то, что в газете можно найти письма читателей, которые готовы поделиться странными, мистическими и нередко пугающими случаями из своей жизни. Я прочитал немало таких историй и, наконец, решился написать сам. И, пусть это произошло довольно давно, я постарался вспомнить всё, до мельчайших подробностей. Хотя… оказалось, что я по сей день ничего не забыл – словно всё это было на прошлой неделе.

А случилась эта история, ни много ни мало, девять лет назад. К тому времени, я был женат уже четыре года, и три из них с нами жила кошка по имени Маша. Жена принесла как-то взъерошенного котёнка, который больше напоминал свежепойманного окунька - серо-зелёная шёрстка с темными полосками, острые зубки и светлый животик. Восторженная супруга тут же нарекла маленькую хищницу в честь своей подруги. Маша выросла в красивую кошку с огромными глазами ярко-зелёного цвета, выразительной мордочкой и пушистым хвостом.

Знакомые, приходя в гости, не уставали восхищаться Машиной статью, глазами и шёрсткой, но все считали её слегка диковатой. Оно и верно – Маша сторонилась чужих рук и посторонним не позволяла себя гладить. Однако, мы с женой прекрасно знали, какой ласковой может быть наша кошка. Порой казалось, что она мягко покровительствует нам, словно неразумным котятам. Например, стоило кому-то случайно удариться или уколоть палец, как Маша с тревожным мяуканьем бросалась успокаивать пострадавшего. Это выглядело настолько забавно, что мы порой разыгрывали нашу любимицу, нарочно изображая страдальческий вскрик, и поражаясь её мгновенному сопереживанию.

Ещё одной причудой нашей кошки была её «разговорчивость». Маша частенько начинала мяукать, глядя прямо в глаза «собеседнику». При этом, простое, казалось бы, «мяу» звучало то громче, то тише, отрывисто и протяжно, с разными интонациями – словно кошка делилась некими своими мыслями. Сложно было сдержать улыбку, наблюдая эти монологи. Кроме всего прочего, Маша была непревзойдённой охотницей, что с радостью показывала всякий раз, как мы брали её с собой на природу.

Кстати, в одну из таких поездок за город и произошла та памятная история, которой я хочу поделиться со всеми читателями. Однажды мне довелось получить неплохую премию, которой, вместе с накопленными деньгами, вполне хватило на покупку деревенского дома. Сумма, конечно, оказалась не так, чтобы очень большой, а потому домик был ветхий и неухоженный, да и деревня находилась довольно далеко от города. И всё же, изредка мы могли себе позволить позабыть о городской суете и насладиться тишиной, покоем и свежим воздухом.

Лето в тот год выдалось на редкость сырым и холодным. Многие из тех, кто будет читать мою историю, следуя на свои «фазенды» в электричках и автобусах, наверняка вспомнят тот необычный июнь. Вроде, в один из дней даже редкие снежинки носились по ветру. Однако, несмотря на погоду, мы решили отдохнуть несколько дней в деревне. Жена даже пригласила свою маму. Приехали мы уже вечером, а потому, выпустив Машу из переноски, женщины отправились спать. Я уснул чуть позже, потому что надо было непременно растопить печь – в пустом доме было до озноба сыро, а к ночи заметно похолодало. Кошка, быстро проверив все закоулки старого жилища, расположилась возле меня, громко мурлыча в ответ на волны печного тепла.

Следующий день прошёл в хлопотах. Где-то слышал старую поговорку: «Мужик и собака на дворе, баба и кошка в доме». Только наша кошка не желала следовать народной мудрости, и весь день провела вне дома. Пока женщины прибирались в комнатах, я наводил порядок на участке – косил траву, обрезал кусты, поправлял покосившийся забор. Маша радостно прыгала в траве, балансировала на ограде, каким-то неведомым образом забиралась на крышу дома. Иногда она подбегала ко мне, чтобы радостным мяуканьем выразить свой восторг от встречи с природой. Потом она снова убегала, порой скрываясь за забором.

За день Маша успела трижды похвастать охотничьими трофеями. Распушив хвост от гордости, она показала мне двух птичек и небольшую крысу. А пару часов спустя дружный визг двух женщин, раздавшийся из дому, известил о ещё одном успехе маленькой хищницы. Оказалось, жена с тёщей не смогли побороть брезгливость и оценить в полной мере Машино подношение в виде живой лягушки. Я невольно рассмеялся, заметив искреннее недоумение на кошачьей мордочке.

Так или иначе, но к вечеру кошка набегалась и свернулась на диване, щедро наполнив комнату громким мурчанием. Женщины навели порядок и накрыли богатый стол, а я хорошенько растопил печь, чувствуя приближение ночной прохлады вместе с густыми туманами, которые несли сырость с озёр и болот. Ели с аппетитом, неспешно беседуя на самые разные темы. Всё было хорошо, даже замечательно, но недолго…

Не знаю, что было тому причиной – усталость, слишком жарко натопленная печь, очень крепкий тёщин самогон, или всё вместе, но вечер закончился ссорой. Я уже и не вспомню, по какому вопросу мы с женой не сошлись во мнениях, но слово за слово, и, когда далеко заполночь в комнате погас свет, я оказался на диване в полном одиночестве. Женщины довольно скоро уснули, а я продолжал ворочаться на стонущих пружинах. Злость и обида грызли изнутри, а сон никак не мог справиться с натиском эмоций и овладеть моим пылающим сознанием.

Наконец, замучившись бестолково ворочаться, я встал и направился к выходу, чтобы проветриться, отдышаться на холодке. На крыльце было довольно зябко, но ночная свежесть неплохо прочищала голову. Тьма уже покрылась серой пудрой предрассветных сумерек, напоминая о скоротечности июньской ночи. Туманы растрепались призрачными языками и щупальцами. Я невольно вздрогнул, когда стремительная тень, всколыхнув влажную завесу, метнулась в мою сторону. Каково же было моё облегчение, когда на ступенях крыльца я увидел Машу. Похоже, что увлечённые застольем и последующей перепалкой, мы не заметили, как кошка выскользнула из дому.

Теперь же Маша кружила у моих ног, настойчиво и громко мяукая. Она тёрлась о брюки влажной шерстью, будто выталкивая меня с крыльца в дом. Я пытался успокоить кошку, брал её на руки, гладил и заносил в коридор, сразу возвращаясь на воздух. Но Маша всякий раз бежала за мной, и её мяуканье становилось всё громче и тревожней. Кошка явно требовала, чтоб я вернулся в дом. Признаться, её странное поведение начало меня беспокоить. Я забыл сказать, что у Маши была ещё одна интересная особенность – иногда она могла стоять на задних лапках. Чаще всего это случалось, когда она пыталась рассмотреть голубей, буркающих на железном отливе окна в городской квартире. В такие моменты она напоминала обезьянку или смешного игрушечного чёртика.

Вот и теперь, Маша поднялась на задних лапках, взмахнула передними и, выпустив коготки, уцепилась за мои штаны. И таким необычным способом кошка стала тянуть меня в дом. В её огромных глазах я рассмотрел беспокойство, которое странным образом передалось и мне. В этот момент мне стало по-настоящему страшно от предчувствия встречи с тем, что так напугало животное. Я обернулся – в тумане огромными, грязными пятнами метались тревожные тени. Они приближались. Подхватив кошку на руки, я в два прыжка проскочил летнюю, нетопленную комнату, и захлопнул за собой дверь.

Старый ватный утеплитель я сорвал с двери ещё в прошлый приезд, и теперь сквозь щели можно было видеть тусклый свет лампочки, которую я в спешке позабыл выключить. Появилась навязчивая мысль, что свет надо обязательно погасить, чтобы не привлекать внимания тех, кого Маша встретила в тумане. Возможно, многие читатели сейчас посмеются над моим поведением, но в тот момент я совершенно серьёзно воспринимал грозящую мне опасность, пусть ещё и ничего не знал о ней.

Я долго решал – стоит мне добежать до выключателя, или остаться в жилой комнате. Пока я мучился в сомнениях, за дверью появилось нечто… Я это понял по тому, как в дверных щелях стал пропадать свет. Что-то огромное заслоняло лампочку. Причём, не было слышно ни звука шагов, ни скрипа половиц, ни дыхания – лишь тень, снующая между дверью и лампой. И это пугало больше всего – неизвестная природа странного гостя. Втайне я надеялся, что это человек. Пусть он пробрался в чужой дом с недобрыми намерениями – ничего, я смогу за себя постоять, но это лучше, чем неведомая угроза.

Я стоял в полном оцепенении и наблюдал, как бесшумные тени мелькают за стеной. Ступор прошёл, лишь когда я почувствовал, как с другой стороны тянут дверь. Дрожь пронизала всё моё тело, как электроток, и я крепче ухватил ручку. Только в этот момент я вспомнил про запорный крючок, и дрожащей рукой, со второго раза, накинул его на петлю. И негромкий лязг дверного крючка произвёл тот же эффект, что спичка, зажжённая над бочкой с порохом. С той стороны уже поняли, что о них знают, и принялись дёргать дверь с невероятной силой. Доски скрипели и трещали, а гвозди стонали от напряжения. Всё это по-прежнему происходило без единого слова, возгласа или топота с той стороны двери. И это было жутко, можете мне поверить.

Вспотев от страха, я попытался решительно крикнуть: «Кто там»? Однако, язык будто присох к нёбу, и я лишь закашлялся. Вторая попытка была более удачной, но вопрос прозвучал хриплым шёпотом. Мне никто не ответил, но на мгновение всё стихло. Оказалось, только затем, чтобы обрушиться на дверь с ещё большей силой. Крючок с лязгом выскочил из петли, и стало ясно, что комната уже беззащитна перед нападавшими. В проёме возникли огромные, чёрные силуэты, суетливо, но абсолютно беззвучно снующие у порога. В глазах рябило от ужаса, но я успел рассмотреть мокрые, тёмно-зелёные лохмотья, которыми были плотно увешаны незваные гости.

От двери пахнуло холодной сыростью и болотной гнилью. Эта вонь была невыносимо плотной – почти осязаемой. Я будто ощутил, как мой нос и рот заполняются гнилой водой, настоянной на прелой тине. Нечто подобное я уже пережил в детстве, когда едва не утонул в старом пруду, запутавшись в водорослях. И сейчас вернулся тот же нестерпимый, прогрызающий до костей ужас, который напал на меня тогда. Я понял, что не могу двинуться с места, словно и теперь комья водной растительности оплели ноги. Всё вокруг задрожало и устремилось в безумный хоровод. Однако, перед тем, как рухнуть в душную трясину беспамятства, я услышал пронзительное шипение и заметил маленькое тельце, которое с диким воплем метнулось к теснящимся у порога чудовищам.

Когда я пришёл в себя, голова нещадно болела, но первая мысль была о кошке, которая атаковала зловещих визитёров. Резко поднявшись, я вынужден был схватиться за виски, под которыми полыхнула боль. Однако, успел заметить Машу, которая спокойно вылизывала себя, сидя на диване. Было светло. Жена с тёщей пили чай, и укоризненно смотрели на меня. Оказалось, что я лежал на полу. Меня это не удивляло, но я понимал, что так раздражает женщин. Однако, я осознал это не до конца, и слова супруги убедили меня в этом. Она назвала меня капризным мальчишкой, который после пустячной ссоры не только напился до бесчувствия, но и натаскал зачем-то грязи в соседнюю комнату.

Спорить не было сил, и я пошёл проверить слова жены. Запах болота тут же напомнил о недавнем происшествии. Страх холодком прополз вдоль позвоночника – на полу валялись кучи водорослей, комья ила и пучки прелых камышовых стеблей, оплетённые тиной. Я даже не пытался объяснить что-либо ни жене, ни самому себе, а, стиснув зубы, принялся за уборку. Закончив, я твёрдо заявил, что нам необходимо прервать запланированный отдых и уехать сегодня же, пока ещё светло. Как ни странно, но никто не стал возражать. Тёща даже пробормотала что-то про плохой сон, увиденный ею ночью. А Маша просто развеселила всех, побежав с мяуканьем к своей переноске, в которую, обычно, мы её заманивали с большим трудом.

С самого утра за окном шёл промозглый, нескончаемый дождь, но мы не стали ждать более подходящей погоды, и всего лишь через три часа уже сидели в вагоне электрички, направляясь к городу. Как оказалось, уехали мы вовремя. Возможно, кто-то из читателей помнит то невероятно дождливое лето, которое привело к наводнениям в некоторых районах. Вот и деревня, где находился наш домик, оказалась в центре мощного потопа. Через четыре дня после отъезда мы увидели по телевизору наш дом, снятый с пролетающего вертолёта. Точнее, вместо дома над мутной рябью воды виднелись лишь труба, антенна и конёк крыши.

Потом видео стихийного бедствия прокомментировал какой-то эксперт. Он объяснил, что зима была многоснежной, весна поздней и бурной, а лето холодным и дождливым. Всё это привело к тому, что грунтовые воды поднялись высоко к поверхности почвы и пропитали её насквозь. Земля уже не могла впитывать влагу, и та разливалась лужами на полях и стекала в переполненные реки и озёра. А ещё вокруг нашей деревни непомерно расплодились бобры, которые запрудили своими плотинами-хатками лесные ручьи и мелкие речки. Стоило обложным дождям накачать воды в это огромное болото, как оно растопырилось созревшим фурункулом, лопнуло и поглотило окрестные низинные деревеньки.

Этот человек с телеэкрана говорил мудрёно и долго, но я перестал его слушать. Дом был окончательно испорчен, что не могло не огорчить меня. А ещё я думал о том, что мы собирались ещё несколько дней оставаться в деревенском жилище… Если бы не тот случай с кошкой и сумеречными пришельцами из зловонных трясин. Не знаю, что их спугнуло в тот раз – яростная атака маленькой хищницы или банальный крик петуха, но теперь воображение рисовало мне странную картину. Будто, обозлённые неудачей, чудовища вернулись, призвав на помощь мутные потоки холодной воды. И сейчас они хозяйничают в доме, рыщут в поисках жертв. Я нервно усмехнулся, подумав, что напрасно потратил столько времени на уборку – всё равно теперь полы в комнатах завалены тиной, грязью и донной травой.

Сложно было понять, что всё это было той ночью – реальность, жуткая и необъяснимая, или игра усталого, взвинченного семейной ссорой и отравленного самогоном подсознания. Неважно – это был знак, который указал верный путь к спасению. В любом случае, наша прекрасная кошка, в реальности или через подсознание, защитила меня и всех нас от гибели, что бы ни стало её причиной – кошмарные чудища или сокрушительное наводнение.

Я более, чем уверен, что и впоследствии Маша не раз сохраняла нас от опасностей, грозящих из мира существ, неведомых людям, но неспособных укрыться от чуткого кошачьего глаза. К счастью, Маша и по сей день с нами. По кошачьим меркам она уже старенькая, но такая же общительная, подвижная и решительная. Даже сейчас, когда я заканчиваю это письмо, она запрыгнула мне на колени и принялась громко, одобрительно мурлыкать. Полагаю, кошка чувствует, что я пишу о ней, и ей это нравится.

А мне нравится то, что об этом случае узнают другие читатели. Многие поймут, что не всё ещё изучено в нашем мире, и, порой, от маленькой кошки зависит очень многое.

Секрет успешного строителя

Тихое постукивание грубой пластмассы неведомым образом успокаивало Павла. Мало того, погружало его сознание в некое подобие целебного полусна. Через пару часов он выйдет из своего полутёмного убежища с новыми силами. А силы ему понадобятся, особенно завтра. Утром ему предстояло здорово побегать: найти двух помощников, и приступить к выполнению заказа, на завершение которого им отведено всего четыре дня.

Павел работал когда-то на стройке, а теперь трудился на себя. Брал заказы на демонтаж ветхих домов, что означает обычную их разборку и слом. Странно, правда? Раньше строил, а теперь – наоборот, ломает. Но, что поделаешь, если лучше всего сломать может лишь тот, кто умеет строить. А люди звонили часто – у кого дом сгорел, у кого покосился, а кто-то просто решил на месте бабушкиной хибарки дворец отстроить. Всем площадку для новой стройки расчистить надо. Вот Павлу и звонят с заказами.

Из новой работы выросло и его необычное увлечение. Вот, вы никогда не замечали, что на пепелищах домов почти всегда валяется какая-то нелепая кукла из пластмассы? Рядом стеклянные бутылки, съёжившиеся от жара в бесформенный комок, а кукла, в худшем случае слегка вымазана сажей от сгоревшей игрушечной одежды. Странно, правда? Также и Павлу казалось, но потом он решил, что в этих грубых подобиях человека заключена какая-то неведомая сила, способная сохранить их даже в раскалённом брюхе пожара. Павел потихоньку стал собирать коллекцию

Жил он в небольшом доме, полученном от деда в наследство. Вот небольшой сарай, стоящий во дворе в тени клёна, Павел и приспособил под коллекцию кукол, подобранных на месте сгоревших домов. Так как Павлу часто доводилось разбирать то, что осталось от сгоревших строений, его странный музей стремительно пополнялся. Все стены сарайчика были заняты разных размеров куклами, подвешенными на верёвочках.

У одних не хватало рук, у других ног, третьи не имели одного или обоих глаз. В общем, получилась не коллекция, а, скорее, паноптикум, но Павлу нравилось проводить время в сарае. Когда щелястое строение наполняли сквозняки и тонкие, игривые лучики света, куклы начинали раскачиваться, слегка стукаясь пластмассовыми боками, и сверкать выпученными глазами. А уж в грозу, интерьер сарая имел вид совершенно пугающе-инфернальный.

В центре композиции Павел поместил свою недавнюю находку – слегка подпаленную импортную парочку. В отличие от находимых им ранее бесполых человекоподобных чудовищ советского производства, эти куклы были похожи на мужчину и женщину. Причём женщина обладала красивой пластиковой фигуркой и пышной копной светлых волос, а мужчина – подтянутым и мускулистым телом. Павел не стал подвешивать эту парочку на стену, а воткнул в землю старого цветочного горшка. Воткнул таким образом, чтобы они всегда смотрели друг другу в глаза.

Посидев ещё немного в окружении пластиковых тел, Павел отправился спать, а наутро, полный сил и энергии, отправился на работу. На знакомом пятачке у строительного рынка он быстро нашёл себе в помощь двух крепких азиатов. С трудом подбирая немногие известные им слова русского языка, Павел объяснил, что надо делать, и сколько за это будет заплачено. Ударили по рукам, и, погрузившись в машину, отправились в село, где они и должны были разобрать очередной домик.

Нужное место Павел определил без особого труда: растрескавшиеся стены из обугленной штукатурки, могильной оградой окружали кирпичную стелу, устоявшей в огне, русской печи. Деревянные перекрытия и стены выгорели практически дотла, лишь кое-где чёрными болванчиками выстроились головни, оставшиеся от толстых брёвен.

Внезапно, взгляд Павла остановился на объекте, поразившем его, как опытного человека, видавшего не один десяток уничтоженных пламенем строений. Рядом с пепелищем, всего в двух метрах, стоял красивый, почти уже достроенный дом. Так вот, этот коттедж совершенно не пострадал от такого близкого и сильного пожара – не то что повреждений, а даже ни одной подпалины или пятна сажи не осталось на стенах.

«Ну, надо же, как людям подфартило», ― подумал Павел, заметив, как из «удачливого» дома выбежал низенький толстяк в кожаной кепке и брезентовой куртке лягушачьего цвета. Незнакомец бодро и уверенно двинулся к Павлу, протянув приветственно руку:

― Привет, соседи!

Павел про себя отметил, что, будь он и в самом деле соседом, вряд ли оценил бы весёлый настрой толстяка, стоя перед обугленными остатками своего жилища.

― Привет, только мы не соседи. Нам сейчас всё это разбирать придётся – участок расчищать.

― Так я и говорю – соседи. Я ведь тоже не хозяин – у меня своя бригада. Вот этот дворец мы и достраиваем.

Павел восхищённо поцокал языком:

― Отличная работа! А как получилось, что огнём дом не зацепило? Может у тебя секрет какой есть?

Толстяк улыбнулся ещё шире, и кивнул кожаным козырьком:

― А как же, есть секрет – следую древним строительным обычаям, о которых все уже позабыли. Вот мои дома и стоят, как крепости – всё им нипочём. Ну, бери своих чернявых, и за знакомство. Чтоб работалось легче.

Неизвестно откуда, в руках нового знакомца появилась бутылка водки. «А что, по маленькой можно, пожалуй. Всё равно, ломать не строить, веселее дело пойдёт», ― Павел позвал своих помощников, и они вчетвером расположились во дворе под обгорелой стеной.

Однако, по чуть-чуть выпить не получилось – за бесконечными байками толстяка незаметно опустела одна бутылка, потом, невесть откуда появилась и вторая и, возможно, третья. «Возможно» - это потому, что точно Павел уже не мог сказать, ведь проснулся он уже затемно, а тьма в памяти рассеялась не до конца.

Павел помнил только, что весёлый собутыльник, постоянно рассказывал про свою любовь к каким-то старым строительным традициям. У Павла тоже была своя традиция: в первый же день начинать работу, не допуская проволочек. Пусть малую часть сделать для затравки, но тут ведь главное – начать. Он с трудом поднялся на ноги, и попытался растолкать помощников, но те едва смогли промычать в ответ что-то на своём языке, а возможно, это был просто бессвязный набор звуков.

Павел со злостью пнул чей-то бок в темноте, потом нащупал кувалду и отправился к печи. Он решил начать разбор дома со слома её кладки. Вот и она – кирпичная стенка очага. Павел примерился, и нанёс первый удар. Старая кладка оказалась на удивление прочной – ни один кирпич даже не сдвинулся с места. Павла это удивило, и заставило в приступе пьяного упрямства снова и снова обрушивать тяжёлые удары на угол кирпичной стенки.

Человеческая настойчивость победила, и кладка, наконец-то, рухнула, открыв чёрную пустоту печного нутра. Павел отдышался, вытер градины пота со лба, и, вдруг, вздрогнул от неожиданности – из беспросветной мглы на него пристально смотрели два сверкающих глаза, величиной с пятирублёвую монету. На мгновение ему почудилось, что огненные зрачки движутся к нему. Павел вскрикнул, и бросился прочь от разрушенной стенки.

Добравшись до своей машины, он подождал, пока успокоится оглушительное биение пульса в висках. «Видать, зверь какой-то в печи поселился. До утра, убежит, наверное», ― лишь придумав такое, пусть не очень убедительное объяснение, Павел смог немного унять нервную дрожь. Он, подобрав ноги, устроился в салоне машины. Теперь можно и поспать – работа ведь начата, осталось только закончить.

― Вставай, да вставай же, сосед, ― глухо, как сквозь несколько слоёв ваты, донёсся голос весельчака бригадира из соседнего дома. Павел с огромным трудом разлепил тяжёлые веки.

― Здравствуй, сосед. Ну и погудели же вчера.

― Да, хорошо посидели, но я не за этим пришёл. Ты не знаешь, кто из твоих у моего дома угол развалил?

Павел после вчерашнего соображал очень тяжело, но после этих слов у него тревожно засосало под ложечкой. Он встал, и взглянул в сторону печи. Так и есть – ни единой трещины на её кирпичных стенках. Значит, он по ошибке, в темноте, разрушил не ту кладку. Павел нервно сглотнул:

― Слушай, похоже, это я в темноте ошибся. Но мы всё исправим, и сегодня же.

Толстяк положил руку на плечо Павла.

― Да ты не беспокойся. Ну, выпили лишнего, с кем не бывает. Мои парни сейчас всё сами заделают. Ты лучше скажи, не заметил ли чего подозрительного, странного?

Память услужливо подбросила Павлу пугающие картины вчерашней ночи. Он помотал головой, пытаясь прогнать эти неприятные эпизоды своего неожиданного испуга. Не желая показаться новому знакомому трусом или психом, он соврал:

― Нет, ничего такого.

Сосед, продолжая держать его за плечо, покачал головой, давая понять, что он сомневается в честности ответа. Неожиданно, он вытянул из кармана плоскую фляжку, и с улыбкой протянул Павлу:

― Ладно, проехали и забыли. На, глотни, поправь здоровье.

Павел не стал отказывать в просьбе и глотнул содержимого фляжки, потом глотнул ещё. Головная боль улеглась, и приятное тепло волной прокатилось по жилам.

― Спасибо, друг. А теперь, я, пожалуй, ещё посплю немного, ― Павел не стал ждать ответа, и, откинувшись на сидение, моментально уснул.

Проснувшись, он с изумлением увидел серую, с мутными потёками, поверхность бетона. Павел опустил руки, и нащупал всё тот же бетон. Он сел, и луч света прыгнул с бетонного перекрытия на кирпичную стенку. Ему на голову, ремешком прикрепили маленький, но яркий фонарик. «Остроумно. А кто же у нас тут самый остроумный? Сосед!» ― закипая изнутри безумной яростью, сообразил Павел.

Он оказался стиснутым сверху и снизу прочным бетоном, и с четырёх сторон –стенками из красного кирпича. Воздух в этой тесной камере был тяжёлым, и настолько спёртым, что его, при желании, можно было резать ножом. Когда Павел хотел закричать, призывая на помощь и одновременно проклиная толстяка-бригадира, даже рецепторы языка ощутили жуткое зловоние, настолько едкое, что желудок мгновенно отреагировал. Павла вырвало, и так сильно, что он едва не задохнулся от сотрясавших его изнутри судорог.

Желудок успокоился, лишь когда избавил себя от всего содержимого. Павел попытался восстановить дыхание, но это едва ли было возможно, ведь зловоние лишь усилилось. И когда Павел поднимал голову от пола, луч фонаря вырвал из тьмы источник тошнотворного запаха. Из бетона торчала верхняя часть мёртвого тела. Судя по пышной копне прекрасных светлых волос, при жизни это могла быть красивая девушка.

Теперь же это был омерзительно раздувшийся, отёчный труп, по самую грудь утопленный в бетон. По бетону, вокруг трупа, разлилась мерзкая лужа гноя и трупных выделений, перемешанных с извергнутым содержимым желудка Павла. Нежные веки женщины сгнили первыми, обнажив выпученные глазные яблоки, которые смотрели Павлу прямо в глаза. «Так, вот чьи глаза я видел ночью, когда по ошибке разломал не ту стену», ― сообразил Павел. Теперь ясно, что он замурован в стену бригадой толстяка, для того, чтобы никто не узнал об этой жертве.

Жертве? Ну, конечно! Только сейчас Павел вспомнил старые байки о строительных жертвах. Вроде, в старые времена, чтобы дом стоял долго и надёжно служил людям, при закладке фундамента необходимо было совершить жертвоприношение. И лучшей жертвой считался человек, вмурованный заживо в фундамент или в стену.

В Европе для этих целей выкупали детей бедняков, или подманивали едой бродяг. У наших же предков, на Руси, считалось, что лучшей строительной жертвой станет первый человек, прошедший мимо при закладке дома. Сначала, когда жизнь человека ценилась невысоко, людей, которым не посчастливилось пройти около стройки в неурочный час, связывали и закладывали под фундамент, или под первый венец. Позже стали незаметно, на глаз, снимать мерку с прохожего, после чего делали зарубку на жерди, и закапывали её. Считалось, что в скором времени «промерянный» человек умирал, а его душа становилась душой дома, охранявшей его и хозяев.

То-то толстяк всё про какие-то старые традиции говорил. Так вот, значит, какие у него строительные секреты. Мерзавец! Эта светловолосая женщина, видимо, оказалась первой, кто попался им на глаза после начала работ. И, судя по глубоким бороздкам, оставленным на бетоне пальцами, они замуровали её живой. Как, впрочем, и его теперь.

Неожиданно сознание Павла вернулось к его коллекции кукол. А вдруг, души строительных жертв иногда находят способ отомстить домам, служить которым призваны, сами, при этом, вселяясь в грубые корпуса пластмассовых болванов. Вот и остаются лежать посреди пепелищ эти странные игрушки. Неожиданная идея, но…тогда получается, что до сих пор некоторые строители совершают жертвоприношения при закладке начального венца или первого камня. А может так оно и есть? И безумный толстяк в кепке не одинок в своём пристрастии к старым, жестоким обычаям. «А это значит, что мимо начинающейся стройки лучше не ходить, если есть желание ещё пожить», ― мужчина горько усмехнулся, заметив, что получилась, пусть корявая, но рифма.

Ещё Павел невольно вспомнил кукольную парочку в цветочном горшке. Чем-то они были похожи теперь. Конечно, он мало напоминал того пластикового повесу с идеальной фигурой и решёткой пресса на животе. И у пластмассовой красотки, кроме копны светлых волос, было мало общего с этим разлезшимся трупом, по грудь залитым в бетон. Однако, им тоже отныне придётся вечно торчать здесь, взирая друг на друга мёртвыми пуговицами глаз.

Павел в отчаянии сбил кулаки о стену, но кладка не сдвинулась и на миллиметр. Он пытался кричать, но лишь потратил последние запасы воздуха, и так едва пригодного для дыхания. Исполненный безумного ужаса он вжался в стену, желая быть подальше от зловонной лужи, с мертвецом посередине. Как вытащенная из воды рыба, Павел широко раскрывал рот, хватая жалкие крохи кислорода в отравленном трупными миазмами воздухе кирпично-бетонного мешка. Его сердце грозило разорваться в мелкие клочья от недостатка воздуха, а душу нестерпимо жгли страх и отчаяние.

Используя остатки сил, мужчина сорвал с головы фонарик, и разбил его о стену. Он не желал перед смертью видеть выпученные глаза строительной жертвы. Тесная каморка погрузилась во тьму, липкую, как смола, удушливую и зловонную. Но и в этой черноте два мёртвых зрачка продолжали излучать тусклый свет.

Затухающему сознанию Павла почудилось, что строительная жертва смотрит на него с сочувствием.

Чума свиней

Полночь. Яркий диск луны навис над чугунной решёткой кладбищенского забора. Федор несчётное число раз слышал истории, герои которых оказывались в полночь возле кладбища. В летнем лагере, в походе у костра, даже в армии после отбоя не раз случалось услышать: «Как-то один мужик задержался в гостях и, возвращаясь домой, в самую полночь оказался около кладбища». А дальше могло произойти что угодно, но ни один из вариантов не сулил герою ничего хорошего.

Теперь же сам Фёдор оказался в полночный час рядом с кладбищем, и не каким-нибудь городским некрополем, где за углом остановка трамвая и круглосуточный магазин, а на краю сельского погоста. Это был просто островок смерти посреди пустых полей, куда свозили покойников со всех окрестных сёл и деревень. И как же Фёдора угораздило? А вот так – долго рассказывать. Важно, что теперь он шёл, пугливо посматривая на освещённые луной кресты, могильные холмики и стены старой часовни. Он шёл, невольно гадая, что из услышанных ранее быличек явит ему провидение? Ожившие трупы, плотоядные упыри, призраки, блуждающие огни. Или пронесёт?

Не пронесло – среди покосившихся крестов замелькали огни. Федор испуганно ойкнул, и попытался бежать, но ноги от страха предательски подгибались. Огни становились ярче и ближе, а вскоре стали заметны и жуткие фигуры, которые, огибая могильные оградки, стремительно приближались к Фёдору. Страшные мертвецы с горящими глазами легко перебрались через кладбищенскую ограду, и, оглашая окрестности душераздирающим рёвом, выбрались на дорогу. Фёдор бежал, но недостаточно быстро, чтобы скрыться от порождений ночи. Его настигли и сбили с ног. Фёдор зажмурился, и неумело попытался осенить себя крестным знамением.

― Вот, упырь! О Боге вспомнил, ― Фёдора обдало жаром факелов и тяжким гнилостным духом. Тот же грубый голос крикнул:

― Сенька, кол тащи. Щас мы эту сволочь пригвоздим.

― Семёныч, а вдруг мы ошиблись? Чё-то, больно он гладкий.

Фёдор испуганно озирался, пытаясь что-либо рассмотреть в неверном свете луны. Он настойчиво желал уцепиться взглядом за что-то привычное - не такое жуткое и эфемерное, как мелькающие вокруг сумрачные тени. Пока, всё происходящее больше напоминало кошмарную сцену из тёмного средневековья – видение, бред, морок. Однако, это было не так и резкий возглас утвердил страшную реальность, пригвоздил её к настоящему.

― Заткнись, малохольный! Вы все видели, что на старой могиле земля рыхлая. А он тут, как тут – только вылез, и не успел далеко уйти. Это пусть городские лопухи верят в коровье бешенство и африканскую чуму свиней, а мы знаем, по чьей вине наш скот дохнет, рыба в озёрах кверху пузом плавает и черви в муке заводятся. На такие козни только упырь способен – мёртвый ведьмак. Ишь, вырядился, отродье сатанинское. Проткнём ему сердце колом – и конец нашим бедам.

Фёдор понял, что произошло недоразумение, и это не злобные мертвецы.

― Ребята, я не упырь – я просто…

― А мы так и поверили, ― пахнуло гнилыми зубами вперемешку с сарказмом. Острие ткнулось в грудь обомлевшему Фёдору.

Каждый фазан желает знать

― …остальных потом нашли мёртвыми. И на их лицах застыло выражение дикого ужаса, ― рассказчица, невысокая пухлая девушка, замолчала, напоследок выпучив глаза. В свете приставленного к подбородку фонарика эта гримаса задумывалась, как устрашающая, но, несмотря на заметные старания девушки, вышла скорее комичной. Однако, никто из собравшихся вокруг костра даже не улыбнулся – на каждого произвела впечатление жуткая история, оставив перед мысленным взором призрачный след из пугающих образов и кошмарных сцен.

Одно дело – страшилка, рассказанная во время застолья у друзей на квартире или на диване под мерцание телеэкрана. И совсем другое дело – услышать ту же историю ночью у костра, скупо расплескавшего неяркий свет по лесной полянке. Казалось, сама ночь заслушалась, набухла чёрным войлоком тьмы, и липко прильнула к дрожащему пятну света, приютившему компанию из семи человек. Лес, плотно укутавшись в непроглядный сумрак, настороженно дышал сыростью и необъяснимой тревогой. Гнетущая тишина душным облаком укрыла полянку, и, когда коротко, ударом хлыста, зашипело, все, как один, вздрогнули и обернулись на звук.

― Да, вы чего! Я только пиво открыл. Ха! Видели бы вы сейчас свои лица, ― высокий, угловатый парень с головой, похожей на перевёрнутую грушу, усмехнулся и жадно глотнул прямо из банки.

― Дурак, напугал! ― отчитала его толстушка, напугавшая всех своей байкой. Парень примирительно махнул рукой.

― Кстати, страшилка неплохая… для девчонки. Передай-ка мне фонарик – сейчас моя очередь вас пугать.

Получив фонарь, парень подсветил снизу своё лицо, превратив его в жуткую маску, и, понизив голос до тревожного полушёпота, начал:

― Один охотник устроил засаду рядом с лесной поляной, вроде этой. Довольно долго ничего не происходило, и он просто наблюдал за жуком, ползущим по камню, пока жука не съела большая лягушка. Тут же из травы выползла змея, и проглотила лягушку. Прилетел фазан, и начал терзать змею. Тут охотник решил, что фазан – достойная добыча, и одним выстрелом убил птицу. Когда он нагнулся, чтобы забрать фазана, его посетила внезапная мысль: «лягушка съела жука, змея съела лягушку, фазан убил змею, а я – фазана. Получается, что теперь – моя очередь». И только он это подумал, как за его спиной…, ― однако, закончить историю рассказчик не успел.

Со стороны леса, из самого сердца непроглядной тьмы вырвался душераздирающий рёв. Не похожий ни на один крик, способный вырваться из глотки земного существа, потрясающий в своей дикости и кошмарной мощи, этот вопль звучал, казалось, совсем рядом. Все, кто сидел вокруг костра, повскакивали со своих мест и в приступе безудержной паники бросились бежать прочь от чудовищного рыка, до обморока боясь встретиться с существом, его исторгнувшим.

Явно довольный делом своих рук, Женька смахнул с ресниц едкий пот, и ещё раз проверил – хорошо ли замаскированы динамики, провода и аккумуляторы. Всё было укрыто на совесть, и Женька счёл за лучшее вернуться к оврагу, где его ожидали обед из сухого пайка и отдых в спальном мешке. К тому же на полянке становилось шумно – гости прибыли, и уже начинали обустраивать лагерь.

Женька всегда любил хорошо, от души пошутить. Беда в том, что многих его шутки раздражали. Люди никак не могли понять, что нет ничего смешнее, чем напугать кого-то, и вволю нахохотаться, наблюдая за реакцией жертвы. Женька искренне недоумевал, когда в школе, напугав кого-нибудь из приятелей неожиданным и громким выкриком из-за спины, в награду он получал несколько крепких пинков или оплеух. Шутить и пугать он не прекратил, но понял, что надо уметь быстро бегать, хорошо прятаться или лучше готовить свои розыгрыши.

Повзрослев, он на какое-то время оставил своё странное увлечение, но быстро затосковал по блаженному ощущению власти, от которого вскипала кровь на то короткое время, когда человек по его воле превращался в испуганное, растерянное существо. Тогда Женька чувствовал себя всесильным хищником, чудовищем, поймавшим в липкие сплетения прочной паутины беззащитного мотылька. Он не раз пытался найти более конструктивное увлечение, более прочный упор для приложения своих творческих сил, но надолго его не хватало. Женьку очень скоро настигала безудержная тоска по тому сладостному вакууму в груди и животе, что порождали наблюдения за испуганным «трепыханием» жертвы.

Он старался не повторяться, и постоянно «рос над собой», устраивая всё более сложные и жуткие кошмары наяву. Однако, этим летом он решил изменить своим принципам, и весь сезон наводил ужас на туристов одним и тем же, невероятно жутким рёвом. Точнее, Женька не считал это сменой курса – для него это был переход на более высокую ступень в ремесле пугателя и мистификатора. Однажды он понял, что пора становиться настоящей городской легендой. Кошмаром местного, а может и не только, значения. А для этого нужна система.

Ещё зимой в трамвае он услышал необычный сигнал на мобильном телефоне одного из пассажиров – это был крик осла. Звук был не самый приятный, от которого мурашки по коже забегали, и Женька решил, что этот эффект нельзя не использовать. Он скачал в сети запись ослиного крика, хорошенько его обработал, наложил несколько других малоприятных звуков, изменил частоту, и… вуаля – получился абсолютно сногсшибательный, клокочущее-завывающий, рокочуще-стонущий рёв. Самое кошмарное исчадие преисподней лопнуло бы от гордости, если бы смогло исторгнуть подобный вопль.

Женька заранее подыскал красивую полянку на краю леса, где летом частенько отдыхали весёлые компании, собираясь ночами вокруг костра. Женька загодя устанавливал в ближних зарослях динамики, усилители, аккумуляторы. Всё это он хорошенько прятал, а, как стемнеет, приходил, и «пробуждал к жизни» своё ревущее чудовище. Эффект всегда был грандиозный – отдыхающие разбегались в стороны, захлёбываясь воплями ужаса. А Женька, трясущимися от счастья руками снимал это на камеру с возможностью ночной съёмки.

Но основной своей цели он пока не достиг. Пугающие слухи по городу шли, но как-то вяло, и до внушающей трепет «городской легенды» редкие байки о лесном чудовище пока не дотягивали. Однако, на эту ночь Женька приготовил беззаботным любителям отдыха «на пленэре» поистине удивительное представление. Он установил вокруг полянки целый каскад из динамиков. Согласно его изощрённому плану, ревущий монстр сначала недолго побродит в ближних зарослях, громко ломая сучья и оглашая окрестности жутким воем. А потом «оно» бросится в сторону поляны, о чём жертв, несомненно, известит быстрое приближение шума и рёва. Жуть!

Отдохнув в спальнике, Женька дождался сумерек, и неслышно пробрался к заранее намеченному месту, с которого он будет руководить представлением и наблюдать за реакцией жертв. Не просто наблюдать – он приготовил видеокамеру с функцией ночной съёмки. Когда-нибудь, когда матери станут пугать детей не «дядей полицейским», а страшным «лесным чудищем», он выложит эти записи в Интернет. Женька мечтательно облизал пересохшие губы, предвкушая рекордные просмотры для своих роликов. Кто знает – может, он станет творцом не только городской, но и всемирной легенды-страшилки.

Женька, пока сумерки окончательно не захлебнулись тьмой, сквозь прорехи в зарослях присмотрелся к своим жертвам. Обычная компания – человек около десяти. Однако, Женьке очень не понравился один здоровяк – огромный, накачанный парень, который снисходительно подкалывал своих приятелей и грубовато задирал девчонок. Этакий альфа-самец, царь горы, вожак стаи, он постоянно норовил козырнуть своим непререкаемым авторитетом, и указать прочим на «своё место». Женька даже подумал перенести ночное представление, заподозрив, что здоровяк, вместо того, чтобы испугаться, как все, кинется в лес «разбираться» с неведомым зверем. А там, чего доброго, и самого Женьку поймает.

Однако, потратив столько времени и сил на подготовку страшного спектакля, Женька даже под страхом разоблачения и жестокого наказания не пожелал идти на попятную. Скоро окончательно стемнело, и туристы собрались вокруг огня. Он выждал некоторое время, пока обласканные светом костра люди успокоились, занятые неспешной беседой. Одев стрелковые наушники, настроив видеокамеру, он почувствовал себя настоящим «инженером страха» и потянулся к пульту. Беззвучно усмехнувшись, Женя нащупал нужную кнопку, и одним нажатием «пробудил» оглушительно ревущее порождение тьмы.

Пальцы привычно находили нужные кнопки пульта, заставляя чудовище двигаться в зарослях. Для большей достоверности загодя был записан треск ломающихся сучьев. Со сладким замиранием в сердце, Женька наблюдал за испуганной беготнёй на поляне. Парни и девушки в панике натыкались друг на друга, оглашая ночь воплями ужаса. Они безуспешно пытались сбежать, укрыться от страшного рёва неведомого существа. Лесная полянка превратилась в кипящий котёл ужаса, крика и безысходности. Лишь один человек не двигался. Тот самый здоровяк, который сразу не понравился Женьке, остался возле костра.

«Мастер ужаса» недаром боялся, что этот спортсмен попытается испортить ему удовольствие, но такого он никак не ожидал. Когда все принялись в панике бегать вокруг костра, этот огромный детина резко вскочил со своего места, но не убежал, а так и остался стоять, вытянувшись во весь рост. Женька напрягся, решив, что здоровяк хочет броситься в лес, и «укротить» страшного зверя. Однако, парень схватился за грудь и, грузно осел на землю, сложившись, словно старый матрац. Женя забыл об остальных напуганных туристах, и наблюдал лишь за тем, как в отблесках пламени судорожно дёргается большое тело.

Большой любитель пугать других чувствовал, как восторг от удачно исполненной страшилки сменяется нарастающей тревогой. Динамики давно смолкли, но Женя продолжал сжимать пульт в ладонях, прильнув к холодной земле. Он видел, как одна из девушек робко приблизилась к притихшему громиле. Он слышал её срывающийся голос, раскалённым крюком царапнувший скомканное в страшном предчувствии сознание.

― Он не дышит! Совсем не дышит!

На минуту всё стихло, а потом поляна наполнилась разноголосой суетой:

― Что это с ним?

― За сердце держится. Надо в «скорую» звонить.

― Здесь связи нет, умник.

Женька, поняв, что по его вине погиб человек, стиснул зубами мучительный стон и, не успев толком обдумать свои дальнейшие действия, стал медленно пятиться. Он старался спешно покинуть чёрные заросли, испуганных туристов, склонившихся над телом приятеля, чтобы поскорей оказаться дома, и наутро постараться всё забыть. Неуклюже двигаясь в полной темноте, Женя, случайно надавил на одну из кнопок пульта, который продолжал сжимать в руке. Душераздирающий рёв вырвался из динамика рядом с Женькой, порвав в клочья остатки его самообладания. Неожиданный вопль сокрушительным вихрем смахнул несвязные мысли и эмоции, кусками битого стекла скоблившие душу Женьки, пустив на их место жгучий, панический ужас.

В полнейшем беспамятстве Женька бросился бежать, подставляя лицо хлёстким пощёчинам, которыми его нещадно казнили холодные щупальца веток. И, даже когда стало окончательно ясно, что при всём желании никто из друзей погибшего не сможет его догнать, Женя продолжал бежать, безрассудно углубляясь в тёмную чащу. Он не останавливался потому, что бежал не от кого-то, а старался скрыться от своего страха, родившегося от внезапной встречи со смертью. Смертью, случившейся по его вине.

Остановился Женька лишь тогда, когда силы окончательно покинули его, а сердце норовило выскочить из груди под давлением измученных лёгких. Отдышавшись, он понял, что во время своего панического бегства потерял камеру, телефон, да почти всё, взамен получив лишь множество болезненных ссадин. Ещё он сообразил, что до самого рассвета не сможет выбраться из лесу, потому что отыскать верный путь в темноте – задача неразрешимая. Ночная сырость, между тем, стайкой мурашек проскользнула под одежду, что, вкупе с усталостью и нервным напряжением, заставляло Женьку мелко дрожать, отстукивая зубами звонкую дробь.

Женька ждал первых проблесков света, стараясь не обращать внимания на странные шорохи и шумы, кружившие среди мрака пугающе близко. Однако, ночь не собиралась уступать ни капли своей непроницаемой мглы, а время словно увязло и застыло в чёрной смоле темноты. На дрожащих от усталости ногах, Женя сделал пару шагов и едва не расшиб лоб, наткнувшись на ствол большого дерева. Ощупав ладонями жёсткие борозды и выступы коры, он наткнулся на основание крепкой ветки. Чуть повыше пальцы дотянулись до ещё одного крупного сучка, и в этот момент сознание озарила удачная мысль.

Женька решил последовать примеру многих героев из старых, некогда прочитанных им, сказок. Те люди не знали ни телефонов, ни спутниковых навигаторов, и, оказавшись ночью в лесу, просто забирались на высокое дерево, чтобы увидеть – не светит ли где огонёк костра или окошко деревенского дома. Не желая и дальше дрожать от сырости и страха в ожидании рассвета, Женька уцепился за ближайший сук, и принялся карабкаться вверх.

Подняться на дерево в полной темноте было очень непросто. Женька, ободрав в кровь ладони, уже проклинал свою наивность. Надо же было додуматься – последовать примеру сказочных героев. И ведь взрослый человек! Однако, когда ствол дерева стал угрожающе тонким, вдали действительно блеснул огонёк. Женька присмотрелся и понял, что это всего лишь бледные отсветы тонкой паутиной налипли на вершины сосен, но несложно было догадаться, что совсем недалеко, у подножия тех деревьев есть огонь, а значит и люди.

Запомнив направление, Женя осторожно спустился с дерева и поспешил туда, где он сможет вырваться из душных объятий ночной мглы. Не так быстро, как рассчитывал, но усталый, измученный страхом и угрызениями совести, путник набрёл-таки на редкую, сколоченную из кольев, изгородь, которая отделяла от леса расчищенную полянку. Всё, что смог рассмотреть Женька – это бревенчатое строение, над входом в которое горела настоящая керосиновая лампа. Женька уже и забыл, где последний раз видел подобные источники света – возможно в кино или на развалах блошиного рынка. Похоже, местные жители не очень-то рассчитывали на бесперебойное снабжение электричеством.

Лампа светил слабо, выхватывая из тьмы лишь часть бревенчатой стены с раскрытой дверью да небольшой кусок утоптанного песка перед ней. В проеме двери также угадывался тусклый свет. Женька не стал искать калитку, и просто выломал жердь из забора и юркнул в образовавшуюся прореху. Едва передвигая усталые ноги, он вошёл в круг света и постучал в приоткрытую дверь. Никто не ответил. Тогда Женька осторожно вошёл. Он оказался в комнате без окон, которую тускло освещала висевшая на крюке масляная лампада. В углу мирно спал, вытянувшись на лавке, молодой парень с вороньим гнездом из чёрных волос на большой голове. Стена, противоположная входу, была укрыта пологом из грубой ткани, на котором двигались причудливые тени, порождённые трепетным колыханием огонька лампады.

Женька сильнее постучал в раскрытую дверь. Парень зашевелился, сел на лавке, запустив пальцы в буйные заросли на голове. Громко зевнув, он, наконец, посмотрел на ночного гостя, и едва не вырвал себе клок волос от изумления. Такая реакция озадачила Женьку, и он поспешил успокоить парня:

― Не бойтесь. Я заблудился в лесу и вышел к вашему дому. Вы уж простите, что я вас разбудил, но дверь была открыта, и я подумал…, ― Женя прервался на полуслове, заметив, как странно ведёт себя взъерошенный парень. Тот нервно теребил свои космы и повторял, как молитву:

― Заснул, заснул. Пришёл, явился, а я чуть не пропал зазря. Как же я уснул. Морок, не иначе.

Продолжая что-то бормотать себе под нос, и уткнув испуганный взгляд в Женьку, странный человек ухватился за конец перекинутой через гвоздь верёвки, идущей из-за полога, и принялся отчаянно его дёргать. Женька услышал, как вдали забренчал колокольчик. Тени в складках ткани затряслись в неистовом танце, полог распахнулся, и перед Женькой предстали пятеро заспанных мужиков. Бросив короткий взгляд на Женьку, один из них, довольно хмыкнув, прыгнул к двери, и захлопнул её. Остальные, с опаской рассматривая ночного гостя, стали подступать ближе.

Неожиданно, полог распахнулся шире, и тёмный угол комнаты явил широкоплечего мужчину лет пятидесяти с редкими клочьями волос, обрамлявшими гладкую лысину, и густой бородой, расчёсанной надвое на манер рыбьего хвоста. Мужчина был одет в чёрный балахон до пят, а в руках держал серебряное ведёрко и большую кисть, больше похожую на веник. Не спуская налитого свинцовой тяжестью взгляда с Женьки, человек в балахоне обмакнул кисть в ведёрко и размашисто плюхнул тёплой жижей тому в лицо.

Глаза немедленно защипало, а полученные в лесу ссадины тут же напомнили о себе мерзкой, жгучей болью. Казалось, что по лицу хлестнули не брызгами, а связкой крапивы. «Он, что – рассолом решил меня обрызгать», ― удивился Женька, и поднял руку, чтобы защититься от следующей партии обжигающих брызг.

― Что вы делаете? Зачем мне этой дрянью в лицо брызжете? Что я вам сделал?

― Слышали, дети мои, как он святую воду «дрянью» обозвал? Вот оно, бесовское нутро – сразу наружу просится. Никак его за ликом человеческим не спрятать. Святая водица жжёт беса огнём – вона, как его корчит, ― голос звучал резко, как скрежет стекла по металлу, отчего рябь из мурашек тут же рассыпалась по Женькиной коже. Он невольно содрогнулся, желая избавиться от неприятного озноба, и, сам не зная почему, стал оправдываться:

― Что за ерунду вы несёте? Какие бесы? Я из города, и просто в лесу заблудился. А вы мне в лицо водой солёной плещете – конечно, жжёт, ― Женька убрал от лица руку, желая убедиться, что его слушают. Однако, в тот же миг, ему в лицо сунули какую-то массивную деревяшку. Женька вынужден был отшатнуться, чтобы не лишиться зубов. Движение вышло резким и неловким, отчего он едва не упал. Но с двух сторон его крепко прихватили под руки.

Вновь заскрежетал лысый бородач:

― Видите, дети мои, как он креста животворящего боится. Как от кипящей серы шарахнулся. Сомнений не осталось – бес к нам явился в человечьем обличье. Почуял души невинные, и пришёл, яко к трапезе. Только не по зубам ему, вражине, наши души, ибо одному Богу принадлежат.

Женька только сейчас понял, что оказался среди безумцев. Он сам пришёл в руки фанатиков-сектантов, почему-то убеждённых в его бесовской природе. Он попытался вырваться из рук фанатиков, но пальцы на его руках лишь сомкнулись крепче. Женька взглянул на мужиков, и в их глазах рассмотрел решимость, замешанную на страхе. Они, и в самом деле, верили, что он – бес.

Лысый снова заголосил:

― Не пугайтесь, дети мои. Здесь, под сенью креста и стен, укреплённых нашими молитвами, нечистый не сможет нам навредить. Это в лесу он – властелин. Там он бродит в нощи, рыкая подобно сотне львов, и трубя, словно тысячи слонов. Дерева во тьме трепещут от его рёва, но мы не должны убояться его бесовской силы. Нам самим Господом положено очистить род людской от лукавых искусителей. Уничтожая бесов, мы сохраняем невинные души для Господа нашего. Не пугайтесь, дети мои – не впервой ведь нам с нечистью справляться.

Женька без особого успеха попытался вырваться ещё раз. Потом решил снова обратиться к разуму проповедника:

― Послушайте, я обычный человек. В бесов не верю, и уж точно одним из них не являюсь. Посмотрите внимательней – я такой же, как вы, просто живу в городе. А рёв и рычание, которые вы слышали – это всего лишь…, ― в этом месте Женька запнулся, вовремя сообразив, что не стоит этим людям рассказывать о происхождении пугающих ночных звуков. Однако, проповедник, похоже, и не собирался слушать объяснений пленника.

― Дьявол пустыми словами морок наводит, так и слуги его на это способны. Для бесов в любую личину обернуться не сложно – человеком, зверем, птицей. Только меня Господь сподобил видеть насквозь нутро ваше чёрное, бесовское – от меня его никакое обличье не скроет. Отныне не смущать тебе души людские, ― плечистый бородач в чёрном балахоне подал знак рукой, глядя куда-то за спину Женьке. В тот же миг на голову пленнику набросили мешок из грубого, толстого полотна, который оказался настолько большим, что поглотил бедолагу полностью, а горловину тугим узлом перевязали на щиколотках. Женька целиком оказался в мешке, из которого он с криками и отчаянной бранью пытался вырваться всё то время, что его волокли по доскам пола.

Потом мешок заскользил по мокрой траве, щедро впитывая влагу, словно желая ещё и этим досадить Женьке. Потом мешок подняли, и грубо водрузили на какую-то округлую поверхность, вынудившую Женьку выгнуться телом до хруста в позвонках. Грубые ладони ухватили его через ткань мешка в районе подмышек. Другие руки уцепились за щиколотки, растянув Женьку, словно на средневековой дыбе. Отовсюду послышалось невнятное бурчание. По особому ритму звучащих фраз, Женька догадался, что фанатики молятся, но смысл молитвы ускользал от скованного страхом сознания. Ему лишь казалось, что сквозь нечленораздельное урчание прорывались отдельные слова: «бес», «наказание», «жертва». И эти слова раскалёнными иглами разили душу пленника, вынуждая извиваться в бесплотном желании вырваться из тисков чужих рук.

Внезапно, наступила тишина, и Женька каким-то внутренним чутьём ощутил приближение опасности. Он дёрнулся сильнее прежнего, будто уворачиваясь от удара. И удар последовал – жестокий и мощный. Что-то тяжёлое и твёрдое обрушилось на Женькину голень, в тот же миг полыхнувшую чудовищной болью, которая волной жгучего напалма устремилась по нервам, суставам и сосудам, напрочь выжигая рассудок. Женька успел лишь оглушительно заорать, выплеснув вместе с воплем остатки самообладания, и стремительно сорвался в душную бездну беспамятства.

Тьма раскачивалась, пульсируя багровыми вспышками глухой боли. Женька понял, что очнулся, раз вновь может чувствовать боль в ногах и шершавую мешковину, кисло пахнущую рвотой, на коже лица. Он понял, что его куда-то несут, и, не надеясь на успех, а скорее следуя инстинкту, попытался вырваться. Женька дёрнулся всем телом, и тут же пожалел об этом – голени мгновенно отозвались нестерпимой болью. «Перелом,» ― с ужасом подумал Женька. Не в силах больше кричать, он сдавленно застонал.

― Ты смотри – очухался. Крепкий бес попался, жилистый, ― прозвучал усталый, сбитый одышкой, голос. Ему ответил другой:

― Твоя правда. И тяжеленный чёрт, хотя на вид тощий. Слава Господу-вседержителю, уже пришли. Мёртвая вода и поганая земля, примите беса в свою утробу – нам он здесь не нужен. Ну, Митяй, и р-раз…

Женька почувствовал, как его раскачивают, будто перед броском. Он хотел что-то крикнуть, попробовать убедить своих «конвоиров» отпустить его, но из пересохшего горла вырвался лишь сиплый стон, больше похожий на предсмертный хрип.

― …три, ― услышал Женька, и понял, что стремительно падает вниз.

Ударившись о твёрдый склон, Женька взвыл от боли, но падение не прекратилось. Его то подбрасывало, то жестоко било о какие-то выступы, причиняя невыносимую боль, и парализуя дыхание. Внезапно, верёвка, стянувшая на щиколотках горловину большого мешка, за что-то зацепилась, и Женька, резко дёрнувшись, повис вниз головой. Рывок был такой силы, что вспышка боли в ногах снова едва не лишила его сознания. Женька в отчаянии закричал, чувствуя, как слёзы брызнули из глаз, и едкими ручейками потекли по вискам. И, как «святая вода», касаясь ссадин, слёзы вызывали неприятное жжение. Впрочем, эта боль не шла ни в какое сравнение с той, что пульсировала в ногах, подобно всплескам раскалённого металла под кожей.

Женька прикусил губу, чтобы немного сосредоточиться на чём-либо, кроме нестерпимой боли в сломанных ногах. Минуту он покачивался вниз головой, словно живой, точнее полуживой, маятник. Покой принёс недолгое облегчение, но пульс в висках начинал биться всё громче и яростней. Голова болела, а глаза вспухли и норовили вылезти из орбит. Женька понимал, что просто висеть нельзя, иначе он потеряет сознание от прилива крови к голове, и больше никогда не очнётся.

Прикусив губу ещё крепче, до крови, Женька принялся дёргаться, раскачивая «маятник». Голени вновь полыхнули пульсирующим огнём, но Женька лишь крепче стискивал зубы, заходясь в мучительных стонах, и продолжал дёргаться всем телом, в отчаянных попытках вырваться из подвешенного состояния, которое грозило ему в самое ближайшее время мучительной смертью. Женька не хотел превратиться в агонизирующий фонтан крови, которая будет струями вытекать из его глазниц, ноздрей и ушей. Он хотел, пусть небольшой, но шанс на жизнь, а потому продолжал извиваться, с натужным стоном раскачивая свой мешок.

Наконец, сверху послышался звук, похожий на треск рвущейся ткани. Треск повторился, и Женька камнем скользнул вниз, не успев даже вскрикнуть от новой порции боли, волком вцепившейся в ноги. Недолгое падение закончилось в холодной воде, которая стремительно хлынула в распахнутый для крика рот, наполнив его резким привкусом железа и гниющей тины. Поняв, что вот-вот захлебнётся, Женька в отчаянии попытался порвать мешок. Плотная ткань не поддавалась, но Женька почувствовал, что ноги выскользнули из мешка. Сообразив, что часть мешка вместе с верёвкой осталась висеть на том суку, где только что раскачивался маятником он сам, Женька принялся хватать пальцами намокшую материю, и стягивать её с себя, словно старый свитер.

Почти теряя сознание, он освободился от мешка, и стал, что было сил, грести руками, норовя вытолкнуть своё тело к поверхности. И когда лица коснулся прохладный предрассветный туман, Женька принялся жадно, словно мальчишка сахарную вату, глотать его влажную, бодрящую свежесть. Отдышавшись и осмотрев то, что позволяли увидеть сумерки и туман, по островкам слипшейся тины и грязи, по затхлой вони стоячей воды, Женька догадался, что сбросили его в болото. Только теперь до него дошёл смысл услышанных слов о «мёртвой воде, поганой земле». Вот уж действительно – везёт, как утопленнику. Святой водой лицо облили, а в мёртвую подыхать бросили. Святые братья, сволочи!

Женька не стал дожидаться, пока боль, усталость и нервное истощение окончательно лишат его скудных остатков сил, и стал судорожно перебирать в воде руками, стараясь плыть в сторону огромной тени, матово черневшей в клубах болотного тумана. Именно там должен быть обрыв, с которого только что падал Женька. Он не знал, сможет ли вскарабкаться наверх, но слишком плотные клубы испарений, не пускавшие к поверхности слабые лучи ещё не родившегося рассвета, исключали возможность оценить размеры болота. Женька не знал, сумеет ли добраться до твёрдой земли, если будет плыть в другую сторону. А так есть надежда, цепляясь за дно и выступы грунта на стене обрыва, добраться до более пологого участка берега.

Очень скоро, вяло всколыхнувшаяся боль в ногах известила о соприкосновении с дном. Потом и руки коснулись склизкого ила, при малейшем нажиме увязая по самые локти. Насколько можно было видеть стену обрыва – она была слишком крута, чтобы по ней выбраться из трясины. К тому же, подобраться вплотную к берегу мешала широкая полоса вязкого, зловонного ила. Женька, старясь не опираться на студенистое дно, стал медленно, сберегая силы, двигаться вдоль обрыва, осматривая его влажные стенки в поисках пути к спасению.

Однако, отвесный берег не желал становиться ни более низким, ни более пологим, скрывая свой верхний край в плотных слоях тумана. Измученный, покалеченный парень продолжал продираться сквозь склизкие и липкие облака тины, которая норовила опутать и утянуть несчастного пленника в гнилую бездну болота. Женька, чтобы не потерять сознание от усталости и боли, старался вспомнить, с чего начались все его злоключения. Ему казалось, что прошлый вечер остался где-то в прошлой жизни, в той, где беззаботная праздность толкала его на сомнительные приключения. Идиот! Пожелал стать создателем городской легенды, породить чудовище в массовом сознании горожан и селян.

Возомнил себя творцом, демиургом, властителем ночных кошмаров. А теперь сам оказался в кошмаре, но просто дать болотной грязи пролиться в измученные, свистящие лёгкие, чтобы проснуться в своей постели, он не может. Это явь, которая хуже кошмара. Женька понимал, что отчасти сам виноват в своём теперешнем положении – если бы не перепуганный до смерти турист, он не набрёл бы на этих безумных маньяков-сектантов. Он понимал это, и злился – на палачей-сектантов, на качка со слабым сердцем, и…на себя. Эта злость придавала ему сил, чтобы продолжать безуспешный заплыв в вонючей грязи.

Женька двигался, откликаясь стоном на всплески боли в ногах, и туман вторил ему эхом, жутко подвывая в ответ. В очередной раз скользнув пальцами по стенке обрыва, рука увязла в тёплом иле, нащупав там нечто, совсем не похожее на тину или болотную траву. Сжав пальцы, Женька вытянул край мешка, такого же, в котором только что его самого бросили в болото. Грязная мешковина навела его на мысль, что он каким-то невероятным образом вернулся к месту своего падения, зря потратив столько сил и времени. Однако, правда оказалась гораздо страшнее – подняв мокрую ткань выше, Женька с отвращением увидел, как над водой показались полуистлевшие человечьи ноги. Бледные, разбухшие лодыжки и стопы были изрыты глубокими язвами, в которых копошились лоснящиеся чёрным глянцем пиявки и суетливые личинки насекомых.

Женька с воплем отвращения отбросил мерзкую находку. Минуту ему казалось, что плотоядные черви и личинки просыпались с мёртвого тела ему в рукава, и стали быстро расползаться по телу. Женька принялся лупить по своей одежде, с чавканьем расплёскивая грязь, и крича до хрипоты. Туман отвечал ему разноголосыми стонами и зловонным дыханием душного ветерка, досыта наевшегося гнилостных испарений. Несколько минут потребовалось Женьке, чтобы справиться с приступом тошноты и, немного успокоившись, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах, продолжить изучение берега болота.

Одна мысль раскалённым гвоздём царапала мозг: «Значит, я не первый «бес», брошенный фанатиками подыхать в трясине». Он чувствовал, как страх и отвращение постепенно уступают место дикой ярости, необузданному желанию, во что бы то ни стало поквитаться с полоумными «бесогонами». Теперь он просто обязан выжить и выбраться из этой гнилой ямы. Он ещё не знал как, но верил, что непременно разорит гнездо этих набожных психов. Даже боль немного утихла, будто испугавшись жгучей ярости человека.

Будто сама судьба откликнулась на резкую смену его настроя – редеющий туман открыл взгляду пологую промоину в стене обрыва. Видимо, берег подмыло сильным дождём или потоком талой воды, и получилось что-то вроде наклонного канала, по которому массы размытого грунта скатывались в болото. Получившаяся горка имела довольно крутой склон, но это было намного лучше, чем отвесная стена обрыва. Без промедления Женька подплыл к этой куче и, вцепившись расцарапанными пальцами в мокрую грязь, стал натужно вытягивать своё покалеченное тело вверх.

Женька не знал, сколько времени занял этот путь. Он полз, карабкался, до крови закусывая губы от боли. Не раз соскальзывал вниз, ломая ногти на ослабших пальцах, но цеплялся снова и продолжал тянуть себя прочь от гиблой трясины, зловонных испарений, и странного эха, которое мерзкими стонами сопровождало каждую его неудачу, каждый приступ боли в ногах и сломанный ноготь.

Когда, совершенно измученный, Женька уцепился за густую траву и вытянул себя из грязной ложбины на твёрдую землю, туман уже окончательно рассеялся. Прежде чем отправиться дальше, Женька решил передохнуть и взглянуть на болото, которое могло стать его могилой, без плотной завесы туманных испарений. Он хотел усмехнуться напоследок в заляпанное тиной лицо смерти, которая не удержала его в своих вязких, душных объятьях. Однако, то, что он увидел, напрочь лишило его желания усмехаться. Он смотрел в настоящую преисподнюю - сырую и липкую обитель мучений и ужаса.

Он насчитал не менее пяти мешков с телами внутри, которые недвижимо, словно замшелые пни торчали в трясине. Но не это было самое страшное. По рябому лику болота, словно бородавки, были разбросаны кочки, поросшие осокой. И на некоторых из этих клочков относительно твёрдой земли, лежали странные создания, лишь отдалённо похожие на людей. Невероятно истощённые, почерневшие от едкой грязи и жгучего солнца, с неестественно вывернутыми ногами, распухшими, как брёвна, они казались мёртвыми, но это было не так. Над каждым из «жителей болотных кочек» кружили бесчисленные сонмы плотоядных насекомых, и, время от времени, костлявая рука поднималась, хватала горсть летающей болотной нечисти, и отправляла в рот.

Иные из выживших жертв «охоты на бесов» умудрялись дотянуться рукой до собственных покалеченных ног, чтобы сорвать горсть присосавшихся пиявок, и начинали жевать их скользкие тельца. Таких несчастных Женька насчитал с десяток. Ему стало жутко, когда он попытался представить масштабы творимых сектантами «жертвоприношений» - ведь, кто знает, сколько людей с переломанными ногами проглотила трясина, не оставив ни малейшего шанса на спасение. Да, и неизвестно – лучше ли участь тех, кто сумел освободиться из мешка, но не нашёл в себе сил, чтобы выбраться из болота. Возможно, они теперь завидуют мёртвым, обречённые терпеть невыносимые мучения, и поддерживать остатки своих жизненных сил, поедая паразитов, насекомых, лягушек и прочую болотную живность.

На некоторых кочках Женька заметил обрывки мешковины и обглоданные добела кости. Он содрогнулся в отвращении, поняв, что некоторые из пленников болота не гнушались пожиранием своих мёртвых товарищей. Женьку охватило странное чувство – смесь брезгливости и сочувствия. А ещё его просто лихорадило от злости – он страстно желал вцепиться в горло главарю лесных фанатиков, а потом и его подручным, чтобы их пустые глаза повылезали из глазниц. Ведь безумные садисты-общинники не избавляли землю от бесов, а напротив – нормальных людей делали чертями.

С кочек доносились слабые стоны, и Женька догадался, что слышал в тумане не эхо, а голоса умирающих. Он понимал, что сейчас ничем не сможет помочь этим людям, но шёпотом пообещал, что пришлёт помощь, как только выберется из леса. Он чувствовал, как его искалеченное тело с каждой минутой покидали силы, а потому, не желая больше терять ни секунды, стал ползти в сторону, где, как ему казалось, он сможет найти людей. Он тянул своё тело по опавшей хвое, через торчащие корни, а перед глазами стояла чудовищная картина с лежащими на болотных кочках ещё живыми телами, укрытыми одеялом из насекомых.

Женька пробирался ползком сквозь лесную чащу, часто останавливаясь для отдыха. Где это было возможно, он перекатывался боком, чтобы сберечь исколотые хвойными иглами руки. К вечеру, когда голод и жажда стали настолько сильными, что почти заглушали боль в сломанных ногах и израненных пальцах рук, Женька, наконец, услышал шум автомобильной дороги. Надежда придала ему сил, и скоро он уже выползал на асфальт. Силясь приподняться над дорожным покрытием, Женька увидел слепящий свет и услышал оглушительный визг тормозов, после чего без сил упал лицом на свои окровавленные ладони.

Белый потолок, бледно-зелёные стены, раковина умывальника в углу возле двери – Женька прекрасно понимал, почему его поместили в отдельную палату. В который раз он, замотанный в бинты, словно мумия, отвечал на вопросы мужчины в клетчатом джемпере, с морщинистым, как чернослив, лицом и густыми бровями, годными, пожалуй, даже на изготовление малярных кистей.

― В месте совершения хулиганских действий с целью напугать группу отдыхающих, обнаружена аудио-визуальная аппаратура с отпечатками ваших пальцев.

― Да, я ведь уже говорил, что виноват, признаю – это я пугал туристов.

Морщинистый сделал пометку в блокноте, и подвинул диктофон поближе к койке больного.

― И то, что в результате этих действий у одного из отдыхающих случился сердечный приступ с летальным результатом, вам тоже известно?

Женька помялся немного и тихо сказал:

― Да, я видел, что одному стало плохо. Я тогда перепугался… Но я же не отрицаю – виноват. Вы лучше скажите, что с той лесной сектой? Вы нашли их? А болото – успели спасти выживших? Это надо сделать быстро – любая минута может стать для кого-то из них последней.

Правоохранитель в штатском постучал авторучкой по корешку блокнота, покачал головой и, тяжело вздохнув, заговорил:

― Ах, Евгений, Евгений… Валерьевич, я тоже знаю эту городскую легенду. Ещё когда мы пацанами бегали по пустырям и стройкам, играли в «войнушку» и «казаки-разбойники», популярна была страшилка про сектантов. Эти жестокие фанатики живут в лесу, похищают заплутавших грибников, туристов и непослушных детей, разделывают на мясо и продают его на рынке. Мы о вас, гражданин Фирсов Евгений Валерьевич, знаем уже достаточно много, в том числе и о вашей любви к страшным легендам из городского фольклора. Уж о сектантах вы не могли не слышать. Я просто поражаюсь, как наглости-то хватило этими сказками нам голову забивать. Надо полагать, решил изобразить раскаяние и помощь в поимке «страшной» банды убийц, которая существует только в твоём воображении? Так, Евгений? ― мужчина, гневно двигая бровями, неожиданно перешёл на «ты».

― Так, вы что – не искали этих сволочей? Но это правда, от первого слова до последнего. Вам проще признать меня лгуном, чтобы не искать настоящих убийц.

Мужчина в джемпере немного успокоился, и заговорил в примирительном тоне:

― В том-то и дело, что искали. В направлении, которое ты указал на карте, наши люди лес прочесали от края до края. Никаких следов поселения не обнаружено. Даже землянок с шалашами не нашли. Мистика! Или с направлением ты ошибся. Осмотр с вертолёта тоже ничего не дал. Кстати, и болота, как ты его описал, в нашем лесу никто не видел. Есть пара небольших торфяных низинок, но без трясин и обрывов. Вот такой набор неувязочек получается. Как ты их объяснишь?

Женька долго не мог собраться с мыслями, чтобы дать вразумительный ответ собеседнику – он не понимал, как такое возможно. Что значит – не нашли болото, не видели дома сектантов? Этого не может быть! Не так уж велик их лес, стиснутый со всех сторон полями и котеджными посёлками – совсем не сибирская тайга. Заблудиться, конечно, можно, но искать и не обнаружить целое селение кровожадных фанатиков – сложно было в это поверить. А болото! Оно каждую ночь являлось Женьке в кошмарах, и он не мог забыть этой безбрежной трясины. Мимо такой «низинки» при всём желании не пройти.

Неужели, всё это ему привиделось? Он не помнил историй о сектантах, но вполне мог слышать краем уха, а нервное напряжение выудило из подсознания именно эту «страшилку». Нет! Женька, закрывая глаза, видел перед собой остервенелые лица этих мрачных костоломов, словно они стоят у его больничной койки. Если бы следователь пожелал, Женька на каждого мог составить подробное описание. На такие детали подсознание вряд ли расщедрилось бы. И потом, ему ведь сломали ноги. Ноги! Женька почти закричал:

― А ноги я, по-вашему, сам себе сломал? Это вы как объясните.

― Очень просто. Увидев, что ты натворил своей шуткой, ты испугался и убежал в чащу. А ночью в лесу немудрено зацепиться за корни, упасть в яму… в общем ноги ты сломал в результате несчастного случая. И, пока лежал в какой-нибудь луже, потеряв сознание от боли, увидел кошмарный сон, болезненный бред с болотом, полным полумёртвых пожирателей мух, жуков и пиявок. Потом, продолжая бредить, ты чудесным образом выбрался на дорогу. Вот такая у меня версия. И было бы очень хорошо, чтобы твоя, Евгений, версия была похожа на мою. Для тебя хорошо. А то ведь ложные заявления у нас тоже наказуемы. Подумай над этим, а я вернусь в понедельник.

Женька хотел снова возразить, но сдержался, и только покачал головой. Мужчина встал, убрал блокнот с диктофоном в кожаный портфель, и перед уходом добавил:

― Ну, выздоравливай. И, хоть больных беспокоить и заставлять нервничать не принято, но ты взрослый человек, и должен понимать – после больницы тебе придётся ответить по всей строгости за содеянное.

«Вот, гад – лучше бы молча вышел», ― зло подумал Женька, глядя в спину посетителю. Тот в дверях столкнулся с пожилой санитаркой, и кивком головы приветствовал её. Женщина, несущая ведро с водой и швабру, ответила тем же. Женька, наблюдая за их «реверансами» поймал себя на мысли, что смотрят они при этом друг на друга, как давно знакомые люди… хотя, что может связывать простую санитарку и следователя.

Женя прикрыл глаза, и под мерное шуршание мокрой тряпки, стал размышлять над предложенной ему версией. А вдруг, он действительно был в бреду, и его совесть, уязвлённая чувством вины, породила все эти кошмары? Нет, вряд ли. Но лучше последовать совету и согласиться с этим. Сейчас главное – встать на ноги. Потом следует разобраться с обвинением в неосторожном причинении смерти, или хулиганстве – Женька уже сам путался в потоках информации, и не помнил толком, в чём его хотели обвинить. Отвечать придётся – это точно. А потом он уже займётся сектантами. Он костьми ляжет, но отомстит за свои сломанные ноги и десятки загубленных жизней.

Как же легко всё списать на городские легенды. Сказка, байка, страшилка – и всё, можно не искать банду нелюдей. И все готовы верить любым досужим россказням, лишь бы не оказаться один на один с жуткой реальностью. Может, фанатики намеренно поселились в этом лесу, зная, что смогут прикрываться кочующей из уст в уста выдумкой, и творить свои чёрные дела. Бесов они истребляют! Им в первую очередь стоило бы начать с уничтожения самих себя.

Женька, устав от тяжких раздумий, приоткрыл глаза, и едва не закричал от ужаса. Он лежал не на больничной койке, а на краю обрыва, под которым расплескалось зловонной жижей болото. Над ним стояли угрюмые мужики, бормочущие молитвы, а ближе всех к Женьке оказался главный «охотник на бесов» с раздвоенной бородой и серебряным ведёрком в руках. Брызнув в лицо Женьке противной тёплой жидкостью, главарь сектантов проскрипел бабьим голосом: «Святой водой в рожу проклятому бесу»…

Женька дёрнулся, уворачиваясь от едких капель, и проснулся.

― Ой, прости, сынок. Разбудила тебя, ― голос санитарки вызвал неприятную оторопь в теле Женьки, так как был в точности похож на только что слышанный во сне. На лице Женька с ужасом почувствовал капли влаги. Он поднял руку, чтобы утереться, и санитарка заметила это движение.

― Ой, неужто я тебя обрызгала. Вот незадача. Ты уж не серчай.

Однако, Женька не собирался «серчать» - его беспокоило другое. Слишком много совпадений у сна с реальностью. А вдруг эта уборщица одна из них - якобы несуществующих сектантов-убийц? Капли на лице, странная фраза про святую воду и беса…

― Простите, а что вы сейчас говорили? До того, как я проснулся.

Санитарка задумалась, вспоминая собственные слова, или придумывая вместо них другие. Потом неуверенно ответила:

― Я говорила, что С ЭТОЙ ВОДОЙ РЖАВОЙ ТРЯПКАМИ БЕЗ толку можно долго грязь размазывать. Только я не договорила – ты проснулся. Ворчу по-стариковски.

Женьку такое объяснение почти устроило, и он прекратил расспросы. Да, сознание порой устраивает странные фокусы, особенно, находясь в полусне. Уборщица тихо сказала:

― А ты спи, спи. Я уже ухожу.

Женька сквозь полуприкрытые веки заметил, как женщина, прежде чем закрыть дверь, перекрестилась. Больной, засыпая, был уверен, что ему лишь показалось, как из больничного коридора, затхлым ветерком в болотной осоке, прошелестело:

― Сгинь, нечистая сила!

Умри, Алиса!

Дзынь!

Резкий звук из-под приборной панели заставил вздрогнуть. Уже второй раз за сегодня. Сволочь, опять напугала. Умный, мать её, голосовой помощник. Так она поможет ему в кювет скатиться или инфаркт заработать. Да, Андрей только сегодня познакомился с Алисой – сладкоголосой «помощницей» из нового смартфона. Так уж случилось, что он не привык гоняться, как многие, за цифровыми новинками. Свой предыдущий телефон затаскал буквально до дыр, и сменить решил лишь когда тот окончательно и бесповоротно сдох.

Новый аппарат с ярким широким экраном обладал массой полезных возможностей, для Андрея непривычных. Раньше, к примеру, он заранее прокладывал маршруты своих поездок по бумажному атласу и сегодня сделал бы также, но… В принципе, и супруга на даче ждала его только завтра, но Андрей решил удивить её и приехать на день раньше – благо, дела свои в городе успешно завершил. Однако, загородные пробки обещали довольно мучительное путешествие за рулём. Вот Андрей и решил, наконец, лишить себя цифровой девственности и освоить навигатор. Подставки с присоской на лобовое стекло у него не было, и телефон аккуратно разместился снизу, на полочке под приборной панелью. Андрей периодически отвлекался, чтобы взглянуть на экран и слушал голосовые подсказки.

Решение оказалось вполне удачным – навигатор повёл водителя незнакомым маршрутом, обещавшим крюк в несколько десятков километров в объезд длиннющего затора. Понимая, что без навигатора, он точно встал бы в эту мёртвую пробку, Андрей повернул на малозаметный съезд. Он всегда предпочитал побольше ехать, чем подольше стоять. Оно и для двигателя и для нервной системы полезней. Хотя, нервы его ожидал неприятный сюрприз.

Первый звоночек прозвучал неожиданно. И это был настоящий звонок. В салоне, как обычно, бормотало радио. Новости, кажется. И вдруг… Дзынь! А потом приятный девичий голос отчётливо и громко заявил:

― В вас въехали? Требуется помощь?

Дальше Андрей уже не слушал – ему, в самом деле, показалось, что его кто-то зацепил. К счастью, всего лишь показалось. Просто, от неожиданности, он так резко дёрнулся всем телом, что невольно вильнул рулём. Убедившись, что катастрофы не случилось, Андрей всё же припарковался на обочине, чтобы немного прийти в себя. Экран навигатора был наполовину скрыт синей полосой, на которой сообщалось, что работает помощник «Алиса» и появлялись слова, повторяющие то, что произносил голос диктора из динамиков магнитолы. Андрей, разумеется, слышал о голосовом помощнике от Яндекса, но вживую ранее с ней не сталкивался. А навигатор, тем временем, уже проложил маршрут до ближайшего автосервиса. Чертыхаясь и проклиная «Алису», Андрей не сразу сообразил, как вернуть навигатор в прежний режим.

И вот опять… Заехал в совершеннейшую глушь. Две полосы растрескавшегося асфальта с рваной обочиной, стиснутые с обеих сторон сумрачными елями и хлыстами кустов с едва набухшими весенними почками. И ни единой машины поблизости – ни в попутном направлении, ни навстречу. Глушь. Радио задохнулось в помехах, и Андрей воткнул в магнитолу флешку с набором аудио-книг, скачанных загодя. И вот, когда из динамиков звучала жуткая история о плотоядных великанах, обитающих в холмах британского Корнуолла, из-под приборки оглушительно дзинькнуло.

Андрей бы соврал, сказав, что не испугался – всё-таки ужастик был очень атмосферный и умело озвученный. Андрей не без душевного трепета мысленно погрузился в историю с огромными людоедами, на автомате удерживая авто на дороге. А тут этот звон… Словно стальным крюком по нервам. Андрей не на шутку словил испуга. Но ещё больше он разозлился. И, не глядя, начал тыкать пальцем в экран смартфона.

― Заткнись, Алиса. Сдохни, тварь! ― он даже в какой-то момент начал раздражённо напевать на мотив старой песенки, в которой некой Алисе предлагалось не плакать, потому что она стала взрослой:

― Ум-ри, А-ли-са. Ско-рей за-хло-пнись.

Только Алиса не унималась и издевательски-ласковым голоском продолжала:

― Спросить у Яндекса? Сейчас узнаю. Построить маршрут?

― Да, чтоб тебя! ― Андрей понял, что не может одновременно следить за дорогой и усмирять «Алису». Пришлось остановиться и взять смартфон в руки. Карту навигатора наполовину заслонила тёмно-синяя полоса голосового распознавателя, на которой застыла фраза «логово великанов». Неужели глупая «Алиса» пыталась найти логово великанов? Надо как-то удалить это приложение, а то никаких нервов не хватит. Андрей уже вытянул палец в сторону экрана, как женский голос вновь заставил его вздрогнуть:

― Маршрут построен.

Куда построен? Андрей в изумлении разглядывал карту. Этот набор электронных сигналов с женским именем отыскал какое-то логово великанов. Причём очень даже рядом. Восемь километров и двадцать шесть минут. Совсем немного в сторону. Что это? Баг в программе, шутка разработчиков или лесная база отдыха с таким необычным названием? А, может… Почему бы и нет? В любом случае, время у него есть. Андрей решился и нажал «поехали».

― Прямо пять километров, потом направо.

― Ладно, поглядим на ваших великанов, ― Андрей начал движение, но магнитолу выключил. Хватит на него сегодня страшных историй и неадекватных реакций от виртуальной мадам. Он, конечно, во всякое такое не верил, но и лишней жути на себя нагонять не хотел. Всё же, страшновато было…, но интересно.

Андрей едва не пропустил нужный поворот. Навигатор стал слегка подтупливать, да и, укрытый коричневой коркой свалявшейся прошлогодней травы, съезд было непросто заметить. Никаких знаков и указателей – просто колея, лихо ныряющая в густой ельник. Андрей мог бы одуматься и не лезть на эту странную трассу, но… нет, не мог – его сознание целиком, по-змеиному, поглотило любопытство. Неудержимая страсть к неизвестному и таинственному оказалась намного сильней всех страхов и банальной осторожности. Руки уверенно выкрутили рулевое колесо вправо, и свет фар разогнал полумрак в извилистой галерее чешуйчатых стволов под сизым пологом из еловых лап.

Дорога была на удивление узкая. Заметно было, что по ней почти не ездят, но всё же Андрея не покидало гаденькое мнительное предчувствие вероятных проблем, если вдруг из-за очередного поворота появится встречная машина. Он искренне надеялся, что где-то впереди будет пусть какая-то возможность съехать в сторону или развернуться. Но ничего такого не появилось – дорога просто исчезла, нырнув напоследок в продолговатое пятно жидкой грязи. Всё – дальше лишь еловые стволы с частично отмершими ветвями. Почерневший лапник, поражённый не то огнём, не то болезнью, облепил чёрные стволы на высоту примерно в два человеческих роста. Выше темнела здоровая хвоя, надёжно отсекая дневной свет.

Андрей вышел. Он был в бешенстве. Чего попёрся? Идиот! Логово, блин, великанов хотел посмотреть. Теперь придётся задним ходом петлять по всем зигзагам этой кривой лесной дороги. Он ещё раз взглянул на экран смартфона. До клетчатого флажка места назначения оставалось около сотни метров, плюс-минус. Нет, ну уж теперь возвращаться, даже не взглянув на пресловутое «логово» - это будет за гранью добра и зла. Ничего, можно и пешим ходом прогуляться, подышать вешним хвойным воздухом. Андрей закрыл машину и, сверившись с навигатором, шагнул на ковёр из мха и сухих еловых игл.

― Вы прибыли в пункт назначения.

Что?! Это вот ради этого он протискивался на машине среди ёлок, а потом ещё на своих двоих петлял, словно хромой заяц, по хвойной подстилке? Всего лишь холм, поросший можжевельником. Да, холм довольно высокий и форма… почти идеальный купол. Необычная такая горка. Крупная. При должном уровне воображения довольно легко представить тут логово сказочных великанов. А с другой стороны – чего он ожидал? Неужели, исполинский сумрачный замок или зловонную берлогу с грудами обглоданных костей у входа? Повёлся на странное название, вот и получай – любуйся можжевеловым холмом. Ну, хоть любопытство своё успокоил. Почти. Потому что по-прежнему неясно, как эта кочка-переросток оказалась на картах навигатора? Андрей не помнил такого, чтоб имена собственные получали лесные полянки, лужайки или холмы.

Как назло, узкие лоскутья неба, заметные сквозь плотные сплетения еловых лап, помутнели предвечерней мглой. Сумрак промеж стволов становился гуще, а кое-где бледной испариной проступили призрачные клочья тумана.

― Ну, вот уже и смеркается-сморкается, ― раздражённо буркнул Андрей и пнул гнилой сучок, торчащий из утыканного иглами мха. Только это был не сучок. Трубка из грязного, замшелого пластика, из которой тянулись разноцветным жгутом проводки. Андрей потянул носком ботинка и с удивлением обнаружил сломанный металлоискатель. Не удивительно. Кто ещё в такую глушь попрётся – только всякие чёрные копатели-кладоискатели. Ну, а ещё грибники с ягодниками – эти ребята порой способны забрести довольно далеко от дорог и родных сёл.

Словно в ответ на эти мысли, взгляд Андрея остановился на необычного вида кочке, слишком уж правильной формы. Он толкнул её ногой, легко сковырнув с места. Из-под слоя мха показалось эмалированное ведёрко. С такими обычно ходят за брусникой и черникой. Рядом что-то тускло блеснуло. Андрей нагнулся и подобрал смартфон с разбитым экраном. Неплохая модель из не самых дешёвых. Хотя, популярным такой аппарат был года три тому назад. Не исключено, что именно с этого смартфона некий неведомый остряк обозначил этот холм, как логово великанов. А глупая «Алиса» навострилась выдавать это место в результатах поиска и прокладывать к нему маршруты. И любопытные придурки, вроде него, ведутся, чтобы застрять тут в сумерках в попытках вырулить задним ходом обратно на дорогу.

― Чтоб ты сдохла, Алиса, ― Андрей в сердцах швырнул испорченный прибор в сторону сухих тонких ёлок, вертикально сваленных высокой грудой у подножия склона. Телефон легко проскочил сквозь валежины, но звука удара о склон не последовало. Точнее, звук был, но с большим опозданием, слишком звонкий и дробно раскатившийся коротким эхом. Словно брошенный телефон угодил в глубокую яму с каменными стенами. Андрей, дрожа от любопытства и предвкушения, раздвинул прямые стволы, которые уже не казались случайно поваленными ветром. Да, их явно сложили здесь намеренно, чтобы скрыть… вход в пещеру. Именно вход, а не лаз – проём был достаточно широк, чтобы два взрослых мужика могли легко въехать туда на велосипедах. Вот это уже интересно – настоящая пещера.

Андрей сначала предположил, что это давно заброшенный военными бункер, но тусклый свет, пробившийся сквозь завал еловых валежин, рваными полосками лёг не на бетонные стены, а на грубо отёсанный серый камень. Андрей включил на смартфоне фонарик и поразился размерам пещеры. Коридор, выходящий наружу расширялся, словно раструб мегафона, переходя в исполинский зал. И никаких следов опалубки, ни единой ржавой закладной или торчащей арматурины – лишь неровные каменные стены, да утопающие во тьме своды с гребнями бледных сталактитов. Нет, не людских рук это дело – природа. Ну, или древняя община безумных отшельников, зарывшаяся в скальную породу холма. Но природа потом всё-равно зашлифовала всё на своё усмотрение.

Андрей осторожно шагал вглубь пешеры, поражаясь её масштабам и решая, какое из трёх обширных ответвлений исследовать первым. Да, «Алиса» ни капли не ошиблась. Ну, не она, конечно, а тот, кто первым нашёл это место и дал ему меткое название. Логово великанов – лучше и не придумаешь. Программа, призванная беречь заряд аккумулятора, отключила фонарик. Это предопределило выбор направления – в глубине одного из коридоров, Андрей заметил отблески света. Хотя, отблески – слишком громко сказано. Так, несколько бледных фотонов, корпускул, едва ощутимая потеря пещерным мраком своей непроницаемости – но и этого хватит, чтобы не жечь фонарик понапрасну.

Андрей углубился в галерею. Спустя пару десятков шагов, дышать стало труднее – воздух вдруг стал каким-то тяжёлым. Он словно густой клей втекал в ноздри с усилием. А потом и вовсе проявилось ощутимое зловоние. Что-то мерзкое, но трудноописуемое. Скорее не вонь, а её предчувствие. Она пока лишь задевала на мгновение своим мерзким призрачным крылом ноздри Андрея, чтобы исчезнуть на несколько секунд. Раствориться и вернуться вновь.

Андрей хотел развернуться и уйти, но его внимание привлёк звук, очень странный для этого места. Шум размеренного дыхания был бы обычен где угодно, но не в безжизненной утробе каменного мешка. Конечно, вероятней всего, это потоки воздуха шелестят в трещинах породы. Тем же путём в пещеру проникает и слабенький свет, что ведёт Андрея по коридору. Это самое логичное объяснение, но взглянуть стоит. Взглянуть, и, если что, сфотографировать, пока батарея окончательно не разрядилась.

Вдох и выдох, вдох и выдох… Шумно и отчётливо. Андрей брёл на шум, и его трясло от любопытства. Внезапно, зловоние стало настолько густым, что отмахнуться от него уже не было возможности. Это было нечто неописуемое – гадкая смесь застарелой псины с аммиачными парами и серой. Жуткая вонь накатила волной, словно корыто с ледяными помоями выплеснули в лицо. Как ни странно, этот поток тошнотворных испарений подействовал на Андрея отрезвляюще. Он будто взглянул на себя со стороны. Даже не так – из зрительного зала кинотеатра, где показывают низкопробный ужастик, герой которого идёт туда, куда идти не следует – навстречу смертельной опасности. Чувство было настолько отчетливым, что захотелось крикнуть самому себе: «Стой, придурок! Куда ты лезешь? Беги отсюда, беги со всех ног. Такая вонь ниоткуда не появится – наверняка в пещере поселился какой-то опасный зверь».

Рябью по спине прокатился неприятный мурашечный холодок, который повлёк за собой запоздалые мысли о еловых стволах у входа, которые были не спилены, не подрублены топором, а сломаны или вырваны с корнем. Ещё кололи тревогой мысли о вещах, что лежали снаружи. Ведерко для ягод, металлоискатель, смартфон, пусть и сломанные… а почему, кстати, сломанные? Что могло случиться в одном и том же месте, что люди лишились недешевых «игрушек»? И даже если так – зачем бросили всё это в лесу? Ведь надежда на ремонт покидает последней. И это всё здесь – около пещеры. Совпадение? И он ведь ещё не сильно присматривался. А если поискать вокруг, так может потерянных вещей будет намного больше?

Однако, искать не пришлось - следующий шаг отозвался оглушительным хрустом. Андрей, едва не подвернул ногу, ступив на что-то хрупкое. Фонарик не включался – заряд совсем мизерный. Андрей нагнулся, подсвечивая себе экраном, и едва не выронил смартфон. Под ногами была кость, полуистлевшая, обглоданная до белизны и… Андрей не считал себя большим знатоком анатомии, но кость уж очень напоминала большую берцовую от взрослого человека. А когда Андрей повернул гаснущий экран, то расколотый человеческий череп моргнул чернотой уцелевшей глазницы. Андрей вздрогнул и даже не заметил, как из его горла вырвался тоненький вскрик.

Вонь стала совершенно невыносимой, но что-то ещё испугало и насторожило Андрея. Ах, ну конечно – то, что он мысленно обозначил, как шумное дыхание, звучало теперь намного ближе и в более частом ритме. А ещё, когда глаза, после света экрана, снова привыкли к мраку, он с ужасом заметил, как те самые тусклые отсветы из глубины коридора заслонила огромная тень. Андрей стал пятиться, одновременно скользя дрожащими пальцами по экрану смартфона. Он надеялся включить фонарик или активировать вспышку фотоаппарата. С трудом, но последнее ему удалось. О чём Андрей тут же пожалел.

Лучше бы он, как и пришёл - наощупь, вслепую - вернулся обратно к выходу и быстрым шагом направился к машине. Но теперь ничего не вернуть – Андрей уже не сумеет, как ни желал бы, развидеть то, что вырвало из лап тьмы яркое мгновение вспышки. Глаза Андрея ухватили жуткую картинку целиком, тут же брезгливо скинув поражённому сознанию – коридор с неровными каменными сводами, у стен которого многослойными кучами были свалены сгнившие тряпки, обрывки одежды, кости, черепа с клочьями волос и обрывками кожи. А в конце коридора, всего в нескольких шагах от перепуганного Андрея, подпирала огромной головой свод пещеры исполинская фигура. Серая складчатая кожа под редкой бурой шерстью, длинные руки(именно руки, не лапы), широченные ступни… И ещё голова, размером и формой больше похожая на перевернутую сорокалитровую флягу для молока, расколотую надвое провалом бездонной пасти с частоколом из почерневших зубов, глянцевито сверкавших потёками липкой слюны. Глаза были непомерной величины даже для исполина, способного пугать жителей третьих этажей, легко заглядывая к ним в окна – такими глазами природа обычно наделяет сумеречных тварей.

В тот миг, что подарила ему вспышка, Андрей успел заметить даже, что веки чудовища полуопущены и обрамлены желтоватой пеной, словно монстр только пробудился от долгой спячки. На то же указывала и обвисшая кожа на боках. Гигант проснулся и он голоден. Андрей даже на доли секунды успел впасть в оцепенение. Страх выжег все силы из его мышц. Он был словно пташка с перебитым крылом, застывшая перед распахнутым зевом змеи. На его удачу, длилось это недолго – пока не погасла вспышка, отгородив его от чудовища спасительным пологом тьмы. Тут же плетью подстегнула мысль о том, что великан ослеплён вспышкой, и нужно использовать эти мгновения замешательства. Андрей бросился прочь из подземелья, едва не упав, потому что скованные ужасом ноги не сразу вспомнили, как должны двигаться.

Он успел дважды больно удариться о выступы стен, но не остановился. Когда показались фиолетовые полосы сумерек между стволов, закрывающих вход, позади раздался рёв, от которого задрожал спёртый воздух пещеры. Затем послышался топот, который Андрей ощутил не только на слух, но и ступнями, под которыми ритмично колотился утоптанный грунт подземелья. Топот стремительно приближался. Чудовище настигало Андрея, а выход, будто в кошмаре, оставался в отдалении. Время будто застыло для него, и каждый шаг казался бесконечно долгим и медленным. К счастью, это было лишь наваждение, пелена ужаса, и Андрей с воплем протиснулся между валежинами, оцарапав лицо сухими ветками. Не останавливаясь, он бросился туда, где оставил машину.

Сумерки уже плотнее укрыли подлесок, изготовившись уступить место непроглядной ночной тьме. Кроме того, вдали стеной сгустился туман. Вроде, не сезон теперь для туманов, но Андрей был рад призрачным белесым клубам. Возможно, там он сможет укрыться от преследования и немного отдышаться. Позади с треском рассыпалась преграда из сухих ёлок. Жуткий рёв всколыхнул хвою над головой, скинув несколько игл за ворот беглецу. Топот огромных ног отозвался леденящим ужасом, который колол сильнее самых острых иголок. Андрей, непривычный к быстрому бегу, стал задыхаться, но всё же ускорился, собрав все силы. Стена тумана была уже совсем близко.

И когда Андрей собрался нырнуть, укрыться в бледных, непроницаемых для хищного взгляда, испарениях, глаза и глотку начало жутко щипать. Ноздри ощутили едкий запах хлорки. Едва лишь тело вспороло влажную взвесь из мельчайших капель, лицо и руки ожгло, словно на них плеснули крепко солёным кипятком. Андрей успел сделать несколько шагов, прежде чем понял, что с этим туманом не всё в порядке. Горло кипело от боли, кожу саднило, дышать не было никакой возможности. Андрей зажмурился, но резь в глазах не исчезла, невзирая на хлынувшие из-под закрытых век потоки слёз. Задыхаясь, Андрей рухнул на землю.

Боль была нестерпимой настолько, что он на мгновение забыл о жутком преследователе. И тот поспешил о себе напомнить. Огромная ладонь стиснула лодыжку Андрея. Сердце заходилось в бешеной колотьбе, не в силах справиться с потоками боли и ужаса. Андрей никогда не попадал в такие чудовищные ситуации. Хотя, если не считать ночных кошмаров. Пару раз случалось такое, что вырвавшись из цепких лап одного страшного сна, он понимал, что не проснулся, но перешёл в другой кошмар, ещё более страшный и безысходный. Так, вероятно, должен чувствовать себя раненный заяц, загнанный стаей голодных волков.

И вдруг случилось нечто, подарившее Андрею, пусть слабую, но надежду на спасение. Где-то почти над самой его головой раздался душераздирающий вой, в котором отчётливо слышалась боль. Хватка великанской ладони ослабла, и Андрей сумел освободить ногу, распрощавшись навсегда с носком и ботинком. Ага, едкий туман и тебе не по нраву, мерзкая ты дылда! На этом чудеса не закончились – оказалось, что теперь можно дышать. С трудом, постоянно откашливаясь от хлорного смрада, но можно. Андрей протёр глаза и активировал смартфон. Так и есть – он оказался в узкой щели между землёй и кремовым пологом тумана. Повезло, что осталась полоска чистого, холодного воздуха, хотя краёв этого покрывала из жгучих испарений увидеть не удалось.

Андрей успел ещё заметить, как позади, утробно рыча и всхлипывая, мечется огромная тень, когда экран погас и аппарат, жалобно пискнув, окончательно сдох. Под защитой кислотного тумана можно не бояться огромного людоеда, но ждать, пока его плоть растворят едкие капли, не хотелось ни секунды. Андрей ползком направился туда, где, по его мнению, осталась машина. Это оказалось очень выматывающим занятием. Ползти приходилось, максимально вжимаясь в стылую землю, отчего под одежду проникали острые еловые иглы, раздирая кожу не хуже стальных гвоздей. Любое неловкое движение тут же отзывалось острой болью в затылке и на ягодицах. Похоже, что эти кислотные ожоги придётся долго залечивать. А ещё в темноте случалось утыкаться лбом в еловые стволы и толстые корни, что добавило синяков и ссадин лицу Андрея.

Как ни спешил он поскорее выбраться из проклятого леса, но приходилось часто отдыхать, распластавшись на манер морской звезды. Эти передышки дали Андрею возможность подумать о случившемся, поразмыслить о причинах тех жутких явлений и событий, в гущу которых он угодил. Туман. Ясно, что это не просто капли воды в остывающем воздухе, а какая-то агрессивная смесь с кислотой. А вот откуда берутся такие испарения, Андрей не мог представить. Что могло породить это бедствие – старые захоронения химических отходов, могильник отравляющих веществ, богатое месторождение минералов, из раствора которых появляется кислота? Либо это неизученная природная аномалия, свойственная только этому куску леса? Тут можно только гадать.

Одно Андрей понимал вполне отчетливо – благодаря этому туману великаны-людоеды сидят возле своей пещеры и дальше не суются. А потому для большинства они – всего лишь сказка, городская легенда, детская страшилка. Всё благодаря туману. Великаны – твари ночные, а с вечера до рассвета пещера окружена жгучими кислотными испарениями. С едой случаются перебои, но судя по внешности чудовища, они способны впадать надолго в спячку, экономя жизненные силы. А, пробуждаясь, питаются зверями, которых ночь застала возле их логова. Не брезгуют и любопытными туристами, грибниками и разными копателями. Вероятно, один из незадачливых путников успел пометить на сетевых картах этот холм, как логово великанов. Этот без вести пропавший доброхот, вероятно, хотел таким образом предупредить всех об опасности, но добился обратного. Появилась ещё одна приманка для любопытных – яркий маяк для скучающих обитателей городов и посёлков. Мягкое нежное мясо само стало доставлять себя к столу пещерных исполинов, оставляя лишь следы в виде галочек в отчётах властей о безвестно пропавших.

Так в раздумьях и попытках справиться с болью, усталостью и страхом, Андрей в какой-то момент провалился в яму с жидкой холодной грязью. Но это неприятное событие обрадовало Андрея, ведь машина уже рядом. Осталось лишь преодолеть эту лужу, укрыться в салоне и завести мотор. Андрей, увязая всем телом в грязи, сумел добраться до твердой земли. Да, это была колея, дорога. Ему даже показалось, что он видит во мраке силуэт своего авто. На радостях позабыв обо всём, Андрей вскочил и бросился туда, где должна быть машина. И тут же пожалел о спешке – удушье, резь в глазах и жгучая боль сразу вернулись. Его тело и сознание словно заключили в кокон из раскалённой колючей проволоки. Андрей вслепую сумел добежать до машины, но оказалось, что ключей нет. Его карманы были пусты. Вероятно, ключи где-то выпали, но где? Ответ на этот вопрос искать бесполезно. Сейчас важно скорее покинуть зловещий туман.

Андрей, захлебываясь слезами и кашлем, кинулся бежать в направлении, параллельном борту автомобиля. Он бежал, не видя и не слыша ничего вокруг. В какой-то момент он понял, что боль начинает стихать – вероятно, туман рассеялся. Теперь можно остановиться, протереть глаза и перевести дух, но Андрей не мог. Он бежал, преодолевая боль и усталость.

Вдруг, перед незрячими от слёз глазами вспыхнули яркие пятна. Шорох, очень знакомый шорох. Колёса! Негромкий рокот двигателя. Андрей взмахнул руками, но его крик потонул в рёве клаксона. Потом на тело беглеца обрушился сокрушительный удар. Земля выскочила из-под ног. Из груди окончательно вышибло дух, а спина с размаху наткнулась на ствол ели с торчащими обломками веток. Снова удар, лязг металла, вспышка боли и оглушительный треск ломающихся костей.

До исстрадавшегося сознания, всё ещё заключенного в умирающем, изломанном теле, сквозь чей-то испуганный вопль, пробилась такая понятная фраза:

― Ах, Алиса, тварь, чтоб ты сдохла!

Щучий жор

Поздняя осень. Сумрачный день, придушенный покрывалом из серой ваты ненастной мглы, зябко потел стылой изморосью и сквозь сон дышал густыми туманами. Юлий любил это время, и особенно такую погоду. Обожал тишину, не испорченную ни птичьим галдежом, ни лягушачьим кваканьем или стрекотаньем кузнечиков. Не шумит листва, не рычат трактора в полях, не перекрикиваются дачники. Эти суетные приметы растворились в прошлом вместе с летним теплом и окончательно забылись, стоило сорваться с ветки последнему листу. А в такую погоду, как теперь, даже местные стараются не покидать своих домов без особой надобности.

Тишина владела этим днём безраздельно. И это было прекрасно – настоящая отрада для городского жителя. Однако, не одной лишь тишиной могла порадовать поздняя осень. В это время рыба в озёрах и реках совершенно забывала об осторожности. Щуки, судаки, окуни попадали во власть неуёмного голода, неистово стараясь набить брюхо поплотнее накануне зимы. Время жора. Рыба без разбора хватала приманку, прочно цепляясь на острый крючок, чтобы оказаться в садке удачливого рыбака. Если, конечно, знать хорошее место, не утоптанное сапогами нетерпеливых удильщиков. Юлий присмотрел такой уединённый бережок ещё с лета.

Он шёл по раскисшей тропке в сторону заветного озера, наслаждаясь тишиной, свежестью и предвкушая богатый улов. Юлий любил это время. Наверное, любил так же сильно, как и ненавидел собственное имя. Нет, у него и в мыслях не было винить и проклинать своих родителей – он их любил. А они, до его появления, сильно увлекались историей древнего Рима. Ах, как жалел порой Юлий, что они не были поклонниками гения Александра Македонского. Ведь, для мамы с папой он был Юлием, как великий император и полководец Рима, но для одноклассников и ребят со двора он был Юлькой – мальчишкой с девчачьим именем.

И с тех самых пор, как он большую часть времени вынужден был проводить среди сверстников, перед ним встал выбор – либо смириться с постоянными подколками и участью объекта жестоких насмешек, либо… Юлий выбрал другой путь. В ответ на шуточки он сразу бросался в драку, не оставляя возможности для обидчика «дать заднюю» - извиниться или отказаться от своих слов. Для него сам факт того, что кто-то решился прилюдно унизить его, был нестерпим. Нет, он не имел завидных кондиций спортсмена или дерзкой наглости уличного хулигана, но его не останавливали ни размеры противника, ни численное превосходство.

Юлий не раз бывал бит, порой жестоко – доходило даже до больничной койки. Пометки в дневнике, вызовы родителей в школу, «пропесочивание» на собраниях также были привычным явлением его отрочества и юности. И всё же, со временем каждый понял, что шутить с Юлием – себе дороже. Никто иначе, как полным именем, его не называл. Именно так, и никак иначе – Юлий. Не Юля, Юленька или Юлька. Все знали, что этому угрюмому парню достаточно насмешливого взгляда, чтобы наброситься с кулаками. А там уж, как кому повезёт.

Так и ковался неуступчивый, упрямый характер. Эта упёртость помогала в учёбе. И, несмотря на сложности с поведением, школу Юлий окончил с хорошим аттестатом и с первого раза поступил в институт. Однако, это великое заблуждение – полагать, что крутой характер является непременным залогом успеха. Неуступчивая натура Юлия была, пожалуй, главной помехой его карьерному росту. Как ни пытался, но наладить нормальные, спокойные отношения он не мог ни с начальством, ни с сослуживцами. Разумеется, никто не цеплялся к его имени, как в детстве, но причины закуситься с кем-то находились сами собой, и, как думал Юлий, вопреки его желанию.

После защиты диплома Юлий, которого считали хорошим спецом в своей области, регулярно менял место работы. Ему уже стыдно было показывать резюме с пространным списком упущенных возможностей. Хуже всего, что от одного лишь вопроса о причинах увольнений, он начинал закипать нутром, едва сдерживая себя. То ли от неуверенности в завтрашнем дне ввиду отсутствия постоянного заработка, то ли по причине угрюмого нрава, но в личной жизни Юлия также не было просветов. Редкие встречи ничем не оканчивались, и девушки придумывали самые удивительные объяснения, лишь бы не идти на свидание с Юлием.

Вся жизнь казалась одним сплошным стрессом, испытанием воли и характера. Лишь в уединении Юлий мог ни о чём не беспокоиться. Потому и любил он рыбалку среди осенних туманов. Тишина и безлюдье давали ему возможность расслабиться, раствориться измученным сознанием в каплях измороси. Не надо сдерживать себя, улыбаться в ответ на фальшивые ухмылки и отвечать на глупые вопросы. Здесь он никому и ничем не обязан. Ему даже улов был не столь важен, как сам процесс. Пожалуй, предвкушение рыбалки было для Юлия наиболее приятным – этот неспешный путь от железнодорожной станции, сквозь туманы через поля, мимо леса, в обход деревень и лесопилок.

Сельские домики скрылись за бугром. До озера оставалось совсем немного, меньше часа пути, когда Юлий заметил нечто странное. Вдали, почти сливаясь очертаниями с туманом, стоял дом. Окружённый деревьями, он привлекал своей неухоженностью. Казалось, что может привлечь в заброшенном доме? Так сразу и не скажешь, но в глубине души Юлий уже нашёл ответ на этот вопрос – такие безлюдные жилища непременно должны скрывать в себе какую-то тайну. А этот… это был не просто дом – здание в два этажа с мансардой и, даже, с декоративной башенкой над углом крыши. Фасад был укрыт штукатуркой и белизной подобен туману.

Странно, Юлий приезжал на рыбалку летом, но не заметил этот особняк. Хотя, если подумать – ничего удивительного. Летом густая листва кустов и деревьев укрывала дом от чужих глаз. Скорее всего, тогда он заметил лишь островок из зелёных зарослей. Даже сейчас голые ветки, стволы и стена сухих крапивных стеблей мешала толком рассмотреть удивительное строение. А Юлий решил, что непременно должен осмотреть этот странный дом, а если он решил – так тому и быть.

Пока, он шёл, разгребая сапогами плети отмирающих стеблей, в голове навязчиво крутились мысли о прошлом особняка. Заметно, что строили его давно, и архитектура для села не самая привычная. Что же это такое? Бывший совхозный клуб, контора или эти стены настолько старые, что помнят ещё помещиков царских времён. А может, это жилище цыганского барона, задумавшего осесть табором в этих местах. Цыгане, которые при деньгах, любят всякие нелепые излишества, вроде колонн и башенок. Впрочем, гадать можно до бесконечности, а дом уже совсем близко.

Окна были заколочены фанерой, которая от времени почернела, вздулась волдырями и кое-где расслоилась. Часть оконных проёмов были совершенно пусты, и сквозь них тоскливо выглядывало сумрачное нутро пустого жилища. Листы ржавого железа на крыше зияли дырами, а частью совсем провалились, открыв осеннему небу печальные рёбра стропил. С близкого расстояния штукатурка уже не выглядела такой уж белой – она была серой, с пятнами сырости, пучками мха и паутиной глубоких трещин. Кое-где обвалившиеся куски открывали аккуратную кладку из красного кирпича, который также растрескался от времени и крошился в ячейках серого раствора.

Юлий обошёл здание, притаптывая сапогами длинные, жёсткие стебли сухой крапивы и закрываясь руками от хлёстких веток ясеня. Вскоре обнаружились ступени, которые вели к вычурному дверному проёму, выстроенному в виде остроконечной арки. Самих дверей не было – лишь ржавые петли с щепками гнилого дерева. Юлий, пока рассматривал заброшенный дом, почти забыл о рыбалке. И сейчас, глядя на тёмный проход, он думал не о наживке и поклёвках, а о том, стоит ли ему войти в этот всеми позабытый особняк. И тут одно обстоятельство решило все сомнения – с неба закапал неприятный, холодный дождь. Сначала закапал, а минуту спустя шумно хлынул, плотно опутав колючими струями простывшее осеннее поднебесье.

Юлий, скрываясь от дождя, шагнул в дверной проём. Ступил с осторожностью, и не напрасно – вместо пола был провал глубиной в полметра, на земляном дне которого лежали прелые листья, бутылки и мелкий мусор. И всё же, это было неплохое укрытие от непогоды. Юлий поставил удочки с рюкзаком в угол, где было сухо и сравнительно чисто, а сам устроился на пороге в пустом проёме, который вёл в коридор. Сел и стал ждать. Хотя, монотонное бряцанье капель по остаткам кровли пугающе предвещало, что дождь припустил надолго.

Известно, что такая погода, когда небо низко хмурится свинцовой ватой облаков и загоняет людей под крышу ледяными плетьми дождевых струй, располагает ко сну. Юлий поймал себя на том, что зевает уже не первый раз. Ему вспомнился бабушкин бревенчатый дом в тихой деревне, где он часто проводил летние каникулы. Тогда также бывало, что дождь бренчал по оконным стёклам, незаметно вгоняя в сон. Юлий снова увидел тот бабушкин домик. Он был в нём один. В комнате было темно, а свет от залитых потёками воды окон не проходил дальше подоконника. Юлий не хотел оставаться в одиночестве и, несмотря на страх, смотревший из тёмных углов, шагнул в мрачный коридор, который оканчивался распахнутой дверью.

Юлий ступил на скрипучие половицы, но что-то привлекло его внимание, заставив повернуться спиной к двери и направив его шаги в сторону глухой стены. Юлий всегда знал, что за этими брёвнами нет ничего. Всегда знал, но сейчас вдруг возникли сомнения. Сквозь щель между потолком и верхним венцом, которой никогда не было, пробивался свет. Сомнения стали уверенностью, что за стеной есть ещё комната, и Юлий должен в неё попасть. Он стал давить на брёвна, потом, упершись ногами в пол, сдвинул с места тяжеленный шкаф. Так и есть – потайная дверь. Юлий слегка надавил плечом, и дверь подалась. То, что было за стеной, поразило Юлия – огромное помещение, не комната, не чулан, о сарай размером едва ли не больше, чем сам дом. Почему он не заметил его раньше?

Юлий хотел осмотреть все углы этого необычного места. На крыше имелось несколько прорех, сквозь которые проникал дневной свет. Земляной пол был усыпан какими-то белыми гранулами, похожими на крупную соль или удобрения. К большому разочарованию, сарай был совершенно пуст. Стены также, как и крыша были в щелях. Присмотревшись, Юлий заметил, что снаружи стоят люди. Он побежал к ним, собрался крикнуть: «Смотрите, что я нашёл. И как мы раньше этого не замечали». Однако, не успев раскрыть рта, он споткнулся и упал, подняв облачко едкой пыли. Оттолкнувшись руками от слоя белёсой крупы, он хотел встать, как вдруг заметил тёмное пятно на полу.

Оставаясь на четвереньках, Юлий стал ладонью соскребать колючие гранулы с бурого овала. Внезапно, ладонь провалилась, наткнувшись на что-то омерзительно-влажное и липкое. Похожие ощущения Юлий испытывал, когда, доставая картошку из мешка, хватал гнилой клубень, и тот тошнотворной массой выползал через сжатые пальцы. Но здесь было иное – сковырнув слой крупного порошка, Юлий увидел кошмарный человеческий череп с лохмотьями гнилой плоти. Едва не закричав от ужаса и отвращения, Юлий попытался встать, но не смог. Пустые глазницы дышали смертью и страхом, а ещё… казалось, они цепко разглядывают живого человека. Потом тьма в этих жутких костяных дырах зашевелилась. Юлий, будучи не в силах смотреть на этот отвратный кошмар, дёрнулся и почти сумел встать на ноги, когда из глазницы выполз огромный жук.

«Трупоед», ― мелькнула мысль. Омерзительное насекомое расправило слюдяные крылья из-под глянцевой брони и, чавкая жвалами полетело прямо в лицо Юлию. Цепкие лапки заскребли по щеке, а крылышки стали мягко хлопать по коже. Страх и отвращение достигли высшей точки, и Юлий всё же сумел оторвать ладонь от пола, чтобы отогнать огромного жука. В тот же миг, Юлий проснулся, прижав ладонь к щеке и задыхаясь от ужаса. Это был всего лишь сон. Но сон настолько близкий к яви, что Юлий ещё долго был уверен, что чувствует на себе чей-то пристальный взгляд, а щёку пощипывает от чужих прикосновений.

Дождь не прекратился. Мало того, он стал лишь сильней, приняв помощь от промозглого осеннего ветра, который гонял за окнами клубы тяжёлого тумана. Однако, теперь, помимо частого перестука капель, в пустой дом проникали и другие звуки – приглушённые, едва слышные стоны, шорохи, скрипы. Юлий пробежался по коридору, заглядывая в комнаты, не забывая посматривать на второй этаж и чердак, благо перекрытий почти не было, если не считать нескольких изъеденных плесенью балок. Никого не было. Что ж, в пустом жилище звуки могут возникать совершенно неожиданно, порождённые ветром, птицами, разбухшими досками, трескающимися кирпичами – причин может быть множество.

Юлий вернулся к своим вещам, и, вдруг, через дверь увидел человека. Точнее, это был силуэт, размытый дождём и расстоянием. Особенно странным Юлию показалось то, что человек стоял под проливным дождём, совершенно не двигаясь. Он не спешил добраться до укрытия, но словно стоял и ждал кого-то. Странный человек с жуткой целеустремлённостью стоял и наблюдал… за ним? Юлий понял, что напуган, и это ему не понравилось. Проклятый сон всё никак не выветрится окончательно. Юлий стиснул зубы и решил, что беспричинный страх надо давить в зародыше – он в реальном мире, а не в кошмаре, и здесь он сам себе хозяин.

Юлий шагнул вон из дома, навстречу силуэту и хотел окрикнуть странного человека. Но ветер плеснул в глаза пригоршней ледяных капель, и пока Юлий протирал глаза, человек пропал из виду. Брызги воды на лице оказали бодрящее действие на Юлия. Он настолько пришёл в себя, что стал думать, будто силуэт в тумане ему просто привиделся. А может, так ему хотелось думать – ведь это лучше, чем знать, что вокруг бродит какой-то псих. К тому же, видимо, уйти отсюда в ближайшее время не получится. О рыбалке Юлий уже благоразумно перестал думать, но и до станции под таким дождём не дойти без риска слечь надолго с воспалением лёгких.

Похоже, что проспал Юлий не менее трёх часов, потому что скорые осенние сумерки уже выплеснулись призрачной синевой на промокшие окрестные поля. В таких условиях меньше всего хочется сознавать, что за стенами крадётся какой-то подозрительный человек. Вдруг, словно в ответ на тревожные ожидания Юлия, в доме что-то хрустнуло. Будто чья-то нога соскользнула, неловко ступив на обломок кирпича. Юлий вздрогнул, похолодев изнутри от внезапно накатившего страха, но тут же взял себя в руки. В конце-концов, кого он боится - взрослый, крепкий мужик? Однако, на всякий случай, он подобрал замшелый кирпич и пошёл на звук.

Проходя по коридору, Юлий миновал три комнаты, а в четвёртой краем глаза заметил движение. Однако, едва он шагнул в проём, как на него с воплем набросилось нечто тёмное, бесформенное. Крик был режущим слух, запредельно высоким. От неожиданности Юлий выронил кирпич, который больно ударил его по ноге.

― Ах, ч-чёрт! ― выругался он. Голос прозвучал в пустоте, как звон пощёчины, и произвёл неожиданный эффект – нападение прекратилось. Юлий оттолкнул противника, и застыл в удивлении – перед ним была женщина. На испуганном, раскрасневшемся лице, обрамлённом тёмной ниспадающей волной мокрых волос, тревожно вздрагивали полные губы и блестели слёзным глянцем миндалевидные глаза. Облегчённо выдохнув, красавица тихим, дрожащим голосом выговорила:

― П-простите, я приняла вас за другого человека. Вы никого не встретили здесь?

― Нет, но мне показалось, что какой-то мужик ходил вокруг дома.

Девушка всхлипнула:

― Ну, так и есть. Он меня выследил. Мне не привиделось.

― Кто он?

Ответом был обречённый взмах рукой, потом последовала серия всхлипов и, наконец, послышалось тихое:

― Долго рассказывать. Ужасный человек, настоящее животное – он от меня никак не отстанет. Сумасшедший. Нет, вы зря головой качаете. Я совершенно серьёзно. Там, в глубине леса психлечебница находится. А этот, похоже, сбежал.

― Почему вы так решили?

― А что тут ещё можно подумать? Я шла от знакомых из соседнего села, а тут он из кустов выскакивает. Глаза выпученные, лицо страшное, зубы скалит. Стал за руки хватать, несёт какую-то несуразицу, а сам в лес тащит. Еле отбилась, бросилась бежать. Устала, обернулась – вроде, отстал. А тут, мало того, что дождь пошёл, так ещё, вижу – псих этот уже впереди на дороге маячит. Уж, не знаю, как он меня опередил. Я по кустам, по канавам, добежала до этих развалин, а он уже и сюда добрался, ― на прекрасном лице вновь появились слёзы, а сквозь нежные губы вырвался испуганный стон.

Юлий понял, что должен сказать что-то успокаивающее.

― Знаете, я выбежал, когда его заметил, окрикнул, а он пропал. Видимо, я его спугнул. Так что, успокойтесь. В любом случае, если попробует сюда сунуться, я ему…, ― Юлий сжал кулак и угрожающе покачал рукой в сторону выхода. Его собеседница утёрла слёзы и впервые с момента их встречи улыбнулась. Едва заметно, но её лицо при этом словно просияло. Юлий не мог отвести взгляда от её лица и фигуры, всё великолепие которой не могла скрыть даже дешевая куртка, на несколько размеров больше необходимого.

Новая знакомая Юлия была молода, но в том прекрасном возрасте, когда сложно выбрать – называть её «девушка» или «женщина». Её красота была яркая и бесспорная. Даже, пожалуй, с излишком – такое лицо привычно видеть на страницах глянцевых журналов, на рекламных щитах, но никак не в деревенской глуши. Странно, но Юлию даже показалось, что он уже видел это лицо. Возможно, на сайтах знакомств. Юлий не гордился этим, но пытался наладить свою личную жизнь, изучая анкеты девушек, желающих познакомиться. И очень похожее лицо не раз приковывало его внимание.

Юлий прекрасно понимал, что это могла быть и не она, что её фото могли использовать другие. Это бремя «типажной красоты». Неуверенные в себе девицы, написав в анкете, что обладают большими глазами, тёмными волосами и приятной внешностью, чаще вместо своего фото размещают более красивое лицо с теми же приметами. Юлий не раз был разочарован, замечая, насколько отличается внешность девушки в реальности от фото в анкете. А эта… она идеально подходила под типаж, идеал женской красоты. Особенно, сейчас, когда улыбка озарила её лицо.

― Меня Ольгой зовут. А тебя?

― Юлий, ― он охотно принял её намёк и также перешёл на «ты». Он даже не придал значения тому, как Ольга хмыкнула, услышав имя. Другому бы он такого не спустил, но ей он был готов простить и более тяжкие прегрешения. Однако, пока они знакомились, заметно стемнело, но дождь так и не прекратился. Похоже, Ольга думала о том же.

― Юлий, я боюсь, что до села мы в такую погоду, да ещё в темноте, не добежим. Придётся до утра тут побыть.

Юлий развёл руками:

― Согласен. Подожди здесь.

Он вернулся к выходу, взял рюкзак и вернулся к Ольге.

― Сейчас щепок наберу, и костёр разведём.

Однако, Ольга вздрогнула и ухватила его за рукав, испуганно прошипев сквозь зубы:

― Нет, не надо никакого огня. Ведь он где-то рядом ходит. С костром мы будем для него, как на ладони.

Юлий хотел было убедить её передумать, но не стал, понимая, что страх, особенно женский, сильнее любой логики. Перекусили хлебом с тушёнкой, и пришло время обустроить ночлег. Выручил коврик из вспененной резины, на котором Юлий частенько сидел во время рыбалки. Теперь он развернул коврик и постелил в самом сухом углу комнаты. Жестом он предложил Ольге располагаться на импровизированном ложе, а сам начал озираться, как бы подыскивая место для себя. Ольга тихо рассмеялась и хлопнула ладошкой по коврику:

― Брось, Юлий. Как-нибудь поместимся. К тому же, вдвоём теплее будет. Ночи-то холодные.

Юлий кивнул, охотно согласившись с предложением девушки. Он позволил ей лечь, сам опершись спиной об угол. Он не чувствовал холода по причине небывалого волнения. Ольга ему очень нравилась. Впервые его так влекло к женщине. И вот, он лежит рядом, её волосы растрепались у него на груди. Он чувствует её тепло, её дыхание, но не может решиться, даже просто обнять её. Странная, почти мальчишеская робость сковала его тело. Он уже хотел использовать трюк, подсмотренный в глупых фильмах, где герой, якобы сонно потягиваясь, невзначай кладёт руки на плечи героини, но услышал шёпот Ольги:

― Обними меня.

Охотно исполнив просьбу, Юлий ощутил, как сладко забилось его сердце. Только ему теперь уже мало было одних лишь объятий. Теперь он стал размышлять, как бы изловчиться и поцеловать эти влекущие губы. Юлий уже почти решился на отважный шаг, но его остановило размеренное дыхание женщины, которое явно говорило о том, что она успела крепко уснуть. Юлий не стал тревожить её сон. Прислушиваясь к шуму дождя он некоторое время всматривался во тьму, чувствуя себя рыцарем, хранящим покой дамы сердца, а потом и этот романтический флёр отступил перед усталостью. Убаюканный дыханием Ольги и шелестом дождевых струй, Юлий уснул.

Во сне ему казалось, что мягкие ладони касаются его щёк, гладят кожу. Это было приятно, но пробуждение таковым не было – Юлия пребольно ущипнули за ногу. Он вскрикнул, но Ольга закрыла ему рот ладошкой.

― Тихо, ты. Он здесь, я слышала. Там, у окна, ― шептала ему на ухо Оля.

― Тебе показалось. Никого там нет, ― Юлий вытащил из кармана куртки фонарик и , чтобы успокоить девушку, посветил на окно. Луч света скользнул по листу фанеры, который закрывал оконный проём. Однако, снизу лист был отогнут и… в образовавшийся лаз протискивался человек. Точнее, существо, отдалённо похожее на человека. Свет фонаря, скользнув по лицу незваного гостя, сделал видимым нечто настолько безобразное, что не только Ольга, но и сам Юлий принялись вопить от ужаса. Фанера задрожала от визга и от суетливых рывков чудовища, который, словно червь, пытался проскользнуть в комнату. Юлий непроизвольно швырнул фонарик в эту мерзкую личину с багровыми рубцами, рваными ноздрями и выпученными глазищами.

Фонарик ударился о что-то мягкое и, отскочив на пол, погас. Нащупав под ногами обломок кирпича, Юлий бросил его в сторону окна. Судя по звуку, снаряд угодил в лист фанеры. Встав на четвереньки, Юлий стал ладонями оглаживать землю в поисках фонарика. Нашёл, включил – никого. Комната была пуста, если не считать перепуганной Ольги, которая съёжилась в углу и тихонько всхлипывала, озираясь широко распахнутыми глазами. Юлий напряжённо выдохнул:

― К-кто это был?

― Я же сказала – псих.

― Да, это вообще не человек. Что у него с лицом?

Ольга пожала плечами. Глаза её испуганно бегали. Юлий понимал, что провести ночь в безопасности, зная, что рядом бродит опасный безумец, не получится. Однако, бежать в ночь под потоки холодной воды – тоже не выход. Надо было что-то делать. Успокоив, как смог, Ольгу, Юлий взял фонарик в одну руку, кирпич в другую и вышел в коридор. Со стороны выхода послышался шорох. Из дверного проёма, где днём уснул Юлий, лился тусклый свет. «А этот мерзавец решил не прятаться! Ничего не боится, псих. Ну, ладно, мы тоже кое-что можем», ― думал Юлий, неслышно шагая к свету. Выключив фонарик, он аккуратно заглянул в проём двери, перехватив кирпич для удара. Напротив входа горел огарок свечи, возле которого, стоя на коленях мужчина, что-то писал на листке бумаги. Дождевая вода капала с редких волос на бумагу, но сумасшедший что-то упорно выписывал на маленьком желтоватом клочке.

Похоже, что мужчина почувствовал чьё-то присутствие за спиной. Сложив бумажку, он обернулся. Юлий снова содрогнулся от ужаса, увидев обезображенное лицо, но не отступил – он показал противнику кирпич, приготовленный для удара. Мужчина с запиской принялся мычать что-то жутким голосом, яростно размахивая руками. Потом он швырнул сложенный лист бумаги Юлию. Тот машинально попытался схватить бумагу, но она упала. Юлий нагнулся, чтобы подобрать записку и в этот момент псих бросился в его сторону.

Юлий тут же вскинул руку с кирпичом. Странно, но нападающий будто пытался обежать его, проскользнуть за спину. Глухой стук сменился страдальческим воплем, а потом за спиной закричала Ольга. Зачем она пришла? Двуногое чудовище, покачиваясь после удара, шагало к Ольге, вытянув вперёд руки и оглашая коридор нечленораздельным мычанием. Юлий, не раздумывая, ударил врага по затылку. Тот, умолкнув, тяжко осел на земляной пол. Юлий отшвырнул окровавленный кирпич. Ольга бросилась к нему.

― Спасибо, ты спас меня. Видел, он на меня бросился.

Юлий, словно ничего не слышал. Он стоял в совершенном оцепенении, не чувствуя благодарственных поцелуев Ольги. Одна единственная мысль билась пойманной птицей в его сознании:

― Я его убил. Я убил человека.

― Да, ты убил его. Но я тебе помогу. Никто его не найдёт. Хватай его, милый, ― Ольга уже пришла в себя, и пыталась привести в чувство Юлия, толкая того в бок. Всё ещё пребывая в шоке после содеянного, Юлий послушно подхватил ещё не остывшее тело подмышки и потащил по коридору, вслед за Ольгой. Женщина, подсвечивая себе фонариком, проскользнула в один из боковых закутков и ногой отпихнула фанерный ящик. Луч фонаря выхватил низенькую, неприметную дверь из ржавого металла. Лязгнул засов, и Ольга распахнула дверцу. Указав в чёрный проём, она потянула Юлия за рукав.

― Пролезь туда, а я подвину тебе тело этого мерзавца.

Юлий, всё ещё пребывая в некой прострации, нагнулся и стал протискиваться в тёмный лаз. Внезапно, его сильно толкнули в спину. Юлий вытянул руки, но те наткнулись на пустоту. Он падал. Онемев от страха и предательства, он квырнулся в падении и болезненно впечатался спиной в мягкий земляной пол. Задыхаясь от боли и разочарования, Юлий услышал, как рядом упало ещё одно тело. Он попытался встать, но плечо пронзила жуткая боль, придавившая сознание холодной плитой беспамятства.

Очнулся Юлий оттого, что луч света бил ему прямо в лицо. На лоб капала дождевая вода. Подвал. Он оказался в подвале, а над ним сквозь несколько этажей сломанных перекрытий, через дыры в кровле тускло светило осеннее солнце. Юлий попытался встать. Плечо левое плечо распухло и на каждое движение отзывалось ноющей болью. Похоже, вывих. Рядом в неестественно изломанной позе лежал человек с проломленным затылком. Юлий вспомнил про записку и, вытащив из кармана бумажку, стал всматриваться в неровный почерк мертвеца: «Эта женщина крайне опасна! Прошу вас о помощи. Я долго пытался найти её после освобождения. Теперь я должен спасти остальных. Помогите мне остановить её».

Юлий скомкал листок и отшвырнул в тёмный угол. То, что Ольга опасна, он уже догадался. Слишком поздно, но понял. А, кто эти «остальные», о которых сказано в записке? И тут, словно в ответ на его мысли, из тёмных закутков старого подвала послышался шорох. На свет стали выползать кошмарные существа, в которых едва ли можно было признать людей. Костлявые тела, укрытые грязными обрывками тряпок. Кожа, почерневшая от струпьев и засохшего коркой гноя. И, самое ужасное в облике этих обитателей подземелья – вместо лиц, лишь выпученные глазные яблоки, куски связок и мышц на костях черепа. Жуткое зрелище.

Примерно с десяток этих чудовищ сжимали кольцо вокруг Юлия. В их движениях чувствовалась угроза и пугающая целеустремлённость. Юлий поборол отвращение и подавил приступ сковывающего ужаса. Он наотмашь ударил протянутые к его лицу грязные пальцы, и, вскочив на ноги, стал пятиться. Однако, в тесном подвале бежать было некуда. Юлий кружил вдоль стен, но чудовища, громко клокоча что-то невнятное, окружали, теснили его в угол. Краем глаза Юлий заметил подобие норы в стене. Он опустился на четвереньки и пополз туда, готовый отбиваться до последнего от агрессивных тварей. Страх уже не лишал его воли. Напротив, он распалял его гнев. Юлий понимал, что против такого числа жутких нелюдей он вряд ли устоит, но и сдаваться не собирался.

Руки нащупали на стенах тесного туннеля куски ржавых труб с лохмотьями стекловаты. На секунду Юлий обрёл наивную надежду, что этот проход выведет его куда-нибудь – в коллектор, технический колодец или что-то другое. Однако, в какой-то миг он ткнулся лбом в бетон. Тупик. Трубы уходили дальше, в бетонную стену. Всё, это конец! Только сейчас Юлий по-настоящему ощутил весь ужас своего положения. Он хотел закричать, но вышел лишь обречённый стон. Он опустил руку в карман, в поисках чего-нибудь, что могло подсказать ему выход из этого кошмара, но нашёл лишь картонку с запасными крючками.

Крючки! Вот, он – последний шанс. Юлия посетила безумная мысль. Жуткая идея, но она одна могла дать пусть небольшую надежду на спасение. Чтобы выжить, придется чем-то жертвовать. Всё - времени на раздумья не осталось. Юлий достал один крючок, тот, что покрупнее, и, стиснув зубами рукав куртки, воткнул стальное жало в кожу под нижним веком. Юлий стал рвать собственную плоть крючком, задыхаясь от боли и останавливаясь, время от времени, чтобы не потерять сознание. Он истязал себя несколько бесконечно долгих минут, которые были полны нестерпимых мучений. Потом он сорвал с себя одежду и обмазал тело грязью. Стекловата жгла кожу, впиваясь острыми волокнами.

Готово! Теперь он неотличим от тварей, что пока так и не решились последовать за ним в тоннель. Юлий пополз обратно. Однако, теперь ему надо выбраться из норы, чтобы смешаться с толпой чудовищ. Как это сделать? И, спустя минуту, такой шанс ему предоставился – наверху скрипнула ржавая дверь. Сверху послышался знакомый голос, который ещё не так давно казался самым красивым и мелодичным. Только сейчас он звучал зло и надменно:

― Ну, что, женишки. Правила вы знаете. Сегодня я вам новичка привела. Если кто-то готов получить укол со снотворным, чтобы очнуться на пороге какой-нибудь больницы, должен показать мне вырванный язык новичка и кожу, срезанную с его лица. Только учтите, кобели, если кто-то решит вернуться, то пусть сначала посмотрит на ту падаль, которую вы сейчас жрёте. Это один из прошлых победителей, который как-то сумел меня выследить.

Ольга умолкла на минуту, а несчастные, обезображенные люди, вынужденные творить чудовищные мерзости, чтобы сохранить надежду на выживание и свободу, слушали её, сгрудившись возле растерзанного тела бывшего товарища. Юлий внезапно сообразил, как использовать возникшую паузу. Он взял обрывок своей футболки и, плача от боли, промокнул кровь, что сочилась из страшных ран на лице. В полумраке сойдёт за кожу с лица. Ещё он по-рыбацки сноровисто примотал леской к ладони картонку, ощерившуюся набором разнокалиберных крючков. И, когда сверху прозвучало:

― Ну, что – кто-нибудь справился с заданием? ― Юлий тут же выскочил из укрытия и, расталкивая всех, принялся с жутким мычанием прыгать, размахивая окровавленной тряпкой. Сверху по стене спустилась верёвочная лестинца.

― Поздравляю, кобель. Лезь наверх. Только без шуток. Сначала протянешь в дверь руку с трофеями, чтоб я тебе укол сделала. Или рухнешь обратно вместе с лесенкой.

Юлий, превозмогая боль, стал карабкаться вверх. Сейчас всё зависит от его решимости. Другой возможности может не быть. Вот и она, едва приоткрытая ржавая дверца.

― Руку давай!

По голосу Ольги, Юлий определил, где она стоит. Медленно, он просунул в дверь руку с кровавой тряпкой, стараясь при этом надавить на створку плечом, чтоб открыть её пошире.

― Это что ещё такое? – раздался возмущённый крик Ольги, но было поздно. Юлий махнул рукой на голос, и вонзил крючки в мягкое тело. Женский вопль огласил развалины. Юлий вытянул себя наверх и, не тратя ни секунды на раздумья, столкнул коварную обманщицу в подвал. В ладони остался кусок плоти, вырванный крючками.

Глупая, самонадеянная хищница! Как плотоядная рыба в период осеннего жора, она потеряла разум от жажды крови, и сама попалась на крючок. С такой «щукой» он столкнулся впервые, и был рад, что вырвался живым из её пасти.

Теперь надо поскорее добраться до людей, и плевать на дождь и ветер. Надо дойти, чтобы получить помощь. Тогда он сумеет направить помощь тем несчастным, в подвале.

Эстафета огня

Многие ли могут уверенно описать крокодилий хвост? Разумеется, все видели этих зубастых ящеров на картинках, на фото, по телевизору или даже в зоопарке. Эту кожу ни с чем не спутать – прочные квадратные наросты, разделённые бороздками. Многим доводилось видеть и даже трогать портфели, ремни и ботинки, выделанные из крокодильей кожи, но хвосты… а если их ещё и опустить в бочку с мазутом. Однако, именно этот странный образ родился в сознании Романа, когда он рассматривал полуразрушенную стену сгоревшего деревенского дома.

Бревенчатая стена в одном месте прогорела более основательно, и обугленные брёвна истончались здесь острым конусом. Видимо, пожарные успели спасти от огня часть стены, которая продолжала держать бесполезную выжженную коробку, нависшую над зарослями сорной травы мрачным памятником беспощадной стихии. В почерневшей стене теперь зияла огромная дыра, обрамлённая частоколом прогоревших брёвен. Древесина обуглилась и растрескалась чёрными квадратами, прореженными щелями-складками. Совсем, как крокодилья кожа.

Роман представил десятки хищников, вмурованных в стену, которые вот-вот начнут размахивать хвостами, словно кнутами, норовя сбить с ног любопытного человека. Роман и был любопытным. И, несмотря на богатое воображение, любопытство оказалось сильней. Роман, спрятав ладони в рукавах куртки, продрался сквозь заросли высокой крапивы, и шагнул в чёрную прореху.

Зачем? Что его так манило в горелое нутро старого дома, в утробу призрака чужого жилища? Роман сам не мог толком ответить на этот вопрос, но старался исследовать каждое пепелище, встреченное в запустелых деревеньках, щедро раскиданных вдоль маршрутов его командировок. Возможно, он надеялся, что в суматохе пожара хозяева могли забыть что-то ценное. И этот клад ждёт теперь под ворохом пепла нового хозяина - счастливца, от которого требуется лишь не испугаться и войти в логово чёрных крокодилов, в гулкую нору, провонявшую дымом на десятки лет вперёд.

Удалось ли что-то найти? Ничего особенно ценного – лишь пару подсвечников, да старый утюг, работающий на углях. Однако, страсть не вытравишь, как бородавку. Впрочем, Роман и не пытался – вот и теперь, осторожно осматривая горелые балки, он вошёл в остро пахнущий гарью угольный мешок, бывший некогда светлым и уютным домом. Однако, и здесь под ногами валялся лишь бесполезный мусор, густо присыпанный чёрной пылью. Источником блеска, замеченного ещё снаружи, оказалась всего лишь бутылка, причём расплавленная, словно свеча - бесформенный ком стекла с торчащим горлышком.

Похоже, жар внутри дома был неимоверный, если стекло так расплавилось. Тем больше удивился Роман, когда светлое пятно в дальнем углу оказалось пластмассовой куклой. Причём, это подобие человека явно побывало в огне, так как волосы были опалены и поплавлены, а от платьица остался лишь обгорелый воротник. Однако, всё остальное сохранилось без повреждений – бесполое туловище и подвижно сочленённые с ним руки, ноги. Не утратила формы и пухлощёкая голова размером с хороший кочан капусты.

Впрочем, Роману уже приходилось удивляться по этому поводу – почти на каждом пожарище валялись целёхонькие куклы в самых расхристанных позах. Чудеса, да и только. Взяв куклу в руки, Роман заметил, что вместо одного глаза зияет чёрный провал. Другой же глаз распахнулся, махнув щёткой длинных ресниц, и сверкнул прозрачной роговицей, укрывшей, на удивление тщательно прорисованную, радужку небесно-голубого цвета.

Стало немного жутко от этой грубой пародии на жизнь в логове смерти, но Роман не удержался и подмигнул в ответ. Надо же - до сих пор работает. Вот и ему пора на работу. Здесь нет ничего интересного – всё, что не унесли, то сгорело. Так и придётся работать ветеринаром до самой пенсии – разъезжать на стареньком «Урале» с коляской по деревням и фермам. Ну, почему ему так не везёт? Ведь кто-то выигрывает миллионы в лотерею, получает неожиданное наследство и находит клады, всего лишь ковырнув землю носком ботинка. Почему не он?

Роман ковырнул сапогом жирную сажу. Ничего! Он разочарованно взмахнул руками и едва не прикусил язык от ужаса – чудовищно-скрипучий голос тонко пропищал: «Маа-маа». Кукла! Движение привело в действие механический голос старой игрушки. Но до чего же мерзким голосом наделил создатель, неизвестный рабочий уже несуществующей фабрики, эту пластмассовую девчонку. Роман отшвырнул куклу прочь, точнее, попытался это сделать, но та словно прилипла к ладони. Ладонь нагрелась, и Роман с ужасом и отвращением наблюдал, как пластмасса начала плавиться, липко обжигая кожу.

Снова раздался мерзкий механический писк, уже не пытаясь сложиться в простейшее слово. Пищалку заклинило на одной, отвратительной и жуткой, ноте. Не в силах посмотреть в глянцево-голубую пестроту глаза, Роман заметил, как, расплавляясь, маленькие губы растягиваются в подобие мерзкой улыбки. Продолжая безуспешные попытки стряхнуть чудовище, Роман обречённо наблюдал, как распахивается пластмассовый зев, как в нём вырастают огромные крокодильи зубы. Продолжая пищать, кукла сомкнула челюсти на руке человека, прямо на сгибе локтя.

Роман вскочил в своей постели, задыхаясь от страха, и, с трудом уняв сердцебиение, отключил зуммер будильника. Правая рука болела как раз в том месте, где вонзились клыки чудовищной куклы из кошмара. Куклы, в точности похожей на ту, что он опрометчиво взял в руки месяц назад. Зачем он это сделал? Просто необъяснимый порыв, проклятое любопытство. Роман тогда сразу отбросил куклу, потому что ладонь ожгло, словно крапивой. На крапиву Роман тогда и списал эту неприятность, решив, что неудачно прихватил вместе с куклой молодой росток жгучей травы.

А два дня назад та же самая рука стала жутко чесаться с внутренней стороны локтевого сгиба. Роман не склонен был связывать два этих события… до этой ночи. Нынешний кошмар заставил его призадуматься – а не подцепил ли он какую заразу, хватая голыми руками хлам на пожарище. Работу он исключил сразу, так как всегда пользовался перчатками. Зуд становился сильнее час от часу, и в какой-то момент Роман заметил, что простое покраснение кожи превратилось в россыпь плотных припухлостей, похожих на кожистые бляшки размером с пятирублёвую монету.

Не на шутку перепугавшись, Роман отменил все вызовы и отправился в поликлинику. Врач, осмотрев и опросив его, выписал направление на анализы, добавив на прощание:

― Анализы сдайте, но, боюсь, ничего они не покажут. Похоже на аллергию. А вот, чтобы точно узнать, на что идёт реакция, требуется сложный анализ. Чтобы его сделать, надо в райцентр ехать. И, кстати, это денег стоит, причём немалых.

Озвученная врачом цена возмутила Романа, так как равнялась половине его месячной зарплаты. Заставив себя промолчать, он покинул больницу. Как врач и говорил, анализы не выявили никаких отклонений. А «бляшки», тем временем обнаружили странное свойство – они стали кочевать по всему телу. Однажды проснувшись поутру, Роман обнаружил, что на руке припухлость пропала, но появилась на животе. Через день – на груди. Все эти перемещения сопровождались нарастающим зудом, вынуждавшим расчёсывать кожу почти до крови.

Когда «бляшки» переместились в пах, Роман не выдержал, взял деньги из тех, что откладывал на новый мотоцикл, и ранним утром рванул в райцентр. Ехал на автобусе, не желая волноваться о сохранности мотоцикла, пока будет в больнице. Оплатив экспресс-анализ и сдав кровь, он отправился гулять на центральную площадь. Понаблюдав за пожилым чудаком, кормившим стаю голубей, и удивившись, как тот не боится орнитоза, Роман заметил, что к нему бодрым шагом направляется крепкий мужик. Лицо человека казалось Роману знакомым, но полной уверенности не было, пока тот не заговорил:

― Здорово, Ромаха! Тысячу лет тебя не видел.

― Привет, Федя. Как всегда, твои слова надо делить на сто? Рад тебя видеть.

― А я-то как рад. С последнего курса ведь не виделись. Пошли в кафешку, я угощаю. Расскажешь, что, да как.

Разговорились. Оказалось, что Федька очень удачно устроился к одному столичному толстосуму смотреть за скакунами, которых тот держал в конюшне недалеко от города. Коней использовали, чтобы катать влиятельных друзей хозяина, а Федька отвечал за здоровье дорогих лошадей и правильное содержание. Роман рассказал о себе, а потом пожаловался бывшему одногрупнику на странную болячку. Он поведал о подозрениях врача. Фёдор сочувственно покачал головой:

― Слушай, Ромаха, а может у тебя паразиты?

― Что? ― возмутился Роман. Он поделился с приятелем проблемой, а тот решил поиздеваться? Однако, Фёдор был абсолютно серьёзен.

― А чего ты вскинулся? Ты же ветеринар, должен знать кое-что о паразитах. Эти твари живут за счёт организма хозяина, незаметно пожирая его изнутри. А ещё своими выделениями паразит отравляет организм хозяина, часто вызывая аллергию.

― Да, знаю я это. Вообще, странно – никогда аллергией не страдал, а тут… но где я мог паразитов цепануть?

― Ну, схватился за что-нибудь, а потом руки плохо вымыл.

Роман задумался, но из всего, за что он мог нечаянно схватиться голыми руками, сразу вспоминалась лишь та уродливая кукла в сгоревшем доме. Допив остывший кофе, он звякнул пустой чашкой о блюдце, и встал из-за стола.

― Рад был тебя видеть, Федя. Пора мне – анализы должны быть готовы.

― Слушай, а ты заходи потом ко мне. Вспомним наших, посидим, как следует. Вот адрес, ― Фёдор вытащил из кармана блокнот с ручкой, нацарапал что-то, и передал Роману вырванный листок. Тот обещал к вечеру быть.

Анализы были сплошным разочарованием – аллергия подтвердилась, но причину её выявить не удалось. Столько денег впустую! Роман шёл, рассматривая лист с результатами, будто надеясь увидеть между строк причину своих мучений. Мимо прошёл парень с дымящейся сигаретой в зубах.

― Не одолжите зажигалку? ― сам толком не понимая зачем, спросил некурящий Роман. Парень остановился, и принялся молча рыться в карманах. Приняв из рук молчаливого курильщика зажигалку, Роман чиркнул колёсиком и поднёс пламя к уголку листа бумаги. Пламя быстро вскарабкалось по строкам печатных букв, опалив пальцы, и чёрный комок пепла с седыми краями спланировал на асфальт. Роман вернул зажигалку изумлённому прохожему.

― Мужик, ты псих, ― сказал тот и, постучав пальцем по виску, пошёл своей дорогой. Роман вынужден был с ним согласиться – надо взять себя в руки. Побродив по городу, он отыскал дом Фёдора, успев по дороге забежать в магазин, чтобы не идти в гости с пустыми руками.

Однако, Романа ждало очередное разочарование – в дверях квартиры Фёдора торчал сложенный вчетверо лист бумаги. Записка: «Ромка, друг, прости, но хозяин вызвал. Какие-то срочные дела на конюшне. Сам понимаешь, отказать я не могу. Увидимся в следующий раз. Звони». Последней строкой был номер телефона. Расстроенный, Роман спускался по лестнице сумрачного подъезда. Кожа под россыпью «бляшек» горела страшной, раздирающей болью. Казалось, что зуд был не только на коже, но и копошился клубком огненных змей в самом теле, причиняя немыслимые страдания.

Проходя мимо шеренги почтовых ящиков, Роман заметил уголки газет. Он остановился. В руке появилась дешёвая зажигалка. Где он её взял? Ах, да – кажется попросил на сдачу в магазине. Зачем? О ведь не курит, а дома ещё полно спичек. Пока Роман пытался объяснить себе странную покупку, зажигалка чиркнула, и пламя быстро овладело газетной бумагой. Напуганный собственным порывом, Роман потянулся к огню. Разум слабо пытался противиться, но неведомая сила продолжала толкать руку в пламя. Словно кто-то чужой управлял его телом. Даже полыхнувшая в ладони боль и ударивший в нос запах палёного мяса не позволили сразу же отдёрнуть руку. Пришлось оттолкнуться и провернуть своё тело ногами, чтобы вырвать ладонь из огня. Роман бросился прочь из подъезда.

Сморщившись, он вылил половину купленной бутылки водки на опалённую ладонь. Два раза глотнул из горлышка, чтобы немного приглушить боль и отправился на автобусную станцию. Дома Роман оказался уже затемно. Ладонь вздулась волдырями, самый крупный из которых болезненно пульсировал, натянув кожу до глянцевой белизны.

В пути люди шарахались от него, и в автобусе он сидел один, несмотря на то, что некоторые ехали стоя в проходе. Роман думал, что причиной тому был запах алкоголя и то, что он время от времени прикладывался губами к горлышку водочной бутылки. Однако, оказавшись, наконец, дома и увидев себя в зеркале, он понял, почему все его сторонились. Зудящие «бляшки» переползли на лицо, которое стало напоминать кусок протухшего мяса. И только теперь Роман понял, что эта ужасающая маска нестерпимо горит, словно под кожей разливаются потоки расплавленного свинца.

Роман принялся расчёсывать лицо, пока не понял, что ни к чему хорошему это не приведёт – местами уже стала сочиться сукровица. Тогда он решил снова воспользоваться обезболивающими свойствами алкоголя. Водка кончилась, и Роман достал из шкафа пластиковую бутылку с самогоном, подаренную ему селянами, у которых он лечил корову. Для начала он протёр жгучей зловонной жидкостью лицо, после чего плеснул её в стакан и выпил, задержав дыхание. Стало немного легче.

Электрический свет резал глаза, и Роман поставил перед собой на стол свечу. На окраинах их маленького городка нередко отключали свет, а потому запас свечей имелся в каждом доме. Роман плеснул себе ещё самогона и сел за стол. Он чувствовал себя ужасно – словно его тело рассыпается на куски или что-то пожирает его изнутри. Пожирает? Ну, конечно – Федька был прав. Паразиты. Всё-таки подцепил он где-то зловредную живность.

Он, как ветеринар, кое-что знал о паразитах, но не мог вспомнить ни одного, поджидающего своих жертв на пожарищах. Хотя… откуда у него эта внезапная тяга к огню? Листок с анализами, почтовые ящики, а теперь эта свеча на столе, от пламени которой он не мог оторвать взгляда – что это, чёрт возьми? Роман знал, что некоторые паразиты способны подчинять хозяина своей воле, если подобное можно сказать о существах, приспособленных жить за счёт других.

Сразу вспомнились токсоплазмы. Эти микроскопические твари стимулируют в организме промежуточного хозяина выработку особых гормонов, которые делают привлекательным запах окончательного хозяина в теле которого происходит настоящее размножение паразита. Окончательным, настоящим хозяином для токсоплазм служат кошки, а промежуточным, чаще всего – мыши. Порабощённая паразитом мышь, вместо того, чтобы бояться хищника, стремится ему навстречу. Случается, что промежуточным хозяином становится человек. Роман даже припомнил ничем не подтверждённую теорию, что именно из-за токсоплазм многие люди без ума от кошек. «Промежуточный хозяин! Это ещё кто хозяин – вот вопрос. Носитель или паразит?» ― мелькнула в голове странная мысль.

Но кто окончательный хозяин у мерзости, поселившейся в теле Романа. Почему его так тянет к огню? Или этот паразит склонен откладывать яйца в золу, как некоторые жуки, называемые пожарниками. Открыв сумку, с которой ездил в райцентр, Роман обомлел – на него смотрела пластиковыми кругляшами глаз большая кукла. Неужели в подпитии он купил её и забыл? Этот знак, мерзкий символ остывших пожарищ не на шутку напугал Романа. Мёртвые глаза безучастно взирали на измученного человека, полубезумного от боли и выпитого алкоголя.

Нарисованные губы словно усмехались. Роман отшвырнул пластмассовую фигуру, как гнилую рыбу, из которой лезут черви, и течёт трупная слизь. Кукла запищала, и в тот же миг обожжённая ладонь полыхнула нестерпимой болью. Взглянув на распуший волдырь затуманенным взглядом, Роман понял, что кожа натянулась ещё больше, но теперь она ещё и шевелилась. Эти колыхания разбухшей болячки вызывали страшные мучения. Не в силах больше терпеть эту боль, Роман взял из своего рабочего портфеля ланцет и, глотнув ещё самогона, вскрыл волдырь. На стол выплеснулась мутная жидкость, в которой плескался светлый, кольчатый червь, чьё толстое тельце венчала чёрная головка с острыми жвалами. Роман хотел раздавить паразита, но червяк оказался на удивление вёртким и, сжавшись в комок, сразу же вытянулся, уцепился за палец, после чего стремительно скользнул обратно в рану, раздвигая обожженную плоть.

Вне себя от страха и отвращения, Роман закричал, свернул пробку с пластиковой бутылки и стал заливать рану самогоном в надежде вытравить ужасную личинку. Однако, это не помогло – он лишь расплескал по всему столу жгучее пойло. В довершение, Роман уронил бутылку, и самогон стал заливать половик. Голова кружилась. Роман сел на табурет, и глядя на пламя свечи, промычал: «Прав был Федька – жрут меня изнутри». Минуту он, словно заворожённый, смотрел на огонь, а потом щелчком опрокинул свечу на стол. Старая скатерть, пропитанная самогоном, полыхнула синим пламенем.

Роман наблюдал с неожиданным для себя восхищением, как огонь перекинулся на занавески и половик, как занялся диван и бельевой шкаф. Страх был, осталась и боль, но они будто через поры кожи вытекли наружу, коконом тугой обжигающей слизи сковав волю Романа. Он мог лишь смотреть, как языки пламени оранжевыми змеями вползают на стены, а под потолком грозовым облаком сгущается едкий дым. Роману стало тяжело дышать, ему было плохо. Тело согнул пополам болезненный спазм, и Роман с ужасом стал наблюдать, как из его рта и ноздрей поползли жирные, кольчатые личинки. Он закашлялся, разбрызгивая мерзких червей по охваченным огнём углам комнаты.

Однако, те не сгорали, лопаясь с отвратительным хлопком и выпуская облачко дыма. Нет - обласканные языками огня, личинки стали стремительно расти, заполняя комнату и расползаясь по горящим доскам. Довольно скоро глянцевые шкурки личинок стали с треском лопаться, и вместе со слизью наружу принялись выползать не менее чудовищные твари. Приземистое, продолговатое туловище, толстая шкура в глубоких складках, ужасная пасть, полная острейших зубов и, при этом, членистые лапы с рядами шипов – нечто среднее между вараном и огромным кузнечиком.

Разевая пасти, чудовища шипели друг на друга. Огонь не причинял им вреда, напротив – они старались забраться в самый очаг пожара. Тогда их движения становились увереннее, а шипение громче. Возле брошенной Романом куклы развернулась настоящая битва. Твари вцеплялись друг в друга зубами, рвали шипами на лапах. Поверженные тут же обращались в золу. Наконец, все отступили, а самый крупный подполз к кукле. Из брюха чудовища выпростался складчатый отросток. Кошмарный зверь взобрался на пластмассовую фигуру, и, затрясшись всем телом, залил её мутной слизью, которая тут же высохла и обволокла куклу незаметной плёнкой. Похоже, что эта пакостная субстанция обладала невероятной огнеупорностью и могла защищать от любого жара, потому что окружённая пламенем кукла оставалась невредимой.

Излившееся на игрушку чудовище замерло и рассыпалось искорками по обугленным доскам. Остальные же, словно по сигналу, обернулись к Роману. Из разверстых глоток донеслось шипение, которое потоком раскалённого зловония опалило кожу. Одежда вспыхнула. Только сейчас Роман понял, что уже может двигаться. Он попятился к окну. Каждый шаг отзывался болью, но Роман хотел любым путём покинуть своё жилище, которое так быстро превратилось в преисподнюю. Адский зверинец шипел и надвигался. Между шипастых лап виднелись морщинистые отростки, которые уже сочились каплями слизи.

Этот воплощённый кошмар выжег остатки самообладания, и Роман, развернувшись и закрыв голову обожженными руками, бросился в окно. Последнее, что он услышал перед тем, как потерять сознание – звон лопнувшего стекла, треск деревянной рамы и вой пожарных сирен.

Фёдор наклонился ближе к изголовью больничной койки. Человек, словно в кокон завёрнутый в бинты с проступающими сквозь марлевую белизну пятнами бледно-жёлтого и бурого цвета, гулко сглотнул. Это был Роман. Всё то время, что он рассказывал Фёдору свою кошмарную историю, его было довольно сложно понять – голос стал хриплым и звучал невнятно. Теперь же Роман ослаб настолько, что смог лишь шептать.

― Знаешь, Федя, несмотря на страшную боль и постоянные кошмары, я много думал. Не дают мне покоя эти чудовища из огня. И знаешь, что я понял?

― Что, Ромаха? ― Фёдор склонился ещё ниже. В нос ударил запах какой-то мази. Роман немного отдышался и продолжил шептать:

― Я как-то слышал о средневековых легендах, где рассказывалось о саламандрах – существах, живущих в огне и похожих на ящериц. А может то и не легенды вовсе? Ведь любой факт со временем может превратиться в слух, а потом – в байку и легенду. А люди могли встречать тех же чудовищ, что и я, только описывали их по-своему. Мы ведь привыкли верить, что жизнь могла зародиться только в воде. Но… вдруг жизнь могла развиться и в огне? Ведь Земля, как только стала планетой, долгое время была раскалённым, огнедышащим куском материи. Мы можем лишь гадать, что было тогда. Огонь – это мощный поток энергии, и жизнь, появившись в огне, развивается таким же стремительным всплеском, обращаясь потом в пепел.

Времена «огненной Земли» прошли, а огонь укрылся под земной корой, иногда выплёскиваясь на поверхность. Исчезла и жизнь, основанная на стихии огня. Однако, некоторые виды вполне могли приспособиться, разбросав споры повсюду. Стоило вспыхнуть лесному пожару, и жизнь возрождалась из ничего, из незаметных спор, и стремительно пройдя полный цикл, разбрасывала новые споры. Они всюду, ими пронизаны почвы. Потом появился человек – единственное существо, способное управлять огнём, и наиболее приспособленные из «саламандр» сумели подобраться к людям. Они стали пропитывать своими спорами что-то, что могло раздразнить людское любопытство, вызвать интерес и желание прикоснуться. Споры проникали в организм человека, и проходили вторую стадию развития в виде личинок-паразитов.

Эти личинки стимулировали тягу к огню, желание поджигать, стремление наслаждаться видом пламени. А когда лишённый воли человек сам загонял себя в огненную ловушку, личинки покидали тело «хозяина» и превращались в полноценных, огненных саламандр, или как там это может называться. Потом эти твари сбрасывали, «сливали» свои споры на «приманку», причём слизь защищала от жара не только споры, но и носителя – чаще всего куклу, подобие «промежуточного хозяина», человека.

А может, всё было и не совсем так. Вполне вероятно, что споры сначала попали в организм человека, приспособились к жизни паразита и со временем научились влиять на поведение «носителя». И в какой-то момент, первобытный человек, вместо того, чтобы привычно убежать от подожжённого молнией дерева, напротив, приблизился и сберёг тлеющие угли. Этакий паразит-прометей, давший старт человеческой цивилизации. Теперь, когда огонь всюду сопровождает людей, паразитам несложно приносить в жертву часть своих хозяев-носителей. Споры попадают в человека, тот стремится к огню, личинки оказываются в пламени, превращаясь в «саламандр», которые выбрасывают новую порцию спор. Потом цикл повторяется, да что там – и будет повторяться. Безумная эстафета, где человечество – всего лишь безвольная палочка, переносимая сквозь время «из огня в полымя». Видимо, эти твари ждут, когда солнце превратит Землю обратно в пылающий шар, и тогда их раса снова станет полностью господствовать на планете.

Роман смолк. Фёдор прислушивался ещё минуту, но бывший одногруппник лишь с тихим хрипом дышал, слегка постанывая. Больше он не произнёс ни слова.

― Ромка, ты чего? ― спросил Фёдор, но в этот момент хлопнула дверь, и строгий женский голос окликнул:

― Так, молодой человек, покиньте палату. Вы и так долго разговаривали – ему нельзя так напрягаться. А сейчас время процедур.

Фёдор согласно закивал, но, перед тем, как уйти, он аккуратно прихватил медсестру за локоть и тихо спросил:

― Хм, а что вы ему колете, могу я спросить? Парень бредит. Он мне тут сейчас такого понарассказывал!

― Про саламандр что-ли? Это шок сказывается. Досталось парню – страшные ожоги, отравление угарным газом, да ещё и алкогольная интоксикация. А колем мы ему что надо – то, что доктор прописал, ― грубовато ответила женщина, всем своим видом давая понять, что Феде пора уходить. Что тот и поспешил сделать.

У ворот больницы стояла его красная «Нива». Забираясь на водительское сидение, Фёдор ещё раз посмотрел на больничные окна. Бедный Ромка. Похоже, что боль и лекарства сильно ослабили его разум. А вот воображение… Тут ему нет равных. Паразиты! Паразиты чаще всего годами живут в теле «хозяина», ничем себя особо не проявляя. Люди лечатся от аллергии или астмы, пока эти гады выползать наружу не начнут. А у Ромки прямо сразу и зуд и черви полезли. Сказочник!

Фёдор вытер со лба пот и открыл окна – воздух в машине раскалился до невозможности.

― Чёрт! Если такая жара будет стоять, то Ромкины саламандры гораздо раньше планету захватят, ― буркнул Фёдор и достал телефон.

― Привет, ― прокричал он в трубку.

― Ну, что – всё в силе? Да знаю я, что там осушенный торфяник, но мы же не идиоты – будем за костром следить, как надо. Зато местечко тихое, красивое. Посидим с шашлычком, с водочкой – красота. Давно ведь не выбирались.

Не прерывая разговора, Фёдор заглянул в бардачок, чтобы проверить – положил ли он запасной ингалятор на случай непредвиденного приступа астмы. Потом его взгляд остановился на переднем пассажирском сидении, где вальяжно восседала большущая кукла в синем платье. Зачем же он её купил? Может…

― Слушай, а у тебя ведь племяннице три года? А, шесть. Ну, ничего – подарок у меня для неё. Я захвачу, а ты потом передашь. Водки ещё возьми и запить. Мясо у меня, угли тоже. И ещё сюрприз один – потом узнаешь, ― Фёдор, довольно ухмыльнувшись, оглянулся на заднее сидение, где лежала коробка с дорогущими фейерверками. Хозяин уступил.

«Знатный салют будет этой ночью!» ― Фёдор потирал руки в предвкушении. Красная «Нива» покинула больничный двор и направилась по разбитому асфальту мимо деревянных домиков городской окраины.

Знатный будет салют!

Охотники за полярным сиянием

Короткая оттепель выгнала на улицы Гаконы всех немногочисленных жителей. После долгих морозов хотелось вволю надышаться талой свежестью, которая обещала скорую весну. И ведь накануне еще звенели в прозрачном воздухе знаменитые аляскинские морозы, а теперь жизнь зашевелилась повсюду. Какая-то ошалевшая от внезапного тепла птица стряхнула Шону ком снега за ворот. Он выругался на весь лес, грозя небу кулачищем, замахнулся обухом, но птица упорхнула, не дослушав. А послушать стоило – Шон сам подивился своему красноречию, буйному и внезапному, как нынешняя оттепель. Эх, жаль, никого нет рядом.

Рядом с Шоном вообще редко кто бывал замечен. Местные с опаской и недоверием относились к угрюмому здоровяку. Он и сам не любил шумных компаний и целыми днями пропадал на делянке. Настоящий лесной человек. Окрестные чащи он знал лучше, чем азбуку. Вот только на север старался далеко не заходить. Его пугали нескончаемые ряды высоченных антенн, оплетенные паутиной кабелей и тросов-растяжек. И название звучало тревожно, как волчий рык – ХААРП. Вроде, все это отстроено ради изучения полярных сияний, но смотрелось слишком угрожающе для такой невинной цели. И зачем воякам сдались эти сияния? Нет, видать не врут люди – весь этот ХААРП нужен, чтобы на врагов насылать ураганы, засухи, или, наоборот, ливни с потопами. Эх, не кончатся добром эти опыты… Шон мотнул головой, будто надеясь вытряхнуть тревожные мысли. Да, иногда на него накатывала этакая неуверенность, будто все вокруг – не то, чем кажется. Говорят, это из-за отсутствия рядом верной подруги. Тут у многих схожая беда. Да и то сказать – какие в Гаконе женщины. Их тут почти и нет, а те, что встречаются, огрубели настолько, что иная медведица на их фоне симпатичней будет.

Однако, влажный ветерок взлохматил густую бороду и сквозь ноздри закудрявил мысли, заставил посмотреть на мир по-новому. Шон видел набухшее вешней синевой небо, слышал, как полноводный Коппер трещит льдом, выгибая по-кошачьи спину. Могучая река нетерпеливо подтачивала застывший панцирь, чтобы во всей красе встретить скорую весну. Шон жадно глотал воздух дрожащими ноздрями и улыбался. В такие минуты он верил, что вместе с природой встрепенется, выползет из постылой спячки и его удача. Кто знает, может там, за поворотом, он встретит ту, с которой сможет прожить всю свою жизнь.

Нет, за изгибом дороги все было по-старому. Вдали показалось его жилище. Шон заметил, как близняшки, дочки одноглазой Патриции, лепят снеговика прямо посреди дорожки, что вела к его калитке. Заложив в рот два пальца, Шон оглушительно свистнул. Девчонки, бросив свою снежную забаву, с визгом и хохотом побежали к мамкиному дому. Порой Шону казалось, что Патриция при встрече подмигивает ему здоровым глазом. Но это могло лишь почудиться, ведь у нее дети… К тому же никто в Гаконе не желал бы столкнуться с ее мужем, громилой Сандерсом, который имел звериное чутье на вероятных соперников.

Подняв с тропинки большой липкий шар из влажного снега, мужчина хотел бросить его подальше в сторону, но, усмехнувшись в бороду, взгромоздил на пирамиду из двух шаров побольше. Вышла забавная фигура, высотой аккурат Шону по подбородок. Он еще подумал: «Вот, если бы баба такого роста попалась – в самый раз на ней поджениться». Горестно вздохнув, Шон сделал несколько шагов в сторону дома, но, застыв на минуту в раздумьях, повернулся и снова подступил к снеговику. Размяв в ладонях комок снега, он покачал его на вытянутой руке, как бы проверяя вес и правильность формы, после чего с размаху впечатал ком в снежную грудь грубой человеческой заготовки. У снеговика появилась забавная выпуклость. Шон довольно поцокал языком и нагнулся за очередной порцией снега.

Если бы кто увидел его копошащимся в сугробе – решил бы, что в лесоруба вселились бесы. Настолько захватила его внезапная страсть. Шон ничего не видел и не слышал вокруг. Весь мир теперь сжался до размеров утоптанной площадки возле забора, где он кружил возле снежной бабы, будто заправский кавалер. Сначала он ковырял мокрый снег рукоятью охотничьего ножа, тыльной стороной лезвия, нагретого дыханием. Потом сбегал в сарай за саперной лопаткой. Работа спорилась. Шон даже позабыл про вернувшийся к вечеру морозец, про стремительно густеющие сумерки – все мысли были заняты лишь тем, как от глыбы снега отскоблить лишнее. Словно под этими холодными кристаллами слипшихся снежинок задыхалась живая женщина, которая с немой мольбой обращалась к Шону. Просила вызволить, чтоб получить возможность отблагодарить спасителя так, как могут благодарить настоящие женщины… теплые, нежные и покладистые.

Когда под снегом стали угадываться соблазнительные очертания, Шон отложил инструменты и стал оглаживать горячими ладонями впадины и выпуклости, на самых аппетитных задерживаясь подольше. Дыхание участилось, и Шон внезапно ощутил жар. Он продолжал касаться неожиданно возникшего перед глазами прекрасного тела, время от времени согревая руки за пазухой. Шон никогда не считал себя способным на создание чего-либо столь прекрасного – он и рисовал-то безобразно, что уж говорить о скульптуре… Однако, сейчас случился яркий пример наваждения, озарения и вдохновения. Плюс добавка из хорошей щепотки тоски по женщинам – и вышла снежная скульптура достойная лучших залов Лувра и Эрмитажа.

Это была богиня, валькирия, гурия, праматерь человечества, но слепленная не из глины, не из ребра первочеловека, а из подтаявшего снега. Только теперь Шон заметил, как стемнело вокруг. Мороз к ночи окончательно окреп, словно и не было веселой оттепели. Шон понял, что пора растапливать печь, иначе дом очень скоро выстудит, как угольный сарай. Обняв огромными ручищами снежную деву, он прошептал:

‒ Спокойной ночи, Бетти, ‒ и лизнул на прощание пухлые губки, едва не приморозив язык. Глядя на огонь в топке, глотая дешевый виски и раскуривая трубку с ароматным табаком, Шон продолжал думать о прелестном творении своих рук. Засыпая в обнимку с грелкой, он также вспоминал сказочные изгибы Бетти. Во сне явились распутные девки из баров Анкориджа, отчего под толстым одеялом стало тесно и жарко. Только проснулся Шон не из-за приятных ощущений, а от приступа необъяснимой тревоги.

Он прислушался. Так и есть – за окном скрипели снегом чьи-то шаги. Набросив подбитую мехом парку поверх шерстяного спального комбинезона, Шон бросился к дверям, схватив фонарь и ружье. Мало ли кто может бродить под забором. Шесть лет назад медведь у Пита Джонсона собаку задрал. Шон включил фонарь и провел лучом по забору. Никого, если не считать снежной очаровашки Бетти. Стоп! В свете фонаря Бетти показалась немного крупноватой. Шон ничего не имел против женщин в теле, но перед сном Бетти запомнилась ему более изящной. Шон направил свет в сторону своей ледяной пассии.

То, что явилось его взору, заставило Шона вздрогнуть от страха и вскинуть ружье. Возле скульптуры, выскользнувшей внезапным даром вдохновения из-под жарких ладоней Шона, появилась еще одна фигура, искрящаяся в луче света кристаллами льда. Голова, похожая на граненый цилиндр, угрожающе склонилась и провалы глаз обожгли бездонной чернотой вселенской ночи. Шон закричал, и надавил на курок. Осечка! Однако, недалеко прозвучал выстрел и существо, уже собравшееся сделать шаг в сторону перепуганного Шона, качнулось и стремительно исчезло в ночи.

Шон выбежал в калитку и посветил по сторонам. Луч фонаря не раз сверкал ледяными искрами на фигурах странных существ, которые беззвучно шли в одном направлении. Поблизости прозвучал еще один выстрел. Шон вздрогнул. Рыскнув фонарем по сторонам, теперь он не увидел ни одной фигуры – существа словно растворились в сугробах. Неужели почудилось? Но, выходит, померещилось не только ему.

‒ Э-эй, с фонарем, ты кто? ‒ знакомый голос возник вслед за вспышкой еще одного фонарика. Шон сразу ответил:

‒ Это я, Шон Фицпатрик. Пит, это ты?

‒ Да, морж тебя задери! Ты видел то же, что и я?

‒ Я видел каких-то чертей, словно в снегу вывалявшихся.

‒ Ага, или со льдом и снегом вместо плоти.

‒ Точно, Пит. Один даже мою Бетти облапал, гад.

‒ Бетти! Что за Бетти? А, к черту ее! Ты видел, куда они шли?

‒ Да, как будто, на север.

‒ Ах, морж их задери! Ты знаешь, что там на севере?

‒ Ну, из ближайшего – та хреновина с антеннами, машинами, генераторами… Что-то там про изучение полярных сияний.

‒ Вот именно – ХААРП*. Только умные люди говорят, что эта шняга может погоду менять. Может, эти мрази хотят сделать так, чтобы весна больше не настала и их ледяные задницы не растаяли? Помню, еще мальчишкой был, так нас старый шаман из тлинкитов все пугал снежными демонами. Уж и не упомню, как они на их птичьем языке назывались… Старый черт говорил, что они прячутся в сугробах и одиноких путников скрадывают, а если на глаза покажутся – жди долгих морозов да страшных метелей. Ты понял? Про весну можно забыть. А у меня припас кончается.

‒ Так это же индейские сказки.

‒ Да? А что же тогда ты своими глазами сейчас видел? Сдохнем тут все, если не пошевелимся.

Шон испуганно закусил губу, прежде чем спросить возмущенного Пита:

‒ А что же нам делать?

‒ Что делать! Надо будить Патрицию – у нее рация имеется. Поспешим предупредить военных – пусть разбираются. А это, морж меня задери, что такое? ‒ Пит направил луч фонаря за спину Шона. Вскинув ружье, Пит прошипел:

‒ Вот и еще один.

Шон обернулся и все понял. В прицеле соседского ружья вот-вот окажется его снежная принцесса. Нельзя допустить, чтобы такую красоту разметало картечью в стылой ночи. Шон никогда бы не смог отсчитать для себя тот миг, когда слепленная накануне фигура перестала быть для него всего лишь симпатичным куском снега со льдом, но его реакция была мгновенной.

‒ Бетти!

Шон ударил снизу по рукам Пита, и выстрел ушел в небо, в аккурат к звездам, крупным, как распаренные горошины. Пит щелчком перезарядил оружие и направил дуло в сторону соседа.

‒ Так, ты с ними заодно, морж тебя задери! Не зря, выходит, ты мне не нравился.

‒ Нет, нет, ‒ зачастил Шон, спешно поднимая свое оружие:

– Она не из этих, клянусь Пит. Я ее сам только сегодня… Это просто снежная баба… моя, – он, словно во сне, наблюдал, как его руки меделенно направляют ствол в сторону Пита. Шон не собирался стрелять - он лишь хотел, чтобы его услышали. Теперь, когда двустволка Пита вскинулась коброй напротив его груди, Шон осознал, как безразличны ему все эти вояки с огромными антеннами. И плевать, что они там делают – изучают полярные сияния или разогревают небеса, чтоб насылать бури и метели. Ледяные твари из индейских страшилок сейчас волновали Шона тоже гораздо меньше соседского ружья. Ему совсем не было интересно, чем закончится столкновение легенд прошлого и настоящего. Он хотел пожить в свое удовольствие… хоть немного. Пусть сосед уберет оружие и идет с миром, а утром Шон сумеет все объяснить.

– Пит…

Пит всегда был плохим слушателем, особенно, если крепко пьян, как теперь. В таком состоянии он бывал вспыльчив и неважно соображал, но рука его оставалась твердой. Выстрел оказался скор и точен.

Последнее, что увидел бедняга Шон, падая навзничь в снег – зеленое полотнище Северного Сияния, колыхнувшее пологом глубоко в черном небе.

*ХААРП, HAARP (High Frequency Active Auroral Research Program «Программа исследования полярных сияний высокочастотным воздействием») — американский научно-исследовательский проект по изучению ионосферы и полярных сияний. Проект запущен весной 1997 года, в Гаконе, штат Аляска. Согласно популярной легенде, ХААРП является климатическим оружием.

У нас на озере отменная рыбалка

Мотор, периодически почихивая, толкал старенькую моторку по тёмному зеркалу озера. Летний вечер был настолько тих, что, стоило заглушить мотор, и можно было расслышать тихие беседы туристов, которые собрались у костров. А ещё, тут же слетались тучи голодного комарья – эти кровососы были особенно рады отсутствию ветра.

Лысый зло пнул пустой пластиковый баллон из-под пива, который резво заскакал по разбухшим сосновым сланцам под ноги Бочару. Тот, прихлопнув лопатообразной лапищей с пяток комаров, нагло присосавшихся к его красной шее, пробурчал:

― Хорош, психовать, Лысый. Ну, не рыбный день сегодня – турист осторожный пошёл, лагерями селятся. Ну и чё теперь? Не кормить же комаров без толку – вон и Сёма уже спать хочет.

Третий пассажир демонстративно зевнул, не потрудившись прикрыть ладонью щербатую пасть. Лысый дёрнулся, будто желая встать и броситься «учить» своих приятелей прямо здесь, посреди озера, на раскачивающейся посудине.

― Думаешь, я завтра, в пятницу, без хруста в карманах должен гулять? Да, хрен ты угадал. О, смотри на тот остров – там только один костёр светит. Значит, компания небольшая, а то и вовсе один лох с удочками. Давай, правь туда, на свет.

Видавший виды навесной мотор, пару раз надсадно кашлянув, завёлся, и лодка, прочертив плавную дугу на воде, нацелилась носом на оранжевый огонёк, перламутровой занозой застрявший в густеющих сумерках.

****

― Вот мошкара – стоит лампу зажечь, целая стая на огонёк летит, ― дед Никифор, сняв кепку, обмахнул ею мутную колбу керосиновой лампы. Этот, непривычный для Антона прибор, накрывал уютным кружком дрожащего света, нехитро сервированный стол во дворе под яблоней. Старик наполнил пузатые стопочки магазинной «городской» водкой.

― Ну, давай, Антоха. Ни хвоста тебе завтра, ни чешуи.

Антон как умел, маленькими глотками, втолкнул в горло пахучую жидкость, и тут же запил острым огуречным рассолом. Отдышавшись, решил, наконец-то, задать деду вопрос, с самого начала не дававший ему покоя:

― Никифор Андреич, а правду говорят, что в вашем озере какой-то дракон, или змей, обитает?

Старик рассмеялся, схватившись за бок и охая время от времени.

― Кто говорит-то? Такие же городские туристы и рыбаки малохольные. Им, видишь ли, без чудовищ и отдых скучным кажется. Нет, Антоха, озеро, как озеро – вода, острова, камыш, тина, рыба и утки с чайками. Такой большой, а в сказки веришь, ― и снова этот противный смешок прерываемый старческим оханьем.

На стёклышко керосинки тяжело плюхнулась уродливая ночная бабочка с толстеньким тельцем на мохнатых лапках. Насекомое успело подмигнуть Антону фасеточным глазом из-под приподнятой щетинистой «брови», прежде чем Никифор расплющил её свёрнутой газетой.

― А вот рыбалка у нас на озере – отменная.

****

Лодка зашуршала днищем по песку, и остановилась. Мелко здесь – придётся в воду сигать, а до костра ещё прилично идти. Один за другим над водой разнеслись три всплеска, как от щучьих игрищ на мелководье. Дно оказалось неприятно мягким и пружинящим при каждом шаге.

Сёма тяжело дышал прямо у плеча Лысого.

― Слышишь?

― Да, ни фига не слышу.

― Я и говорю – фигня какая-то. Чё-то больно тихие туристы, а время-то детское.

Лысый выругался, наступив на что-то склизкое, и повернулся к приятелю.

― Чё тебе не нравится, Сёма? Господа отдыхающие утомились и отдыхать изволят. Щас тёпленькими их прижмём, прямо в спальниках. Хоть к ночи повезло. Чую, без добычи отсюда не уйдём.

Всё, наконец-то сухой берег. Крадучись, троица двинулась к огню, но тот будто отодвигался от них, ни на метр не становясь ближе. Но, к чёрту оптические иллюзии – уже виден круг оранжевого света на земле. Лысый с оглушительным воплем выскочил в световой круг. Он знал по опыту, как важно сходу ошеломить терпил, чтобы и не подумывали о сопротивлении. Бочар с Сёмой выскочили из тьмы спустя мгновение.

Но, что за ерунда – ни палаток, ни спальных мешков, ни людей, в конце то концов – не было ничего. Да и костёр выглядел вблизи более чем странно: это был не огонь, а скорее, какая-то пульсирующая кожистая капля, испускающая оранжевое свечение.

― Что за хрень такая? ― ничего больше в этот момент в голову Лысому не приходило. Он, взглянув на оробевших спутников, сделал шаг к огромной светящейся капле. Та отшатнулась от него, и тот же миг пахнуло жутким зловонием. Лысый хотел развернуться и уйти из этого поганого места, но что-то разглядел в свете странной «капли». Что-то, похожее на правильной формы грот, своды которого были украшены рядами острых конических наростов.

Лысый удивился, да нет – он просто обалдел. Такого ему видеть ещё не доводилось – всё вместе это напоминало небывалых размеров пасть. Пасть?! Внезапно Лысый ощутил страх, которого не ведал до того даже в самых безвыходных ситуациях и самых диких кошмарах. Настоящий панический ужас. Он начал пятиться. Но, стоило ему сделать единственный осторожный шаг, как зловонный грот, оглушительно ухнув, устремился к нему, моментально поглотив. На вопли отчаяния у Лысого и его приятелей оставалось не более двух секунд – тварь глотала, не разжёвывая.

****

― Да, чтоб тебя, горластая! ― сжав виски ладонями, прошипел Антон в сторону непомерно разоравшейся вороны. Её истошные вопли, как гвоздём по стеклу, царапали его мозг, воспалённый после вчерашнего «завстречного» стола. «Карр, каррр», ― галдела ворона, а в голове Антона крутилось: «Карр, карстовые воронки». Откуда это? Ах да – дед Никифор ночью начал про них, воронки эти, рассказывать, когда Антон его спросил, что это за рёв, хрип, да крики над озером разносятся.

Старик этот тоже – откуда он только слова такие знает:«карстовые воронки»? Да, хотя, какое ему дело? Хорошо, что места рыбные подсказал, лодку в аренду сдал, да за машиной с вещами присмотреть взялся. Антон нашёл лодку в условленном месте, сбросил оттянувший плечи рюкзак, и отомкнул замки на цепях, освободив плавсредство и вёсла.

Давно Антон не брал в руки вёсел, но всё же быстро вошёл в ритм, и заставил лодку плавно скользить в нужную сторону. Рыбные места? Да чёрт с ней, с рыбой. Его больше интересовали те слухи, о грозном озёрном чудовище, что нет-нет, да всплывали иногда в газетах и Интернете. А тут такой случай – у Митьки из соседнего гаража какой-то старикан знакомый на самом берегу таинственного озера живёт. Да ещё и любителей порыбачить принимает на постой.

Антон расчехлил рюкзак, и установил эхолот. Вот и оно – то самое место. Тихая заводь, заключённая в широкое кольцо из небольших лесистых островков, обещала полноценный отдых ценителю рыбалки. Антон, глядя на прекрасный, но такой привычный для средней полосы пейзаж, всё больше сомневался в том, что слухи о «монстре озера» имеют под собой реальную основу. Ну, что ж – против хорошей рыбалки он возражать тоже не станет.

Антон глянул на экран эхолота, и подскочил от удивления – прибор показывал такую глубину, что становилось страшно. Казалось, будто он склонился над бездной, дна которой не видно. Вдоль шейных позвонков по коже пробежал неприятный холодок. Антон усилием воли подавил приступ страха, и вновь посмотрел на экран эхолота.

Вот и большой косяк рыбы, а вот ещё. Антон принялся веслить к ближайшему скоплению рыб, но те двигались быстрее. Рыбьи стаи будто играли наперегонки, пытаясь спешно покинуть глубокий омут. Антон опустил ладони за борт, чтобы остудить выступившие с непривычки мозоли. Взглянув ещё раз на эхолот он обомлел – глубина заводи уменьшилась более, чем в два раза. Ещё две минуты назад она была пугающе огромной, а теперь – просто большой.

Может, Антон не заметил, как заплыл на более мелкий участок омута. Но теперь он стоял на месте, а глубина всё сокращалась и сокращалась. Мужчина перезагрузил прибор, но показания не поменялись – дно неумолимо приближалось к лодке. Антон понял, что это – его момент истины. Он впервые стал свидетелем чего-то таинственного и необъяснимого. Рука нащупала в рюкзаке фотоаппарат.

Сердце готово было выскочить из груди, захлёбываясь в едком коктейле из любопытства и ужаса. Водная гладь взволновалась как от сильного ветра. Дрожащие пальцы включили фотоаппарат. И вдруг, экран эхолота потемнел, и по днищу лодки заскребло что-то шероховатое и пульсирующее. Над водой вскипел бурун, из которого выросла длинная, многометровая шея, изогнутая по-лебединому, и увенчанная слепой, каплевидной головой.

Прямо, как на газетных фото и книжных иллюстрациях – чудовище из глубин. Антон дрожащей рукой направил объектив на таинственное существо, и сухо щёлкнул затвором фотоаппарата. Похоже, слух у монстра был преотменный, потому что в ту же секунду «шея» развернулась в сторону лодки, пустив по всей заводи мощнейший водоворот. Вывернувшееся весло пребольно ударило Антона под локоть, и фотоаппарат, печально булькнув, исчез в тёмной воде.

В тот момент Антон не придал этому значения, так как все силы и внимание отдал тому, чтобы удержать лодку в мощных потоках водокрута. Между тем, у основания чудовищной шеи, из бурлящих волн показалось что-то, похожее на крутобокую скалу из гранита, поросшего тиной, и усыпанного колониями ракушек.

То, что продолжало вылезать из глубин, уже не вызывало у Антона ни малейшего исследовательского энтузиазма, с которым он ехал к озеру. Теперь лишь первобытный, дикий ужас душил его, не давая возможности даже избавиться от части страха, испустив оглушительный крик.

Из воды показались огромные, выпученные глаза, и неимоверных размеров зубы, между которыми мутными бурунами изливались потоки воды. То, что Антон принял за шею и голову, оказалось лишь необычным выростом на лбу чудовища. В целом, эта тварь напоминала картинку из учебника биологии – глубоководную рыбу-удильщика, которая приманивает добычу светящейся приманкой на своей «удочке». У этого существа были такие же вытаращенные глаза, такой же частокол из острейших клыков в огромной пасти.

Пару секунд, показавшихся Антону часами ужасной пытки ожиданием смерти, тварь двигалась к лодке. Однако, всего в десяти метрах от борта, чудище нырнуло, пустив высоченную волну. Антон смог двигаться, лишь спустя пару минут после того, как водная гладь успокоилась, вновь уподобившись чистому зеркалу.

Человек, судорожно работая вёслами, принялся уводить лодку из опасной заводи. Антон грёб, не обращая внимания на усталость, на мозоли, на промокшие брюки и страшную дрожь в руках и ногах. Бросив лодку на берегу, он вспомнил кое-что, и понял, почему остался жив после встречи с воплощением ночного кошмара. На мгновение над водой показалось змееподобное тело чудовища, по сравнению с головой гораздо более тонкое, и оно имело странное утолщение, в котором угадывались три человеческих фигуры. На его, Антоново, счастье, монстр ещё не успел переварить предыдущие жертвы. Его утроба была полна, что и спасло жизнь любопытного искателя тайн, скрываемых природой от человека.

****

Дед Никифор стоял у калитки мрачнее тучи. Только в этом месте ловил телефон, по которому он, как раз, и звонил.

― Алё, Алё, ага – теперь слышно. Здорово, Митяй. Чего я такой злой? Есть отчего – твой клиент живой уехал. Вот так, прибежал с озера, бледный, как простыня. Вещи в машину побросал – и уехал. Даже не сказал ничего. А сам трясётся весь. Да. Да. Восьмерых на рыбалку отправил – и с концами, а этот… Конечно, злюсь – ты без тачки очередной остался, а я без своей доли. Пенсия то, сам знаешь какая. Ну, на это только и надежда – что любопытных ещё много. Ладно, ты знаешь – я всегда готов. Давай, отправляй новых любителей тайн с хорошими машинами, только… Алё, Але, тьфу, чёрт, поганая связь!

И старик, поворчав себе под нос, отправился в дом, где его ждал любимый журнал с кроссвордами.

Встать - не значит проснуться

Изнутри закусочная выглядела более, чем скромно – небольшой прилавок, холодильник и четыре столика с пластиковыми стульями, которые пугливо теснились под столешницами. Однако, хозяевам нельзя было отказать в находчивости – стёкла узких окон, что прямоугольно зияли под самым потолком, были ярко выкрашены. Жёлтые, фиолетовые, красные и зелёные полосы света придавали скудному интерьеру вид причудливый, я бы даже сказал – фантастический. Если здесь и кормят хорошо, то я буду почти доволен. Почти, потому что дорога заняла куда больше времени, чем я рассчитывал.

Похоже, придётся заночевать в бабулином доме. После всех этих пробок и прочих дорожных передряг я чувствовал жуткую усталость. Не очень-то хотелось ехать обратно сквозь тьму недалёкой уже ночи, выхватывая слезящимися от напряжения глазами сокрушительные пучки слепящего света, щедро рассыпаемые фарами встречных машин. Я прекрасно знал, что значит тереть слипающиеся глаза в бесполезной битве со сном, сидя за рулём мчащейся по трассе машины. Надо обязательно выспаться, но перед этим – хорошенько поесть. На пути к деревне, это была, пожалуй, последняя придорожная кафешка.

Принимая из крепких рук буфетчицы тарелку с ароматной солянкой, я не удержался и выказал восхищение тому провинциальному Гауди, что раскрасил солнечный свет на входе в закусочную. Женщина улыбнулась, и обещала передать мужу мои слова. Солянка была превкусной, картошка с мясом – тоже замечательно утолила голод, а вот компот из смородины оказался приторно сладким. Но я, морщась, сделал ещё глоток – хотелось добраться до ягод, что плавали на дне гранёного стакана.

В этот момент тренькнули колокольчики над дверью. Вошёл невысокий, сухощавый мужичок в спортивных штанах, затёртом пиджаке поверх грязной футболки, обутый в пыльные кроссовки. Голову прикрывала бейсболка с нечитаемой, выцветшей надписью над козырьком. По виду – классический сельский выпивоха-тунеядец неопределённого возраста от сорока до семидесяти пяти, как их изображают в сериалах и старых фильмах. Застыв в цветных лучах, селянин опасливо осмотрелся, почёсывая щетину на впалых щеках, после чего направился прямиком в мою сторону.

‒ На водку не дам, ‒ твёрдо сказал я навстречу неряшливому незнакомцу. Предпочитаю сразу лишать иллюзий нахальных попрошаек. Но этот, будто не слыша меня, выдвинул стул и сел напротив.

‒ Н-е-ет, я теперь не пью. От этого только хуже становится, ‒ мужчина говорил негромко, будто опасаясь, что его могут подслушать. Он пристально всматривался в моё лицо, будто силясь узнать во мне старого знакомца.

‒ Ты ведь в Петровские Бочаги едешь?

‒ Да, а вы откуда знаете? ‒ поспешил удивиться я, хотя, ничего удивительного в такой осведомлённости незнакомца не было. И он поспешил это подтвердить:

‒ Так я гляжу – машина стоит мордой в ту сторону. Дорога-то одна, в реку упирается, и, кроме Бочагов, деревень до самой реки нет. А ты к кому едешь?

‒ К себе.

Мужик ещё минуту рассматривал меня. Потом разочарованно покачал головой, но, вдруг, просияв лицом, хлопнул себя ладонью по коленке.

‒ Точно! Ты внук Анны Семёновны, царствие ей небесное. Сейчас, сейчас - Мишка, Васька…

‒ Олег, ‒ решил прервать я потуги собеседника угадать моё имя. К чести его, меня он всё-таки вспомнил, хотя я это понял не сразу. Ведь бабушка всегда была для меня бабой Нюрой, а никак не Анной Семёновной. Но, по поводу мужика память ничего прояснить не хотела. Тот, словно почувствовал мои затруднения.

‒ А я Игорь Иванович. Я новую печь твоей бабушке ложил. Ты тогда бегал в одних трусах с соседскими мальчишками. Хотя, ты меня не помнишь, наверное – пацанёнком ещё приезжал последний раз. А домик-то стоит. Обветшал, бурьяном зарос, но стоит. Только зря ты туда едешь. Все сейчас из деревни бегут. Вот и я тоже.

‒ Почему?

Мужик скорбно потемнел лицом, и, склонившись над столом, тихо пробормотал:

‒ Я тебе расскажу. Только… у меня со вчерашнего дня во рту ни крошки не было. Ты, извини, но…

Я остановил его уверенным жестом. И заказал то же, что сам ел только что. Неудобно было отказать в угощении соседу, пусть и встреченному впервые за много лет. Всё-таки, он знал бабушку и даже меня узнал каким-то необъяснимым образом – ведь время изменило внешность мальчишки, что таскал комья глины из кучи возле недостроенной печи.

Игорь Иванович набросился на еду, продолжая иногда опасливо озираться, застревая взглядом в тёмных углах закусочной. Иногда он вздрагивал, будто ужаленный шершнем и медленно сглатывал непрожёванный кусок. Наконец, глотнув компота, Игорь Иванович негромко начал свой рассказ:

‒ Ты, наверное, не знаешь, но Петровские Бочаги давно уже стоят полупустыми. Остались только несколько пенсионеров, да бездельники из числа моих сверстников, которым много не надо. Грибы из леса, картошка с огорода, да самогон из-за печи – что ещё? А пенсионерам иногда можно за деньги траву покосить или забор покрасить. Переправу закрыли ещё до твоего рождения, так что молодым без заработка делать в Бочагах было нечего. До ближайшего посёлка километров двадцать ехать, да ещё пять - просёлком.

А место, на самом деле, шикарное – излучина реки, рядом сосновый бор. Рыбалка, грибы, ягоды, воздух… Красота! Но это только сейчас некоторые стали понимать. Мужики говорили, что им заезжие богатеи предлагали неплохие деньги за дома с участками, но те уже ничего менять в своей жизни не хотят – иначе давно бы уже съехали. Мне, правда, ничего не предлагали. Да я бы и не уехал никуда… до недавнего времени. Теперь всё изменилось – жить в деревне стало совершенно невыносимо. Просто какое-то бедствие библейских масштабов. Казни Египетские по сравнению с тем, что в Бочагах творится – просто ерунда, не заслуживающая упоминания.

То гадюки в деревню наползут, огромные, с руку толщиной – извиваются клубками под ногами. И на дороге, и в траве, даже с деревьев падают – кошмар! Я этих тварей до жути боюсь. А то вдруг тьма такая наступает, что дышать тяжело – страх так и душит. А хуже всего то, что и не понять – отчего тебя трясёт, чего вдруг такой испуг нападет. Из еды черви лезут, из стен – пауки размером с тарелку. С потолка что-то склизкое капает прямо за воротник, и там ворочается. Я себе всю спину и бока расцарапал, чтобы эту нечисть из-под рубашки вытрясти. В общем, всего и не перескажешь – словно ночью приснился страшный сон, ты проснулся, но кошмар не исчез, а просочился наружу.

Игорь Иванович снова вздрогнул, допил свой компот и посмотрел на меня. Видимо, моё лицо выражало куда больше, чем я рассчитывал, желая быть вежливым слушателем для знакомого моей бабушки. Мужчина понимающе кивнул:

‒ Не веришь. Понимаю. Спасибо, что психом не называешь. К несчастью, я нормальный, и сам не поверил бы во всё это ещё три дня назад. Три дня назад я бы и не подумал, что стану полностью седым, ‒ Игорь Иванович скорбно постучал пальцем по бейсболке.

Я не хотел обижать его своим, вполне понятным, неверием, и поспешил отвлечь собеседника вопросом:

‒ Получается, что этот… кошмар начался три дня назад?

‒ Да. Как сейчас помню – в магазин с утра ездил. Вернулся, иду от остановки к дому, вдруг, вижу – навстречу моя бывшая идёт с матерью своей. Встречаться я не хотел – не ладим с ней категорически. А уж с мамашей её – и подавно. Нырнул в бурьян возле заброшенного склада, пока меня не заметили. К стенке обшарпанной прижался и смотрю, как им навстречу Мишка ковыляет. Вроде, с рыбалки – удочку в руках держит. Бабы его остановили, что-то спрашивают, а он идёт мимо, словно ничего не видит. Моя его за рукав схватила, и тут Мишка принялся орать, топать ногами по асфальту, будто тараканов давить. Потом ухватил удочку за тонкий конец, и начал размахивать ей над головой. Бабы заверещали, отскочили в сторону, и пошли своей дорогой. Моя ещё пальцем у виска ему вслед покрутила. Мишка удочку бросил и побежал прочь зигзагами.

Я решил, что хватил бедолага лишнего на рыбалке, а солнышком голову и напекло. Собрался уже выбираться из зарослей, как слышу – кто-то бормочет под ногами. Я удивился, к земле пригнулся, слушаю, а голоса доносятся из узкого подвального окошка. Склад был выстроен ещё купцами в позапрошлом веке. Стены из красного кирпича, толстые, подвалы глубокие – во многих деревнях такие домики до сих пор стоят. А этот забросили давно – крыша провалилась, из стен кирпичи повываливались, балки все прогнили. Самые рисковые мужики туда лезть боялись, хотя дармовой кирпич многим нужен бывает. А тут – кто-то разговаривает, да ещё и в подвале, который в любой момент может в могилу превратиться.

Я прислушался – а там, вроде кто-то отчитывается. Всё, мол, получилось. И называет фамилии тех, кто совсем недавно из деревни съехал. И как-то они все быстро исчезли – без прощаний и объяснений. Хотя, я с теми людьми особой дружбы не водил. Да, и не важно это. Наклонился я к окошку, и спрашиваю: «Кто здесь»? Голоса стихли. Только чувствую, будто меня кто-то рассматривает из подвальной темноты. Не по себе стало, и я домой пошёл.

А ночью, в самую глушь – в дверь постучали. Открывать было страшно. Никогда у нас в деревне по ночам в гости не ходили. Спросонья прямо ужас какой-то накатил, вроде предчувствия. Мне бы послушаться, да притвориться, что дома никого нет, но стук настойчиво повторялся, и я решил, что случилось что-то серьёзное. Осторожно открыл дверь – никого! Стало ещё страшней – ведь кто-то же стучал. Я выглянул наружу – пустота. Добрёл до калитки, но и за забором никого не рассмотрел. Повернулся назад, и застыл в ужасе – в тусклом свете звёзд угадывался чёрный силуэт. Жуткая тень стояла возле двери дома и я чувствовал на себе её взгляд, словно ледяные крючья, медленно вползающие под кожу. Тень колыхнулась и бросилась ко мне. Я закричал, но всё случилось слишком быстро – чёрный силуэт вытянул в мою сторону что-то большое, похожее на ведро, но вылилась на меня не вода, а поток ужаса. Страх давил меня так нестерпимо, что я потерял сознание.

Проснулся утром в своей кровати. Думал, что это был кошмар, страшный сон, и всё закончилось, но… всё только начиналось. Я уже не могу твёрдо сказать, что в эти три дня было на само деле, что привиделось во сне или в бреду – знаю только, что страх не отпускал меня ни на мгновение. Не могу вспомнить, как я сбежал от этого кошмара, но теперь мне стало гораздо лучше, гораздо лучше, гораздо лучше…

****

Игорь Иванович стал повторять одну и ту же фразу, словно желая убедить самого себя в том, что всё будет хорошо. Только его вид говорил о другом. Игорь Иванович вдруг побледнел, сжался, задрожал и замахал руками. Потом, вытаращив глаза, коротко вскрикнул и выбежал из закусочной, опрокинув стул. Женщина за прилавком погрозила вслед кулаком, грозно прикрикнув:

‒ Вот, придёшь ты ещё сюда, пьянь проклятая!

Я поднял стул и, проходя к выходу, вслух сказал то, что думал об Игоре Ивановиче с его жутковатым спектаклем:

‒ Странный мужичок.

Женщина махнула рукой.

‒ А, не обращайте внимания. У этих алкашей, если они резко пить бросают, часто «кукушка слетает». Их надо в наркологию принудительно отправлять, а то бегают со своими чертями наперегонки. Людей пугают.

Я понимал, что в этих словах есть железная логика, способная объяснить всё, что я услышал от Игоря Ивановича. Однако, садясь в машину, я чувствовал, что не могу не отдать должное воображению селянина – вспоминая его слова, я невольно ощущал тревожный холодок за воротником.

Домик бабушки нашёлся уже на закате. Забор покосился, краска на стенах выцвела и облупилась, сорная трава доросла до самых окон. Однако, стёкла были целы, и замок нетронутым висел на двери – значит старое жилище не привлекло внимания грабителей. Замок открылся достаточно легко, невзирая на многолетнюю пытку дождями, ветрами и снегами. Добравшись до кровати, укрывшейся за печью, я сбросил пыльное покрывало, и увалился спать прямо в одежде. Долгожданный сон пришёл быстро – усталость от долгой дороги подействовала лучше любого снотворного.

Однако, отдохнуть мне не удалось. Видимо, странные истории Игоря Ивановича возымели своё действие, но всю ночь меня беспокоили тревожные сновидения, от которых я не раз просыпался, с трудом унимая неистовое сердцебиение. Один из снов оказался самым ярким и запоминающимся. Он же оказался и самым реалистичным. Я словно услышал за окнами голоса и шорохи, как раз в том месте возле забора, где я оставил свою машину. Отодвинув штору, сквозь пыльное стекло я отчётливо увидел, как возле машины копошатся какие-то люди. Они что-то вытаскивали через разбитые окна, довольно усмехаясь и совершенно не скрывая своих намерений. Внезапно я вспомнил, что в салоне лежит сумка с деньгами и документами. Один из негодяев, словно услышав мои мысли, поднял над головой мою сумку, глядя мне прямо в глаза. Понимая, что не успею добежать до мерзких воров, я всё же бросился к двери. Однако, застал лишь остов машины, без колёс, дверей, двигателя и обивки салона.

В этот момент я проснулся с чувством болезненного разочарования. Минуту я приходил в себя, а потом шумно выдохнул, довольный тем, что это был всего лишь сон. Однако, я, похоже, поспешил успокоиться – за окном, в самом деле, слышались странные шорохи. Я надеялся, что это всего лишь ветер, запутавшийся в ветвях и высокой траве, но тревожные звуки уверенно губили мои надежды, больше всего напоминая вкрадчивые шаги. Тёмная деревенская ночь пугала, и я долго не решался выглянуть в окно. Сновидения ещё витали в комнате душным туманом, превращая безобидные предметы в чудовищ, и возрождая в душе слепую детскую веру в то, что от ночных страшилищ можно уберечься, лишь крепко зажмурившись и накрывшись с головой одеялом.

Внезапно, снаружи наступила гнетущая тишина. Я, наконец, решился подойти к окну и отодвинуть край шторы. Звёзды и тоненький серп Луны давали достаточно света, чтобы рассмотреть крышу автомобиля над забором. Всё было спокойно – обычная сельская ночь, тихая и безмятежная. Я уже хотел отойти от окошка, когда к стеклу снаружи со стуком прилипла чёрная тень. В ужасе я отскочил вглубь комнаты, успев заметить, как из беспросветной черноты всплыла бледная маска, обезображенная мерзкой гримасой. Штора качнулась, отгородив от меня страшного гостя. Я остался стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем. Мысли мои были полны мольбами о том, чтобы чудище за стеклом оказалось лишь отголоском ночных кошмаров, не отпустивших до конца сознание. Я очень этого хотел, но не мог найти в себе силы, чтобы подойти и ещё раз взглянуть за штору.

Неожиданно, я услышал скрип со стороны входа. По комнате потянулись струйки ночной прохлады. Неужели я не закрыл засов на входе с вечера? Но ведь это просто порыв ветра распахнул дверь? Как бы то ни было, я не мог чувствовать себя в безопасности, зная, что дверь не заперта. Силясь подавить страх, я медленно двинулся к выходу. Шаг за шагом я преодолевал тёмный коридор, проклиная себя за то, что с вечера не приготовил ни фонаря, ни спичек. Узкая полоска лунного света подтвердила мои опасения – дверь была открыта. Прикрыв дощатую створку, я выдвинул засов. Чувство безопасности растеклось по жилам едва ощутимым теплом.

Я направился обратно в комнату, когда тьма вздулась чернильной опухолью, беззвучно выпростав мне навстречу сумрачный силуэт. Я успел лишь коротко вскрикнуть, когда в лунных бликах сверкнул металлический раструб, направленный мне в лицо. В тот же миг волна неизбывного ужаса захлестнула моё сознание и каждую клеточку моего тела. Казалось, вместе со мной вопили стены, доски, стёкла и сама ночная мгла. Это длилось недолго, но мне эти мгновения, до того, как мой разум поглотило душное беспамятство, показались вечностью.

Проснулся я так же, как лёг с вечера – в кровати, полностью одетый. Тяжело поднявшись, я пытался понять, что случилось ночью – безумный сон или чудовищная реальность? Всё было, как в рассказе Игоря Ивановича. Так, что это – кошмар, навеянный его болтовнёй или жуткая правда? Даже если мне повезло, и всё это безумие было лишь плодом усталого подсознания, вспененного загадочными байками, впредь надо будет прислушиваться к предсказаниям всяких психов. Так, на всякий случай – осторожность лишней не будет. А сейчас надо поскорей уезжать из деревни, как и советовал Игорь Иванович.

Я поднялся с кровати, но едва не рухнул обратно. Бревенчатые стены, доски пола, настил потолка – весь дом раскачивался, ходил ходуном. Первой моей мыслью было то, что после выматывающего дневного путешествия и ночных страхов, у меня просто сильно кружится голова. Однако, старая древесина своим оглушительным скрипом отвергала эту успокаивающую мысль. Брёвна и доски, словно живые существа, свалившиеся в преисподнюю, стонали, визжали, скулили, до крови расцарапывая мои барабанные перепонки. Печь кашляла сажей и выпадающими кирпичами, обои шелестели крыльями отслоившихся листов, стёкла в окнах тоненько дребезжали.

Я бросился к выходу, но доски выгнулись пружинами, и получив крепкий удар по пяткам, я упал возле кровати. Дом словно ожил, задышал. Мне некогда было разбираться в причинах этой опасной дрожи – балки треснули и дом был готов превратиться в бесформенную груду древесного мусора. Подобрав вывалившийся из печной кладки кирпич, я с размаху ударил в перекрестье оконной рамы. Старое дерево хрустнуло и подалось, а стекло звонко рассыпалось осколками. Я продолжал лупить кирпичом, ломая раму и разбивая крупные, острые куски стекла. Наконец, я смог протиснуться в проём окна. Краем глаза я успел заметить, как из щели в досках к моей ноге потянулась костлявая рука. Впрочем, это мне могло и померещиться со страха.

Я свалился в крапиву, которая тут же облепила меня своими жгучими листьями. Трава, словно живая, цеплялась за волосы, впивалась в кожу, обжигая нестерпимой болью. Широкие листья пытались залепить рот и нос, будто желая задушить меня. Я отдирал листья, вырывал сорную траву с корнем, пробираясь в сторону калитки. Наконец, я смог убежать, открыть машину и запрыгнуть в салон. Я был рад, что не успел снять одежду перед сном, и что ключ от машины не выпал, после всех моих прыжков, из кармана.

Однако, радость моя была преждевременной – машина не заводилась. Ключ поворачивался, лампочки загорались, но стартер, сипло чихая, крутился вхолостую. Бросив взгляд на мерцающий дисплей автомобильного компьютера, я заметил, как цифры расплылись, образовав уродливую маску, которая угрожающе скалилась огромными клыками. Но не эта рисованная личина напугала меня – страх будто поступал в кровь из воздуха. Выскочив из салона, я понял, что машина не сможет двинуться с места, даже если её завести – колёса вросли в землю, оплетённые плетьми прочных древесных корней.

Я не собирался высвобождать колёса из плена. Машину было жалко, но необъяснимый страх гнал меня прочь из деревни. В этом ощущении ужаса не было ни капли рационального, но бороться с ним не нашлось бы сил. Я бросился бежать по дороге из раскатанного песка, которая шла в гору. Кругом стояли странные, вычурные дома – двухэтажные, с балконами, башнями и эркерами. Выцветшие, рассохшиеся брёвна стен говорили о старости построек, но я совершенно не помнил, чтоб такие дома были в бабушкиной деревне. Память уверяла, что всё было намного проще и приземлённей.

Бежать было тяжело – ноги увязали в песке, а из травы, что росла по обочине, выползали отвратительные жуки, которые, щёлкая жвалами, устремлялись ко мне. Я бежал, пытаясь уворачиваться от насекомых и давить наиболее резвых. Только бег превращался в неспешное ковыляние, омрачённое боязнью быть укушенным ползущей нечистью. Наконец, я смог забраться на пригорок. Посмотрев в сторону реки, я обомлел.

Речная вода вспучилась и хлестала берега высоченными волнами. На дальней стороне старый причал разметало в щепки вместе с лодками. Гул стоял такой, словно я оказался посреди тоннеля метро, а возле меня мчался поезд. Но гораздо больше стихии меня напугало другое – за домами и огородами, на узкую полоску песчаного пляжа из волн выползали огромные чудовища. Змееподобные и бесформенные, как медузы или осьминоги, оснащённые щупальцами, зубами и жалами, с которых капал яд, эти твари живым ковром накрыли землю, подминая прибрежные кусты.

Не в силах сдержать крик, я бросился дальше, не желая смотреть на порождения чёрной пучины и, тем более, ждать, когда они подберутся ближе. Теперь улица шла под уклон, и бежать поначалу было легче, но дальше дорога раскисла в скользкой грязи, и я упал на спину, продолжая скатываться вниз. Я скользил всё быстрее и быстрее, безуспешно пытаясь упираться руками и ногами. Грязь собиралась комками, но тут же растекалась вязкой жижей, легко расползаясь между пальцами. Никакой опоры. Я скользил, с ужасом замечая, как рядом по склону скользят огромные змеи. Только, в отличие от меня, они чувствовали себя в грязи очень уверенно, и стремились настигнуть меня, чтобы вцепиться смертоносными клыками. Всё новые гады выползали из придорожной канавы, чтобы присоединится к погоне. Их странная змеиная целеустремлённость пугала едва ли не больше, чем перспектива захлебнуться ядом от сотен укусов.

Наконец, я с головой ухнул в грязную лужу и, ощутив под ногами вязкую, но опору, шаг за шагом стал выбираться из мутной жижи. Меня подгонял колкий страх и частые всплески за спиной. Задыхаясь от усталости, я сумел выбраться на сухую дорогу. Не давая ни секунды отдыха немеющим от усталости ногам, я устремился дальше. Точнее, поплёлся – на бег уже не было сил. Еле передвигая ногами, я брезгливо срывал с кожи жирных, скользких пиявок, успевших присосаться, пока я выбирался из лужи. Наконец, не в силах двигаться дальше, я остановился передохнуть, убедившись, что поблизости не видно опасных тварей.

Только сейчас у меня появилась возможность задаться вопросом: что, чёрт подери, происходит? Ну, то, что Игорь Иванович не врал, было теперь окончательно ясно. Только, как такое возможно? Словно бесконечный кошмар из страшного ночного сновидения вырвался на просторы реальности, выжигая всё вокруг нестерпимым ужасом, перекраивая привычный мир по корявым шаблонам абсурда. Когда кто-то рассказывает в кругу друзей особенно яркий и запоминающийся кошмар, этот рассказ всегда завершается фразой: «И тут я проснулся». Только что было не менее десятка мгновений, когда я должен был вскочить на кровати, мучимый удушьем и покрытый липким потом. И тут я проснулся!

Только этого не было. Никто не проснулся. Я не раз щипал себя до крови, дёргал за мочки ушей, но пробуждение не наступало. Безумие ужаса прочно уцепилось за реальность, которая казалась такой предсказуемой. И вот я стою на дрожащих ногах, мои руки трясутся, а страх разрывает меня изнутри раскалёнными крючьями. И хуже всего то, что я не представлял, как из всего этого выбраться. Бежать из деревни? Да, но что дальше? И ведь началось всё с какой-то ерунды – с металлической трубы, направленной ночью мне в лицо. Стоп! Игорь Иванович говорил о том же – ему так же ткнули в лицо чем-то, похожим на ведро. Значит, всё пересекается в точке, когда кому-то на лицо направляют странное устройство с раструбом из металла.

Внезапно, сквозь багровую пелену страха, я увидел старый дом из красного кирпича с провалившейся крышей. Это же тот самый заброшенный склад, в подвалах которого Игорь Иванович слышал голоса. Остатки разума и логики твердили мне, что стоит осмотреть подвал старого склада – возможно, там отыщется ключ от этой тесной клетки, набитой чудовищами. Страх гнал меня прочь из деревни, но я стиснул зубы, и решил прислушаться к голосу разума, пока его не разорвало на мельчайшие лоскуты безумным натиском нестерпимой жути.

Продираясь сквозь заросли лебеды, я терпел страшные мучения – в тело впивались колючки, слепни и уховёртки слетелись тучей и норовили не просто ужалить, но и заползти перед этим в нос, в уши, запутаться в волосах. Когда я пробрался через кусты к тёмному лазу, некогда бывшему входом, тело невыносимо чесалось. Вне себя от боли и страха, я протиснулся между гнилыми балками обвалившейся крыши, с хрустом ступая по огромным мокрицам, стремившимся забраться под брюки. Наконец, возле стены показался зияющий квадрат подвального люка.

У самого спуска вниз, в маленькой нише, образованной выпавшим кирпичом, я нашёл коробок спичек. Опасаясь, что от моей решимости скоро ничего не останется, я решил не тратить время на сооружение факела. Я просто встал на лестницу, ведущую в подвал, и, осветил себе путь, чиркнув спичкой. Подземелье оказалось на удивление глубоким – лестница круто уходила вниз, пропадая далеко за пределами светлого пятна, подаренного огоньком спички. Мало того, ступени спускались вдоль стены, загибаясь по углам – и так пролёт за пролётом, всё глубже в подземелье. В какой-то момент я понял, что спички мне уже не нужны – из колодца, образованного лестничными пролётами, поднимался тусклый, но вполне заметный свет.

Чуть позже я ощутил тошнотворный запах серы, идущий снизу, а спустя ещё три поворота, услышал чудовищные стоны и вопли. С трудом пересилив свой страх, я посмотрел в проём. Где-то глубоко внизу в жарких оранжевых отблесках было заметно какое-то движение. Рассмотреть что-то было сложно из-за огромной глубины колодца, но воображение рисовало жуткие сцены из преисподней.

И тут, я не услышал, а скорее почувствовал движение за спиной. Обернувшись, я успел заметить лишь край чьей-то тени, но звук стремительных шагов говорил, что мне не почудилось – здесь был кто-то ещё. Запалив спичку, я увидел проход в стене, за которым толщу земли пронизал узкий коридор. Страх был велик, но я решил исследовать этот проход. Чиркая время от времени спичками, я мог видеть осыпающиеся стены, вдоль которых по скобам тянулись трубы, обмотанные стекловатой, от старости висящей лохмотьями. Мельчайшие волокна стекла витали в спёртом воздухе подземелья, вынуждая меня постоянно чихать и расцарапывать зудящую кожу.

Хуже того, тоннель становился всё ниже, и со временем пришлось стать на четвереньки. Я уже хотел вернуться, несмотря на огромное расстояние, оставшееся позади, но каким-то шестым чувством угадал в той стороне приближение чего-то большого и невероятно опасного. Вскоре мои опасения подтвердились движением воздуха в тоннеле и ужасным рычанием, глухо прозвучавшим далеко позади. Пока далеко… Я двинулся вперёд быстрее, невзирая на то, что проход катастрофически сужался. Вскоре мне пришлось ползти на животе. Но предательский тоннель не привёл меня никуда – в какой-то момент он просто обхватил меня землистыми, осыпающимися стенками, стиснув, как удав кролика. Сравнение с огромной змеёй усиливало то, что подступающее чудовище, рычание которого слышалось всё громче, сотрясало стены, и они пульсировали, словно живые.

Я хотел закричать, но не сумел сделать полноценного вдоха. Ужас, копившийся внутри меня всё это время, не найдя выхода с криком, достиг невероятного уровня. Такого смертельного страха мне не доводилось испытывать никогда ранее, потому что в прежних условиях, угодив в безумный мир кошмара, к этому моменту я бы уже проснулся. Теперь же мозг сковало ощутимой болью невыносимого испуга, а сердце разогнало ритм своих ударов настолько, что, казалось, стало цепляться изнутри за рёбра и билось уже на грани разрыва. Не знаю, что случилось со мной в душном тоннеле, пропитанном отчаянием и колючей стеклянной пылью. Возможно, страх превысил некие пределы, исчерпал заложенный в меня природой ресурс, но, внезапно, в голове будто отщёлкнуло какой-то переключатель.

Р-раз, и я понял, что именно теперь могу справиться с накрывшей меня лавиной ужаса. Осознал, что могу взглянуть на себя, как бы, со стороны и призвать на помощь разум. И сознание не подвело – мысль пришла неожиданная, но её непременно стоило проверить. А заключалась идея в том, что, раз уж чудища из снов вырвались на простор реального мира, то и противиться их чёрному натиску надо, используя логику кошмара. Вернее, сопротивляясь правилам страшных сновидений. Ведь, если убегать от чудовищ, исходя на крик – они будут становиться лишь сильнее и ужасней. Но, стоит лишь остановиться и спокойно посмотреть в глаза своему страху – наступает спасительное пробуждение.

На избавление от кошмара я не особо рассчитывал, но именно сейчас чувствовал, что могу попробовать отрешиться от давящего страха, а там – будь, что будет. Я, не медля ни секунды, прикрыл веки и попытался думать о чём-то приятном. Отрешившись от всего, я вспомнил озеро, где в компании друзей и красивых девушек проводил замечательные летние дни, снова ощутил ароматы скошенных трав и цветов липы на закате. Я сумел вызволить из кладовых памяти самые приятные образы, и довольно скоро почувствовал, что сердцебиение улеглось, а дыхание стало ровнее. Перестало колоть в подбрюшье, утих кожный зуд. Сосчитав, для верности, до десяти, я глубоко вздохнул и открыл глаза.

Всё изменилось! Я понял, что лежу на полу в подвале. Из узких окошек под тяжёлым сводчатым потолком внутрь проникали тонкие лучи дневного света, что давало возможность рассмотреть довольно скудную обстановку складского поздемелья. Вдоль стен стояли несколько лавок, в углу из деревянных ящиков было устроено подобие стола, а под лестницей виднелся угол железного сундука. Я был почти счастлив, понимая, что сумел, пусть на время, очистить своё сознание. Именно сейчас я вижу реальность, не разбавленную безумием кошмаров. И это было прекрасно, но я понимал, что спустился в подвал не просто так.

Поднявшись на дрожащих ногах, я подошёл к сундуку и поднял тяжёлую крышку. Внутри ящик был разделён на два сектора, один из которых оказался пустым. Но во втором я нашёл то, ради чего, похоже и пришёл сюда – громоздкий предмет с рукоятью и широким раструбом. Эта неуклюжая конструкция напоминала мегафон, или, скорее, ведро, к которому клейкой лентой примотали жестяную коробочку с рукояткой. Я решил, что надо выйти на свет и поскорей узнать, что же находится в этой коробочке. Я уже ступил на лестницу, когда услышал над головой шаги.

Быстро юркнув под лестницу, я сжал в руках свою находку. Дрожащими пальцами, я ощупывал гладкую, холодную поверхность. Чьи-то подошвы уже шаркали по ступеням, отчего струйки пыли сыпались мне за ворот. Наконец, я нащупал податливый бугорок кнопки. Уверенная поступь говорила о том, что человек здесь не впервой. А потому, не дожидаясь, пока он меня обнаружит или, когда растает моя внезапная решимость, я выскочил из укрытия. Я даже не удивился, рассмотрев в тусклом свете знакомый чёрный силуэт, так похожий на тот, что посетил меня прошлой ночью.

‒ Какого ты здесь…, ‒ только и успел произнести человек, пока я направлял прибор на его лицо, и остервенело давил на кнопку. В коробочке что-то зашуршало, и мужчина, огласив подвал истошным воплем, рухнул на пол, подняв облачко пыли, которая победно заискрилась в лучах света. Не удержавшись, я сорвал с головы поверженного врага капюшон. Под ногами лежал молодой парень, но лицо его было настолько искажено страхом, что невозможно определить – видел ли я его когда-нибудь. Мысленно пожелав ему кошмаров пострашнее, я поспешил выбраться наружу. На свету я попытался разобраться в устройстве прибора. Нужно было понять – может ли он избавить сознание от населивших его ужасов, способен ли загнать их обратно, поглубже в подсознание. Но «мегафон» имел лишь одну кнопку, и я прекрасно знал, что будет, если её нажать.

Преисполненный ярости и разочарования, я шарахнул бесполезной железякой о кирпичную стену склада. Прибор развалился на несколько частей. Я хотел уже идти прочь, но любопытство и в этот раз оказалось сильней. Я наклонился и подобрал коробочку. Оказалось, что с одной стороны она была закрыта упругой мембраной, а с другой представляла собой брикет, спаянный из десятков трубочек, по форме похожих на пчелиные соты. Попытавшись рассмотреть содержимое «сот», я едва успел отбросить коробочку – из маленьких трубочек мне на руку пытались выползти жирные, мохнатые пауки, юркие многоножки и омерзительные скорпионы. Отшвырнув прочь этот рассадник мерзких тварей, я ещё минуту наблюдал, как наружу продолжали вываливаться мокрицы, слизни, клопы.

Опасаясь подобных же сюрпризов, я ковырнул носком ботинка последний осколок прибора, но там был лишь набор электронных чипов, размером с пятирублёвую монету, да связка из трёх батареек. И тут, я неожиданно для себя, оценил гениальную простоту этого устройства. Его изобретателям стоило отдать должное. Они знали, что люди боятся не только вида всяких пауков, скорпионов и прочей ползучей гадости, но испытывают страх, даже если опасные и отвратные существа незримо присутствуют рядом.

Сделав логичный вывод, что черви, пауки и насекомые способны испускать особые волны, которые вызывают страх в мозгу человека, ребята просто собрали усилитель этих волн. Похоже, кнопка давала в ячейки с мелкой живностью лёгкий заряд тока, который раздражал их и заставлял переходить в режим защиты-пугания. А дальше уже работал усилитель. Только могли ли знать эти доморощенные гении, что их прибор не просто пугает до одури, но высвобождает кошмары, делая их натуральней самой реальности? Или это было для них таким же сюрпризом, как для меня, для Игоря Ивановича, для многих других жителей деревни, которые внезапно переехали неизвестно куда?

Только ответить на эти вопросы я не мог. Да и времени у меня на это не осталось – с пригорка уже доносился хриплый рёв, из лужи слышались шипения и всплески, а со стороны реки тёмной стеной наползала пульсирующая масса безумного ужаса. Сглотнув от испуга, я забыл обо всём и, собрав остатки сил, бросился вон из деревни.

****

Допив компот, я поставил пустой гранёный стакан в самый центр жёлтого отсвета. Блики рассыпались по столешнице горстью золотых песчинок. В этот раз напиток не показался мне приторным – в самый раз, чтобы восстановить силы после долгого бегства из Петровских Бочагов. Лицо собеседника, щедро оплатившего мне обед, ничего не выражало. Этот человек явно умел владеть собой. Только я прекрасно знал, что он сейчас думает.

‒ Не верите? Да я и сам бы себе не поверил ещё… А, впрочем, я даже не могу сказать, как долго я добирался сюда. Кошмары терзали меня без остановки, так что я вряд ли сумел бы отличить – какие из них мне всего лишь снились, а какие преследовали наяву. Но теперь, когда я убежал достаточно далеко, мне стало гораздо лучше. Я словно проснулся, и солнце играет разноцветными бликами на стенах, ‒ я указал рукой на стены закусочной, по которым ярким калейдоскопом стелились причудливые пятна света.

Мой собеседник вежливо улыбнулся. Я понимал, что он по-прежнему мне не верит. Склонившись над столом, чтобы не пугать селян, обедавших за соседним столиком, я негромко, но твёрдо, прохрипел:

‒ Я вижу, что ты мне не веришь. Ну, и не надо. Только не стоит тебе ехать в Петровские Бочаги. Возвращайся к себе, слышишь!

Мужчина в ответ громко рассмеялся и заговорил впервые с того момента, как я начал свой страшный рассказ:

‒ Ого, так мы уже на «ты» перешли! Ну, я не возражаю, только в Бочаги мне ехать надо непременно. Видишь ли, моя фирма будет осваивать тот живописный участок, на котором до сих пор располагается недоразумение, именуемое Петровскими Бочагами. Нам уже принадлежит почти вся деревенская и окрестная земля. И у нас большие планы – элитный посёлок, отель, рыбалка, экотуризм, закрытые пляжи. А кто не хочет нам отдать свои участки по сходной цене, скоро пропадут, как многие. Как Игорь Иванович твой, например. Как же я рад, что в своё время поверил в тех ребят, которые никак не могли денег собрать на создание своего «Биоэлектронного генератора страха». Я не пожалел денег на их проект, и теперь у меня есть замечательное оружие. Я могу наслать стаи чудищ на любого, кто пожелает встать на моём пути, ‒ взгляд мужчины стал жёстче.

Он переставил пустой стакан туда, где не было света. Жёлтые искорки исчезли. В голосе незнакомца зазвучала угроза:

‒ А сейчас на моём пути встал ты. Вывел из строя моего человека, узнал принцип работы Биогенератора. Разум, в конце-концов, умудрился сохранить – тоже молодец. Но, я ведь не с пустыми руками в Бочаги еду. Везу более мощную модель генератора страха. Вот, сейчас и опробуем, ‒ мужчина, сощурив глаза, кивнул в сторону соседнего столика.

Я повернулся лицом к тем двоим, кого ошибочно принял за селян-скотоводов. Лохматые, крепкие парни смотрели на меня с ехидными улыбочками на круглых лицах. Потом я встретился взглядом с горловиной раструба, который один из парней вытащил из сумки под столом. Не раздумывая, я пригнулся, надеясь укрыться от опасности за столешницей, но лавина ледяного страха стиснула меня, скомкала и бросила глубоко в пучину беспамятства.

Когда я открыл глаза – рядом никого не было. Я встал и направился к выходу, но стены закусочной стали раздвигаться, превращая тесное, но уютное помещение в огромный зал со множеством тёмных углов, в которых прятались те, от чьего появления в ночных снах спасает только внезапное пробуждение. Мне не дано проснуться, что грозит неминуемой встречей с величайшим из страхов. И пятна тени уже начали расползаться, поглощая весёлые блики от разноцветных стёкол. Тьма разрасталась с явным намерением окружить меня, утопить меня в чёрной бездне ужаса.

Нетвёрдо ступая, я устремился к двери, которая была далека, как горизонт. Я не хотел безропотно ждать своей участи, дрожа в оцепенении. Я бежал, спотыкаясь о невидимые преграды. Я чувствовал, как что-то незримое, хватает меня за одежду, чтобы остановить и отдать на растерзание воплощённому кошмару. Я вставал, вырывался из призрачных силков и бежал дальше.

А где-то высоко, под самым небом, в которое уже упирался потолок закусочной, звучал пронзительный стон. В этих необычных звуках угадывались женские интонации, на тонкую нить которых нанизывались едва различимые слова:

‒ И приличный ведь на вид мужчина, а туда же! И что вас только тянет сюда? Пьянь проклятая!

Питьевая стража

Ну, вот, я и написал первую строчку. Никогда этого не делал. Всякие там акты, объяснительные, заявления, анкеты – это сколько угодно, а вот так, чтоб дневник – этого не было. Даже во дни юношеских метаний души, поисков самоё себя и лучшей для себя в этом мире дороги… Ах, вот потянуло вдруг на высокий слог. Это от неопытности – нет у меня своего стиля. Потому как, подписи, акты – это пожалуйста, там все понятно, там форма, а как мысль свою на бумаге изложить? Не знаю, но попробую. Не судите строго, если решитесь прочитать. Хотя, кому оно теперь надо?

Пишу карандашом, потому что паста в ручке засохла. Ну, вот – написал «засохла» и будто ещё хуже стало – глотку жжёт без воды. Слюны уж давно нет, чтоб горло смочить. Словно волос объелся – мерзкие ощущения. Хорошо бы воды глотнуть. Пусть даже такой, опресненной-отфильтрованной. Но нельзя – каждый глоток на счету, по минутам расписан. Режим. А иначе никак. И опять – начал писать, чтоб отвлечься, а сам туда же – «глоточек, попить». Ну, а как об этом не думать? Кто про что, а вшивый о бане. Баня! Вот тоже мощная вещь – попарился хорошенько, а потом окатил себя с головы до пят холодной водичкой, чистой, из колодца. Ковшиком черпнул и пьёшь её, пьёшь. Так, хватит – от одних мыслей больно становится.

Сюда я прибыл вчера, уже ближе к вечеру. Меня отрядили на этот район распределять гумпомщь не только потому, что я более-менее знаком с учётом, но ещё и человек я тут чужой. Для местных всегда есть риск не удержаться и потрафить друзьям-родственникам, а это прямой путь к недовольству и насилию. Случаи самосуда на местах уже имели место и довольно жестокие. Прибыл я вчера, так что для удобства буду считать, что сегодня первый день моей питьевой стражи.

День первый

Разместили в доме администрации района. Тут же во дворе, за забором, оставили цистерны с водой. Тягачи уехали рано утром. Добровольные помощники нашлись быстро. Я отобрал пятерых – думаю, хватит, чтобы не подпускать никого к цистернам и контролировать очередь. Просмотрел списки. Не знаю, как это описать, но ощутил неприятный холодок между лопаток. О чем они думали там, на базе, когда придумывали нормы? И что было в их головах, когда на такой район выделили всего четыре емкости с водой. Это же… Нет, придется норму урезать, а людям обещать скорое прибытие более крупной партии воды.

Я тут же связался с базой и сказал все. Мне ответили, что заявку рассмотрят, но, в любом случае, танкер с гуманитарной помощью прибываеттолько через три дня, а до нас вода доедет не раньше, чем через неделю-полторы. Я сказал, что это невозможно и у меня уже огромная очередь за воротами. На что мне сказали, что на соседние районы вообще воды не хватило и предложили мыслить шире. То есть, они кажется сказали не шире, а масштабней, но сказать это одно, а… Хотя, в соседнем районе, по слухам, творятся страшные вещи.

Пришлось взять в помощники ещё двоих. Пятеро следили за порядком, а двое с мерным ведерком цедили из цистерн воду. Я выдавал, после проверки документов и пролистывания списков. Получалось небыстро. Очередь недовольно гудела. Тревожно так, будто дупло с шершнями. Каких только гадостей я в свой адрес не наслушался вместо благодарности. Но людей понять можно – не до любезностей, когда задыхаешься от жажды. Тут главное – держать себя в руках. Стоит мне не выдержать, психануть, как очередь от этой мелкой искры вспыхнет и превратится уже в толпу – неистового исполинского зверя, способного затоптать меня вместе с помощниками и одним глотком выпить оставшуюся воду. Так что, выдержка очень важна в нашем деле. Вот пишу это, а руки дрожат. Может, мое буквоедство и возня со списками как раз и удерживает людей от самоуправств – понимают, что лишнего не перелью и достанется всем. Понемногу, но всем. Ладно, сейчас приму, да, именно так, будто лекарство, свой стакан воды и спать. Завтра нелегкий день.

День второй

Это кошмар. Я так устал, что едва заставил себя взяться за карандаш. Люди боятся, а страх делает их злыми и решительными. Сегодня было много угроз в мою сторону. Ну, никто и не обещал, что будет легко. Но всё же… Мне тяжело двигаться – все болит. Каждое прикосновение, словно попадание пули. Самого уже всё бесит. Вечерний стакан воды – это блаженство, но его мало. А те смешные дозы, что я отмерил себе на день, превращаются в пар, едва коснувшись иссохшей глотки.

Я связывался с центром. Спросил, когда запустят наши станции многократной очистки. Объяснял, что людям нужна надежда. Они должны знать, что эти мучения скоро закончатся, а иначе – хаос. И мы станем сумеречной зоной, как соседний район, где уже творятся жуткие вещи. Центр велел говорить, что скоро все закончится и надо только потерпеть. Опять отделались обещаниями. Ни хрена не знают! Всё болтали, что у человечества есть в запасе время, чтобы задуматься и беречь нашу планету, а время, раз, и кончилось. Похоже, нас стало слишком много, а грязи и прочего говна – ещё больше. Какое-то неизученное равновесие нарушилось, и не за века и десятилетия, а мгновенно – просто все вдруг, проснувшись в один из дней, поняли, что воду нельзя пить – она отравлена. Это был уже какой-то бульон из самой токсичной химии. Мертвыми стали не только реки и озера, но и подземные воды. Даже небо не спасало – вместо дождя из туч текла какая-то зловонная жижа, пребольно щипавшая кожу. А дальше, как снежный ком под горку – трава с деревьями выгорели, скот передох, болезни, и прочие ужасы.

Даже ледники с айсбергами засрались. Военные пытаются наковырять чистого льда из глубинных слоев, но приятных вестей еще не было. Пока получаем помощь от египтян с их опреснителями. «Помощь» в обмен на наши фильтры и золото, но на весь мир египтян с арабами не хватит – они же опреснительные заводы строили в расчете на свои нужды, а тут… И мне говорят «скоро». Когда оно наступит, это «скоро»? Всё, я спать. Дико устал.

День третий

Сегодня, вроде, без происшествий. Всё прошло штатно, если такое вообще уместно сказать про наши дела. И не так жарко было. Правда, из-за кислотного дождя пришлось закончить раздачу немного раньше, но тут уж я ничего поделать не мог – стихия. Слышал ещё, будто на краю села пропал мальчишка, но, возможно ещё отыщется. А, чуть не забыл – из комнаты в сельской администрации пришлось перебраться в бытовку у ворот, чтобы следить за цистернами. Утром показалось, что заметил пятнышко влаги на сухой земле под самым вентилем.

День четвертый

Этот день я никогда не забуду. Богато на происшествия вышло. Ещё вчера в очереди случались обмороки. Сегодня жарило солнце и таких случаев стало заметно больше. Я велел помощнику смачивать губку водой и обтирать лицо и губы пострадавшим. Так вот сегодня выявили первого симулянта. Мы все, конечно, выглядим неважно – теперь ведь о том, чтоб нормально помыться, никто и не мечтает, но этот мужичок особо выделялся мерзким запахом и помятым лицом. Похоже, любил, что называется, залить за воротник. Так вот, он вцепился в губку и высосал её досуха. Помощник отвесил ему оплеуху и обругал, но этим все не кончилось. Сосед по очереди пнул бедолагу, потом другой, третий. Несчастному даже не дали встать – топтали молча и как-то устало. Били все, и женщины, и даже дети. От симулянта осталось лишь пятно изуродованной плоти, которое ещё долго испускало стоны, прежде чем навсегда умолкнуть. Странно, но мне его совсем не жаль. Сам виноват, что тут скажешь.

А вот женщину жалко. Она пришла после полудня с тремя малышами. Просила пропустить без очереди. Никто не согласился. Я понимал, что не смогу помочь и предложил ей занять свое место, а детей оставить в тени крыльца. Она не согласилась и продолжила напирать с истеричными воплями. Несколько женщин подошли и, как по команде, принялись лупить несчастную мать, трепать её за волосы и одежду. К расправе присоединились и другие. Дети страшно кричали. Я с помощниками едва вырвал бездыханное тело из остервенелых рук. Теперь женщина в больнице, но вряд ли врачи ей помогут.

Да, и уже под вечер узнал, что мальчишку, который вчера потерялся, так и не нашли. Отыскали его тело. Руки-ноги искусанные, ни капли крови в венах и расколотый череп. Мозг отсутствовал. Ужас! Какой-то каменный век. Ад каннибалов. Постараюсь не думать об этом, иначе уснуть не получится, а силы мне ещё нужны.

День пятый

День вышел паршивый. Наверное, потому что начался с паршивой ночи и утра. Выспаться так и не удалось. За дверью всё чудились какие-то шаги, подозрительные шорохи и стоны. Несколько раз выскакивал к цистернам – никого. Тишина. Перед рассветом не выдержал и решил пройтись по улицам. Свежий ветерок облегчение принес слабое, потому что вездесущая вонь никуда не пропала. Редеющий ночной туман также был едким и мерзко пахнущим. Весь мир теперь имел отвратительный запах. И это большое село исключением не было. Немного удалившись от администрации, я стал все чаще натыкаться на трупы, иссохшие, словно мумии. Никто их уже не убирал. Я не могу судить людей за это – сил едва хватает, чтобы свое туловище передвигать. Хуже всего то, что некоторые тела были искусаны, обескровлены, а расколотые, как орехи, головы, зияли пустотой.

В тумане я заметил какие-то долговязые тени. Стыдно, но я испугался. Прижался к ближайшему забору, как вдруг почувствовал что-то липкое на щиколотке. Решил, во что-то вляпался, но кожу на ноге стиснуло болью. Посмотрев вниз, я вскрикнул от ужаса – мерзкий полутруп, тощий с темно-серой кожей, изрытой язвами, молсал мою лодыжку, силясь прокусить кожу. Я вырвался и побежал. Надолго меня не хватило, но, к счастью и у преследователя не было сил меня догонять. Похоже, что люди из соседнего района, лишенные всякой помощи и потерявшие человеческий облик, добрались сюда. А я полагал, что слухи о том, что они днем прячутся в тесных норах, а ночью выбираются на охоту – всего лишь выдумки. Меня даже вчерашний случай с убитым мальчишкой не убедил до конца, но теперь все стало ясно.

Селян ожидает ещё одна опасность, не считая губительной жажды. Хотя, как оказалось, было ещё кое-что… Едва отдышавшись, я заметил четырех мальчишек, лет по десять, которые ковырялись у обочины. Я прикрикнул, велев им разбегаться по домам. Они убежали с каким-то неприятным хихиканьем. У одного мальчишки в руках был крупный бесформенный ком, у другого блеснуло лезвие ножа. Если бы нутро не высохло от обезвоживания, меня бы непременно вырвало от увиденного. Там, где только что резвились дети, лежал мертвец. Его руки и ноги изредка вздрагивали, но это была лишь агония, потому что горло было распахнуто жуткой раной, а череп расколот. Дорожка из темных капель уходила в ту же сторону, куда помчались мальчишки.

День шестой

Все плохо. Сердце колотится где-то возле горла, одышка, постоянный зуд кожи и дикая боль от любого движения. Мне нужно больше воды. Но на всех её не хватит. Спискам не видно конца, а три цистерны уже пусты и последняя наполовину. А люди идут, вернее ползут к столу раздачи. Я смотрю на них и мне кажется, что вокруг их губ сочится кровь. Кровь убитых соседей, детей и жён. Я уже знаю, что не все жертвы, лишенные мозгов и крови, погибли от рук незваных гостей из других районов. И что им всем в этих мозгах? Ах, да – они же на восемьдесят пять процентов состоят из воды.

К черту этих людоедов. Возникла ещё одна проблема. Ближе к вечеру мои помощники прижали меня к стенке и потребовали разделить остатки воды между ними и мной. Говорили, что многие уже замарались убийствами и трупоедением, а другим не жить, как ни крути. Я отказался. Не знаю, откуда во мне взялась эта упертость, но я кивнул на списки и сказал, что будем продолжать раздачу. Они посмеялись и дали мне времени на размышления до завтра. В случае несогласия обещали просто убить меня.

А что? Из местных их вряд ли кто осудит. Для них я чужак, присвоивший себе право распределять живительную влагу. Наверняка у каждого есть сомнения в справедливости установленных мною норм. Неблагодарная работа, то есть служба. Надо держать при себе нож. Со всеми не справлюсь, но без крови не сдамся.

День седьмой

Снова почти не спал. Использовал бессонницу, чтобы тренироваться в быстром выхватывании ножа. Стало получаться, насколько это возможно в моем убогом состоянии. По радио запросил центр. Не сразу вспомнил зачем. Ах, да – узнать время следующей поставки воды. Сначала я подумал, что со мной не хотят разговаривать, но потом мне велели ожидать – со мной будет говорить кто-то уровня чуть ли министра. Неужели всё настолько плохо? Оказалось, да. Мужской голос, будто извиняясь, сообщил, что танкер в порт не пришёл. Напали пираты. Конвой мужественно отбивал атаки, но силы оказались не равны и пришлось затопить транспорт. А ещё с опреснителями что-то случилось и поставки вообще под вопросом. Мужчина подытожил, что воды нет и предложил держаться. Ещё пожелал счастья, здоровья и обещал что-нибудь обязательно придумать.

Я решил сегодня не открывать ворота – не было уже ни сил, ни желания. Я слушал, как сотрясаются от ударов железные створки и думал. Надо было собрать всех, дать оружие и указать цель – с такой мотивацией мы смогли бы захватить любой опреснитель. А теперь уже нет ни сил, ни желания. Хотя, не у всех. Помощнички, все время воровавшие из цистерн, сумели перелезть через забор. Однако, ночные тренировки не прошли даром. Первый, кто показался в дверях бытовки, получил нож в самое сердце. Захрипел кровавыми пузырями. Другие решили не связываться со мной и бросились к цистернам.

Около получаса гремели ведра, а потом все стихло. Или от обезвоживания я перестал слышать? Плевать. Хотя, нет – даже плюнуть нечем, ни в прямом, ни в переносном смысле. Лужица крови медленно растекается по полу. Селяне и те, из других районов уже знают вкус крови. Может, в этом что-то есть? Ведь, по идее, кровь – та же вода. Но она же соленая? Соленая, как томатный сок из пакетов, который очень хорошо утоляет жажду? Стоп. Похоже, у меня начался бред обезвоживания.

Или в этом что-то все-же есть? А мозги – сочные, на восемьдесят пять процентов из воды. А что если они похожи на желе, слегка солоноватое, но не критично? Бывший помощник уже мертв, ему все равно. А мне… Как же их достать? Орешек знаний твёрд, но нам расколоть его поможет… Где-то тут был молоток.

Пойду поищу.

Если кто это прочитает – не судите строго.

И это… вы там держитесь.

Кошмар на проселке

Рябая от щебня серая лента дороги в пляшущем свете фар покорно ложилась под колёса, изредка озорно подбрасывая на ход неглубокие ямки.

- Андрей, не гони. Сейчас слишком быстро, - голос Тани звучал скорее устало, чем встревоженно. Она даже не удержалась и зевнула. Оно и не удивительно, ведь поездка изрядно затянулась – пробки на дорогах. А ещё случилась парочка мест, куда непременно хотелось заехать, чтоб сделать памятное селфи. Вот и приходится последний отрезок пути преодолевать в полной темноте, с которой едва справлялись автомобильные фары.

Андрей не удержался и зевнул вслед за Татьяной. Зевота – штука заразная, известный факт. Он потому и спешил, что уже давно боролся с желанием уснуть. Усталость свинцом повисла на веках, вынуждая постоянно моргать и тереть глаза. Андрей знал, что в таких случаях лучше всего остановиться и слегка вздремнуть несколько минут, но… ехать осталось всего ничего. К тому же, обочины густо заросли кустами, а останавливаться на дороге Андрей не решался. Мало ли, какой трактор выскочит из-за поворота.

Сейчас, уже скоро. Ну, когда же появится эта деревня? Андрей давно сюда не заезжал и слегка терялся в расстоянии, которое осталось преодолеть. А с учётом ночной тьмы и клочков тумана, он и окрестности признавал с трудом. Да, ещё и усталость эта… Но Андрей всё же по прежнему считал прекрасной идею прокатиться с Танькой в старый деревенский домик. Тут воздух, озёра, лес, тишина и уединение – полный набор благ, на которые так скуп шумный город.

Так, это что тут происходит? Танюха начала носом клевать. Э-э, нет – никто не уснёт, пока Андрей сам не сможет глаза прикрыть. Он легонько тряхнул девушку за коленку.

- Тань, смотри, кусты, словно живые.

И в самом деле, попадая в луч света, кусты и кроны огромных вётел будто шевелились слегка и напоминали поросших серебристой шерстью великанов, которые расселись на корточках и выискивают что-то в придорожной траве. Таня снова зевнула.

- А-а-ага, странная картинка. А может, это мы так спать хотим, что мерещится всякое.

Андрей хотел ответить, но внезапно один из кустов вздрогнул, качнулся и стал поворачиваться к дороге. Огромная тёмная масса двинулась наперерез машине. Андрей резко вильнул в сторону и с трудом удержал машину на асфальте. В висках стучали кузнечные молоты, а сердце готово было выскочить сквозь рёбра. Сон, как рукой сняло. Такое уже случалось на дорогах, когда разные неадекватные персонажи резко оттормаживались впереди или без всяких сигналов выскакивали перед бампером, но то были люди, тупые, и всё же люди. А что было это? Упавшее дерево? Или показалось впотьмах? Андрей решил притормозить и разобраться, но Таня ткнула его в плечо.

Андрей только теперь понял, что она отчаянно кричит:

- Нет, не останавливай, гони. Он за нами бежит.

Андрей послушно надавил на педаль акселератора. Значит, ничего ему не показалось! Таня вся вывернулась на сидении, чтобы видеть, что происходит позади. Андрей глянул в зеркало заднего вида, и в дрожащих на скорости красных отблесках фонарей заметил нечто огромное и бесформенное. И это неведомое существо настигало их со скоростью, невозможной для такой горы плоти. Андрей утопил педаль в пол и сосредоточился на дороге. Его трясло, но он не думал об этом. Всё его существо было поглощено стремлением оторваться от чудовищной погони и не вылететь при этом на обочину. Казалось, он чувствовал, как вздрагивает полотно асфальта в такт прыжкам исполинской твари.

- Таня, ЭТО ещё там?

- Не видно, но ты гони быстрей, не останавливай, - испуганно всхлипывала девушка.

И Андрей гнал. Снизил скорость он лишь на краю деревни. Андрей примял высокую траву у дверей дома, чтобы крапива не ожгла ненароком нежную кожу любимой. Когда он пытался наощупь вставить ключ в проржавевший замок, вдали прозвучал кошмарный рёв, полный боли и отчаяния. Таня подбежала и прижалась к Андрею. Так они не отпускали друг друга всю ночь, с тревогой прислушиваясь к звукам спящей деревни. Они даже не стали зажигать свет, чтобы ненароком не привлечь внимания чудовища. Казалось, оно идёт по следу, настойчиво ищет упущенную добычу. Уснуть удалось лишь ближе к рассвету.

Недаром говорят, что утро вечера мудренее. Светлым днём ночные страхи уже не казались такими неодолимыми. Мелькали даже мыслишки, что виной случившемуся были усталость и напряжение долгой дороги. Качнуло ветром дерево, а им и примерещилось невесть что… Решили всё же прокатиться на озёра. Проезжая по улице вдоль заброшенных домов, Андрей поразился безлюдью. Он, конечно, давно тут не был, но полагал встретить больше людей. К тому же, в разгаре дачный сезон. Это было странно, но, ведь именно уединения они и хотели. Во всяком случае, до вчерашнего вечера.

Погруженный в раздумья, Андрей едва успел затормозить – сразу за одним из поворотов на дороге стоял мужик в сером пиджаке. Пожилой, почти старик, он скорбно смотрел под ноги, на груду чего-то…

- Что случилось?

- И-э-эх, корова вчера заблудилась, и вот – кто-то, видать, сбил. Разъездились тут, - тон старика из скорбного быстро стал озлобленным. Пахнуло сивухой. Закисшие глазки с ненавистью уставились на машину Андрея, выискивая непременные следы столкновения. Андрей хотел сказать, что вспоротое брюхо и ошмётки внутренностей выглядели совсем не как результат аварии. Скорее, похоже на нападение хищника… Так вот, кому принадлежал ночной вопль. Значит, не привиделось.

- Андрей, я хочу уехать поскорей, - едва не плача, прошептала Таня.

Продолжая, будто заворожённый, рассматривать останки несчастной коровы, Андрей безучастно ответил:

- Да, да, конечно. Сейчас в озере поплаваем. Ты же хотела. И поедем.

- Нет, прямо сейчас! В бассейне потом поплаваем. С меня и душа хватит. Только поедем скорее, пока светло.

- Да, да, поехали.

Старик проводил их цепким взглядом. Андрею показалось, что злоба в глазах аборигена исчезла, уступив место страху и обреченности. Возможно, он тоже придумал аварию, чтоб успокоить себя.

Чтобы не думать о тех, что бродят ночами вдоль спящих дорог.

Ёлки-палки, тёмный лес

До чего же роскошный зимний денёк выдался! Андрей Борисович ликовал. Солнышко сияет на безупречно голубом небе. Снежок беленький-пребеленький, лишь кое-где на буграх в синеву отдаёт. Красота! И летит Андрей Борисович по накатанной лыжне, как на лёгких крыльях, размашисто отталкиваясь палками.

Лыжи его, в своё время, полноценным человеком сделали из кабинетного доходяги. Он и теперь, в свои пятьдесят восемь, как огурец с перцем – не чета расплывшимся, как квашня, одногодкам. С тех давних времён так и повелось – как зима, да выходной, так он уже с утра на электричке в подмосковный лес выдвигается. А там для лыжников – рай. Теплые раздевалки, лыжни, раскатанные по маршрутам разной сложности. Да, и лыжи в прокат можно взять – ведь Андрей Борисович любил налегке выезжать. А вы попробуйте в электричке с лыжами и палками потолкаться!

Главное, чтоб с погодой везло, как вот сегодня – небо ясное, морозец бодрящий, а не сгибающий в дугу. Да и что ему мороз сейчас - после двух то кругов по среднему маршруту? Андрей Борисович вспотел так, что от него пар подниматься стал. Вот и раздевалка, люди с термосами сидят, греются чайком. Андрей Борисович помахал им рукой: «Привет, люди»! И те в ответ рукавицами машут.

Андрей Борисович опытный лыжник, но большой, «марафонский», маршрут не рискнул выбрать. Встал на среднее кольцо. Приятно ведь, когда средь сосновых стволов, время от времени дощатая стенка раздевалки виднеется. Вроде, устал – можешь сойти с дистанции. А есть силы – на следующий двухкилометровый круг уходишь, в самую лесную чащу. Целебным хвойным духом напитаться, на морозце настоянном.

За такой красотой, не сразу и заметил Андрей Борисович, что солнышко книзу пошло. Пора в раздевалку – чайком с мятой нутро прогреть. Вот, помнится, за этим поворотом и должен быть съезд с лыжни к тёплому вагончику с одеждой. Нет. Странно, может, вон за тем поворотом? Там тоже – сосны, да голые ветки кустарника. «Видать, проморгал съезд. Может, вернуться?» ― подумал старый лыжник, но решил сделать ещё круг. Напоследок, как говорится. Этот последний круг был всё-таки лишним – Андрей Борисович еле ноги передвигал от усталости, а раздевалки по-прежнему видно не было.

Да что за наваждение! Он точно помнит, что с лыжни ни на шаг не отходил. Да и куда – вокруг рыхлые сугробы, в которые он тут же ухнет по колено на узеньких беговых лыжах. «Нет, ну точно прозевал вагончик», ― мужчина развернулся и поехал в обратном направлении, внимательно высматривая вожделенные ориентиры. Силы быстро покидали лыжника – шутка ли, столько бегать в его возрасте. Но остановиться Андрей Борисович боялся не меньше, чем упасть обессиленным в снег – ведь тогда он станет быстро остывать на крепнущем к ночи морозе.

Андрей Борисович начал потихоньку паниковать, ведь лес стремительно укрывала скорая зимняя тьма, обещая кошмарную гибель от холода для одинокого заплутавшего лыжника. Неужели над ним жестоко подшутили? Ну, конечно – нашлись идиоты, которые быстро проложили неправильную лыжную колею и засыпали снегом старую. Самое странное – Андрею Борисовичу казалось, что с каждым разом круги будто сжимаются, уводя его всё глубже в лес.

В очередной раз прошагав по замкнутому кругу, мужчина, обезумев от холода и болезненной одышки, решился на отчаянный шаг. Он сошёл с плотной лыжной колеи в рыхлый снег, чтобы на подгибающихся от усталости и страха ногах отправился туда, где, по его мнению, была раздевалка, дорога, живые люди. Однако, тьма была настолько непроницаемой, словно кто-то плотно зажмурил ему глаза.

Да ещё и ветки пребольно секли онемевшую от холода кожу лица. Боль была невыносима: жжение от хлёстких ветвей, ломота в уставших мышцах, резь в лёгких. Но ещё невыносимей был страх перед нелепой смертью, которая уже не казалась чем-то невообразимым. К тому же Андрей Борисович был уверен, что всё ещё ходит по кругу.

Он заревел, как перепуганный мальчишка, запертый в тёмном, холодном чулане – громко, тоскливо, навзрыд. Слёзы, вместе с каплями остывающего пота, намерзали на дрожащих губах и слипающихся ресницах. Но очень скоро его жуткие рыдания прекратились, на прощание вспыхнув истошным воплем.

А спустя сутки, смотритель лыжной трассы, несколько раз объехал на снегоходе все маршруты и, не обнаружив хозяина брошенных в раздевалке вещей, с горестным вздохом набрал на телефоне знакомый номер.

Двухэтажный особняк был окружён густым ельником. Под вечер в офисном зале, стену которого украшала огромная эмблема международной природоохранной организации, оставались двое. Один сосредоточенно скрипел авторучкой в толстенном журнале. Другой держал возле уха телефонную трубку.

Закончив разговор, мужчина принялся что-то отстукивать на клавиатуре компьютера. Минуту с довольным видом смотрел на монитор, после чего, щёлкнув пальцами, крикнул напарнику:

― Эй, Серёга, бросай свои отчёты. Иди лучше на это посмотри.

Серёга охотно встал из-за стола и подошёл к напарнику.

― Вечно ты, Алик, со своими теориями. Ну, и что это за диаграммы?

― Сейчас по телефону получил статистику по пропавшим без вести людям. Меня интересовали те, что пропали в лесных районах центра России. А эти диаграммы показывают зависимость между числом пропавших и кубатурой порубленного леса. Видишь – зависимость прямая. Больше вагонов с брёвнами – больше бесследно пропавших.

― Интересное совпадение, Алик. И что из этого следует?

― Хорош валенком прикидываться, Серёга – я же тебе столько раз о теории Гайи рассказывал.

Сергей поскрёб щетину на подбородке, будто пытаясь вспомнить нечто важное. Потом махнул рукой, капитулировав перед своей забывчивостью.

― Ты, Алик, каждый день о каких-то теориях болтаешь. Если я все помнить буду, как я отчёт за квартал доделаю?

Алик снисходительно похлопал приятеля по плечу.

― Ну, ладно. Гипотеза Гайи основана на идее, что Земля – это живой организм. И всё, что на ней существует: реки, леса, люди, животные – всё это подобия органов этого огромного существа. И этот организм, в целях поддержания собственного здоровья и равновесия, может регулировать скорость роста некоторых своих «органов» и «клеток». Например, леса пожечь молниями и засухой, или людской род проредить с помощью эпидемии. Понятно?

Серёга не очень уверенно кивнул, но Алик продолжил, не обращая внимания на его реакцию.

― Только у меня на этот счёт своя теория. Я считаю, что любое крупное скопление живых существ, будь то люди, птицы, лишайники, деревья, способны иногда объединяться, помимо своей воли, в единый организм, чтобы конкурировать за место под солнцем с другими сверхорганизмами. Так сказать, гипотеза Гайи, поделённая на части и помноженная на теорию Дарвина.

Но более других, к подобному слиянию способны растения, потому что склонны к тесным сообществам. А самые крепкие биоэнергетические связи у деревьев, ведь срок их жизни очень долог. Вот я и подумал, что леса – это мыслящие организмы, которые борются за поддержание равновесия на планете.

Сергей недоверчиво усмехнулся:

― Похоже на полнейший бред. И как тебе такая ерунда в голову приходит?

― Так я на факты опираюсь. Вот взгляни, ― Алик открыл ещё один файл с таблицами цифр и принялся водить по монитору пальцем.

― Месяц назад отмечена крупная вырубка леса. А вот эти цифры говорят о том, что за этот месяц в разных уголках Подмосковья в лесах пропали без вести сорок два человека. Столько же, сколько за предыдущие полгода. Пошли погулять, на лыжах покататься и не вернулись…

Было видно, что Сергей слушал с интересом, но с прежним недоверием.

― Пропадают? А почему об этом в прессе ни слова, почему полиция «не чешется»?

― Потому что есть неписанное правило – нет тела, нет дела. Если никаких следов пропавшего нет, то первая версия – любовная связь на стороне. Загулял, говорят, ваш супруг или супруга – дело житейское. По истечении какого-то срока, конечно, объявят розыск, но больше так - «для галочки». А у меня данные самые свежие, из надёжных источников.

― То есть, по-твоему, лес каким-то образом «растворяет» человека бесследно. А как? И зачем?

― Ты вот парень городской, а я в маленьком посёлке вырос. В сезон каждый в лес выбирался не раз. Грибы, ягоды собирали. Так я немерянно историй наслушался о том, как люди блуждали в лесу. Вроде, пытаются выйти из чащи, а приходят на одно и то же место – по кругу ходят, получается. Есть даже присказка такая: леший кружит. Так это не леший, а сам лес, как сложный мыслящий организм, пытается замкнуть человека в ловушку.

Ведь, рассказывали о блуждании по кругу те, кому посчастливилось этот круг разорвать и выйти из леса. А те, кто вырваться не смог, уже никогда и ничего не расскажут. Почти у каждого в посёлке был знакомый, чей знакомый знал человека, ушедшего в лес безвозвратно. Не раз и не два встречали мы на окраине посёлка мужиков, истощённые лица которых поросли недельной щетиной – всё по лесу кружили. Но вышли, а вот эти, ― Алик постучал пальцем по строке с цифрами на мониторе, ― эти исчезли.

Вот, помнишь, Серёга, в школе по биологии амёбу проходили. Как при появлении жертвы на её теле выгибаются ложноножки, смыкаются вокруг добычи, и та остаётся кружить в маленьком пузырьке внутри амёбы, пока не будет растворена пищеварительными соками.

Так действует и лес, подобно огромной амёбе, состоящей из тысяч деревьев-клеток. Он, соединив энергию растений, способен изменять пространство, временно загибая горизонты, спутывая направления и стороны света. В итоге, человек-жертва, попадает в замкнутый, сжимающийся пространственный пузырь, ― Алик очертил этот пузырь ладонями в воздухе.

Сергей слушал своего коллегу, раскрыв рот в изумлении. Он не то, чтобы верил в Алику, но его восхищала буйная фантазия приятеля. Серёге было интересно узнать, что ещё навыдумывал Алик.

― И что же с этими людьми происходит, ну с жертвами?

― Я полагаю, их тела, одежда и вещи быстро разлагаются на простую органику, которая идет на пользу лесу. Возможно, когда мы идём по сосновому бору, наши ноги ступают по лицам и телам без вести пропавших, а лёгкие вдыхают их плоть.

Сергей брезгливо тряхнул плечами.

― Ты хоть сам себя иногда слушаешь, сказочник? Данные у него, статистика, теории – лучше бы девчонку себе нашёл, чем мозг засорять. Ладно, пора по домам, ― Сергей быстро оделся и поспешил во мглу зимнего вечера.

Странно, раньше он как-то не придавал особого значения тому, что густая хвоя тёмным пологом нависала над дорожкой. Сергей сделал несколько шагов в сторону автобусной остановки, невольно отмечая, как еловые лапы всё ниже клонятся к тропе. С каждым шагом, лес будто крепче сжимал хвойный кулак над его головой.

Сергей с удивлением отметил, что сердце забилось с небывалой скоростью. Он попытался усмирить разыгравшееся воображение, сделав несколько глубоких вдохов. «Всё этот Алик, гад, со своими теориями», ― Сергей сделал ещё несколько неуверенных шагов, когда его плеча коснулась еловая ветвь, осыпав слежавшимся снегом. Это нелепое событие послужило толчком, низвергнувшим сознание Сергея в пучину панического страха.

Он бросился обратно к особняку, едва не сбив с ног Алика.

― Серёга, ты чего? Забыл что-нибудь?

Сергей ответил испуганным шепотом:

― Вспомнил, понимаешь, что отчёты к завтрашнему полудню должны быть готовы. Переночую, пожалуй, в офисе – доделаю.

Алик посмотрел в глаза Сергею, потом перевёл взгляд ему за спину. Губы его мелко дрожали, когда он произнёс:

― Я тоже несколько важных писем не отослал – придётся вернуться.

И двое мужчин закрыли двери, стараясь не слушать, как ветви деревьев хищно скребутся в стены особняка.

Чужой глаз

Странность человека – понятие очень относительное. Для селян одно то, что Серов не пил с ними крепкую, уже было верхом необычности. Что уж говорить о таких чертах, как нелюдимость и стремление всякую свободную минуту проводить в лесу. Но зато и знал он тот лес прекрасно. Будучи городским с головы до пят, Михаил побаивался углубляться далеко в чащу. Все-таки, нечасто, но люди терялись в лесу, и, поговаривают, не всегда выходили обратно к жилью.

А по краю зарослей, возле околицы с ружьем ходить – баловство одно. Михаил жаждал настоящей охоты, для того и хотел уговорить Серова выступить его проводником. Даже плату посулил, причем вполне приличную. Впустую. А отпуск вот-вот закончится.

― Ты, Мишка, зря людей не слушаешь. И дался тебе этот Серов, ― увещевал Артемыч, мужик, в чьем доме снимал комнату Михаил. Артемыч уже принял за ужином порцию магазинной водки и был настроен на общение.

― Он же… про него все говорят, и я скажу – раньше он другим был. Как все. А теперь – будто пустой внутри. Все после того случая…

Другие мужики тоже упоминали некий таинственный случай, но суть его почему-то не раскрывали. Вот и теперь хозяин осекся, словно прикусив невзначай язык. В тот же миг в дверь дважды стукнули снаружи, да так крепко, что, казалось, доски жалобно охнули.

― Входи, ― Артемыч привстал, заметив в проеме Серова. Тот коротко ткнул взглядом в хозяина и повернулся к Михаилу.

― Ты это, если не передумал, на рассвете к моему дому подходи. И припас захвати, да потеплей оденься. Осень уже поздняя, день короткий, а лес большой. Можем засветло не обернуться – придется там и заночевать. Ну, пойдешь?

― Конечно! – радостно закивал Михаил. Это же еще лучше – настоящее единение с природой, возврат к первобытным корням. Будет, что вспомнить в суете городской жизни.

Проснувшись еще затемно, Михаил побросал в рюкзак бутылки с водой, хлеб, спички, консервы и поспешил к месту встречи. Серов уже стоял возле калитки. В лесу Михаил получил вдоволь свежего воздуха, ярких бликов на рыжих сосновых стволах и массу новых впечатлений. Серов действительно оказался неисчерпаем на знания о лесной жизни. Он показал, как находить звериные тропы, где и когда лучше караулить добычу, объяснил, как правильно делать зарубки на стволах, чтоб отыскать обратную дорогу. Лес постоянно отвлекал живописными видами и терпкими ароматами, настраивая на какой-то романтический, созерцательный режим бытия.

Михаил даже пострелял, пусть и не всегда в цель. Впрочем, его не особенно тяготили эти промахи, тем более, что одну птицу, похожую на куропатку, он все же подстрелил.

Лес был огромен - он завораживал и одновременно подавлял своими размерами. А еще эта тишина, свойственная поздней осени – она будто лезла в уши комьями ваты, отсекая редкие звуки. Михаил отчетливо понимал, что без Серова он мог легко заблудиться и пропасть в этой бескрайней чаще. Теперь, в лесу, Серов совсем не казался странным – чужим тут был именно он, Михаил.

Он, например, совершенно позабыл о времени. Серов же указал на поваленную ветром ель, которая вывернула корнями большой пласт земли, и предложил устроиться на отдых в этом естественном укрытии. А еще он развел огонь, в небольшой ложбинке отжал котелком из мха чистой воды и притащил откуда-то толстое подгнившее бревно. Этот кусок дерева подкатили вдвоем к еловым корням и закидали лапником, чтоб мягче и суше было сидеть. Михаил ощипал и выпотрошил добычу, но мяса в птичке оказалось совсем мало и в бульон пришлось выложить еще банку тушенки.

Едва закончились эти хлопоты с обустройством лагеря, как вокруг стал стремительно наступать сумрак. Тьма глотала окрестные деревья, не разжевывая. И красивый сказочный пейзаж оборачивался сонмом пугающих теней. Михаил прислушивался к дыханию леса. Ноги его гудели от пройденных километров – он и думать не мог, что способен столько пройти. Однако, непривычная тревога была сильнее усталости.

― Серов, а тебя не напрягает, что вокруг такой огромный лес? Ну, на километры ни живой души? Не страшно?

― Ты даже не представляешь, как, ― подумав, ответил Серов. Его лицо в отблесках пламени выглядело мрачным и встревоженным. Михаил пожалел, что спросил.

И вдруг что-то случилось. Это сложно объяснить – можно лишь почувствовать, но передать словами крайне нелегко. Вот, словно секунду назад был обычный ночной лес, но в одно мгновение, будто по щелчку выключателя, все вокруг изменилось. Тишина стала гуще и непроницаемей, словно на уши надавили пальцами. Тьма теперь была еще чернее, глубже и запах… отчетливо проявился какой-то омерзительный смрад. В костре стрельнула облачком искр смолистая веточка. Когда подброшенные вверх потоком жаркого воздуха огоньки растаяли, Михаил увидел перед собой странную фигуру. Он невольно вздрогнул, но Серов стиснул ладонью его коленку, прошептав:

― Ти-х-х-ооо!

Значит и он это видел. Фигура напоминала человеческую, но была огромна и чудовищна, словно исполинский медведь с головой человека, вставший на задние лапы. Существо стало медленно приближаться. Странно, но чем ближе оно подходило, тем обычней становились его размеры. Вероятно, виной тому была игра света и теней, а также общая нервозность момента. Теперь стало заметно, что это человек, крупный, сильно заросший и одетый в бесформенные лохмотья, но человек. Вот только ноги… сквозь пламя костра ноги все-равно казались больше похожими на медвежьи лапы.

Незваный гость подобрал птичьи потроха с земли и сунул их в рот, после чего сел прямо на мох. Михаил хотел спросить что-нибудь – например, кто он, этот ночной гость, но язык его словно присох к гортани. Челюсти гостя мерно двигались, на бороде блестели капельки птичьей крови. Тишина прерывалась лишь мерным чавканьем.

Наконец, Михаил услышал сдавленный голос. Он едва узнал Серова.

― Отпусти его! Прошу, отпусти. Сколько можно держать – он ведь свое получил. Прости его.

Косматый перестал чавкать, словно раздумывая, а потом помотал головой, явно отказывая Серову в просьбе. Но тот не отступал и продолжал хрипеть сквозь сдавленное неведомой силой горло:

― Отпусти! Что хочешь за него проси.

Великан снова задумался, после чего убрал с лица пучок грязных, сбившихся колтунами, волос и указал пальцем на пустую, текущую гноем, глазницу. Потом тем же пальцем он указал на лицо Серова и снова на ввалившиеся веки пустой глазницы.

― Тебе нужен глаз? Возьми у него – он лучше, моложе. А хочешь – целиком его забирай, только отпусти брата.

Михаил не сразу понял, что речь идет о нем. Страх начал перерастать в панику. Сердце клокотало в груди обезумевшим паровым молотом. Он потянулся к ружью, но руки плохо слушались его. Однако, страшный гость снова отрицательно помотал головой, после чего встал и пошел прочь. Со спины он выглядел еще хуже, чем спереди – спины просто не было, ни кожи ни мышц. Были видны ребра и пульсирующие внутренности, играющие глянцевыми бликами от костра. Снова затрещала искрами очередная веточка. Михаил не выдержал и закричал… точнее пытался закричать, но грубая ладонь зажала его рот.

Михаил принялся отпихивать руку Серова. Силен, гад! Удалось ткнуть негодяя кулаком под ребро и хватка ослабла. Михаил, наконец-то дотянулся до ружья и направил ствол на Серова. Тот запричитал, будто ничего не было:

― Михаил, Миша, успокойся. Тебе просто кошмар приснился, положи ружье.

Кошмар, как же! Михаил осмотрелся – вокруг было тихо, пусто и… совершенно спокойно. Ни звука. Серов имел вид не то заспанный, не то встревоженный и напуганный – по нему не разберешь. А вдруг, это действительно страшный сон? На всякий случай, Михаил не выпустил ружье, но отвел ствол в сторону. А еще он решил не спать до самого рассвета.

Одна мысль заставила его вскочить с места. Потроха! Уже рассвело – все-таки заснул, не выдержал. Серова не было, как не было и птичьих внутренностей на земле. Сон, как же! Ну, ладно, без Серова ему отсюда не выбраться – придеться пока поиграть в его игру. Проводник вскоре вернулся и они стали собираться, как будто ничего не случилось. Всю дорогу Михаил молчал, как, впрочем и Серов. Хотя казалось, что иногда тот порывается начать разговор, но Михаил в этот момент намеренно отходил в сторону. Не время пока для серьезной беседы.

Лишь когда закончился лес и вдали показались коньки деревенских крыш с развилками антенн, он стал осторожно взводить курки. Задумался. Нет, не стоит ломать себе жизнь из-за такой сволочи. Михаил отбросил ружье, развернулся и бросился к Серову. Сходу он прицельно попал кулаком в глаз негодяю. Сразу же ударил еще, и снова. Серов пытался закрываться, но, ошарашенный, делал это не очень успешно.

‒– Ты чего? За что? –‒ лопотал он, размахивая руками.

― Ты мне глаз хотел выколоть, мало тебе этого? И не надо про кошмары, которые мне снились – я все знаю.

После очередного удара Серов рухнул на колени и закрыл лицо руками. Михаил уже размахнулся ногой для хорошего пинка под ребра, когда услышал всхлипывающий голос:

― Да, это не сон. Это кошмар наяву. Я должен был попытаться. Ведь он из-за меня пропал – я брата на тот спор подначил. Думал, пошутили и забыли, но он спьяну шуток не понимает – на самом деле отправился в тот же вечер, чтоб на спор разорить то заветное место в лесу, куда старики еду с водкой для лесных духов по праздникам носили. Ушел и пропал, следов не оставил. Уже почти двадцать лет прошло. Ни тела, ни костей не нашли. Леший его забрал! Он до сих пор кружит в лесу и не может выйти – духи путают ему дорогу. Я иногда чувствую в лесу, что брат где-то рядом, что совсем недавно он тут проходил, но найти с помочь ему не в силах. Мы ведь могли в нескольких метрах быть один от другого, но не встретиться – леший крутит умело, морок наводит. Представь только, как ему там страшно, одному? А Леший не отдает, как я не просил, что не предлагал…

Михаилу эти слова показались безумней увиденного в ночи. Он вспомнил кое-что и пнул Серова в бочину:

― Ты мой глаз предлагал и меня… Стоп! Но тот, лохматый, он ведь твой глаз требовал. У тебя же была ночью возможность вернуть брата! При чем здесь я? Свой глаз чего не отдал?

― Я ис-ис-пугался-яя, ― прохрипел Серов и зарыдал. Он ревел громко, с подвываниями, как перепуганный мальчишка, странным стечением обстоятельств заключенный в большое тело пожившего уже мужика. Это был совсем не тот вчерашний великан, суровый, как герои историй Джека Лондона. Тот человек теперь тоже пропал, как и его брат много лет назад – осталась лишь слабая, плаксивая оболочка из плоти и крови.

Михаил вдруг понял, что не испытывает больше ненависти. На смену злости пришло отвращение с ничтожной примесью жалости. Он оставил ревущего Серова, подобрал ружье и пошел в сторону домов.

Как хорошо, что уже сегодня он вернется в город, чтобы забыть поскорей этот неудавшийся отпуск.

Есть кто живой?

Холод, жуткий холод наполняет мое тело и разум до последней клеточки. Кажется, всё вокруг дрожит от холода. При малейшей попытке пошевелиться мокрая одежда липнет и обжигает мерзким ознобом кожу. Однако, сидеть на этой ветке, не шевелясь невозможно – затекают до полного бесчувствия ноги. Удивительно, как я не свалился, пока спал. Правда, со сном это полубредовое состояние имеет мало общего. Всю ночь я дрожал от холода, ворочался и вздрагивал от любого звука, мало-мальски отличного от шороха листьев и шума падающих капель.

Стало немного светлее – достаточно для того, чтобы при движении не наткнуться на острый сук и не провалиться в залитую водой яму. Надо выбираться из этого болота, пока ещё могу двигаться. Аккуратно, стараясь не сорваться , я начал спуск по скользкому стволу осины. Ноги с хлюпаньем погрузились в размякшую траву. По щиколотку в воде, шатаясь от усталости и напряжения, я начал двигаться в ту сторону, где по моему мнению должна быть дорога. В который раз я проклял тот день, когда решил отправиться в эту прогулку.

*****

Началось всё за неделю до отпуска. Перед сменой в привокзальном киоске обратил внимание на туристическую карту своей родной области. Решил, что перед отпуском не помешает наметить маршруты вылазок на природу, желательно в места, где бывать пока не довелось.

Ближе к обеду приехал начальник команды с парнем лет двадцати: «Ну вот, Андрюха – проинструктируй человека. На время отпуска он тебя заменит». Андрей – это меня так зовут. Фамилия? Она вам ничего не скажет. Я не политик и не звезда экрана – я обычный охранник. Телосложение у меня скорее худощавое, рост чуть выше среднего, волосы темно-русые. Никакого образования, кроме среднего, получить не успел – сразу после школы в армию забрали. Так что, кроме охраны, нормальной работы найти не получается.

Трое суток отдыхаю, а на четвертые сажусь в электричку, и – в столицу, охранять вверенный объект. Работа скучная, и потому близость отпуска радовала меня всё больше и больше. Закончив инструктаж с новеньким, попил чаю и развернул купленную карту. Решил поискать, что интересного есть в окрестностях знакомых с детства мест.

Вот! То что нужно. Если принять во внимание масштаб карты, то в лесах, километрах в тридцати от деревни, где стоит дом моей бабушки, есть интересное местечко. Согласно условным обозначениям – небольшое село с церковью. Ближайшая жилая деревня – в семи-восьми километрах. С другой стороны одна за другой расположены две деревни с пометкой (н.жил.), то есть не жилые.

Закрыв глаза, я живо представил, встающие из-за крон деревьев, золотые маковки куполов. Я большой поклонник старой русской архитектуры, особенно такой величественной, как церковная. И, что скрывать, появился своеобразный зуд «черного археолога» - а вдруг удастся в нежилых деревеньках добыть вещи, которые заинтересуют антикварные комиссионки. Всё! Решено – маршрут выбран. Тем более, что в ту сторону я ни разу не ходил, да и бабуле по огороду помочь надо.

****

Первая половина отпуска пролетела незаметно – пляж, рыбалка, дискотека. Отдых есть отдых. Потом на поезд – и в деревню. Там работы на огороде всегда хватает. Когда до конца отпуска осталась неделя, я вспомнил о своем желании посетить сельскую церковь. В сарае нашел свой старый велосипед. Проверил – проехал пару раз из одного конца деревни в другой – остался доволен состоянием своего транспорта.

Прикинул, что на всю поездку придется потратить от силы часов пять. Потому решил не брать с собой лишних припасов и ехать налегке. Вечером вышел на реку – полюбоваться закатом. Закат порадовал буйством красок и малым количеством облаков на горизонте. По всей видимости, погода завтра будет благоприятна для путешествия. Всю ночь я проспал крепким сном без тревог и плохих снов.

Проснувшись, когда солнце поднялось достаточно высоко, я сбегал на реку искупаться. Погода действительно была великолепной. Плотно позавтракав вареной картошкой с зеленью и молоком, я оседлал велосипед и отправился в путь. С собой прихватил лишь армейскую фляжку с водой и складной перочинный ножик. Оделся соответственно жаркой погоде – футболка и спортивные брюки. На всякий случай решил прихватить и олимпийку, повязав её за рукава на пояс.

Ехать через поле по плотно укатанной мелким местным песком грунтовой дороге – сплошное удовольствие. Над слегка порыжевшим жнивьем вьются пташки. За, растущими по кромке поля кустами бредняка, раскинулась, подернутая легкой рябью, поверхность реки. Теплый воздух мягким встречным потоком ласкает кожу. Вскоре, переехав через небольшой ручей, я оказался в соседней деревне – Бородково, расположенной у железнодорожного моста. Здесь мне приходилось бывать довольно часто, так как в этой деревне, сразу за переездом, находится ближайший магазин, или, как его все называют – сельпо. Подъехав к переезду, спешился и повернул было к мосту, но передумал, вспомнив, что на карте был отмечен ещё один мост выше по реке. Решил, что интереснее будеттуда ехать по этому берегу, а уже обратно – по противоположному.

За переездом стояли три дома, магазин, колодец-журавль и пара лодочных сараев. Дальше дорога, через узенькое поле с пасущимися коровами, уходила в неглубокий лог, буйно поросший кустарником. Дальше мне ещё заходить не доводилось.

Проезжая мимо сельмага, внутренне усмехнувшись, обратил внимание, что на закрытой двери висит огромный амбарный замок. «Как всегда!» - подумал я, и сильнее нажал на педали.

Овражек пришлось пересечь на своих ногах. В этом месте дорога представляет собой грязное месиво, истоптанное коровами, и непроходимое для велосипеда. От полуразвалившейся фермы пахнуло смесью запахов сена, аммиака и навоза.

За фермой начинался густой лиственный лес, перемежающийся маленькими расчищенными пятачками полей. Довольно долго пришлось ехать по неровному проселку, не встречая ни людей, ни построек. Река с каждым километром становилась всё более узкой и извилистой, временами исчезая за густыми прибрежными зарослями. На небе появились неподвижные гряды кучевых облаков. Стало очень жарко, даже душно.

Так я ехал около часа. Потом друг за другом потянулись небольшие деревеньки. На другом берегу речки, как в зеркальном отображении, стояли дома других деревень. У заборов бродили куры. Где-то топили баню. У одного из колодцев остановился попить прямо из ведра чистейшей холодной воды. Плеснул пригоршню в лицо и на шею. На время стало легче переносить духоту, да и пот ненадолго перестал щипать глаза.

После третьей деревни снова долгое время пришлось ехать, не встречая никого на пути. Стали жутко донимать слепни и оводы. Вкупе с усиливающимся зноем, это сильно раздражало. Лес вдоль дороги заметно поредел, временами переходя в кущи низкорослого кустарника.

Неожиданно на проселок, метрах в десяти передо мной, выскочила лиса. Добежав до травянистой полосы между колей, рыжая остановилась, так же неожиданно, как и появилась. Я поставил ногу на землю, не слезая с велосипеда. Лиса повернула голову, и посмотрела на меня. Доли секунды длился этот обмен взглядами, после чего зверь, в два прыжка, достиг кустов и скрылся. «Надо было фотоаппарат захватить», - с сожалением подумал я.

Глотнув воды из фляги, я продолжил путь. Вскоре из-за кустов показалась околица последней на этом берегу деревни – Лыково. В ней-то и был мост, по которому я намеревалсяпереправиться на другой берег. Речка в этом месте была такой ширины, что среди кустов и зарослей рогоза, сложно было увидеть её поверхность. Если бы не велосипед, то, разбежавшись, можно было перепрыгнуть на противоположный берег, не замочив ног.

У моста копошились в песке двое мальчишек. Увидев меня, они не смогли скрыть удивления на лицах – видимо не часто здесь посторонние люди появлялись. Более половины домов в деревне имели нежилой вид. А пацанов, видимо, на каникулы бабушке или деду привезли.

- Ребятня! До Плетькова далеко ещё?

- До куда, до куда? Не, мы не знаем. А вы у дедушки спросите. – сказал пацаненок, что постарше, и махнул загорелой ручонкой в сторону курившего у забора старика.

- Здравствуйте, уважаемый! Не подскажете – до Плетькова далеко добираться?

- А тебе зачем? На кладбище что-ли? – пристально посмотрев на меня спросил дед.

- Почему на кладбище? Просто посмотреть. Церковь там, да и ещё может что-нибудь.

- Нечего там смотреть, да и делать там нечего. Туда уж давно никто не ходит. Охотники пару раз уходили в сторону Плетькова, а обратно, наверное, получше дорогу находили. Здесь-то их потом не видели.

Дед явно был не в настроении. Разговаривал он со мной с плохо скрытым раздражением. «Ещё бы не одичать! Живет тут , наверное, весь год с двумя древними бабками на всю деревню, и только летом родственники навещают», - мысленно оправдал я неприветливый тон старика.

Будто прочитав мои мысли, дедок неожиданно сменил гнев на милость:

- До Плетькова-то километров восемь или десять. Дорога за теми домами начинается. Только её ещё отыскать надо.

- Спасибо большое, - я не стал больше задерживаться и поехал по, сложенному из толстых посеревших брусьев, мосту в сторону трех покосившихся домиков, указанных стариком.

*****

Доехав до конца дороги я понял, что имел в виду дед – дорога просто обрывалась у самого леса. Догадаться о том, что когда-то путь пролегал и дальше, можно было лишь по малозаметному просвету в кустах и заросшим канавкам колеи. «Странно – по этой дороге не ездили минимум лет десять. Значит, в Плетьково и в самом деле никто давно не живет», - с удивлением сделал я вывод. И снова «зуд кладоискателя»: «Значит, никто не помешает мне исследовать дома и церковь»

Слова старика насчет кладбища меня не удивили – раньше, обычно, людей хоронили недалеко от церкви. Но и проведать усопших, видимо, давненько никто не хаживал. Что-ж, всё становится гораздо интересней. А данные из карты, похоже, безнадежно устарели.

Немного отдышавшись и отерев пот со лба рукавом олимпийки, я зашел в лес. Ехать на велосипеде было невозможно, так как дорога, вернее, то, что когда-то было дорогой, густо заросло высокой травой. Пришлось катить велосипед, периодически пригибаясь перед низко согнувшимися сучьями, или перелезая упавшие старые деревья.

Невыносимая жара вкупе с тяжелым и влажным воздухом затрудняли дыхание. «Ну и парилка! Видимо, без грозы сегодня не обойдется», - решил я, смахнув со лба капли пота.

Метров через пятьсот , в кустах по краям дороги, стали заметны большие лужи красноватой воды. Глинистая дорожная поверхность размякла, и стала хлюпать и скользить под ногами. На колеса велосипеда налипали огромные комья грязи, и тащить его становилось невыносимо тяжело. Однако оставить его на дороге я не хотел, несмотря на явное отсутствие вокруг тех, кто мог бы его увести.

Стала появляться усталость, но остановиться для отдыха я не мог. И в не только из-за грязиокружающего болота. Основной пыткой для меня стали насекомые – оводы, слепни, мошкара какая-то беспрестанно атаковали меня – лезли в глаза, уши, нос, рот , и беспощадно жалили.

Никогда ранее я не сталкивался с такими болезненными укусами. Пришлось, несмотря на жару, надеть олимпийку, но, казалось, эти сволочи кусали даже сквозь плотную ткань, обжигая, как раскаленный металл. Кожа в местах укусов страшно зудела, и зуд этот не прекращался.

Впервые я столкнулся с такой массированной биологической атакой. При малейшей попытке остановиться, эти твари накрывали меня живым, жужжащим и жалящим ковром. Приходилось идти, постоянно отмахиваясь и охлопывая себя ладонями.

Грязь на дороге становилась все более вязкой и глубокой, местами достигая щиколоток. Кроссовки быстро покрывались неприятными комьями, так же, как и колеса велосипеда. Приходилось на ходу очищать их, быстро и с силой потирая о жесткую траву.

Временами приходили мысли о немедленном возвращении, не достигнув цели – ведь и смотреть уже, видимо, нечего: все село, должно быть, полностью развалилось от старости. Но от подобных мыслей я упрямо отмахивался – как бы тяжело ни было, но разворачиваться и уходить, когда до цели рукой подать, я не собирался.

Вокруг появлялось всё больше признаков дикой природы: дорожную грязь все чаще пересекали отпечатки копыт лосей и кабанов. В какой-то момент прямо из-под моих ног выпорхнула куропатка.

Временами заболоченная и заросшая колея совершенно исчезала среди кустов. Приходилось искать путь, продираясь сквозь плотные поросли, путаясь в паутине и проваливаясь ногами в канавки с грязной водой.

Природа, действительно, умеет быстро скрывать следы присутствия человека. На карте обозначена грунтовая дорога от Лыкова до Плетькова, а фактически её уже не существует. Не может быть карта настолько старой, чтобы так вводить в заблуждение. Значит, не так давно, эту дорогу можно было рассмотреть, по крайней мере, с самолета. А сейчас, даже находясь непосредственно на ней, сложно не сбиться с пути и верно определить направление.

****

Времени было уже достаточно много – по моим подсчетам около пяти часов вечера. Я же, несмотря на все попытки ускорить шаг, никак не мог выйти из этого заболоченного леса к своей цели.

Временами становилось сумрачно – видимо, когда солнце скрывалось за облаками. Жара при этом совсем не уменьшалась. Более того, если сумрак длился достаточно долго, к бесчисленным ордам слепней и мошек, присоединялись тучи комаров. Кровососы залетали мне в волосы, путались в них, и, прежде чем я прихлопывал их ладонью, успевали раздуться от крови. Волосы путались в трупиках комаров, и моей собственной крови. Голова непрерывно чесалась.

И вот, когда я окончательно решил, что заблудился, впереди стал заметен незначительный просвет. Я прибавил шагу, и вскоре дорога под ногами стала суше. Лес заметно поредел, и видимость значительно улучшилась. Близость цели прибавляла сил.

Вот, наконец, вдали между деревьями, почти на горизонте, показалась белая колокольня. Она возвышалась над дикой зеленью леса на фоне сгущавшихся облаков, и порождала своим видом трепетное, мистическое ощущение в душе. Крыши с крестом на колокольне не было – наверняка, провалилась от старости, или была снесена ещё во времена большевистских войн с религией. Проемы зияли темной пустотой. И все же это было, по-своему, красивое зрелище.

Из леса дорога вышла на открытый участок – по всей видимости, бывшее поле. Спутанная высокая трава уже полегла, лишь редкими пучками поднимаясь вокруг нескольких молодых осинок. Небо на горизонте, сразу за колокольней, заметно темнело – значит, не миновать грозы. Не зря весь день так сильно парило. Оставалось надеяться, что ненастье будет недолгим, и , как многие летние грозы, быстро сменится ясной погодой.

Недолго петляя по полю, дорога поворачивала за гряду кустарника. Зайдя за поворот, я увидел первый дом. Он практически лежал на боку, ясно показывая, что в селе давно никто не живет. Дерево, из которого дом был срублен, было серовато-черного цвета и все покрыто пятнами лишайника. Нижние венцы полопались и рассыпались рыжими лохмотьями трухи.

Открытый участок перед домом был жестоко изрыт и истоптан кабанами – пласты дерна были скатаны, как коврики, обнажая черную торфяную почву. Мятая трава вокруг «раскопок», да и следы копыт на влажном грунте не оставляли сомнений в авторстве этих земляных работ.

В первый дом я решил не заходить из-за его чрезвычайно ветхого состояния. Сквозь провалы в его стенах и так можно было кое-что увидеть. Это кое-что представляло собой: кучи старого тряпья, груды печного кирпича, осколки чугунов и глиняной посуды.

От соседнего дома не осталось совсем ничего, кроме, густо заросшего крапивой, холмика из бревен и кирпича.

Однако метрах в сорока от этих развалин, в тени высокой ветлы, стоял вполне пригодный к посещению домик. Конечно, время подействовало и на него, но покосился он совсем незначительно – в таком и жить можно. Сзади к избе, что обычно для наших мест, были пристроены друг за другом хлев и дровяной сарай, уменьшаясь по высоте подобно лесенке.

Чтобы подойти вплотную к дому, пришлось пробираться сквозь плотные заросли крапивы, спрятав руки в рукавах олимпийки, и закрывая ими лицо. Крыльца у входа в избу уже не было – отвалилось от старости. Порог входной двери находился на уровне моей шеи, что делало доступ в дом затруднительным. Конечно, это обстоятельство не помешало бы мне проникнуть внутрь, если бы не огромный и ржавый «амбарный» замок, наглухо запиравший тяжелую дверь.

Я решил пройти дальше, к хлеву, который обычно соединялся с домом отдельным входом. Ворота, ведущие в стойло для скота, к счастью, прогнили настолько, что петли с одной стороны совершенно отвалились. Отодвинув немного створку ворот, я вошел в прохладный сумрак помещения.

Вдоль стен стояли дырявые корзины, чугуны, вилы и … ступа. Да, настоящая деревяннаяступа, по высоте доходившая мне до пояса. Ступа была выдолблена из цельной деревянной колоды и местами рассохлась, но и в таком виде вызывала интерес. Такие вещи в наше время только в музее увидеть можно, да и не в каждом. Рядом, на земляном полу, лежал тяжеленный деревянный пест, и какая-то плоская бита с частыми канавками на одной стороне, и удобной рукоятью. Похоже, такими штуками раньше выколачивали белье.

Дверь, ведущая в дом, к великому моему сожалению, оказалась заперта изнутри. Подергав за ручку, я понял, что, если пытаться открыть эту дверь, то придется потратить много сил и времени, которого и так оставалось мало.

****

Побродив по пустому селу, я обнаружил ещё несколько вполне пригодных для посещения, и даже проживания, домов. С максимальной осторожностью я побывал в тех избах, куда смог проникнуть без особых усилий. Внутри них было пусто и неуютно. Поживиться тоже было особо нечем – попадались лишь чугунные утюги, веретёна, посуда – ничего стоящего внимания. Правда, на одном чердаке, мне попался разобранный старинный ткацкий станок. Но вещь эта такая громоздкая, что мой интерес к ней быстро пропал.

Около часа потратил я на обследование уцелевших жилищ, после чего, оставив в одном из дворов велосипед, побрел в сторону колокольни. Она возвышалась среди небольшого островка из старых деревьев. Подойдя ближе, среди деревьев я рассмотрел могильные кресты и повалившиеся оградки. «Ну вот, собственно, и кладбище», - отметил я, осматривая ближайшие могилы.

Прочитать таблички на многих крестах было сложно, но в целом, судя по датам смерти, здесь давно не было похорон. Бросилось в глаза несколько раскопанных могил. Наверное, в мягкой кладбищенской земле, какие-то звери рыли свои норы.

Колокольня, как ни странно, стояла сама по себе, без каких-либо основных церковных построек. Просто рассыпающаяся постепенно башня. Стояла она в сырой низинке, прямо в центре маленького кладбища. С небольшого расстояния строение выглядело гораздо более удручающе, нежели издали. Фасад был весь растрескавшийся, штукатурка осыпалась, кирпичи выпадали из кладки. Корявые деревца и кустики росли на выступах стен снаружи и внутри здания. Доски и толстые деревянные балки внутри прогнили и, поломанные, обвисли.

Пока я осматривал колокольню и кладбище, заметно потемнело. Выйдя на открытое место и взглянув наверх, я понял, что сейчас будет гроза – небо быстро заволокло иссиня-черными тучами с рваными бурунами понизу. Коротко сверкали молнии и приглушенно ухал гром.

Не прошло и пяти минут, как поднялся сильный ветер, и зашумели деревья вокруг колокольни. Через мгновение ветер стих, и на мое плечо упала необычайно крупная капля. Несколько таких же тяжелых и редких капель расплескались поблизости в траве. Я прибавил шагу, потом и вовсе побежал в сторону дома, в котором оставил велосипед.

Когда до калитки оставалось не более пяти шагов, вновь поднялся сильнейший ветер, и, почти одновременно, начался ливень такой силы, что насквозь промочил мою одежду до того, как я вскочил в дверь. Внутри пахло старой древесиной и сыростью. Дождь лихо барабанил по оконным стеклам. При сильных порывах ветра дом натужно скрипел, а из жерла покосившейся печи исходил сиплый гул.

Снаружи бушевала сильнейшая гроза. За слепящими вспышками молний мгновенно следовали оглушительные раскаты грома. От такого грохота дребезжали стекла в окнах, а я машинально пригибался.

В углу, напротив печи, на потолочных досках виднелось темное пятно гнили, с которого начинала капать вода. На всякий случай, я подвинул ногой старый чугунок, и капель звонко забила об его дно и стенки. Просто удача, что в такойливень, поблизости оказался вполне сносный домик, способный устоять даже против достаточно сильных порывов ветра. Ведь, учитывая, что обратная дорога предстояла дальняя, идти мокрым было бы крайне неприятно.

Я снял промокшую одежду, с усилием выжал её, и повесил просушить на металлические дуги тяжелой пружинной кровати. Сам же присел на деревянную скамью, и, глядя в окно, стал ждать окончания ливня. По опыту я знал, что чем сильнее дождь, тем быстрее он заканчивается.

****

Вопреки ожиданиям, дождь не собирался прекращаться. Через какое-то время лишь стих ветер, и косой, хлещущий ливень превратился в обычный, но достаточно сильный дождь. Идти по такой погоде обратно просто нереально – и без того труднопроходимая дорога, теперь, скорее всего, окончательно размыта ливнем. Меня все ещё не покидала надежда, что дождь до захода солнца закончится, и дорогу, возможно, удастся хоть как-то разглядеть.

Однако с каждой минутой призрачная надежда таяла. Дождь не ослабевал, да и одежда высыхала очень медленно. В доме и до того было прохладно, теперь же меня стала пробирать легкая дрожь озноба. Я сорвал с кровати старое, пыльное покрывало, встряхнул его, и обернул свое тело. Через какое-то время дрожь прошла, но навалилась жуткая усталость. Монотонная дробь дождевых струй по стеклам и крыше, а также размеренный звон капающей в чугун с потолка воды, действовали усыпляюще.

Веки тяжелели, мысли в голове путались. Я решил встать с жесткой скамьи и походить, чтобы развеять сон. Сначала это помогло, но стоило остановиться, дрема наваливалась с новой силой. В конце-концов я решил не мучить себя, и прилег на скрипучую железную кровать, напоминавшую армейскую шконку, но больших размеров.

Последнее, что я запомнил, перед тем, как провалиться в глубокий сон, были сбегающие по стеклу дорожки воды, дрожащие листья дерева и, в их просвете, темный силуэт колокольни.

****

Проснулся я так, как вынырнул с глубины – жадно хватая ртом воздух. Сердце пыталось выпрыгнуть из груди, а кожу покрыли мурашки. Видимо, на новом, незнакомом месте мне приснился жуткий кошмар, но какой именно я вспомнить не мог – в голове роились бессвязные образы, быстро растворившиеся с пробуждением.

Вокруг была полнейшая темнота. «Однако! Вот так вздремнул», - раздосадовано удивился я. Теперь до утра придется сидеть здесь, и никак иначе. Судя по звукам, доносившимся снаружи, дождь так и не прекратился. Меня посетила мысль о том, что дорога, видимо, слилась с окружавшим её болотом. Мысль эта была очень неприятна, но не она была причиной тревоги, охватившей меня сразу с момента пробуждения. Видимо, приснившийся кошмар не хотел отпустить меня.

И тут я распознал причину неосознанного беспокойства. К шуму дождя и шелесту листьев снаружи примешивался новый звук, который был явно ближе. Исходил он со стороны двери, но не от самого входа, а сверху – с чердака. Это был даже не звук, а, скорее, его предчувствие – настолько он был тих. Чем-то похожий на дыхание, он неуловимо, но отличался от звуков, которые мог бы породить ветер.

Я застыл, стараясь не потревожить скрипучих пружин кровати. Страх постепенно сковывал мое сознание. Оставалось одно желание – чтобы тот, кто дышит на чердаке, не догадался о моем существовании.

А дышал там явно не человек – что делать человеку в полной темноте на чердаке заброшенного дома, и как он мог пройти, незамеченным мной. Звуки, исходящие сверху, явно говорили о немалых размерах, находившегося там существа. Зверей подобного размера вокруг водилось немного, да и что могли бы делать на чердаке лось или зубр? К тому же интуитивно ощущалась угроза, исходящая с чердака.

Около часа, как мне показалось, я лежал не шелохнувшись и дыша «через раз». Таинственный шум прекратился внезапно, как бы растворившись в шорохе дождя. Какое-то время я продолжал вслушиваться в темноту, но вскоре, не выдержав напряжения, забылся сном.

****

Когда я открыл глаза, из окон уже пробивался свет. Дождь все также продолжал шуметь за окном. При сумрачном утреннем свете ночное происшествие воспринималось совершенно иначе, чем в ночной темноте. Проснувшись, я не мог сообразить – действительно ли я просыпался ночью, или же это был просто кошмар: реалистичное, но, всё-таки, сновидение.

После пробуждения меня больше занимало другое: я чувствовал страшный голод. Неудивительно, учитывая, сколько мне вчера пришлось пройти и проехать. Было ощущение, что живот прилип к позвоночнику. Плюс ко всему, к утру заметно похолодало. Не снимая покрывала, согретого теплом моего тела, и ставшего как-бы частью моей кожи, я потянулся за одеждой. К счастью она высохла, хоть и была холодной на ощупь. Превозмогая дрожь, я скинул покрывало и быстро оделся. Застегнув «молнию» олимпийки до самого горла, я снова накрылся покрывалом, как плащом.

Решив для начала осмотреть дом внимательнее, я пошел к печи. На полке, рядом с печью стоял короткий свечной огарок в маленькой граненой стопке, и больше ничего не было. В нише под печкой лежала тяжелая кочерга и груда щепок. Перерыв всё вокруг, самого главного – спичек – я так и не обнаружил.

Мучимый холодом и голодом, я вышел в сени, а оттуда – в хлев. В пространстве под лестницей я, наконец-то, увидел то, что могло бы облегчить моё положение. Там лежала керосиновая лампа с расколотой колбой. В надежде найти в бачке лампы хоть несколько капель горючей жидкости, я опустился коленями на холодный земляной пол, и протянул руку к находке.

« Не станут же хозяева сливать остатки керосина, прежде чем бросить лампу под лестницу? И не мог же он испариться? Или мог?» - мысли сменяли одна другую с поразительной быстротой. С замиранием сердца я встряхнул лампу. О, счастье! Послышался легкий всплеск – значит, немного горючего у меня есть.

Еще несколько раз я выбегал в бывший скотный двор. Собирал осыпавшуюся дранку, пучки сена. Оторвал несколько досок. Выковырял между бревен немного сухой пакли для растопки. Из-под нижних венцов вытащил пару булыжников, являвшихся, видимо, частью фундамента. Скоро все, что было необходимо, лежало рядом с печью, и я приступил к растопке.

С усилием свернув прикипевшую головку с бачка лампы, я пропитал остатками керосина паклю, и положил ее в печное жерло. Поверх пакли сложил дранку, предварительно наломав её потоньше. Потом пошли в дело щепки потолще.

Взяв в руки булыжники, я ударил несколько раз их один об другой. Не сразу, но при ударе стали появляться небольшие снопы искр. Стараясь, чтобы искры падали на паклю, я работал булыжниками довольно долго. Руки начали болезненно гудеть, когда, наконец-то потянулся тоненький дымок тлеющей пакли. После того, как я с силой подул на растопку, появился слабенький язычок пламени.

****

Согревшись, я почувствовал себя несколько лучше. Сначала печь жутко дымила, но, прогревшись, перестала коптить, и показала вполне рабочее состояние. Лишь голод не давал мне покоя. Под ложечкой неприятно тянуло. Необходимо было хоть что-нибудь съесть, иначе я не мог ни о чем больше думать.

И тут мне пришла в голову идея: ведь рядом с домом должен был когда-то быть огород. Надо поискать, а вдруг что-нибудь, да растет ещё съедобное. Чтобы не мочить снова свою одежду, я одел, преодолевая брезгливость, найденный в сенях пыльный и тяжелый плащ.

С трудом пробираясь сквозь мокрые и перепутанные дождем и ветром заросли крапивы, я принялся искать то, что могло быть огородом. Найти что-либо среди бурьяна, высотой в человеческий рост, было, мягко говоря, сложно. Но, тем не менее, голод придавал целеустремленности. Вот, наконец, метрах в десяти за домом, я заметил просвет в зарослях, и вышел на участок правильной формы, с более низкой растительностью. Сомнений не оставалось – это и есть бывший огород.

Однако, радость от увиденного быстро померкла: на участке росли одуванчики, тимофеевка, овсюг и другие сорные и луговые травы. Раздвигая траву руками, я пытался найти что-нибудь, чем смог бы утолить, или, в крайнем случае, заглушить голод.

Без малогополчаса поисков, всё-таки увенчались относительным успехом. Удалось найти четыре, уже поникших картофельных кустика, с десяток морковин, и штук пять луковиц сомнительного происхождения. Мокрый дерн под картофельной ботвой я подрезал перочинным ножом, отгибал, и , раскапывал землю руками, стараясь не упустить даже самой мелкой картошины. Морковь же и лук вытягивал за ботву, как обычно.

Овощи были одичавшие и очень мелкие: картошка чуть больше гороха, морковь, хоть и оранжевая, величиной с мизинец. Но, как говорится: на безрыбье, и рак – рыба. Я поскорей отправился в дом – нужно было успеть еще наломать досок, для поддержания огня.

У печки я нашел маленький чугунок, оттер его землей, сполоснул, и набрав дождевой воды, накапавшей в большой чугун, поставил на печную плиту. Есть хотелось так сильно, что с овощами я не возился, не чистил их, а бросил в воду, лишь сполоснув. В итоге, получилась какое-то непонятное варево, но для меня это была пища богов. Не хватало соли: её я в доме не нашел, да и картошка с морковью – не такая уж сытная еда, но все-таки голод немного отпустил.

Поев, я стал размышлять над сложившимся положением. Положение, надо сказать, аховое. Дождь льет уже почти сутки, не переставая. Значит дорога, по которой я сюда пришел, совершенно раскисла и слилась с окружавшей её топью. Куда я пошел никто не знает. Бабулю вряд ли обеспокоит моё исчезновение – я частенько уезжал домой без предупреждения. Она будет думать, что, и в этот раз, я уехал домой пораньше. Телефона в деревне нет, позвонить и узнать, приехал ли я, нет никакой возможности. Родители, естественно, считают, что я до сих пор в деревне. Забеспокоятся только через неделю, когда надо будет выходить на работу.

Значит, выбираться надо самому, и поскорее, а то без нормальной жратвы долго не протянешь. Да и тело донимал зуд: то ли от сырости, то ли от вчерашних жестоких укусов, то ли от пыли старого дома какая-нибудь дрянь переползла.

И тут я вспомнил карту, и то, что от Плетькова есть дорога, противоположная той, по которой шел я. Насколько мне помнилось, эта дорога шла через лес, через две нежилые деревни, и выходила к железнодорожной станции. Я решил попытать счастья в этом направлении.

Велосипед я с собой брать не стал – если что, вернусь, когда будет посуше. Одел уже испытанный старый плащ, и вышел и дома. Дорога, пролегавшая между местом моего ночлега и колокольней, уходила вправо, к небольшому ручью. На другом берегу ручейка виднелись два гнилых домика и остов сарая. Подойдя ближе к берегу, я обнаружил, что деревянный мостик прогнулся и полностью ушел под воду. Но, к счастью, ручей был достаточно узок, и затонувшую часть можно было без труда пререпрыгнуть.

Подобрав полы тяжелого плаща, я разбежался, и, с силой оттолкнувшись, прыгнул. Приземлившись, я с трудом удержал на мокрых досках равновесие, но все же устоял и пошел дальше. Однако, сразу же за ручьем очертания дороги полностью исчезали в мокрой траве, и было совершенно неясно, какого направления придерживаться.

Внимательно осмотрев кромку леса, я тщетно пытался обнаружить мало-мальский просвет в кронах деревьев, который указывал бы на наличие когда-то дороги. Ничего не рассмотрев я, тем не менее, решил подойти ближе к лесу, и попытаться с близкого расстояния рассмотреть дорогу.

Путаясь ногами в мокрой траве, раздвигая ветки кустов вел я свой поиск вдоль границы леса. И уже почти отчаялся, когда нашел то, что искал. Ну не совсем то: не дорогу, а всего лишь узкую, малозаметную тропку, но, видимо, она и была обозначена на карте тонкой линией. У меня вновь появилась надежда вернуться, наконец, из этой неудачной прогулки.

Не теряя ни секунды, я вошел в лес. Идти было нелегко: плащ спутывал движения, ноги при ходьбе неприятно скрипели и чавкали в безобразно размокших кроссовках. Руки приходилось держать на уровне лица, чтобы защитить глаза от хлещущих мокрых веток.

Несмотря на все эти трудности и скользкую траву под ногами, я старался идти как можно быстрее, чтобы выбраться из этого сумрачного леса к цивилизации. При столь высоком темпе движения, я стал быстро уставать. Кожа под намокшей одеждой покрылась потом. Смешиваясь с потом, заливали глаза капли дождя. Воздуха не хватало. В висках гулко пульсировала кровь, покалывало в боку.

Приходилось часто останавливаться, чтобы перевести дух, опершись рукой на ствол дерева, или садясь на мокрый валежник. Во время одной из таких остановок, за спиной отчетливо послышался одинокий звук сломанной ветки. Повернувшись и оглядывая сумрак подлеска, я пытался высмотреть источник шума. Однако ни человека, ни зверя, никого поблизости не было. Лишь появилось тревожное ощущение того, что кто-то пристально разглядывает меня, следит за мной.

Ощущение было настолько явным и пугающим, что, несмотря на усталость, я встал и пошел дальше. Тем не менее, иррациональное ощущение слежки не пропадало. Оно, как кнут подстегивало меня, заставляя ускорять шаг. Разум подсказывал, что это всего лишь следствие усталости, голода, ночных кошмаров и плохой погоды.

Я всегда был трезвомыслящим и волевым человеком, но в полном одиночестве, в темном, сыром лесу, я не в силах был справиться со своими чувствами и продолжал мчаться, как загнанный. Несколько раз боковым зрением я замечал движущиеся силуэты, но, поворачиваясь, находил взглядом лишь дрожащие под дождем листья и ветви.

Человек, увы, не машина, и остановки всё же приходилось делать, и, с каждым разом всё более продолжительные. Присев на поваленное ветром дерево, с разрывающимися отодышки лёгкими, я попытался ещё раз сориентироваться в сложившемся положении.

Во время всей этой гонки по лесу, я потерял счет времени. Но в одном я был твердо уверен – шёл я уже очень долго. Шёл долго, и, несмотря на все остановки, шел быстро. Согласно запомнившимся мне данным из карты, я уже давно должен был выйти, если не к железной дороге, то к одной из нежилых деревень точно.

Однако, я не встретил, не только следов человеческого жилья, но и ни одного расчищенного от деревьев места, ни одного даже просвета в лесных зарослях. В том, что не сходил с тропы, я был абсолютно уверен – только по ней и можно было как-то идти. Если бы я попытался свернуть с проторенного пути, мне пришлось бы не идти, а медленно продираться сквозь переплетенные ветви кустарника, многолетний травостой и валежник. Видимо, скоро, через какие-нибудь пару сотен метров, этот лес всё-же закончится. Должен закончиться, иначе мои нервы просто не выдержат.

И тут, неожиданно, ход моих мыслей был грубо прерван звуком, так напугавшим меня ночью. Это было тяжелое, сиплое дыхание на фоне шороха падающих капель. Нельзя было понять, откуда исходит этот шум – он был повсюду, окружал меня со всех сторон. По позвоночнику прошел неприятный холодок. В горле пересохло. На доли секунды меня охватило оцепенение. Но, мгновение спустя, звуки стали громче, и бросился бежать со скоростью, на которую вряд ли когда-либо был и буду способен.

Не помню, сколько длился этот панический бег. Проанализировать причину моего страха я тоже не мог. Лицо и руки были в кровь исхлестаны сучками. Лишь чудом уцелели глаза. Легкие готовы были просто взорваться. Это безумие остановилось, только когда я зацепился ногой за торчащий из земли корень, и плашмя рухнул, с размаху ткнувшись лицом в пропитанный влагой мох. Упав, я понял, что сил бежать просто не осталось, и остался лежать, пытаясь отдышаться.

Осторожно приподняв от земли голову, я осмотрелся вокруг, и прислушался. С огромным облегчением отметил, что ничего необычного не видно и не слышно. Но кое-что всё-же заметно изменилось: почва здесь была уже вязкая и заболоченная. Вряд ли я смог бы точно определить, сколько я так лежал, набираясь сил. Чтобы утолить жажду, тянул через мох воду, как через фильтр. Но, когда заметно стал чувствоваться холод, я медленно встал, цепляясь за ветки, и побрел дальше на дрожащих от усталости ногах.

****

Идти становилось всё труднее. Тропинка всё чаще скрывалась в лужах воды или расползалась липкой торфяной грязью. Сказывалась физическая и нервная усталость, да и недоедание не придавало сил. Преследовавшие меня всю дорогу страхи и непонятные, угрожающие явления, казалось, прекратились. И теперь я маниакально преследовал единственную цель – выбраться из леса, выйти на открытое место, к людям.

Ступать приходилось осторожно: раз наступив в, казалось бы, мелкую лужицу, я по грудь провалился в трясину. Многих потраченных сил стоило выбраться из склизкой черной жижи.

И вот, в какой-то момент, в конец устав бороться с отчаянными мыслями, я заметил впереди долгожданный просвет. Наконец-то! Сердце забилось в ликовании. Несмотря на жуткую усталость, я чуть ли не побежал к вожделенному выходу. Земля под ногами стала тверже. Вдали за деревьями уже можно было рассмотреть какие-то строения. Я еще прибавил шагу. Быстрей, быстрей! Отодвинув ветку кустарника, я вышел из леса к свету, и чуть не заорал от бешенства и отчаяния – передо мной белел на фоне сумрачного неба, окруженный зеленью древесных крон, знакомый силуэт полуразрушенной колокольни.

Ноги подкосились, и я осел коленями на мокрую землю. Вогнав пальцы в мягкую дернину, я сжимал кулаки, срывая с корнем траву, и швыряя её перед собой. Злоба сменилась отчаянием – неужели снова придется провести ночь в том же доме. О том, чтобы пробовать вновь идти в лес, не могло быть и речи – уже скоро стемнеет, да и от усталости, сырости и холода меня уже слегка лихорадило. Жизненно необходимо было просохнуть и поспать перед очередным штурмом черного леса.

Отдышавшись и немного смирившись со своим положением, я медленно поднялся на ноги и пошел в сторону колокольни. Надо ещё успеть до наступления темноты подготовиться к ночлегу. Идя к старому дому, не раз замечал боковым зрением странные движущиеся тени, которые объяснял общей усталостью и лихорадочным состоянием. Правильность этих объяснений подтверждалась тем, что, оборачиваясь, я не замечал никакого подозрительного движения.

Дойдя до дома, в сарае и хлеву я наломал побольше сухих досок и щепок. За несколько раз перетащил их, и всё, что, по моему мнению, могло бы послужить в качестве дров, к печи. Знакомым путем прошел в огород, и безуспешно попытался разжиться чем-нибудь съедобным. На сей раз удалось найти лишь мелкий куст картофеля и пару луковиц. Клубней было всего пять, и размером чуть больше фасоли.

И тут мне пришла в голову идея, ещё вчера вызвавшая бы у меня сильнейшее отвращение. Выкапывая картошку, я обратил внимание на крупного червя. Из-за продолжительного дождя, черви повыползали ближе к поверхности, и собирать их будет не сложно. Чем не еда? Едят же их птицы, рыбы, да и в некоторых диких племенах, говорят, черви считаются чуть ли не деликатесом. Я же был настолько голоден, что стал бы есть и пауков, и траву, лишь бы заполнить ноющую пустоту желудка..

Я стал вырезать ножиком квадраты дерна, и, приподнимая их, выискивать среди травяных корней крупных червяков. Найденных червей я складывал прямо в карманы. Довольно скоро вместительные карманы плаща были наполовину заполнены шевелящейся, расползающейся, склизкой массой, и я отправился в дом.

Снова наполнив дождевой водой небольшой чугунок, я побросал туда лук, картофелинки и червей, предварительно споласкивая их от земли. Поставил чугунок на печь и накрыл сверху дощечкой, чтобы черви не выползли до того, как будут сварены.

Так же, как и в прошлый раз, пропитав керосином паклю, я поджег её, высекая из камня искры. Правда, теперь получилось гораздо быстрее, несмотря на слабость и дрожь в руках. Печь разгорелась. Я не стал закрывать печную дверцу, и сидел у огня, впитывая всем телом его тепло.

Скоро была готова похлебка из червей. От чугунка исходил необычный, но странно дразнящий аромат. Аккуратно сняв чугунок с плиты, я поставил его на пол, чтобы дать немного остыть вареву. Сам же продолжал любоваться оранжевыми язычками пламени, пляшущими в печи. Спустя примерно час, я согрелся настолько, что решил полностью снять одежду, и развесил её у печи для просушки.

Когда до чугуна стало возможно дотронуться ладонью, я приступил к трапезе. Стараясь не смотреть, и задерживая дыхание, я. сначала осторожно попробовал сваренное. Вкус, конечно, не самый приятный, но есть можно, если долго не разжевывать. Постепенно отвращение прошло, и все было съедено до дна. Проглотив остатки пресноватого бульона, я откинулся назад, ощущая приятную наполненность в животе, и разливающееся по жилам тепло.

Пока я возился с печью и едой, за окнами совершенно стемнело. Вместе с темнотой, пришли и воспоминания о предыдущей ночи. При свете утра, я думал о своем ночном страхе, как о следствии кошмарного сна, и не более того. Однако, после пережитого днем в лесу, все сомнения, касающиеся присутствия здесь чего-то враждебного, улетучились. Сидя в дрожащем свете печного пламени, я с усиливающейся тревогой посматривал в сторону двери.

Необходимо было исследовать чердак, чтобы узнать, что же мне может угрожать этой ночью. Надо найти какие-либо следы, чтобы понять природу угрожающего явления. Я решил не терять времени, чтобы не дать страху сковать мой мозг. Взяв стаканчик со свечным огарком, и запалив фитилек с помощью маленькой лучинки, я осторожно двинулся к двери.

На чердак можно было попасть из сеней, по стоявшей там приставной лестнице. Приставив лесенку к зиявшему над дверью лазу, я осторожно ступил на хлипкую перекладину. Как ни странно, но старая лестница достаточно уверенно выдерживала мой вес, несмотря на скрип и пошатывание.

Никаких посторонних звуков, за исключением шелеста дождя по крыше, с чердака не раздавалось. Это вселяло уверенность. Держа перед собой свечу, я заглянул в проем. Ничего особо примечательного заметить я не смог. Потрескавшаяся печная труба, слой окаменевшего птичьего помета на балках и потолке, тряпье по углам – вот всё, что я смог разглядеть.

Окончательно осмелев, я забрался внутрь, решив осмотреть все повнимательнее. Однако ничего, что говорило бы о присутствии здесь живого существа крупнее птицы, найти не удалось. Не удалось узреть и чего-либо паранормального в чердачной пыли. Лишь хлам, тряпье, и несколько старых оконных рам лежали на потолке. Успокоенный, я стал спускаться, прихватив лоскутное одеяло, с, вылезающими из швов, клоками серой ваты.

В этот раз я решил спать не на кровати, а на полу, около теплой печи. Вытряхнул и постелил одеяло. Покидав в печь остатки дров, я не стал закрывать дверцу, чтобы свет от огня немного, но рассеивал окружающую тьму. На всякий случай, около импровизированного ложа, положил ухват, и лег.

Какое-то время я обдумывал предстоящие действия, и, в конце-концов, принял решение с утра идти штурмовать дорогу, по которой прибыл сюда в первый день. Усталость и тепло укрывали мозг, мешая сосредоточиться. И тело, и разум не могли более противиться дремотной неге. Мысли путались в немыслимых комбинациях пережитых событий, и я погрузился в глубокий сон, без сновидений.

****

Проснулся яв окружении непроглядной тьмы. Дрова и уголья в печи полностью прогорели, и не давали ни малейшего блика. В голове звучала странная, ритмичная музыка. Так бывает, когда внезапно проснешься, и отголоски сна ещё кружат в сознании несколько секунд. Постепенно мелодия растворилась, но не полностью: продолжал раздаваться ритмичный, звонкий стук.

Я встряхнул головой, но стук не пропал. Он раздавался со стороны колокольни, и напоминал звук, возникающий при сильном ударе деревянным бруском по высохшему бревну. «Неужели люди? Если они сюда прошли, значит подскажут, как выбраться.», - с надеждой подумал я, встал и подошел к окну.

Долго и безрезультатно пытался я что-либо разглядеть в полнейшей черноте дождливойночи. Ни огонька костра, ни отсвета фонаря – лишь смутно угадывающийся силуэт колокольни. Вряд ли кто-либо из людей в полной темноте решит гулять по безлюдному месту, в окружении могил. К тому же звуки… Не слышно было ни голосов, ни шума, ничего, кроме странного размеренного стука.

С силой подергав за ручку рамы, я открыл окно. Створки с треском разошлись, и в лицо пахнуло прохладой и сыростью. Устранив тоненькую преграду, в виде треснутого стекла, я, тем не менее, не обнаружил ничего нового. Удары стали всего лишь слышнее.

Я пытался найти рациональное объяснение происходящему, и не мог. Слишком много здесь происходило непонятного и пугающего за эти два дня. Может, это и обычные явления для давно покинутых людьми селений, но человека, привыкшего к миру, где все явления имеют рациональную причину, это угнетало. Вот и сейчас, неизвестность снова рождала страх в душе.

Разумлихорадочно подыскивал успокаивающие объяснения происходящего, когда я понял, что нахожусь в доме не один. И как только я осознал это, сзади послышался шипящий вздох, и что-то холодное прикоснулось к спине. В ужасе я закричал, но крик застыл в горле, и тут я … проснулся.

Застывший в гортани крик, с пробуждением вырвался сдавленным стоном. Пелена кошмара до конца не сошла, и я оглядывал темные углы, рукой нащупав гладкое древко ухвата. Не сразу, но в голове прояснилось. «Дьявол! Неужели это просто кошмар!» - облегченно переводя дух, думал я. Лежа на полу я пытался выкинуть из головы сцены кошмарного сна, чтобы снова уснуть, когда почувствовал холодное дуновение. Осмотрев стену, я как бы вновь провалился в кошмар, увидев открытое окно.

Я точно помню, что наяву окна не открывал. Неужели я стал ходить во сне? Или ночью поднялся сильный ветер, и распахнул створки. Вряд ли: ведь не открылись же окна за столько лет. И тут появилось знакомое уже ощущение пристального, враждебного взгляда. Машинально взглянув на чуть более светлый, в сравнении со стеной, квадрат окна, я еле сдержал крик ужаса. В нижнем левом углу проема торчал абсолютно круглый и абсолютно черный силуэт, которого не было ещё недавно. Это была необычайно круглая и крупная голова, сверлившая меня взглядом.

Скованный ужасом, я старался не только не шевелиться, но и не дышать. Однако, напрасно. Видимо, разгадав направление моего взгляда, голова издала звук, похожий на злобное хмыканье. Вслед за этим, в окно быстро вскочило огромное тело, на мгновение целиком заслонив проем, и растворилось в черноте межоконного пространства.

И тут, словно внутри меня сорвалась тугая пружина, я резко швырнул в простенок ухват, как копье, одновременно вскакивая с пола. Вскочив на ноги, я бросился в сторону двери. Уже выбежав в сени, я услышал стук ударившего в стену ухвата. В слепой тьме коридора, меня кто-то, или что-то схватило за ноги. Едва не упав, я стал вырываться, пытаясь свободной ногой ударить невидимого врага. Но нога, рассекая пустоту, ударяла в пол.

Вырвашись из цепкого хвата, я успевал сделать лишь небольшой шажок, как невидимые руки снова хватали меня за щиколотки. Собрав в кулак остатки сил и воли, мне удалось ещё раз освободить ноги. В тот же миг я рванулся к выходу, и в один прыжок выскочил наружу, открыв дверь ударом плеча. Едва не поскользнувшись на мокрой траве, я, тем не менее, удержался на ногах, и с огромной скоростью помчался в сторону, где должна была быть дорога.

****

В темноте, среди мертвых домов, я летел со скоростью ветра. Встречный поток воздуха свистел в ушах. Придерживаться нужного направления можно было, лишь полагаясь на память и интуицию. Я бежал, не оглядываясь, но каким-то образом зная, что меня пытаются догнать. Какие-то тени, более черные, чем ночная тьма, выскакивали из домов и окружавшего их бурьяна.

В эту ночь я побил все рекорды скорости. Не останавливаясь, только выставив перед лицом предплечья - для защиты глаз – я вбежал в лес. Сколько длилась эта гонка, я не помню. Часто спотыкаясь о корни, падая, ударяясь о стволы деревьев, я старался, тем не менее, не сбавлять скорости. Лишь провалившись по пояс в яму с водой, и с трудом выбравшись из неё, решил отдышаться. Какое-то время не было сил пошевелиться. Легкие разрывались одышкой. Пот заливал глаза.

Когда дыхание успокоилось, я решил устроиться на ночлег. Так как на земле было по-щиколотку воды, я решил забраться на дерево, и там дождаться утра. Но найти подходящее дерево в этом болоте оказалось непросто. Первое, показавшееся мне подходящим, при попытке на него взобраться, рухнуло на землю, едва не сломав мне ногу. Но, в конце-концов, удача мне улыбнулась – попался достаточно крепкий ствол, в развилке ветвей которого я и разместился.

Обхватив покрепче руками ствол, я стал дожидаться утра. Незаметно я впал в полусонное забытье, премежающееся вздрагивающими пробуждениями от каждого подозрительного шороха.

Окончательно я пробудился, когда уже стало светать. Проснулся скорее от пробирающего до костей утреннего холода, чем от света, пробивающегося через стену листьев осины. Помассировав затекшие ноги, я медленно спустился на мокрую землю. Отчетливо помня, что спать я устроился лицом по направлению движения, я сразу же продолжил идти туда на нетвердых ногах.

****

Вот уже часа два я иду, не сворачивая, и проклиная сложившееся положение. Жуткую ночь стараюсь не вспоминать – и без того состояние мое все хуже и хуже. Озноб лихорадит тело, и слабость все больше охватывает меня. Надо поскорее вырваться из леса, пока остались хоть какие-то силы. Странно, но теперь мне даже не хотелось есть. Даже временами подкатывала к горлу тошнота. Да, видимо дела мои совсем неважно.

В этот раз я действовал умнее, чтобы не кружить на одном месте. С начальной школы я помнил о том, что лишайник на стволах деревьев растет всегда с северной стороны. Покидая место ночлега, я отметил направление, указанное пятнами лишайника, и старался, чтобы их положение на других стволах было неизменным относительно моего пути. Выйти на дорогу мне так и не удалось. Приходилось идти по заболоченному лесу, надеясь, что во время ночного панического бегства, я выбрал верное направление, и не сбился с него.

Состояние мое стало таково, что временами я на ходу проваливался в забытье, и реальность скрывалась за пеленой болезненного полусна. Приходя в себя, я с удивлением обнаруживал свое тело медленно бредущим по лесу, или усевшимся на замшелую корягу.

Частые остановки отнимали много времени. Я заметил, что вновь начинало смеркаться. Положение отчаянное – в таком болезненном состоянии ещё одна ночь в лесу может оказаться последней в моей жизни.

Я уже начал обреченно высматривать подходящее для ночлега дерево, когда, сквозь лихорадочный шум в ушах, стал пробиваться еле слышный собачий лай. Остановившись, я встряхнул головой, пытаясь прогнать галлюцинацию, но лай стал лишь отчетливее. Как ни странно, он раздавался со стороны спины. Значит, я всё-таки сбился и плутал по лесу.

Я развернулся и быстро пошел на звук, мысленно умоляя собаку не прекращать свой «концерт». Несмотря на свист в легких и покалывание в боку, передышек делать не хотелось, чтобы вновь не сбиться с пути. Чтобы не впасть в полуобморочное состояние, я до крови прикусил губу. Лай уже прекратился, но я не менял направления, пролезая через кусты и навалы валежника.

Лес кончился совершенно внезапно. Пробираясь через заросли бредняка, я словно вывалился на открытый участок. Уже почти стемнело, и в полумраке я увидел дом с горящей в окошке лампой.

Удача! Впервые за эти три дня я был по-настоящему счастлив. Неужели настал конец моим бедам? Я пошел в сторону дома. В сгущающемся сумраке, я пытался определить, куда же я вышел. Судя по всему – Лыково. Только вышел я достаточно далеко от места, где начиналась старая дорога на Плетьково.

Подойдя к дому, я постучал в светлое окно. Занавески на окне шевельнулись и затихли. Через минуту лязгнула щеколда, и на крыльцо вышел угрюмый старик в стеганой душегрейке и калошах на босу ногу.

- Чё стряслось-то, парень? Ты откуда здесь такой? – голос у него оказался сиплым, но, при этом достаточно громким.

- Да заблудился я. А, вообще, долгая история. Мне бы обсохнуть немного.

- Ну, заходи. Заодно и расскажешь свою долгую историю. Я люблю такие истории .

Видно было, как некоторое время, он размышлял – стоит ли пускать, или просто захлопнуть дверь. Он пропустил меня вперед, закрыл дверь на щеколду, и легонько подтолкнул меня к открытой двери, из которой лился свет. Кроме того, от двери тянуло долгожданным теплом и божественным запахом жареной картошки с салом и луком.

Когда мы вошли, дед, порывшись в комоде, протянул мне рубаху и штаны в тонкую полоску. Старик, несмотря на возраст, выглядел довольно крепким, и одежда его висела на мне, как на вешалке. Разумеется, я был несказанно рад и этому.

Мы сели за стол, и старик поставил на деревянную подставку почерневшую сковороду. Аромат еды кружил голову, и ни о чем больше я не мог сейчас думать. Хозяин, между тем, достал из под стола трехлитровую банку с прозрачной жидкостью, и поставил на стол два граненых стакана. Я ощутил резкий запах самогона. Дед налил и протянул мне почти полный стакан.

- Пей все! Тебе согреться надо.

Я не стал спорить, и, задержав дыхание, несколькими большими глотками осушил стакан. Старик подал ковшик воды, чтобы запить и смыть во рту сивушный запах. Я отдышался, и блаженное тепло ощутимыми волнами стало растекаться по жилам. Мы стали есть картошку прямо со сковороды. Только теперь я понял, что такое настоящее счастье. Только теперь я понял, что выбрался из леса, и, что все будет хорошо.

Наевшись и попив воды из ковшика, я начал свой рассказ сам – алкоголь развязал мне язык. Дед курил и слушал внимательно, не перебивая. К моему удивлению, он вполне серьезно воспринимал мои слова, и не усмехался, как над выдумкой чудака, или бредом сумасшедшего.

Когда я закончил говорить, старик некоторое время сидел в задумчивости. Я решил нарушить повисшую паузу прямым вопросом:

- А что, хозяин, раньше было что-нибудь похожее?

- Да как сказать… Надо тебе еще выпить. Вот этот получше будет – на дубовой коре.

Не ответив на мой вопрос, он достал из-под стола еще одну банку, жидкость в которой по цвету напоминала коньяк. Я выпил предложенный стакан залпом. Вкус действительно казался не таким противным, как до того.

Старик встал и стал неторопливо прохаживаться по комнате.

- Когда ясюда приехал жить, Плетьково уже было нежилым селом. Первое, о чем меня предупредили местные – никогда не оставаться в Плетькове на ночь. Днем можно туда ходить, но ночью – никогда. Что там происходило – никто не знал, но началось все, когда в Плетькове разобрали церковь. Люди стали просто пропадать. Власти пытались разобраться – бесполезно. Милицейские засады также исчезали после проведенной ночи. Лишь однажды, после ночного дозора, из Плетькова в соседнюю деревню пришел поседевший, и не способный произнести ни слова милиционер. С этого момента стала погибать и эта деревня. За месяц пропали три семьи. Остальные побросали дома и разъехались кто куда. С тех пор на ночь в Плетьково не оставался никто, а если кто из городских охотников и оставался – то не выходил обратно. А ты вот вышел. – сказав это дед склонился, и пристально посмотрел мне в глаза. Взгляд его был недобрый, очень недобрый.

До этого я слушал его рассказ, раскрыв рот от удивления, но теперь в его взгляде я прочитал неприкрытую враждебность.

- Извини парень, но я не хочу гибели нашей деревни. Эта зараза не должна пойти дальше. У нас все знают, что если кто-то провел ночь в Плетьково – тот должен остаться там навсегда.

От усталости и выпитого самогона я стал соображать очень медленно, но сейчас я понял, что дело плохо и попытался встать. Ноги сразу же подкосились, и я свалился на пол. Я попытался попросить о помощи, но изо рта вырвалось лишь нечленораздельное мычание. Конечности занемели и совершенно перестали слушаться. Голова кружилась все сильнее. В ушах шумело.

- Зря сопротивляешься, парень – это хорошее, испытанное средство. И поздоровее тебя люди с ног валились, - это было последнее, что я услышал, проваливаясь в забытье.

****

Тьма, окружавшая меня, плавно покачивалась. Я покачивался вместе с ней, как в колыбели. Волны мглы шелестели, накатываясь прибоем. Сколько прошло времени, я не знал. Дляменя уже не существовало самого понятия времени.

Вдруг окружающая чернота стала приобретать синий оттенок, потом небесно-голубой. Постепенно стали возвращаться и другие ощущения. Спиной я почувствовал твердые доски. Рук и ног я все еще не чувствовал, но в голове уже пульсировала навязчивая боль. С усилием подняв веки, я некоторое время озирался, не в силах понять, где я нахожусь.

Внезапно, как пелена спала с глаз, я вспомнил прошедшие дни, и с ужасом узнал место, где только что очнулся. Я лежал на полу, напротив окна, в котором различался силуэт полуразрушенной колокольни. Именно отсюда я и пытался выбраться последние дни, и вот я снова здесь.

Вспомнил я и роковой разговор со стариком. Как же он меня сюда дотащил? Явно не он один в этом участвовал. Однако, и крепкую же отраву он мне подмешал: сейчас уже почти стемнело, значит я был в отключке почти сутки.

Что же это за твари такие, что истребили все эти деревни? Ни под одно рациональное объяснение, то, что я видел, не подходило. Стали вспоминаться легенды о навиях – злобных духах умерших. Или о живших здесь в старину племенахлюдоедов, охотившихся на путников. Эти каннибалы молились идолам, которых натирали кровью съеденных, отчего у них ночами светились красным светом глаза и рты.

Версий много, и все небезупречны. Старикан связывал появление этих тварей с разрушением церкви. Возможно, связь и есть. Ведь церкви обычно ставили на месте более старой церкви, или часовни, а те, возможно, строились на месте языческих капищ…

Тут мои раздумья прервал знакомый стук – такой же я слышал две ночи назад, перед появлением таинственных тварей. Стук так же доносился со стороны колокольни. Нужно уходить как можно скорее. Уж теперь я не стану сразу обращаться за помощью к незнакомым людям.

В мои конечности только начала возвращаться чувствительность. Затекшие руки и ноги жутко покалывало и крутило. Но самое страшное я обнаружил, когда попытался подняться. Руки и ноги оказались туго связаны толстой веревкой. Причем руки были еще, в дополнение ко всему, притянуты веревкой к скобе, вбитой в стену у самого пола. Старый черт со своими помощниками подстраховались на все случаи.

Времени терять нельзя ни секунды! Тьма наступала с катастрофической скоростью. Судорожными движениями, помогая связанными ногами, я подтянулся к скобе. Попытка повернуться на живот окончилась неудачно: скрученная веревка больно стягивала, и без того затекшие запястья. Пришлось подтянуться к скобе вплотную, и выгибаясь, и выворачивая шею, нащупать губами узел. Наткнувшись на узел, я впился в него зубами в попытке расплести туго стянутые концы.

Оказалось, не так то просто развязать тугой узел зубами. Болела шея, которую приходилось неестественно выворачивать. Саднило содранные в кровь десны. Перед глазами плавно двигались мутные круги. А узел, между тем, не поддавался. Прошла вечность до того, как, вцепившись окровавленным ртом, я смог расплести веревку. Тысячи игл вонзились в затекшие до синевы кисти рук, когда кровь снова беспрепятственно наполнила их сосуды.

« Всё! Минуту отдышусь, развяжу ноги, и бежать. Бежать отсюда!» - думал я, ожидая, когда пальцы снова смогут действовать. И тут я понял, что уже не один в старом доме. По позвоночнику тихо пополз холодок ужаса. Обозревая темноту, я остановил взгляд на окнах. В их проемах угадывался уже не один, как в прошлый раз, а несколько страшных силуэтов. И они видели меня.

Забыв, что ноги еще связаны, я попытался вскочить, но запутавшись, рухнул навзничь лицом к двери. Тут же спазм ужаса прошел от низа живота к самому горлу – тьма в доме пришла в движение, одновременно со стуком распахнутых ставен. Всё…

Заблудиться в чистом поле("сырок" из 90-х)

Прохладный и солнечный октябрьский денек неспешно близился к завершению. Вечер пятницы будоражил близостью отдыха и развлечений выходных дней. Но только не для Рокотова Андрюхи. Он работал электриком в совхозе, где с апреля по конец октября – в период страды, суббота также была рабочим днем.

Совхоз – так по старой привычке и для краткости все называли сельскохозяйственное акционерное общество – занимал огромную территорию со множеством сел, деревень, ферм и полей. Однако администрация и обслуга базировались в городе-райцентре, в котором и жил Андрей. Электроцех представлял собой почерневшую от времени бревенчатую избушку на краю города, в кольце частных курятников и сараюшек. Всю пятницу Андрей занимался сколачиванием дощатых стеллажей под электромоторы, в сарае, отданном электрикам под крытый склад.

Именно за этим занятием и застали его друзья, подъехавшие на тарахтящем ижаке с люлькой – «шикарном» мотоцикле цвета морской волны.

- Дюха, есть предложение! – крикнул Серега, заглушая рычание своего мотоцикла. Серый был коренаст, кучеряв и обладал круглым, обрамленным короткой щетиной, лицом.

- Здорово, пацаны! Куда намылились? – Андрей достал сигарету без фильтра и крепким рукопожатием поприветствовал Серегу, Леху и еще одного Серегу, по прозвищу Пескарь.

- Поехали на рыбалку, на Толкуновку. С ночевкой, - Пескарь прикурил от Андрюхиной спички.

- Да какая ночевка, мне же завтра на работу!

- Да я тебя доставлю на работу в лучшем виде. Будешь как огурец. Давай, поехали! Я сейчас этих орлов отвезу, потом вернусь за тобой, и Вован как раз с работы придет. Он кстати уже подписался. Огурцы, окорочка и хлеб мы взяли. Вы с Вовкой берете «Рояль» и запить. Отдыхаем по полной! – Серега продолжал убеждать, приводя все больше доводов в пользу поездки.

Андрей мучился сомненьями. С одной стороны, он прекрасно знал, что у них называлось рыбалкой: распитие спирта «Royal», разведенного водой, иногда с добавлением сухого напитка «Yuppy». Пили обычно до полной отключки. С другой стороны, провести выходные в скуке и одиночестве, ему хотелось еще меньше.

Серега был человек вольный – ездил иногда на рынок в Москву, торговал скобяным товаром. Леха нигде не работал. Вовчик работал на фабрике, где завтрашняя суббота – законный выходной. Пескарь служил в армии по контракту, с графиком сутки через трое, и тоже мог оттянуться по полной программе. Одному Андрею завтра на работу.

- Ладно, договорились! Я через час заканчиваю. Только пить много не буду, и до полуночи ты меня отвезешь обратно, чтоб я хоть проспался до работы, - дружески хлопнув Серегу по плечу, сказал Андрей, и втоптал в грязь докуренную сигарету.

Парни с довольными криками под стрекот мотора скрылись в проеме между курятниками. Рокотов вернулся к работе.

Их компания сложилась в незапамятные времена. В школе они учились в одном классе, более того, были в одном пионерском звене. Звеньевым был Андрей. Потом звено распалось – Андрей продолжил учиться в школе, надеясь поступить в институт, а парни поступили в разные ПТУ и техникумы. С институтом у Андрюхи ничего не вышло, и он самым первым из класса попал в армию. После демобилизации оказалось, что старое пионерское звено пришло из армии в полном составе, чуть ли не в один день. Совместное празднование дембеля затянулось почти на два месяца. Потом стали пытаться найти работу. В начале девяностых это было непросто, тем более в маленьком провинциальном городе. Даже если и удавалось устроиться, проблемы не исчезали, потому что зарплату, и без того мизерную, подолгу задерживали. И все же пацаны встречались почти каждый день, а если кому удавалось добыть денег – гуляли на всю катушку. Обычно у Сереги в гараже, у Вовки дома, или на природе. На природе особо почитаемым местом был берег маленькой речки Толкуновки, километрах в двадцати от города. Добираться туда было сложно, но место действительно было замечательное и уединенное.

****

Окончив работу, Андрей решил не тратить лишние полчаса на дорогу домой, и остался ждать друзей у электроцеха. Недолгое ожидание было прервано знакомым треском мотора, и Андрей вышел к дороге. Он не ошибся – из-за поворота выскочил мотоцикл с парнями. Вовчик уже сидел в коляске, и, судя по счастливой улыбке, успел прогреть внутренности дозой алкоголя. Примерно о том же говорило и Серегино раскрасневшееся лицо.

- Прыгай назад, мы уже все купили, - продолжал улыбаться Вован.

- Я так примерно и понял, что купили, и разбавили. Молодчики! – Андрей забрался на заднее сидение мотоцикла в прекрасном расположении духа. Во-первых, теперь не надо в ларек заезжать, а во-вторых, ему досталось место на сидении. Это прекрасно, если принять во внимание то, как в люльке трясет, и как Серега любит лихачить, особенно когда «примет на грудь». Не раз бывали случаи непроизвольного катапультирования пассажиров коляски.

Однако наслаждаться скоростью и ветром в лицо пришлось недолго. Когда съехали с центральной совхозной дороги на грунтовый проселок, пришлось заниматься мотофристайлом, чтобы не разбить мотоцикл в очередной колдобине. А когда подъехали к деревеньке Шорниково, пассажирам и вовсе пришлось покинуть борт.

Эта деревня славилась своей уникальной дорогой, которая была как-бы вырыта широкой канавой между рядами домов. Причем поверхность «дороги» была значительно ниже общего уровня земной поверхности в деревне – где на полметра, а где и на метр с лишним. Видимо, поэтому дорога, даже в сильную засуху, представляла собой непролазное месиво из жирной грязи. А на выезде из деревни дорога, как река из грязи, впадала в «море» – огромную бурую лужу.

Через Шорниково парни всегда проходили пешком, а Серега виртуозно проезжал по узкой полоске суши у заборов, стараясь не опрокинуться с тяжелым мотоциклом в жижу «дороги».

Объехав гигантскую лужу, Серега дождался остальных. Дальше, до самого леса, пролегал плотный и ровный проселок. Однако, примерно через пару километров по лесу, дорога превращалась в череду глубоких ям с грязью, и крутых бугров. Пришлось вновь двигаться со скоростью пешего шага, периодически, совместными усилиями, с шутками и матерком, вытягивая мотоцикл из грязи, и втаскивая на спины бугров.

В конце-концов, они выехали из лесу прямо к деревенской околице. В деревенском колодце набрали чистейшей, ледяной воды в пластиковую канистру, поприветствовали пожилого мужика – знакомого Сереги, и погнали дальше. Метрах в ста за деревней и было заветное место – у недостроенной бани при впадении в Толкуновку маленького болотистого ручейка.

Леха с Пескарем успели к приезду остальных разжечь костер, разложить нехитрую закуску, и, конечно, «пригубить» разведенного водой рояля, покрашенного в зеленый цвет порошком юпи с вкусом экзотического фрукта киви.

Опоздавшие сходу присоединились к пиршеству. Пили за «лося», за «то, чтоб все было, и ничего за это не было», и просто под хороший разговор. Незаметно стемнело. Чтобы не мерзнуть, импровизированный стол перенесли в остов бани, где, судя по надписям на стенах, любили отдыхать и другие компании.

****

Очнулся Андрюха сидящим на полу бани со связанными руками и ногами, и саднящей болью в плече. Мысли ворочались медленно, будто залитые клейстером. А отрезок времени с момента начала пьянки напрочь исчез из памяти.

- Че за ерунда? Кто меня связал? – с трудом ворочая языком, и выуживая из памяти нужные слова, просипел Андрей.

- А, вернулся! – усмехнулся Вовка, - Мы тебя втроем вязали. Ты в окно порывался нырнуть, прямо вперед головой. Видать рояль левый попался. Такого с нами еще не бывало.

Андрей осмотрелся: в углу, на куче тряпья, спал босой Пескарь, Вован с Лехой закусывали у стены, Серега подбрасывал ветки в костер. Андрюху распутали. Осмотрев себя, он обнаружил грязь на джинсах, и полуоторванный нагрудный карман на рабочей куртке цвета хаки. К счастью, индикатор из отделения для ручек не выскочил. Кто связан с электричеством, знает, что индикатор – это приборчик для определения напряжения, похожий на маленькую отвертку с лампочкой.

Те, кто был в сознании, принялись наперебой реанимировать память Андрея. Какие-то обрывки начали и сами возвращаться в медленно трезвеющий мозг.

Оказалось, что начало было положено спором из-за какого-то пустяка, вспыхнувшем между двумя Серегами. Спор начал переходить в склоку, и Андрюха попытался успокоить буянов. Однако и сам был вовлечен в свару, закончившуюся жестокой дракой. Тут уже не выдержал Вовчик, и подскочил разнимать драчунов. В итоге дрались уже четверо. Только Алексей благоразумно остался возлежать подле закуски, периодически спихивая с нее падающие тела дерущихся.

Эта драка не вызвала ни у кого особого удивления: подобные «молодецкие забавы» были вполне в духе этой веселой компании. Дрались и с посторонними агрессорами, и, иногда, между собой. В последнем случае, наутро мирились и вспоминали подробности драки дружным хохотом. Но в этот раз все еще было впереди.

Когда схлынули беспричинные пьяные задор и злость, драчуны расселись на досках, отдышались, попили воды, и уже приготовились было продолжить пикник. Как вдруг Пескарь, который всегда, можно сказать «как часы», беспробудно засыпал после нескольких стопок, вскочил с пола, и, крикнув что-то вроде: «Что, интерполовцы, выследили? Десантники не сдаются!», - бросился в проем двери. Друзья , не успев толком сообразить – смеяться им, или бежать догонять безумца – услышали истошный вопль о помощи.

«Тону! Помогите!» - доносился крик Пескаря из кустов, через которые протекал ручей. Когда же парни попытались вытащить Серегу из воды, он стал вырываться из лап «Интерпола». К счастью в этом месте ручья и воробей бы лап не замочил, но ребята здорово понервничали, вытаскивая бедолагу на берег. И, только было все успокоились, сняли с десантника сапоги для просушки, как тот вскочил, и, босой и полураздетый, поминая Интерпол, умчался прямо в лес.

Все принялись, крича и чиркая спичками, вести безуспешные поиски друга. И тут уже пришла очередь «прозреть» для Андрея. Тот «увидел» падающий в направлении города огромный метеорит, и стал яро убеждать друзей возвращаться домой, спасать родных, запасаться провизией и оружием. В исступлении он пытался объяснить парням, что надо спешить, иначе погибнут все. Разумеется, друзья не разделяли его уверенности, и когда Андрей бросился бежать в город один, затолкали его в баню. Но, стоило им ослабить хватку, как тот бросился головой вперед прямо в проем окна.

Его успели поймать в последний момент, за щиколотки, чем спасли от падения головой в болото. Чтобы усмирить бурный порыв Андрюхи, решили связать его по рукам и ногам. Тот долго продолжал брыкаться, и фанатично уговаривать пацанов бежать спасать мир. Потом затих, и сидел, пугающе вращая глазами.

После «усмирения» Андрея пришла очередь пасть в объятия безумия и для Сереги-мотоциклиста. Идеей-фикс для него стало убеждение, что всех сидящих в бане будут судить за убийство Пескаря. Парень принялся метаться по бане, громогласно подбирая варианты спасения от неправедного суда. Варианты, разумеется, были более чем безумные и фантастические. Но этот приятель, к счастью, сам вскоре выдохся и пришел в сознание без посторонней помощи.

Счастливую весть принес, то ли местный пастух, то ли сторож: пьяный мужичок невысокого роста и предпенсионного возраста. Он обнаружил спящего в траве Пескаря, и пришел к огоньку спросить, не знают ли ребята, кто бы это мог быть? Обрадованные друзья сунули мужику бутылку пойла, и пошли за ним в лес.

Пескарь смог пробежать, как оказалось, больше километра по лесу, и выскочил к трехэтажному «дворцу», принадлежащему какому-то генералу из Москвы. Видимо, желая погреться, Серега пошел к забору, по которому, во избежание таких непредвиденных визитов, был пущен электроток. Получив заряд электричества, Пескарь пал оглушенный в траву, где впоследствии и был обнаружен. Друзья притащили его в баню к связанному Андрею, который как раз начал приходить в себя.

А октябрьская ночь, несмотря на такие жаркие приключения, была довольно холодна. Да и пары алкоголя уже не оказывали согревающего эффекта. Последние дрова догорали в пламени костра.

- Да! Как в песне поется: «Чудно время провели…», - попытался сострить Андрей, ежась от холода.

- Слушайте! А не пойти ли нам к Горохову? Выпивка для него осталась. Печь растопим, погреемся, - предложил Сергей. Горохов был его знакомым, с которым друзья встретились вечером в деревне. Серега, приезжая на рыбалку, останавливался у него. Тот был любитель выпить, как, впрочем, почти все деревенские мужики.

Никто не стал возражать. Взяв выпивку, оставшуюся скудную закуску, и спящего Пескаря друзья отправились в сторону деревни.

****

Горохов был даже рад, что его разбудили. Высокого роста мужик с невнятной речью, он растопил печь, и поставил на стол кастрюлю супа. Все, кто был в сознании, продолжили выпивать, заедая похлебкой. Все, кроме Андрея. Во-первых, его изрядно встревожило случившееся затмение разума, а во-вторых, он не забыл о своем желании немного поспать дома перед выходом на работу. Конечно, время уже далеко за полночь, да и хмель еще не отпустил его до конца, но, Андрюха если решил, то в сторону не свернет.

Глядя на то, как Серега с Гороховым пытаются мычать какую-то песню под нестройный, запинающийся аккомпанемент гармони, Андрей понял, что, про серегино «обещаю тебя доставить в лучшем виде», можно забыть.

Андрей поел, попил воды и встал:

- Парни, время уже почти три часа ночи. Мне пора. Пока дойду в темноте. Может пару часов еще поспать удастся. Да и в дороге мозги проветрятся немного.

- Так темно же! Вон и дождик заморосил, а это значит, что даже луна за тучами. Как дорогу-то увидишь?

- Ну, дорогу я помню. Сейчас в темноте глаза попривыкнут, и дорогу от травы-то отличу. Главное лес пройти, а там в Шорниково фонарь горит – на его свет пойду. Не пропаду!

Долго уговаривать Андрея остаться сил уже не было, и Серега с хозяином махнули на это дело рукой. Остальные, к тому времени, успели уснуть сном праведников.

Андрей попрощался, и, не теряя ни секунды, вышел в дверь. Выйдя на дорогу, он выкурил сигарету, дал глазам немного привыкнуть к темноте, и, когда они стали различать слабые очертания дороги, и пятна луж на ней, зашагал к лесу.

Дождь не создавал особых неудобств, так как скорее напоминал просто взвесь водяной пыли, что даже немного освежало начинающего трезветь Андрея. Долгая пешая прогулка его не пугала. Он любил ходить пешком, и выработал свой метод, как без особой потери сил проходить большие расстояния. Достаточно сразу развить оптимальную скорость и ритм шага, и не сбиваться даже при вынужденной остановке – в этом случае Андрей продолжал незаметно топтаться на месте, после чего продолжал движение с той же скоростью. Однообразный ритм вводил организм в подобие транса, и любые расстояния покорялись быстро и без усталости.

Вот и в этот раз, шаг за шагом, Андрей пересекал темный ночной лес. О скорости, конечно, пришлось забыть, чтобы не угодить с разбегу в вязкую лужу, где можно и сапоги оставить.

Вверх-вниз, вверх-вниз, с пригорка в яму, и снова на скользкий склон бугра, все ближе к цели. Последствия бурного пиршества тоже никуда не исчезли, но к одышке и покалыванию в боку прибавились головная боль, и назойливый насморк.

К счастью, дикие звери по дороге не попадались, да Андрей об этом как-то и не думал, у него вообще иссякли все мысли, кроме одной – не сбиться с пути, да и та шла фоном, как бы на уровне инстинкта.

Вскоре дорога стала ровнее, а когда тьма вокруг стала не такой густой и тесной, Андрей понял, что вышел из леса. «Прекрасно! Теперь уж не заблужусь,» - порадовался он, не сбиваясь с ритма.

Теперь можно было ускорить шаг, что и сделал наш ночной путник. Прошло не так много времени, и вдали показался одинокий неподвижный огонек. «Контрольный пункт номер один – Шорниково,» - мелькнуло в голове Андрея, которому очень не хотелось в темноте форсировать лужи и канавы этой деревни. Свет фонаря приближался медленно, как во сне. И вдруг трезвеющий мозг сгенерировал мысль настолько ясную и неожиданную, что Андрюха оборвал ладный ритм шагов, и встал, как вкопанный.

«А что, если взять левее, через поле? Я обойду грязь, сокращу путь, и выйду прямо к городу!» - рассуждал он, доставая сигарету.

Поля здесь давно не возделывались, и обросли жесткой травой, высохшие костистые стебли которой не сплошь, но покрывали землю. Тем не менее, по твердому дерну можно было идти, не боясь увязнуть в грязи. Хотя отец Андрея рассказывал, что раньше в этих местах были непроходимые болота, позже осушенные.

Выбрав направление, которое должно было вывести к городской окраине коротким путем, Андрей сошел с дороги. Ускоряя шаг, и прислушиваясь к щелканью сухих стеблей по резиновым голенищам сапог, он старался сосредоточиться на том, чтобы не сбиться с выбранного пути.

****

Чтобы подбодрить себя, и прогнать усталость, Андрей мысленно напевал любимые песни – те, что еще помнил. Потом его мозг зациклился на какой-то одной фразе, которая навязчиво крутилась, как на поцарапанной пластинке. Крутилась, крутилась…« А не слишком ли долго я иду?» - явилась вдруг неожиданная идея. И в самом деле, казалось, путь в черном поле протянулся в бесконечность, а вожделенные огни городка так и появились.

Андрей сделал еще сотню шагов, как вдруг левой ногой наткнулся на пустоту. С трудом удержавшись на краю, он сумел уронить свое тело назад, а не в яму. Успокоившись и потерев ушибленное место, он смог различить очертания огромной канавы. «Черт! Мелиорационный канал!» - выругался Андрей, поняв, что за препятствие возникло у него на пути.

Такие канавы рыли в заболоченных местах для отвода воды, которая уходила с полей через дренажные трубы. В бытность школьниками, во время летних каникул, ребята иногда подрабатывали на очистке канав от кустарника и высокой травы.Андрей помнил, что эти сооружения имели глубокие и крутые, глинистые стенки, и мутный поток с вязким дном внизу.

Он нащупал под ногами твердый ком земли, и швырнул его в яму. Гулкий всплеск подтвердил его худшие опасения – переправиться через канаву не получится.

Однако долго раздумывать Андрюха не собирался, и зашагал в направлении, которое, по его мнению, должно вывести, если не в город, то на дорогу точно.

Однообразный ритм шагов и шуршание сухой травы в темноте угнетающе действовали на сознание. Несмотря на постоянное движение, жутко клонило в сон. Пару раз Андрей, встрепенувшись и придя в сознание, понимал, что продолжал идти, даже незаметно для себя заснув.

Он прыгал, тряс головой, тер виски, но окончательно отогнать сон не получалось. «Когда же я куда-нибудь приду? Пора бы уже!» - раздражение охватывало все существо Андрея. И он пришел! И не куда-нибудь, а на край глубокой канавы, чудом не свалившись вниз.

Замечательно! Это значит что, либо поле покрыто сетью канав, либо, он просто кружил все это время во тьме, что более вероятно.

Андрей с досады плюнул под ноги, и сел на траву, чтобы дать отдых ногам. «Заблудился даже не в трех соснах, а вообще в чистом поле! Вот пацаны засмеют, если рассказать,» - мысленно усмехнулся Рокотов. Хотя на самом деле ему было не до смеха: легкая куртка не спасала от ночного холода, хотелось пить и спать. Из носа безбожно текло – вполне ожидаемая простуда в таких обстоятельствах. Дышать приходилось по большей части ртом, отчего пересыхало горло и сильнее хотелось пить.

Горе-путешественник мысленно попытался представить свой маршрут, чтобы определить верное направление. Это не очень-то получалось. Наконец Андрей принял решение. Он встал, повернулся спиной к канаве, и пошел. Он решил, что лучше пусть он выйдет к Шорникову – там какая-никакая, а дорога – все лучше, чем кружить по полю.

****

Время шло, а дороги все не было. Лишь сухой бурьян на давно не паханом поле, и тьма со всех сторон. Три раза на горизонте вспыхивал огонек. Андрей поворачивал в его сторону, шел, потом бежал, потом все… Огонек исчезал. Может, от усталости Андрей всего лишь видел то, чего желал увидеть.

Та же усталость притупила и его бдительность. И вот, в какой-то момент, он шагнул в бездну. Просто ступил, и не почувствовал под ногами никакой опоры. Не успев ни вскрикнуть, ни ухватиться за что-нибудь, он рухнул вниз. Падение длилось томительно долго, и окончилось громким, жирным шлепком всей спиной в какую-то вязкую массу.

Пару секунд Андрей просто не мог вздохнуть. Воздух сначала мелкими глоточками, как бы сквозь тоненькую трубочку, стал наконец попадать в легкие. Было очень больно.

Когда дыхание восстановилось, Андрей пошевелил руками, потом ногами. К счастью, боль отступила, значит кости целы. Это здорово, а то ведь, так и остался бы лежать в этой яме.

Кстати, а что это за яма? Андрей лежал в упругой, податливой массе, которая ответила хрустом и чавканьем на его попытку приподняться. Он провел рукой вокруг, и тут же брезгливо отдернул ее. Пальцы нащупали жесткую щетину на сочащейся вязкой, липкой влагой коже. Кожа была холодной и мертвой. Истерично встряхнув рукой, Андрей попытался отойти подальше от места падения. Однако, это оказалось непросто – ноги с трудом находили опору, по колени проваливаясь в резиноподобную массу.

Андрюха споткнулся, и снова почувствовал ладонями гниющую плоть. Руки провалились по локоть в тошнотворное чрево трупа. Предполагаемые размеры говорили о том, что это тело большого животного. « Неужели я рухнул в скотомогильник? Да когда же это кончится!» - мысленно вскрикнул Андрей, чувствуя, как в рукава вползают какие-то личинки.

Все пацаны их района с детства знали, где находится совхозный скотомогильник. Некоторые, не особо брезгливые, собирали там опарышей – личинок мухи, на которых замечательно клевала рыба.

Кладбище скота представляло собой большую яму, укрываемую широкими досками и облаком густого зловония. Другого в совхозе не было, тем более в той стороне, где блуждал полночи Андрей.

Если бы не злополучный насморк, он задолго почувствовал бы приближение опасного места, и обошел бы стороной. Но теперь поздно искать причины – надо выбираться на поверхность, пока не подцепил какую-нибудь заразу.

Сдерживая подступающую тошноту, Андрей соскабливал с рукгной и липкие ошметки разлагающегося мяса. Не переставая тереть ладони, он пошел в ту сторону, где случилось его падение. Брезгливо фильтруя вдыхаемый воздух стиснутыми зубами, Андрей осторожно ступал по полуразложившимся тушам.

Несмотря на всю осторожность, старые кости с треском лопались под сапогами, и те проваливались, разбрызгивая фонтаны трупной жижи. Благословляя заложивший нос насморк, наш герой нащупал вытянутыми вперед руками отвесную стену могильника.

На ощупь стена вырытой в глинистом грунте ямы, была твердой, но влажной и скользкой. К тому же, осторожно оглаживая слизистую твердь, Андрей так и не смог найти, за что можно было бы ухватиться, чтобы выбраться из ямы.

Он шел вдоль стены, непрестанно выискивая немеющими ладонями малейший бугорок, корень или выемку. Но все было напрасно.

Одежда липла к вспотевшему телу, а страх все больше охватывал нутро. К счастью он не вгонял парня в роковое оцепенение, а, как кнут, подстегивал мозг к неожиданным решениям.

Андрей опустился на корточки, и принялся ощупывать трупы, с трудом подавляя комок брезгливой рвоты. Вот он наткнулся на твердую, торчащую кость, и покрепче обхватил ее ладонями. Несколько минут пришлось крутить и раскачивать кость, пока она не оторвалась от еще довольно прочных жил.

Как ни держался, но все-таки, добывая очередную кость, Андрей, задыхаясь, выплеснул содержимое желудка прямо на руки. Легче, тем не менее, от этого не стало.

Добыв несколько достаточно крепких, хотя и разных по размеру и форме костей, он вернулся к стене. Ощупав стену, он понял, что выкопать ступени не получится. Не потому, что грунт слишком плотный - нет, это была скользкая, но вполне податливая глина. А потому, что стена была слишком отвесной, и выбраться по выкопанным ступеням было бы нереально. К тому же он так и не определил, на какой высоте находится верхний край ямы.

Андрей решил вбить в стену кости покрепче, и выбираться, цепляясь за них. Выбрав из найденных останков длинное ребро и тяжелую костяную бабку, он стал вколачивать длинную кость в глину. Бабку он использовал в качестве молота. Кость легко входила в грунт, но держалась в нем не очень прочно – предательски шаталась. Поэтому пришлось вбивать почти до конца, оставив снаружи маленький кусок, чуть менее ширины ладони.

Чувствовал Андрей себя все хуже и хуже. Голова кружилась, в горле жгло и першило, слезились глаза. Насморк спасал от шокирующего аромата могильника, но ядовитые испарения делали свое дело. Андрей торопился. В спешке поранил палец соскользнувшей костью-молотом. От боли хлынули слезы, но останавливать работу было нельзя ни в коем случае.

К тому же, несмотря на осень и холод, в могильнике звенели крыльями огромные мухи, норовившие залезть в рот, ноздри и глаза. Не раз Андрей выплевывал, задыхаясь, назойливых насекомых.

Забив кость на расстоянии вытянутой вверх руки, Андрюха уперся руками в колени, и замер, пытаясь унять головокружение. Пора предпринять попытку подъема по импровизированной лестнице, а сил осталось не так много. В ушах ритмично грохотало, как будто слаженно маршировала рота солдат.

Пульс медленно успокаивался, затихал и грохот в ушах. Стали явно прослушиваться посторонние звуки, ранее не слышимые, или не замеченные Андреем. Звуки напоминали то ли чавканье, то ли бульканье. Что это? Кишащие черви-трупоеды, усадка гниющих туш, выделение трупных газов, либо что-то иное? Андрей не хотел вдаваться в эти детали, совершенно не хотел.

Он уже поставил носок левой ноги на вбитую в стену кость, правой рукой ухватился за другую, и вдруг, неожиданно для самого себя, остановился. Неуправляемое, нечеловеческое, или, напротив, слишком человеческое любопытство вынудило его узнать источник таинственных звуков.

Видимо, рассвет уже был не за горами, а, может, глаза привыкли к кромешной тьме, но Андрей уже стал различать смутные очертания окружающих предметов. Очертания не отличались разнообразием – белесовато-бурое месиво из кожи, волос, копыт и гноя под ногами. Однако, можно было заметить, что дно могильника идет под уклон, и как раз в сторону, откуда исходили «завораживающие» звуки.

Андрей ступал, осторожно перенося вес с одной ноги на другую, чтобы не провалиться в гнилое брюхо мертвой коровы или свиньи. Все его внимание было отдано этому занятию. Поэтому, когда перед ним выросла колышущаяся груда мусора, он просто оцепенел от неожиданности. Именно из этой «кучи» исходило чавканье и хрипение, в унисон с мерным покачиванием.

В этой аморфной конструкции явно ощущалась жизнь, и опасность, с которой ранее не приходилось встречаться. Силуэты еще двух таких же существ угадывались двумя метрами ниже первого.

Сбросив усилием воли первоначальное оцепенение, Андрей стал медленно пятиться прочь от этой опасности, вверх по склону. Медленно, стараясь не шуметь.

Но в таком месте осторожность была бесполезна. Нога зацепилась за что-то, и Андрей гулко шмякнулся ягодицами о лоскутья гнилой плоти. Дыхание перехватило, то ли от удара, то ли от испуга. Тем временем, ближайшая бледная гора зашевелилась. Над ней медленно выросла огромная голова. Она была цилиндрической формы, и напоминала трухлявый, изрезанный глубокими морщинами, пень. Пасть по форме походила на перевернутый рогами вниз полумесяц. Она мерно шевелилась, и, несмотря на царящий в яме мрак, угадывались свисающие с углов пасти куски падали, со стекающими ручейками трупных выделений.

Помимо рта на бледном фоне головы, зияли две черные лунки, размером с кулак. Должно быть, это глаза, и они были направлены в сторону Андрея. Он сжался от страха перед неведомым созданием, инстинктивно пытаясь изобразить неживой предмет.

Несколько томительных минут, показавшихся часами, огромный трупоед рассматривал застывшего во тьме человека. Потом несколько раз качнул «головой» вперед-назад, и, из раскрывшегося еще шире рта вырвался сиплый, и, вместе с тем, оглушительный стон. От этого звука у Андрея вдоль позвоночника побежал ручеек холодного пота, и неприятный спазм сжал низ живота.

Услышав сигнал, два других монстра, как по команде, подняли свои головы-пни и повернули их в сторону Андрея. В эту секунду оцепенение частично отступило, и он стал лихорадочно искать пути спасения своей драгоценной жизни.

Медленно, очень медленно, он наклонился вперед, уперся руками в рыхлую, мертвую шкуру, укрытую щетиной. На секунду остановившись, Андрей стал подбирать ноги под себя, группируясь для броска к стене. Но эти движения не остались незамеченными для трех неведомых, враждебно-уродливых существ. Раскрытые пасти испустили громкое шипение, а белесые тела с вздувающимися тут и там волдырями, поднялись на четырех толстых конечностях. Лапы были похожи на узловатые комли деревьев, ветвящиеся длинными и кривыми корнями пальцев.

Андрей снова замер, чтобы не провоцировать монстров, но те, продолжая шипеть, уже сделали первый шаг в его строну. При движении, часть из тех пузырей на их шкурах, из тех, что размером с миску, лопались, растекаясь бледной жижей.

Андрей понимал, что по такой ненадежной поверхности, он не успеет убежать от тварей. А если и добежит до стены, то успеет ли он выбраться из ямы?

В голове прочно засела, неведомо откуда явившаяся, сверхбезумная мысль: «А что если «закосить» под этих тварей – изобразить, что мне тоже нравится жрать падаль? Может тогда они присоединятся к пиру со мной, вместо того, чтоб пировать мной? И будет шанс вырваться.»

Эта идея пронзила мозг раскаленным гвоздем, подчинила себе измученное сознание, поставленное на грань безумия отравленным спиртом, и событиями бессонной ночи. И, когда три левиафана приблизились еще на шаг, Рокотов склонил лицо к трупу, на который упирались его ладони. Задержав дыхание, он впился зубами в холодную, склизкую плоть. Сжав челюсти, он резко поднял голову. Наполовину истлевшая кожа, достаточно легко поддалась, лопаясь с легким треском.

И действительно, монстры нерешительно застыли, но продолжали угрожающе шипеть. Вкусовые рецепторы во рту Андрея подверглись невыносимой пытке, слюна смешалась с гноем, а щетина противно щекотала небо и горло. Молодой организм не поддержал безумную игру сознания, и парня скрутило в катастрофической рвоте.

Спазмы шли от живота, поднимались выше, и перехватывали дыхание, отдаваясь болью в мышцах. На пару мгновений даже сердце перестало биться. Рвота выжала из тела все соки, но не унималась все равно. Когда же Андрей смог дышать, огромная голова ближайшего чудовища, угрожающе нависла уже на расстоянии вытянутой руки.

Вскрикнув, Андрюха рванул вверх по склону к стене, к месту своего первого знакомства с могильником. Он бежал не оборачиваясь. Ему не было необходимости смотреть назад, чтобы убедиться в том, что смерть следует за ним на ужасных, древоподобных лапах.

Он достиг стены, с размаху уткнувшись в скользкую глину, и тут же стал шарить по ней руками. Он должен был отыскать кости, вколоченные в стену ранее. К счастью, правая ладонь очень быстро наткнулась на гладкую, округлую бабку – основание большой кости.

Плотно сжав ее ладонью, как рукоять ножа, Андрей начал судорожно двигать руками вверх-вниз, чтобы расшатать и вытащить этот эрзац оружия.

Глина отпустила кость. Андрей развернулся, и встретил глазами разверстый зев кошмарного порождения. Руки сами вскинулись вверх, как подброшенные мощной пружиной. Как ни странно, кость не сломалась. Она пробила шкуру в складке у самого основания головы чудовища.

Левая рука по инерции соскользнула на влажной поверхности импровизированного оружия, и с хлюпаньем погрузилась в рану. Предаваться отвращению не было времени. Андрей продвинул руку во влажную, горячую утробу, и нащупал толстую пульсирующую жилу. Повинуясь инстинктам, он крепко ухватил и резко дернул ее, пытаясь порвать. Безуспешно. Стенки сосуда оказались очень прочными.

Чудовище извергало страшные булькающие стоны, громогласные, как гудок локомотива. К счастью, огромные размеры его конечностей, не позволяли эффективно пользоваться ими вблизи стены. Но кошмарный гигант мог придавить человека, и размазать его по стене тонким слоем.

Андрей с силой тянул левую руку на себя, одновременно правой проталкивая кость глубже в чрево врага. Наконец, он смог вытащить наружу толстую жилу, упругой петлей охватившую кисть руки. Правой рукой парень выхватил из кармана индикатор, и, как стилет, стал вонзать его в пульсирующую мембрану снова и снова.

Горячие фонтаны противной жижи начали заливать руки, плечи и голову Андрея. Монстр начал медленно оседать на бок, продолжая шипеть и стенать. Схватка длилась какие-то секунды, казавшиеся минутами, или даже часами.

Андрюха внутренне удивлялся, как четко, холодно и быстро он действовал в эти мгновения. Будто проснулись древние силы, призванные сохранять его жизнь, и захватили управление его сознанием, и его телом.

Вот и сейчас, он резко нырнул под шатающегося гиганта, чтобы отгородиться его тушей от двух других подоспевших уродов. И когда существо опустилось еще ниже, парень вскарабкался на его спину, цепляясь за многочисленные складки на шкуре.

Дальше все происходило очень-очень быстро. Андрей в два прыжка достиг головы, по-бычьи упершейся в глиняную стену. Не останавливаясь, он со всех сил оттолкнулся обеими ногами, и прыгнул вверх, вытянув руки.

Он действовал наудачу, так и не сумев снизу увидеть верхних границ ямы. И удача не оставила его. На излете, в верхней точке прыжка, вытянутые руки уцепились за жестко сплетенный дерн.

Быстро, по-паучьи перебирая руками, Андрей Рокотов вытянул из зловонной тьмы скотомогильника свое тело, оставив позади ужасное шипение и клекотание. Не медля ни секунды, он поднялся, и побежал прочь от этого страшного места, в серые предрассветные сумерки.

****

Вырвавшийся из ставшего явью ночного кошмара, Рокотов бежал не думая о цели своего движения. Когда легкие грозили взорваться от одышки, он переходил на шаг, а потом снова бежал на подгибающихся от усталости ногах. Он знал, что если остановится для отдыха, то сил подняться и идти дальше, уже не будет.

Когда вдали вспыхнул огонек, Андрей уже не испытал ни радости, ни надежды. Усталость подавила все чувства и порывы. Как сомнамбула, измученный человек двигался к свету.

К счастью свет никуда не исчезал, как было ночью, а, напротив приближался, покачиваясь в ритме шага. Вскоре в предутреннем сумраке стал виден деревянный забор с большим проломом, из-за которого и пробивался желтый свет фонаря.

Андрей не узнавал этого места. Он ожидал попасть в другой конец города, или даже в другой, совершенно незнакомый населенный пункт. Однако, преодолев заросли крапивы, и заглянув за выломанные доски забора, был крайне изумлен. Он с трудом, но узнал строения старого откормочного свинокомплекса.

Свиней здесь уже не держали, и свинарник потихоньку разваливался, но эти развалины были знакомы Андрюхе, и он с радостью понял, что до дома осталось не так далеко идти.

Мучениям его скоро придет конец. Правда, он сомневался, сможет ли пойти на работу, но думать об этом не хотелось.

Источником спасительного света оказался тусклый фонарь над дверью, ведущей в маленькое кирпичное здание. Свет шел и через грязные стекла единственного окна, и из проема приоткрытой двери.

Андрей радостно зашагал к двери, надеясь застать там сторожа, но зайти так и не смог.. Из двери выскочила черная, взъерошенная дворняга, и принялась визгливо лаять, прыгая вокруг парня.

- Пошла отсюда! – устало шикнул он на псину. Обычно в таких случаях этого было достаточно, чтоб отогнать брехливое животное. Помогала также и имитация броска камня, когда резко замахиваешься на собаку. Но эта огромная дворняга от подобных трюков распалилась еще больше, и сужала круги, пытаясь ухватить челюстями пах нарушителя.

Андрей вынужден был отступать к забору, пока не уперся в кучу строительного мусора. Резко склонившись, он схватил обломок кирпича, и швырнул его в собаку. Та без труда увернулась. Второй бросок также не дал результата. Тогда Андрей решил привлечь внимание сторожа, по всей видимости, слишком крепко спавшего в этот предрассветный час.

Третий кирпич с первой попытки влетел в окно, вместе с обломками звонко лопнувшего стекла. Внутри зашумело. Дверь распахнулась еще шире, и на пороге возник мужик лет пятидесяти с мутными, пьяными глазами. Его мотало из стороны в сторону, и, чтобы не упасть, одной рукой он держался за притвор двери. Один глаз, в брови над которым торчал кусок стекла, заливали потоки крови. Второй рукой сторож пытался протереть глаза.

- Мужик, убери псину! Убери скорей, или я ее кирпичем пристукну! – прокричал Андрей.

- Че-е-е?- сторож, медленно повернув голову, наконец-то заметил Рокотова.

Минуту он смотрел одним глазом на разыгравшуюся перед ним сцену. Потом как-то зло, с вызовом буркнул:

- Ну ща-а-ас, уберу!

Развернулся, и скрылся в сторожке.

Вновь в проеме двери он появился, сжимая в руках двуствольное ружье неимоверной длины. Шатаясь, он поднял оружие, и неспешно направил прямо в лицо Андрюхе.

На лбу парня вновь выступил холодный пот. Глядя в два черных дула, он дрожащим голосом, стараясь перекричать лай собаки, воскликнул:

- Эй, мужик! Спокойно, я свой – совхозный, с электроцеха. Ладно-ладно, я ухожу. Все нормально.

- Щас, уберу-у-у! – ствол ружья застыл напротив Андрюхиного лица. Напряжение достигло предела.

Рокотов инстинктивно прыгнул в сторону, уходя из зоны поражения. Развернулся, и бросился к забору.

Он успел сделать три быстрых скачка, прежде чем одновременно услышал грохот выстрела, и ощутил мощный удар в основание шеи. Тотчас земля, покрытая обломками кирпича и бетона, опрокинулась в лицо Андрею, целя ему в левый глаз куском ржавой арматуры.

Хлопок лопающегося глаза слился с оглушительным хрустом костей черепа. Но даже после того, как тьма поглотила сознание Андрея, до его умирающего мозга некоторое время доходили затихающие звуки лая собаки, и треска рвущейся одежды…

****

Последний октябрьский выпуск районной газеты«Свободный труд», раздел криминальной хроники:

12 октября, в частном секторе злоумышленники

вскрыли сарай, и похитили двух поросят. Похитителями

оказались неработающие соседи потерпевших. Ведется следствие.

*

Ранним утром 15 октября, сторож откормочного свинокомплекса гр.С.,

находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, выстрелом из ружья

убил гр.Р., работавшего электриком в том же ЗАО. Объяснить

свои действия сторож С. не смог. Виновный взят под стражу. По факту

убийства возбуждено уголовное дело.

В тумане

Вот это удача! Почти месяц, а точнее – три недели и четыре дня, никакой работы, а тут такой шикарный заказ. Лёхе пришлось даже пару раз в долг денег попросить, чего он терпеть не мог. И вот, как росток сквозь толщу асфальта, пробился этот звонок: « Мы видели некоторые ваши работы, и они произвели на нас приятное впечатление. Не желали бы вы рассмотреть наше предложение?»

Как оказалось, в тихом местечке, в двухстах с лишним вёрст от Москвы, открывается база отдыха. Природа, лес, река, озёра, охота, рыбалка, свежий воздух, тишина – и ещё многое из того, что снится ночами, задушенному бешенным рабочим ритмом и ядовитыми выхлопами, городскому жителю.

Владельцы базы отдыха пожелали заявить о себе посредством шикарного интернет-сайта, с множеством манящих видовых фотографий. Алексей, с трудом подавляя детское ликование в голосе, спокойным, деловым тоном рассказал о том, что создание сайтов – не только его хлеб, но и призвание, и он приложит все свои силы и способности, чтобы люди остались довольны его работой.

Радость Алексея возросла многократно, когда звонивший не только согласился воспользоваться его услугами, но и, не торгуясь, принял озвученную им цену. И, признаться, цену немалую. Мягко покачиваясь в облаках эйфории, Алексей, не желая терять ни секунды, открыл записную книжку на своем телефоне.

― Странно как-то: с трассы уже давно свернули, а ни указателей, ни огней впереди не видно, ― Алексей в который раз принялся водить пальцем по страницам атласа, подсвечивая себе телефоном.

― Да, чёрт с ними, с указателями – вот асфальт давно пропал, это хуже, ― вовсю стараясь удержать руль, раздражённо прохрипел Федя, владелец старенького «Фольксвагена». В самом деле, их жёлтый микроавтобус уже минут пятнадцать болтало по совершенно разбитому просёлку, а свет фар описывал ломаные траектории, выхватывая из темноты то ощетинившуюся бурьяном колею, то жмущиеся к обочине заросли кустарника.

С Фёдором Лёха познакомился перед самой поездкой. Для выполнения заказа требовалось много качественных и красивых фотоснимков, а лучшим из известных ему фотохудожников была Катя – невысокая, немного сутулая, светловолосая девушка. Именно ей в первую очередь и позвонил Алексей. Предложение явно её заинтересовало, но на следующий день она перезвонила, и с искренним разочарованием в голосе сообщила, что очень сожалеет, а поехать не сможет, так как новый парень её одну не отпускает.

Делать нечего, пришлось организовать встречу в кафе. Алексей прихватил свою новую приятельницу, Наталью, чтобы не вызывать неоправданных приступов ревности у Катиного спутника, и не объяснять лишний раз, что она интересует его исключительно как спец в области фотографии.

Федя оказался совершенно нормальным и общительным парнем лет тридцати. Поняв, что особых соблазнов в предстоящей поездке не предвидится, он не только отпустил Катерину в командировку, но и, сославшись на временное отсутствие работы, предложил свой микроавтобус, и себя в качестве бесплатного водителя.

Поддавшись всеобщему благостному настроению, Алексей предложил и своей симпатии, Наталье, присоединиться к их компании в этом путешествии, благо средство передвижения имеется. Та обещала подумать, но в тот же вечер, наедине, жарко шепнула ему на ухо, что рада будет поехать с ним куда угодно.

― Слушай, Федя, всё-таки мы, наверное, не туда повернули.

― Мы? Это ж у тебя карта.

― Ну да, я виноват, но ты же видел, какой туман на трассу спустился. К тому же этот поворот сначала выглядел вполне прилично.

― Да, проклятые августовские туманы. Ну вот, чёрта помянешь, и…, ― Фёдор притормозил, так как лучи фар упёрлись в густо-молочную стену тумана. Медленно микроавтобус въехал в плотное, как ком ваты, облако. Сравнение с ватой было более чем уместно, так как звуки, привычные для ночного просёлка в конце лета, стали вдруг ощутимо тише, будто увязали и тонули в клубящейся, призрачной массе.

― Знаешь что, Федя, а давай-ка, вернемся на трассу, поищем правильный поворот. Судя по непримятой траве в колеях, по этой дороге редко ездят. Удивляюсь, что сразу на это внимания не обратил, ― чуть слышно пробормотал Алексей. Фёдор также тихо ответил:

― Вот ты не заметил, а теперь попробуй тут развернись – дорожка то узенькая, а по краям кусты. Да ещё и туман этот – не больше метра колеи вижу. Сейчас, местечко поищем, и как-нибудь развернёмся. Кстати, а чего мы шепчемся-то?

― Не знаю. Может, из-за тумана, из-за тишины этой вокруг.

Между тем, туман вдруг насытился мягким голубоватым светом, который иссёк вязкую мякоть множеством вьющихся полос, завитков, щупалец, шаров и рваных колец. Алексей понял, что причиной этих метаморфоз послужила вышедшая из-за туч луна. А ещё это могло означать, что они приближаются к более открытому участку просёлка, не втиснутому между кустов и деревьев.

Лёха уже открыл, было, рот, чтобы поделиться этим ободряющим умозаключением с водителем, как вдруг, прямо из гущи тумана на лобовое стекло кинулась огромная тень, и послышался гулкий удар. Машину тряхнуло, когда Фёдор резко ударил по тормозам. Парни медленно переглянулись.

― Лёха, что это было, ты успел рассмотреть? Что-то здоровенное, ― Федя тыкал пальцем в сторону лобового стекла, за которым, как и прежде медленно покачивались бледные испарения.

― Похоже, птица, или ветка – что тут ещё может быть? ― Алексей сказал первое, что пришло в голову, хотя был уверен, что видел скрюченные пальцы на стекле. «В такой мгле могло и не такое привидеться. Хорошо, что девчонки спят, а то сейчас началось бы…», – Алексей хотел уже поделиться этой мыслью с приятелем, но внезапно они оба вздрогнули от неожиданности, услышав прямо за спиной Наташкин голос:

― Лёш, мне страшно! Где мы?

― Всё нормально – заплутали немного. Сейчас развернёмся и найдём нужную дорогу. Правда, Федь? ― Алексей посмотрел, как кивнул водитель, натянув на лицо фальшиво-спокойную улыбку, ― а ты давно проснулась?

― Да только что, когда машину так дёрнуло, что я чуть с сидения не свалилась. А тут туман. Шевелится. Мне страшно. Кать, смотри.

― Вижу, вижу – правда, жутковато, ― раздался сзади голос Фединой подружки, сопровождаемый сухими щелчками фотозатвора. Алексей вспомнил, что для Катерины режим фотосъёмки, как и процесс дыхания, был под контролем самых глубинных частей мозга, то есть включался автоматически, без участия сознания.

― Федь, посмотри – вроде, туман стал посветлее. Может, потому, что мы из зарослей на открытый участок выехали? Я выйду, посмотрю обочину – можно ли туда колесом заехать, чтобы развернуться. Заодно гляну, нет ли чего под колёсами, ― сказав это, Алексей многозначительно посмотрел на Фёдора. Тот понимающе кивнул:

― Только далеко не уходи – тут и заблудиться не долго, если фары из вида потеряешь.

Алексей шумно набрал полную грудь воздуха, будто туман за дверью был ядовитым, и решительно вышел из машины. Он медленно выдохнул, пустив сизую волну из податливых мглистых струй, и наполнив лёгкие прохладной изморосью, присел, чтобы осмотреть бампер. От ожидания неприятного зрелища, кровь бросилась к вискам, гулким эхом пульса заполнив слух.

Однако, вмятин на бампере не оказалось. Ничего, кроме большого пятна какой-то темной слизи. Алексей брезгливо потянулся рукой к этой «кляксе», но грязь тонкими струйками растеклась по сторонам, и тут же без следа растворилась в тумане. Лёха озадаченно хмыкнул, но решил не придавать значения этой мелкой диковине: как-никак, туман, ночь, усталость, стресс – могло и не такое привидеться. Он, медленно опустившись коленями на мокрую траву, пригнул к земле голову. Примерно, на пятнадцать сантиметров от земли было пространство, совершенно свободное от тумана, и это позволяло рассмотреть, что под днищем машины также не было ничего подозрительного

«Видимо, это всё же была сова – других объяснений у меня нет», – Алексей встал, и направился к обочине. Он облегчённо выдохнул, когда понял, что они действительно выехали в поле, поросшее высокой травой. Сама дорога была несколько выше поверхности поля, но не настолько, чтобы их автомобиль сел на днище. Лёха пробуя ногой землю, сделал ещё несколько шагов, когда его захлестнула волна необъяснимой тревоги. Этот страх, словно невидимой, холодной рукой ухватил его за шею, развернул и толкнул в сторону машины.

В три прыжка он оказался у дверцы, и, тяжело дыша, вскочил на сиденье, гулко хлопнув дверью.

― Эй, Лёха, ты полегче с дверью. Чего там такое?

Лёха посмотрел в окно – ничего, кроме зыбкой белёсой массы, в которой могло скрываться, а могло и не скрываться всё, что угодно. Чтобы не выглядеть трусом или нежным слабаком, он бравым тоном объявил:

― Всё прекрасно, просто сделал несколько глубоких вдохов, чтобы сон прогнать. Хорошие новости: под колёсами чисто, а с правой обочины можно заехать в поле метра на полтора точно – хватит, чтобы развернуться.

Довольно крякнув, Федя в несколько заходов сумел развернуть микроавтобус, и компания, хором воздав должное его мастерству, отправилась на поиски правильной дороги.

Спустя полчаса нужный поворот был найден. Не удивительно, что первый раз они его пропустили – указатель стоял как раз напротив узенького съезда, и, к тому же, был скрыт сломанной веткой тополя.

По неширокой, но асфальтированной дороге, друзья без происшествий добрались до посёлка. Алексей, воспользовавшись маршрутом, продиктованным по телефону заказчиком, успешно указывал Фёдору нужную дорогу по тёмным улицам. Скоро они уже выходили, разминая затекшие после долгой дороги конечности, из машины, припаркованной на площадке перед небольшой гостиницей. Здесь же располагался центральный офис заказчика, где их обещал ждать человек с ключами от забронированного для них номера.

Алексей вошёл в тесноватый холл, и обратился к охраннику – плечистому парню в чёрной униформе, с круглым и, на удивление прыщавым, лицом:

― Здравствуйте, мне нужен Иван Андреевич. Надеюсь, он ещё здесь?

― Как ни странно, но он здесь. Сегодня его смена. Сейчас, подождите, ― парень сказал несколько слов в маленький, шипящий, как испуганный ёж, радиопередатчик. Минуту спустя из коридора донеслись быстрые шаги, и в холле показался худощавый мужчина с редеющими волосами, и вытянутой вперёд, как у хищной птицы, головой.

Он напустил на лицо озабоченный вид, и протянул руку для приветствия:

― Вы Алексей, по поводу сайта? Иван Андреевич – это я. Должен сразу перед вами извиниться, но так поздно мы вас не ждали – я, признаться, решил уже, что вы завтра приедете. Так что, номер ваш уже занят.

Алексей, у которого от усталости уже слегка подгибались ноги, и неприятно щипало в глазах, уже открыл, было, рот, чтобы высказать всё, что думает о такой встрече. Однако, решив, что скандал – не лучшее начало для деловых отношений, ограничился разочарованной ухмылкой, и спросил:

― И как же нам быть, Иван Андреич?

― Не волнуйтесь – ночлег будет. Всего в трёх кварталах отсюда есть наш старый филиал. Там, правда, сейчас ремонт идёт, но пока только на первом этаже, а наверху можете разместиться с удобством.

Иван Андреевич вышел из гостиницы вместе с Лёхой, кивнул его спутникам, и указал рукой в сторону улицы:

― Идите по этой дороге до обувного магазина, там повернёте направо, и через сто метров попадёте на пустырь. Увидите тропинку, и по ней дойдёте до места. Освещения на улицах нет, но луна сейчас крупная – всё видно. Машину лучше здесь оставьте – так вам будет спокойней. Вот ключи от входных дверей, а внутри номера не заперты.

Иван Андреевич вложил звонкую связку прохладных железок в ладонь Алексею, и друзья поспешили к месту долгожданного отдыха.

Вот и пустырь, неровно поросший иван-чаем и чертополохом. Четверо путешественников уже давно оставили позади последние жилые дома, и брели по тропинке, петляющей в бурьяне между песчаных бугорков. Старой гостиницы всё ещё не было видно, когда тропинка резко пошла под уклон, а в лунном свете открылся вид на обширную, чашеподобную низину, по самые края залитую плотным, как январский сугроб, туманом.

― О нет, снова туман. Ребята, мне страшно – давайте не пойдём туда. Может, обойдём стороной? ― принялась чуть слышно канючить Наталья.

― Наташ, успокойся. Туман, как туман – ну, может, погуще, чем обычно, а может, и нет. Ты много видела туманов в городе? Нет. А в них ничего страшного нет. А до гостиницы мы только по тропе можем дойти, ― не очень уверено успокаивал подругу Алексей.

― Эй, смотрите! ― Фёдор указывал рукой на поверхность туманного озера, на которой стали заметны очертания конька крыши.

― Ну вот, почти пришли. Надо же, где они её построили – в яме. Но не наше это дело, пошли скорей, ― Алексей первым вошёл в призрачное облако, удивившись, что сам не увидел крышу здания. Он готов был поклясться, что минуту назад на том же месте не было ничего, кроме неподвижной молочно-опаловой мглы.

Наташа догнала его, и почти повисла на руке. Лёха обнял её, ощущая приятное тепло от осознания того, что своим прикосновением он способен унять детскую пугливость подруги.

― Лёха, подожди, ― осторожно семеня по склону, приближалась Катя, придерживая обеими руками массивный фотоаппарат. Она жестом обратила внимание Алексея на дисплей фотоаппарата, где можно было просмотреть снятые кадры:

― Смотри, я из машины снимала, когда ты там, в тумане ходил. Сначала ничего особенного не было заметно, а теперь взгляни-ка на экран.

Алексей вгляделся в маленький светлый прямоугольник, где медленно чередовались кадры: вот он за окном автомобиля, вот идёт в гущу тумана, потом практически пропадает в нём, и возвращается с полным тревоги лицом. Сначала Лёха не увидел ничего необычного, но, присмотревшись, понял, что привлекло внимание Катерины: странные тени, сначала бесформенные и прозрачные, в момент возвращения его к машине приобретают очертания смазанных силуэтов, и становится ясно, что это не просто игра лунного света. На последнем, из этой серии снимков, заметны контуры конечностей, не поддающихся описанию созданий, тянущихся вслед уходящему к двери кабины человеку.

Алексей отчётливо вспомнил чувство леденящего страха, охватившее его в поле близ старой дороги. Он ещё раз просмотрел снимки. Пугающие тени мало напоминали человеческие очертания, скорее они были похожи на силуэты, вырезанные неумелой рукой ребёнка на первом занятии по аппликации.

― Видел? Может, не зря Наташка боится тумана?

― Да, брось, Катя – это, наверняка, конденсат на оптике выпал. Ты же тогда фотик только из чехла достала, а тут прохладно и влага в воздухе висит. Плюс лунный свет, тени и блики всякие. Хотя, эффект получился интересный, ― Алексей решил не говорить, об испытанном им тогда беспричинном страхе.

Наконец, из тумана возник фрагмент удивительного по красоте строения. Крыльцо с мраморными ступенями в обрамлении стройных колон, под самым козырьком крыльца украшенных гроздьями винограда. Каждая мраморная виноградина была отшлифована настолько тщательно, что, в рассеянном лунном свете, они переливались подобно жемчугу. Высокая дверь из массива дерева также была украшена вычурной резьбой удивительной красоты.

По обе стороны от крыльца, насколько позволял рассмотреть туман, тянулись огромные витринные стёкла, кое-где сверху донизу рассечённые узкими белыми пилястрами, спирально обвитыми резьбой в виде змей, плюща и виноградных лоз. Изнутри стёкла были забрызганы краской и белилами, что явственно говорило о том, что идёт ремонт.

Сочетание в одном фасаде деталей из самых разных архитектурных стилей, совсем не оставляло впечатления аляповатости и безвкусия ― ощущение совершенной гармонии исходило от каждого сантиметра этого удивительного здания. Восхищение ― вот самое подходящее слово, способное описать состояние Алексея и его спутников. Поражённый взгляд устремлялся вверх, чтобы насладиться красотой отделки второго этажа и мансарды, но разочарованно спотыкался о плотную завесу тумана.

― Да, ребята! «Старый филиал» – это Иван Андреевич сильно поскромничал. Это просто Гауди какой-то. И откуда в такой дыре подобная роскошь? Кать, завтра, при дневном свете поснимаешь этот дворец. Да только ради него сюда туристы попрут.

― Поснимает, поснимает, но завтра. А сейчас поспать бы, а? ― Федор, потирая глаза и позёвывая, показал на дверь.

― Да, конечно! Поднимаемся наверх и ложимся. Пра-ашу! ― Лёха отпер, и картинно распахнул дверь. Внутри, освещённые рассеянными лучами лунного света, лежали мешки с цементом, и стояли рядами радиаторы батарей отопления. У дальней стены, в самом тёмном углу, угадывались очертания лестницы.

Алексей чиркнул зажигалкой, и, вместо выключателей обнаружил на стене лишь торчащие концы проводов. «Понятно, освещение здесь ещё не сделали. Ничего, спать нам это не помешает», ― Лёха зашагал к лестнице. Эта деталь интерьера оказалась под стать общему великолепию дома: винтовая конструкция, с перилами, отлитыми в виде змей, кусающих друг-друга за хвосты в кустах чертополоха.

Молодые люди пошли на второй этаж по слегка скрипящим под ногами ступеням. Алексей решил, что этот мелодичный скрип ― не что иное, как ещё одна оригинальная задумка архитектора.

Поднявшись, они оказались в широком коридоре, одна сторона которого целиком состояла из сплошного высокого окна, с противостоящим ему рядом дверей, более скромных, чем входная, но также украшенных резьбой. У самой лестницы располагался небольшой зал с диванами и столиком, на котором в вазе стояли сухие травы, источавшие сильнейший, дурманящий аромат.

В окно хорошо была видна полная луна, льющая мягкий свет на клубящуюся, ватную белизну тумана, подступающего к самому нижнему краю стекла. Вдали виднелись редкие точки поселковых огней. Уходящие далеко вверх, сводчатые потолки, были скрыты от лунного света, и утопали во тьме.

Сделав шаг, Алексей испуганно дёрнулся, заметив странное движение под потолочными сводами. Шевелилось что-то огромное. Лёха, инстинктивно присев, чиркнул зажигалкой, и, в неверном свете слабого пламени, увидел потрясающую панораму, украсившую потолок. Картина завораживала и пугала одновременно: на фоне тяжёлого грозового неба, под самыми тучами, парили огромные фантастические существа.

Их продолговатые, извивающиеся тела матово-чёрного цвета оканчивались округлой слепой головой, без шеи. Непропорционально короткие конечности странных монстров, напоминали обугленные человеческие руки и ноги. Мастерство художника было близко к совершенству настолько, что у смотревших, с задранным вверх лицом, постояльцев рождалась полная иллюзия объёма и движения.

Казалось, с каждой вспышкой слабого огонька зажигалки, грозовые тучи бурлящим потоком стекались к центру коридора, а, похожие на размазанные пальцем чернильные запятые, чудовища меняли положение тел.

― Ух! Ну, это уже слишком. Я уже устал восхищаться. Этот «филиал» достоин серьёзного изучения и отдельного фотоальбома. Я прав, фотограф? ― Алексей повернулся к Кате.

― Согласна. Одновременно страшно и красиво. Жду, не дождусь рассвета, чтобы всё заснять. Я, кажется, слышала легенды о похожих монстрах – их называют планетниками, упырями-облакогонителями. Что скажешь, Федь? ― Катерина повернулась к спутнику.

― Я такого никогда не видел. Фантастика! ― он почесал висок, потом толкнул ближайшую дверь. Дверь распахнулась, дав всем возможность рассмотреть в слабом свете луны приличных размеров кровать. Фёдор потянул подругу за руку:

― А вот и наш номер. Всем спокойной ночи.

Алексей взял под руку Наташу, и повёл её к двери в самом конце коридора, так как решил, что за ней должен располагаться самый респектабельный номер. После напряженного путешествия он хотел побаловать любимую комфортом. Наташа молчала, но рука её была напряжена и мелко подрагивала. «Эх, трусиха!» ― с нежностью думал о ней Леха. Сам он, как ни странно, тоже ощутил необъяснимую тревогу. Ему даже показалось, что во тьме, скрывающей своды потолка, происходит беззвучное движение мощных тел воображаемых чудовищ.

«Планетники – надо же такое придумать. Никогда не слышал», ― Алексей, зашёл в номер, и распахнул шторы, скрывающие огромных размеров окно, чтобы впустить свет луны. Комната, и в самом деле, была впечатляюще красиво убрана, но дикая усталость не давала возможности оценить по достоинству всей роскоши этих, поистине королевских, апартаментов.

Лёха попросил Наташу приготовить постель, а сам окинул взглядом чарующую панораму, раскинувшуюся под, изъеденным сумрачными оспинами кратеров, ликом луны. Парень сосчитал немногочисленные поселковые огни, светлыми точками отметившие линию горизонта, потом опустил взгляд на рыхлую мглу у его окна. К его удивлению, туман здесь был более редким, чем попадавшийся им ранее этой ночью. Это позволило Алексею увидеть захламлённую и заросшую жёсткой травой площадку перед зданием.

Но внимание молодого человека привлекла странная компания, оседлавшая толстое, корявое бревно. Он насчитал около шести массивных чёрных силуэтов, которые то неспешно, то суетливо жестикулировали, сидя на стволе мёртвого дерева. Казалось, что тёплая мужская компания собралась, чтобы выпить и поговорить.

В этой версии Алексея смущало то, что уж очень тихо протекала пирушка – даже, принимая во внимание замечательную шумоизоляцию окон, какие-то звуки должны были проникать в комнату. И кому, вообще, могло прийти в голову собраться в столь поздний час, вдали от жилья, в тумане? И вид у них какой-то странный: не просто мешковатый, а необъяснимо размытый, нечёткий. Все они были будто слеплены из тумана, и окрашены чёрным.

И, как всё необъяснимое, их беззвучное действо, под покровом ночи и земных испарений, выпускало на свободу из глубин подсознания какой-то пещерный страх. Пока, он только выпростал из глубокой ямы первобытных инстинктов кончик холодного щупальца, пустив щиплющий холодок вдоль позвоночника.

Чувство тревоги напомнило Алексею о необъяснимой панике, охватившей его вечером на заброшенном просёлке. И тут он понял, что уже видел этих, копошащихся в тумане существ, ранее. Он рассматривал эти неясные силуэты на фотоснимках, сделанных Катериной на просёлочной дороге, где эти туманные тени преследовали его.

Внезапно, один неясный силуэт встал и отделился от ужасной компании. Странное существо подняло голову, и Алексей с ужасом увидел уставившиеся на него глаза ― две ярких красных точки, напоминающих огоньки горящих сигарет. «Нет! Оно смотрит на меня», ― Лёха застыл, пытаясь выдать себя за часть интерьера. Он панически боялся, что расплывчатые тени внизу обнаружат малейшее движение в окне. Он решил в этот раз поверить своим инстинктам, и, если каждая клетка его тела испускает волны страха ― значит перед ним серьёзная опасность, которой лучше избежать.

Но, будто повинуясь неслышному приказу, вся компания поднялась с бревна, и ещё несколько пар красных точек повернулись в сторону окна. Ужасные доли секунды Алексей испытывал почти физическую боль от пристального внимания безликих порождений ночи, пока те не развернулись в один момент, и не бросились в разные стороны, растворившись в ватных комьях тумана.

Лёха попятился от окна, и шумно выдохнул, лишь, когда вспомнил, что предусмотрительно запер входную дверь на первом этаже. Он подошёл к кровати. Наталья уже спала. «Хорошо, что она спит, а то зрелище моего испуга не для её слабых нервов», ― подумал Алексей, забираясь под одеяло и обнимая любимую. Ещё некоторое время он прислушивался к малейшим шорохам, ожидая услышать шаги, или удары в дверь. Однако, усталость ― неумолимый соперник, и Алексей не заметил, как погрузился в сон.

Странное чувство вышвырнуло его из глубокого забытья, как мяч со дна бассейна. Чувство, что за ним пристально наблюдают. Алексей резко вскочил с кровати, увидев, знакомый уже туманный силуэт и два горящих глаза. Но, стоило сну ослабить свою хватку, Лёха увидел, что это всего лишь поселковые фонари, тускло светящие на фоне появившихся над горизонтом туч, которые уже заслонили часть ночного светила. Лёха вновь уронил голову на подушку, и быстро заснул.

Ему казалось, что он только прикрыл глаза, как его уже разбудили чувствительные тычки в бок, сопровождаемые испуганными всхлипами. Он не сразу вспомнил, где находится, так как луна полностью скрылась в тучах, и в наступившей густой темноте комната обрела совершенно иной вид. Точнее, совсем скрылась из вида. Наталья, сквозь слёзы простонала Алексею прямо в ухо:

― Лёша, проснись, я боюсь. Ну, пожа-алу-уйста, проснись.

― Я проснулся, Наташа, что тебя опять испугало, милая? Я, между прочим, только заснул. Ну, что случилось?

― Тихо, слышишь там, за дверью? Кто там может быть? И зачем я поехала с вами…

Алексей прислушался. Из-за двери доносились звуки громкой и ожесточённой перепалки, перемежаемые грохотом падающих вещей. Алексей понимал, что, кроме Фёдора с Катей, кричать в коридоре никто больше не мог. Он не только понимал это, но и очень на это надеялся, всё-таки свои люди, и он сможет их успокоить.

Алексей вновь воспользовался зажигалкой, чтобы на секунду разогнать глухой мрак, и найти свою одежду.

― Лёша, только ненадолго. Я боюсь здесь одна оставаться.

― Я быстро, дорогая. И чего же им не спится, ― Лёха открыл дверь, и осторожно вышел в коридор.

У дальней стенки, там, где вниз уходила ажурная винтовая лестница, виднелось багровое мерцание. Алексей подошёл ближе. В номере его друзей было тихо, а крики и ругань доносились снизу. Парень приблизился к лестнице и опустился на колени, чтобы видеть происходящее в холле.

Так и есть, внизу, между штабелем деревянного бруса и выставленными частоколом радиаторами отопления он увидел своих приятелей. Видимо, в номере они нашли свечу, потому что их экспрессивный разговор происходил при красноватом, подрагивающем свете. Катя стояла у стены, а Фёдор вышагивал перед ней, размахивая руками, и заставляя свою тень дико отплясывать на забрызганных краской стёклах.

― Ты врёшь! Ты снова врёшь мне. Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него? Ты только и ждёшь, чтобы я отвернулся, чтобы залезть ему в штаны.

― Да я же сто раз тебе повторяла – мы просто друзья, и, иногда, вместе работаем, ― стараясь снизить накал Фединой ярости, спокойно оправдывалась Катя. Однако, тот распалялся всё сильнее:

― Ну, конечно, так ты и созналась! Ну да, ты же думаешь, что Федя – идиот, который поверит любому вранью. Но с меня хватит! ― он бросился на свою подружку, и принялся трясти её, приподняв над полом. Их выкрики смешались в, напоминающую собачий лай, какофонию.

Алексей собрался уже броситься вниз, чтобы оттащить от Катерины обезумевшего ревнивца, как вдруг, совершенно отчётливо услышал раздражённый выкрик Фёдора, донёсшийся из его номера:

― Да заткнитесь вы, сволочи! Сейчас я вас обоих за воротники тряхну, чтоб вы языки поприкусывали. Полночи орёте – хватит!

Алексей прислушался – точно, крик шёл из номера. А кто же тогда на первом этаже? Он вновь склонился над лестничным проёмом, и успел рассмотреть, как Фёдор отшвырнул Катю, у которой голова была неестественно вывернута, и, внезапно, оба они с хлопком превратились в клочья красноватого тумана. Не исчезли лишь их голоса ― они, будто резонируя в стенах дома, усиливались, пересекались, и смешивались, порождая невообразимый, давящий на барабанные перепонки, гвалт.

Алексей, тряхнув головой, попытался встать, чтобы вернуться в номер к Наташе, но не смог ― что-то тяжёлое с рёвом навалилось на него, и придавило к полу. Он попытался вывернуться и закричать, но его горло сдавили, как в тисках, а тело его было плотно прижато к доскам пола какой-то невиданной тяжестью.

Алексей задыхался. Перед его глазами уже стали появляться зеленоватые концентрические круги ― предвестники удушливого обморока, когда он почувствовал, что, по-прежнему, сжимает в правой ладони зажигалку. Преодолевая удушье, он подогнул руку, и, с третьего раза, сумел запалить трясущимися пальцами короткое пламя. Он приблизил огонь к защемившим его горло рукам. И, когда беспамятство почти накрыло его душным пологом, жестокая хватка на его шее ослабла, и коридор огласил истошный вопль боли и ярости.

Лёха не стал ждать, и, собравшись, подобно стальной пружине, выскользнул из-под ошарашенного агрессора. Обернувшись, он, не без удивления, увидел перед собой огромный смазанный силуэт, чернильного цвета. Слабые красноватые блики, пробившиеся с первого этажа через резные перила винтовой лестницы, без малейшего отблеска проглатывались абсолютной тьмой, из которой был небрежно выкроен противник Алексея. Размеры существа впечатляли, и не оставляли шансов на победу, поэтому Лёха решил измотать его, если это возможно, конечно.

Он отпрыгнул за цилиндр лестницы, как только заметил, что два горящих алым огнём глаза направлены на него. Однако, чудовище, похоже, не собиралось играть на его условиях. Это ужасное существо неизвестной природы, принялось остервенело выламывать из-под перил массивные резные поперечины, и швырять их в Алексея.

Тому пришлось стремительно уворачиваться от летящих в него деревянных змей, драконов и кустов чертополоха. Алексей начал выдыхаться, когда удача осенила его своим светлым крылом: неловко ударив «ногой» по очередной поперечине, монстр споткнулся и шумно грохнулся навзничь. Леха не мог упустить такой шанс. Схватив одну из брошенных в него деревяшек, которая оказалась усеянным частыми шипами стеблем чертополоха, он в три прыжка обогнул лестницу. Оказавшись над поверженным врагом, он принялся лупить его шипастой дубиной что есть сил. В такт ударам слышалось низкое уханье, но чудовище по-прежнему пыталось подняться, или ухватить Леху за ноги. Лишь когда он в отчаянии ткнул чертополошиной в самый центр чернильно-туманного силуэта, существо испуганно завопило, и попыталось вытащить из себя импровизированное оружие.

От этих попыток вопли становились ещё громче и жалобней. Алексей отошёл, не теряя врага из виду. Наконец, деревянный чертополох выскользнул из лап чудовища, и повис на вытянутых, похожих на чёрные канаты, путах, вывалившихся из его брюха. Тошнотворно всхлипывая и пошатываясь, этот воплощённый кошмар пытался запихнуть «канаты» обратно. Алексей, не желая упустить шанс разделаться с угрозой, с разбега ударил плечом в абсолютную черноту живого тумана.

Монстр, сделав два неловких шага назад, провалился в, сделанную им же самим, прореху в перилах лестницы, и, не раз грохнувшись о ступени, повис на торчащих из брюха тяжах, туго намотанных на шипы деревянного чертополоха, который, подобно якорю, прочно уцепился за такой же деревянный куст, украшающий лестницу.

Чиркнув спасительной зажигалкой, Лёха убедился, что опасность временно нейтрализована. Он направился к своему номеру, чтобы забрать Наталью, и бежать в посёлок за помощью. Но сначала он решил заглянуть в комнату Фёдора и Катерины, чтобы убедиться, что внизу были действительно не они, а обманчивое порождение этого ужасного места. Убедиться, и сказать, чтобы они бежали отсюда со всех ног.

Он постучал кулаком в дверь их апартаментов, и услышал шаги, но двери так и не открывали. Алексей, толкнув, распахнул её и осветил комнату дрожащим огоньком горящего газа. Тьма клочьями разметалась по углам, и скрылась за разбросанной в ужасном беспорядке мебелью.

«Опоздал!» ― разочарованно подумал Лёха, увидев неподвижно лежащее поперёк кровати тело Катерины. Он решил подойти и проверить, жива ли она ещё – казалось, что нога её судорожно дёрнулась. Но стоило Алексею сделать шаг, как из тёмного угла отделилась чернильное пятно с парой красных огоньков глаз. Тёмное порождение было ближе к кровати, и, схватив с тумбочки массивный фотоаппарат, принялось раскручивать его за ремешок, как кистень, стоя над головой Кати.

Раскалённое колёсико зажигалки обожгло палец Алексея, он дёрнулся, и тьма вновь поглотила номер. Раздались гулкие, чавкающие удары. Раз, два, три… Лёха закричал во всё горло, и в отчаянии бросился вперёд. Он чувствовал страх и беспомощность, не видя врага, слившегося с абсолютной тьмой. Это была его территория, но Алексей не мог ждать спасительного света, тем более, что зажигалка предательски давала осечки, чиркая, но не загораясь.

Удар в грудь остановил Алексея, лишив его возможности дышать. Он сжал зубы, ожидая следующего удара, но его не последовало. Наконец, зажигалка вспыхнула, осветив горестную картину: лицо Кати было обезображено до неузнаваемости. Лохмотья окровавленной плоти висели, открывая белые участки костей черепа. Сквозь широкую трещину в голове, виднелась сероватая, складчатая масса мозга с налипшими светлыми волосами.

Чудовище исчезло, видимо, перед этим швырнув в Алексея фотоаппарат. Именно этот удар и сбил его дыхание, и сейчас это окровавленное орудие он судорожно сжимал в руке. Вскрикнув, Лёха с омерзением отшвырнул фотоаппарат, и бросился в свой номер, чтобы, захватив Наталью, бежать из этого проклятого дома.

Он бежал, боясь не успеть увидеть любимую в живых. Ему казалось, что он слышит сквозь стену шорох шагов бесчисленных туманных призраков, которые пытаются уничтожить его женщину. Пинком, он сходу распахнул дверь, и осветил комнату зажигалкой. Кровать была пуста. Алексей отчаянно взревел, яростно пнув стоявший у двери пуфик, который звонко раскололся об оконное стекло, не оставив на том ни царапины. Лёха застыл, впечатлённый этим необычным эффектом, и тут же расслышал тихий шорох, доносившийся из противоположного угла.

Он обернулся и пошёл на звук, чиркая зажигалкой, в неверном свете которой, о чудо, он увидел Наталью. Его возлюбленная, испуганно вжалась в угол, и тихо плакала, закусив губу, чтобы не закричать. Лёха не мог вымолвить ни слова от пережитого испуга, он молча сжал ладонь девушки и потянул её к выходу. Та неожиданно принялась кричать и упираться:

― Нет, пожалуйста, куда ты меня тащишь? Я не хочу! Оставь меня.

«Перепугалась, бедная, пока одна в номере была», ― решил Алексей.

― Ты что, милая? Это же я, успокойся. Мы уходим отсюда, ― спокойным, насколько это позволяла обстановка и пережитые потрясения, голосом увещевал Алексей любимую, но та, будто не слыша ни единого слова, продолжала упираться. Но ему удалось вытянуть обезумевшую от страха подружку в коридор. И тут, дверь за ними захлопнулась с оглушительным, сухим треском.

Они оказались в плену абсолютной, беспросветной тьмы. Но, мало того, хлопок двери будто сорвал некий предохранитель, и мрак коридора пропитался насквозь каким-то необъяснимым движением, сопровождаемым скрипами, воем, свистом и оглушительным трубным гулом. Окружающая тьма зашаталась, расшатывая пол, стены и всё окружающее пространство.

Алексей, удерживая руку спутницы, мелкими шажками двинулся в сторону лестницы, стараясь не потерять опору на уплывающем из-под ног паркете. Он смог зажечь огонь, но ненадолго: удалось увидеть лишь спускающихся из-под потолочных сводов вылепленных из абсолютной черноты чудовищ, похожих на жирных червей с человеческими руками. Именно их пугающими изображениями, любовались они, когда только попали в этот дом кошмаров. Вслед за ними опускался угольного цвета туман, поглощавший всё на своём пути. Этот же туман предательски подкрался сзади, поглотив беглецов.

Сначала почернел и растворился во тьме свет, испускаемый зажигалкой. Осталась только оранжевая точка пламени. Спустя секунду, мгла поглотила и эту яркую точку, подобно мерзкой жабе, сожравшей мотылька. Наступила абсолютная, слепая тьма, без единого проблеска, без малейшей искорки вокруг. Её можно было ощутить физически: как чёрная смола, она липла к коже, лезла в ноздри и в рот, перекрывая доступ воздуха.

Огромные бока невидимых во мраке чудовищ задевали то бёдра, то макушку, а то и толкали под рёбра, выбивая из груди с таким трудом втягиваемый воздух. Иногда, Алексей чувствовал смрадное дыхание, и касание грубых, в жёстких костяных лезвиях, языков, после чего оставались полосы порванной одежды, выдранных с корнями волос, и до крови стёртой кожи.

Удушье становилось невыносимым, а каждый маленький шажок давался неимоверным напряжением сил, но Алексей не останавливался. Он задыхался, глох от истошных воплей, терпел прикосновения червеподобных тварей, его раны сочились кровью, но он упорно продолжал идти. Он стремился к лестнице, и думал лишь о том, как бы не потерять, не выпустить ладонь любимой, не отдать Наталью на растерзание кошмарным обитателям ночного тумана.

Все его мысли и чувства сосредоточились на шагах по, превратившемуся в штормовое паркетное море, полу, и на мягкой ладони, доверившейся ему девушки. Время жадно, по капле, отмеряло секунды перемежая их широкими прорехами мучительного полубеспамятства.

В какое-то мгновение Алексей сжал ладонь своей девушки, и понял, что её там нет ― его онемевшие от напряжения пальцы, скользнув по лохмотьям сумрака, просто сжались в кулак. Он потерял её!

Лёха принялся судорожно метаться во тьме, как муха, застрявшая в клею, он упирался локтями, коленями, зубами, но лишь больше увязал в пожиравшем его мраке. Он уже перестал ощущать даже шатающийся пол под ногами. Теперь его бросало в чёрном зловонии из стороны в сторону, между огромными тушами страшных существ из ночного тумана. В одинаково беспросветном пространстве коридора, без опоры под ногами, он уже не мог знать, где верх и низ, и куда он пытался бежать. И ещё, Алексей понял, что нет больше надежды отыскать в этом безумии свою любимую. Крик боли, страха и отчаяния пытался кипятком выплеснуться наружу, но накрепко стиснутая грудная клетка, не позволяла этого сделать.

Алексей растворился в испепеляющем страхе. Ему казалось, что его рвут на части, понемногу, небольшими кусками, будто желая возвести его страдания в высшую степень. Последняя надежда на спасение покинула его, и он лишь обречённо терпел все мучения в ожидании смерти.

И вот, в момент окончательной апатии, когда стремление выжить растворилось в удушливом смерче боли, тьма незаметно отступила. Абсолютная чернота сменилась серым полумраком, а Алексей понял, что сидит на коленях в центре прохода. Он выдохнул, пошевелил онемевшими конечностями, и понял, что цел и может дышать свободно.

Внезапно, его внимание привлёк тёмный участок у противоположной стены коридора. Пытаясь унять головокружение, он вгляделся, и понял, что смотрит на группу человекоподобных монстров, чья плоть похожа на чёрный туман. О ужас ― твари склонились над изуродованным телом его возлюбленной.

У Алексея ещё не было сил встать на ноги, и он бросился вперёд на четвереньках. Не было сил закричать, и он издал звук, похожий на слабый, но яростный рык. Монстры неожиданно ретировались, не пытаясь оказать сопротивления измученному человеку, но один чёрный силуэт остался. Чудовище, сидя перед бездыханным телом Наташи, пожирало куски её плоти, рывками выгрызая их с вывернутой руки девушки. Кровь брызгала на пол и на одежду, кожа, растягиваясь до белизны, с треском отрывалась, и очередной кусок отправлялся в бездонную, чёрную пасть.

Монстр поднял голову, и пара горящих точек ожгла Алексея плотоядным взглядом. И тут, произошло невероятное: чернильный туман, из которого состояло тело чудовища, медленно растворился в сером утреннем свете, и на его месте остался человек. Не сразу, но Алексей с ужасом и отвращением понял, что смотрит в свои, налитые кровью глаза. Он сидит перед высоким, до самого пола зеркалом, и смотрит на своё отражение.

Он, отказываясь верить глазам, протянул руку ко рту, и вытащил сочащийся кровью кусок плоти. Лёха хотел закричать, но жестокий спазм заполнил едкой рвотой его горло, и он выплеснул на тело девушки желчь вперемешку с кровью, кусками ногтей, мяса и клочьями волос.

Он не мог больше смотреть на обезображенное тело той, которая целиком доверилась ему, которая считала, что будет с ним в безопасности. Несмотря на боль в мышцах, Лёха встал, и медленно зашагал к лестнице. Проходя мимо номера друзей, он увидел размозжённое лицо Катерины. Он ускорил шаг. Он побежал к лестнице.

Спустившись на первый этаж, у самых перил Алексей увидел тело Фёдора, из распоротого живота которого тянулись к перилам натянутые, как струны, кишки. Лёха, помчался к выходу. Он выскочил из дверей, как молния из грозовой тучи, в шлейфе грохота захлопнувшихся дверей, и помчался прочь без оглядки.

Бежать по склону, поросшему, скользкой от утренней росы, травой было тяжело. Алексей несколько раз падал лицом в холодную, освежающую влагу, но тут же поднимался, и карабкался дальше. Только достигнув верхнего края низины, он сам опустился на мокрую траву, и сразу провалился во тьму обморочного забытья.

Чувствительные тычки в бок привели его в чувство.

― Хватит. Да убери ты руки, гад.

― Но-но, Алексей, что с вами случилось? На вас напали? А где остальные?

Услышав знакомый голос, с нотками обеспокоенности, Алексей через силу приоткрыл глаза.

― А, Иван Андреевич. Пора работать? Сейчас встану.

― Какое встану? Ты чего на траве-то разлёгся, да ещё и в кровище по самые уши.

«В кровище? То есть, это правда?» ― Алексей медленно встал, и ухватил обеими руками воротник Ивана Андреевича.

― Мерзавец! Гад! Да ты знаешь, куда ты нас на ночлег определил? ― Лёха тряс его, как августовскую яблоню. Мужчина, ошарашено молчал минуту, потом указал рукой за спину Алексея:

― Что за вопрос-то идиотский? Туда. Вон, Туда.

Лёха отпустил Ивана Андреевича, и посмотрел в указанном направлении. Посмотрел и не поверил своим глазам: на краю котловины стояла невзрачная, панельная коробка в два этажа.

― А чего ты такое лицо скорчил, Алексей. Разве вы не там ночевали?

― Нет. Был туман, и мы пошли по тропинке вниз, а там шикарный особняк. И ключи подошли, ― Лёха монотонно, как заученную молитву, начал рассказывать события, предшествовавшие кровавым кошмарам, случившимся с Алексеем и его друзьями. Иван Андреевич властным жестом перебил его:

― Подожди, Алексей. Какой особняк, какая, к чертям, тропинка? Здесь одна тропа – вот она. А в этой котловине, кроме комаров, зарослей бурьяна и змей больше никогда и ничего не было.

Алексей и сам видел, что единственная тропа идёт по верху склона, и упирается в крыльцо двухэтажки. Ещё он заметил, что густой туман в низине пропал, оставив несколько седых клочков в воздухе. Туман исчез, открыв ужасающую картину.

Иван Андреевич сделал шаг к склону, и посмотрел вниз. Лицо его на глазах меняло выражение:

― Да уж, а траву вы внизу повытоптали. А это что там такое? О, господи!

Глазок на двери камеры закрылся с металлическим лязганьем. Дознаватель Михаил Осипов подтолкнул к лестнице своего сменщика, Олега Некипелова.

― Ну что, Олежка, посмотрел на «достопримечательность» районного масштаба?

― Ага. На улице бы такого встретил – ни за что бы не подумал, что такой сможет убить.

― А они, психи, все такие – тихие, скромные, положительные. А только вдруг – бац, и горы мертвяков.

― Думаешь, псих?

― А ты почитай его показания: туман, чудовища, драконы, и прочая лабудень. И, ведь больше суток не спит, по четвертому кругу строчит показания, а пишет всё одно и то же. Те же страшные сказки ― ни слова не меняет. Да ещё Андреич всё своему хозяину, Серову, разболтал – тот теперь на этом деле хочет прибыли свои гостиничные поднять. Экскурсии водить на место зверского преступления. Народ, говорит, любит, когда много крови, а тут ещё и мистикой пахнет…

― А что, Мишка, может, он неспроста их сюда привёз? Может он и не дурак вовсе. Просто сочиняет нам тут истории фантастические, а сам давно решил этих ребят убрать. Только вот зачем?

― Вот ты, Олег, и надави на него, может, и всплывут какие-то мотивы. Странно, что все, кто его знают, отзываются о нём, ну просто, как о лучшем парне из известных им. А моё мнение: надо отдать его докторишкам в дурку, потому что такое мог совершить только самый последний псих.

― Ладно, разберёмся.

Алексей, очередной раз дописывал свои показания, сидя на деревянном настиле в одиночной камере. Глазок периодически с шумом открывался, и Леха кожей ощущал враждебный, и одновременно заинтересованный взгляд. Они не дают ему спать – думают доставить ему мучения. Они не могут представить, как он благодарен им за это, ведь стоит ему прикрыть глаза, как он вновь видит страшные картины роковой ночи.

Он постоянно думает о том, что же всё это было с ними? Он нашёл несколько ответов, которые могли бы быть истиной, но всегда находилась какая-то мелочь, деталь, которая перечёркивала красным все, сделанные перед этим, умозаключения.

Самой правдоподобной ему казалась версия, основанная на свойствах инфразвука. Алексей любил, путешествуя в поездах, или просто, в минуты ожидания, читать научно-популярные статьи в журналах. Не раз ему попадались исследования, посвящённые свойствам инфразвука – звука настолько низкой частоты, что его не различает человеческое ухо.

Инфразвук особым образом влияет на человека, порождая чувство тревоги, страха, паники, и вызывая галлюцинации. Это свойство инфразвука пытались использовать при создании, так называемого, нелетального оружия. Активно изучали его и фашисты в годы второй мировой войны. Однажды, нацисты даже доставили в Великобританию партию грампластинок с записанным инфразвуком. Англичан спасло лишь невысокое качество проигрывателей, не способных воспроизвести звуки столь низкой частоты.

В природе инфразвук зарождается в море во время шторма, в районе землетрясений. Однако может он возникать и в пещерах: он возникает от трения пород, а потом усиливается в пустотах пещер, как в резонаторе. Низина, в которую они с друзьями спустились ночью, очень похожа на размытую карстовую воронку, расположенную над подземной пещерой с водным потоком. Кстати, одним из признаков инфразвука, является внезапно появляющийся и пропадающий, необыкновенно густой туман.

Но эта версия была слишком сложна для следствия, и, если взять её за основу, то получается, что Алексей поубивал своих друзей и чуть не съел возлюбленную, пусть и под влиянием необычного природного явления.

Вторая версия основана на предположении, что это действительно были не люди. Возможно, это были существа, способные жить только в тумане. Они строят из тумана города необычайной красоты. Сами они способны приобретать любую форму, и временно изменять мир вокруг, если этот мир покрыт слоем тумана. Вместе с этой призрачной субстанцией они передвигаются, не имея возможности существовать вне её границ. Вместе с туманом они и исчезают поутру. И эта форма жизни нетерпимо относится к людям – своим более приспособленным конкурентам.

Но и эта идея, вряд ли покажется разумной кому-то, кроме Алексея.

Наконец, третья версия связана с умением некоторых людей, наводить на других морок – внушать им то, чего нет на самом деле. Когда-то давно, он читал народную сказку, в которой некий бурлак мог внушить даже царю, что черепки – это золотые монеты, а человеческая рука – это жареная куриная ножка. Мог он внушить сокрушительное наводнение, или оборотить человека зверем.

А вдруг, на заброшенном просёлке они ударили бампером, скрытного и злопамятного человека, обладающего такими же способностями? И весь этот ужас был ни чем иным, как его изощрённой местью?

Всё равно, ни одна из этих версий не будет выглядеть возможной в глазах следователей, так же, как и не способна обелить Алексея в своих собственных глазах. А потому, он будет писать всё, как было, то есть, как он это запомнил – кровавый кошмар в чёрном тумане. Он будет писать это столько раз, сколько попросят. И пусть все решат, что он безумен ― он будет лишь рад поскорее оказаться в дурдоме, где его напичкают мощнейшими препаратами, выжгут часть мозга электрошоком и превратят, в итоге, в подобие овоща.

Он готов был выдержать всё, чтобы забыть то, что случилось той ночью.

Самая тёмная ночь августа

В кармане негромко и уныло пиликнуло. Сергей вытащил смартфон, хотя и так знал, что увидит на пёстром экранчике дисплея. Так и есть – батарея разряжена. А всё потому, что полчаса пытался без толку подключить навигатор, который мог бы подсказать путь до ближайшего автосервиса. Потом тщетно жал кнопки, надеясь через Интернет отыскать номер эвакуатора. Однако, телефон лишь напрасно тужился, мерцая индикатором поиска сети, всякий раз разочарованно сообщая, что услуга в данный момент недоступна.

Сергей чертыхался, поминая нехорошими словами густой ельник, жадно стиснувший узкую полосу асфальта, будто бродячий пёс брошенную кем-то кость. Видимо, именно эти заросли не дают связи нормально работать. Если она вообще имеется в этой глуши. Самая, что ни на есть, глухомань. С того момента, как машина задёргалась, будто в агонии, и заглохла, прошло больше часа, а никто мимо так и не проехал. Оно и понятно – новая дорога и ровней, и короче – чего на старую соваться.

У Серёги-то свои резоны были – посидели вчера с друзьями крепко, с водочкой и шампанским. Разошлись заполночь, а с утра ехать надо – дела ждать не будут. На новой трассе велик был риск встретить бдительных дорожных постовых, вот Сергей и повернул на забытую всеми дорогу. И чего нужно было этому бензонасосу, что в самом безлюдном месте он умудрился сдохнуть? Сергей скрежетал стартером, пока не сел аккумулятор, потом откатил машину на пологую обочину, запер, и стал ждать. Никого!

Помучив телефон, Сергей двинулся в сторону синего металлического прямоугольника, едва заметного среди обвисших еловых лап. Лихо изуродованный охотничьей картечью дорожный указатель обещал через три километра вправо населённый пункт с замысловатым названием «ПГТ Керамзавод». Рассудив, что в посёлке городского типа он сможет найти если не автосервис, то хотя бы машину с тросом, Сергей решительно повернул вправо.

Однако, для непривычного к пешим прогулкам человека три километра показались неприлично долгими. Или проклятый указатель бесстыдно врал. Сергей ещё раз взглянул на экран печально булькающего смартфона, чтобы узнать время, и отключил разряженный аппарат. Уже сорок минут он плетётся по этой ухабистой дорожке, а никаких признаков Керамзавода не видно. Те же вековые ели, да узкая полоска тусклого неба над извилистой лентой щербатого асфальта.

Едкий пот щипал глаза. Одышка и боль голодными крысами щипали печёнку и диафрагму, что снова и снова заставляло Сергея проклинать свою вчерашнюю несдержанность. Добавляли мучений и обнаглевшие комары, ясно намекавшие, что близок августовский вечер, с ватно-марлевыми туманами поверх фиолетово-чернильных сумерек. Сергей ускорил шаг, и скоро из-за поворота показался белый указатель «ПГТ Керамзавод», за которым видны были первые дома.

Разномастные строения - бревенчатые, кирпичные, блочные и щитовые - почти все были опоясаны палисадниками, укутанными радужным туманом из цветущих флоксов, мальв и золотых шаров. Цветы придавали домикам вид обжитой и приветливый, но все окна были темны, тревожно пусты и безжизненны, будто выколотые булавкой зрачки на старой чёрно-белой фотографии. Эта пустота совсем не нравилась Сергею, раздражала его, и без того вымотанного вчерашней гулянкой, и сегодняшними дорожными неурядицами.

Раздражение лишь усилилось, когда суетившийся в одном из палисадников мужичок, заметив Сергея, пугливо вскинулся, и, хлопнув калиткой, скрылся за высоким, глухим забором. Однако, заметив пристроенный к дому гараж, Сергей решил не сдаваться, и, войдя в палисадник, постучал в калитку.

― Извините, уважаемый. У меня машина тут недалеко сломалась. Вы не могли бы мне помочь её до автосервиса отбуксировать. Я заплачу, сколько скажете.

Ответа не было. Сергей приложил ухо к забору, но не услышал ничего, кроме собственного пульса.

― Я не шучу – деньги у меня есть.

По-прежнему ни звука. Сергей в сердцах пнул калитку ногой.

― Дай хоть позвонить, мужик. У меня телефон разрядился.

Подождав ещё немного, Сергей крикнул как можно громче:

― Козёл! Псих несчастный! ― и, погрозив кулаком в сторону сумрачных окон, побрёл дальше по безлюдной улице. Заглядывая во дворы в надежде встретить нормального человека, способного выслушать его, не прячась, как налим под корягу, Сергей не сразу заметил, что дорога пошла вверх. С каждой минутой уклон становился больше. Наконец, идти стало совсем тяжело, и Сергей отметил про себя, что выглядит эта улочка довольно живописно, но ходить по ней, особенно в гору – сущая пытка. Он мысленно посочувствовал местным жителям, представив, что здесь может твориться зимой во время гололедицы. Хотя, детвора, наверняка довольна, что у них возле дома имеется такая замечательная горка для зимнего катания.

Занятый этими отвлечёнными размышлениями Сергей довольно быстро добрался до вершины холма. Здесь улица становилась заметно шире, и застроена была уже кирпичными типовыми пятиэтажками. По расположенным на первых этажах витринам магазинов, Сергей догадался, что находится в самом центре посёлка. Окончательно он утвердился в этой мысли, когда увидел небольшую площадь, в центре которой приветом из прошлого высился памятник Ленину, указующий раскрытой ладонью на вывеску «вино-водка».

Сергей усмехнулся, но нахмурился вновь, поняв, что радоваться особенно нечему – сумерки становились всё гуще, а на улице по-прежнему не было ни единой живой души. Магазины, и даже такой популярный, как виноводочный, были беспощадно закрыты металлическими ставнями, увешанными гирьками навесных замков. Сама площадь, тротуары, корявые переулки и игровые площадки во дворах были совершенно пусты. А в окнах пятиэтажек не мерцали даже синеватые отсветы от телевизионных экранов. Абсолютное безмолвие. Непонятное, необъяснимое и оттого чрезвычайно пугающее.

Сергей настолько привык к отсутствию звуков и движения вокруг, настолько пропитался ощущением тревоги и страха, которые несли на пустые улицы серые, холодные сумерки, что невольно вздрогнул, заметив неизвестно откуда появившегося человека. Тот торопливо шагал вдоль длинного, видимо заводского, забора в попутном Сергею направлении, и опережая его метров на сто. Помня реакцию мужика, встреченного близ окраины посёлка, и не желая вспугнуть раньше времени этого пешехода, Сергей молча ускорил шаг, не упуская спину незнакомца из виду.

Однако, в тиши пустой улицы скрыть звук шагов было очень непросто. И, когда Сергею оставалось сделать лишь несколько шагов, чтобы протянуть руку и коснуться плеча запоздалого пешехода, тот остановился. Человек встал неожиданно, будто наткнувшись на незримую стену. Потом, подпрыгнув, он обернулся в воздухе, вытянув перед собой руки, и сморщив гримасой ужаса бледное лицо, обильно сдобренное трёхдневной щетиной. Сергей тут же замахал руками и крикнул:

― Спокойно, друг. Я стою на месте, и трогать тебя не собираюсь. Скажи только, где тут у вас автосервис можно найти. У меня бензонасос накрылся. Уже полчаса по посёлку хожу, а на улицах ни души. Выручай, друг – скажи, где сервис.

Испуг на лице мужика постепенно сменился выражением тревожной озабоченности и раздражения, но убегать он, похоже, не собирался.

― Правильно, что на улицах никого – и нас с тобой быть не должно. А, чёрт – ты же, видать, не местный, и что почём не знаешь. А у меня времени нет тебе что-то объяснять. Короче, беги и прячься. Получше прячься. Если всё нормально будет, завтра сервис найдёшь. Он, вообще, там – ближе к карьерам, ― мужик махнул рукой вдоль улицы, которая теперь начинала круто спускаться вниз, и где-то далеко, почти у самого горизонта, упиралась в широкий обрыв, через края которого стремительно, будто пролитые чернила, растекалась по окрестностям ночная тьма.

Незнакомец высморкался, зажав пальцем одну ноздрю, и прохрипел:

― Ага, вот там сервис и есть. Только сейчас там никого не найдёшь. Нигде никого не найдёшь. И сделай так, чтобы тебя не нашли.

― А кто меня должен искать? Это какая-то местная традиция что ли, вроде карнавала? В прятки всем посёлком играете? Так у меня на самом деле машина сломалась, и шутить мне некогда, ― Сергей уже не старался скрывать своё раздражение, но собеседник явно не собирался его слушать. Он повернулся, чтобы продолжить свой путь, но, сделав лишь пару шагов, вновь застыл на месте.

― Ну, вот и началось…

Сергей хотел высказать всё, что думает по поводу местных обычаев и странностей, но вся его злость ледяным комом застыла в горле. Настолько его поразил голос мужика. Это был скорее шёпот, но каждый его шелестящий звук был густо пропитан страхом, как клок ваты нашатырным спиртом. И так же, как нашатырь, этот исполненный животного ужаса голос, прекрасно прочищал мозг. Забыв, о чём только что хотел сказать, Сергей встал рядом с местным жителем, и посмотрел туда же, куда тот уставился остекленевшими глазами – в сторону карьеров.

Там, в непроницаемой мгле наступающей ночи, один за другим, будто пузырьки гнилостного газа на болоте, всплывали мерцающие огоньки. Они появлялись, и тут же выстраивались длинной, извилистой цепочкой, которая медленно, но с пугающей неотвратимостью двигалась в сторону посёлка. Эти странные огни завораживали, сковывали, требовали полного погружения в созерцание их мерного движения и плавного колыхания ореолов света. Сергей чувствовал, как за воротник ему пробрался мерзкий холодок ужаса, и цепенящей струйкой неуловимой ртути протёк вдоль позвоночника.

Сергей содрогнулся всем телом, когда над самым ухом прозвучал жуткий, невнятный шёпот

―…чемоданы-ы-ы.

Сергей мотнул головой, силясь избавиться от кошмарной оторопи. Он даже не сразу понял, что его больше покоробило – гнетущая обстановка безлюдных улиц, вспоротая вереницей огней, или совершенно не к месту сказанное слово. Он негромко спросил:

― Что? Какие ещё чемоданы?

Небритый собеседник заскрежетал зубами, и выдавил:

― Дурр-рак! Я говорю – чему дано случиться, того не миновать. Говорил тебе – прячься скорей. А вдруг уже и меня заметили. Ладно, ты как хочешь, а я…, ― и мужичок, резво крутанувшись на каблуках, бросился бежать, пригибаясь к остывающему асфальту. Не успел Сергей что-либо сообразить, как его странный собеседник исчез в одном из ближайших переулков.

Огни стремительно приближались. Теперь уже было заметно, что это вереница факелов вспарывает скованное безмолвным ужасом чрево посёлка. Сергею не доводилось ещё видеть вживую горящие факелы – в его мире не было места для столь первобытного источника света. Возможно, отчасти по этой причине он ощущал теперь невероятное беспокойство, страх и, что скрывать – настоящую панику. Будто время остановилось, покачалось задумчиво на месте, и устремило свой бег вспять – в те тёмные и дикие века, когда охота на людей была делом привычным и обыденным. Не напрасно ведь жители посёлка сбежали с улиц, и укрылись, скрипя зубами от страха, в стенах домов.

Цепь факельных огней неотвратимо приближалась на гребне тьмы, посылая далеко вперёд волны нестерпимого, давящего ужаса, который Сергей чувствовал каждым волоском на коже. Ему казалось, что он уже видит отчеканенные кровавыми отсветами жуткие, чудовищные лица тех, кто сквозь чёрный туман ночи бесшумно ступал по окраинам посёлка. На таком расстоянии нельзя было ничего толком рассмотреть даже днём, но Сергей был уверен, что в отблесках колышущегося пламени, сверкают выпученные глаза, огромные оскаленные зубы, и кроваво-глянцевые языки.

Внезапно, запястья Сергея что-то коснулось. Это было едва заметно - будто движение воздуха от крыльев ночного мотылька, но Сергей всем телом дёрнулся в сторону, едва не потеряв рассудок от испуга. Он ожидал увидеть всё, что угодно, но… перед ним стояла девушка. Невысокая, темноволосая и хрупкая она стояла в красном домашнем халате и тапочках, пугливо озираясь по сторонам. Сцепив замком тонкие пальцы, она, дрожа губами, тихо сказала:

― Идите за мной. Нельзя на улице оставаться – это верная смерть. А, может, что и похуже. За мной, поспешите.

Сергей не заставил себя долго упрашивать, и следуя за стройной фигуркой девушки, нырнул в тёмный провал подъезда. Осторожно ставя ноги на невидимые во тьме ступени, Сергей старался не отставать от своей спасительницы. Её положение несложно было определить по шарканью домашних тапочек, и прерывистому шёпоту:

― Вам повезло, что я в окно посмотрела. Сама не знаю, будто меня что-то толкнуло. Обычно я забираюсь под стол, укрываюсь пледом и до самого утра там остаюсь, не смыкая глаз. А тут, надо же – к окну подошла. Смотрю, а там, на дороге, вы стоите. Вижу, что не из наших, керамзаводовских – думаю, надо спасать человека. Осторожно, здесь ступенька щербатая, не споткнитесь. Вот мы и пришли.

Зачирикали ключи в дверном замке, негромко скрипнули петли.

― Входите.

Сергей вошёл, и привычно стал обшаривать ладонью стены в поисках выключателя. Пальцы нащупали пластиковую коробочку, и щелчок, выстрелом прозвучавший в тесной квартирке, зажёг под потолком вычурную люстру с висюльками из гранёного стекла. В тот же миг из дверей ванной комнаты, будто фурия, выскочила хозяйка. Тёмные волосы были растрёпаны, бледные щёки мелко дрожали, а дыхание стало сбивчивым и прерывистым, будто у девушки случился внезапный приступ удушья. Она бросилась к Сергею, и, ударив его по руке, выключила свет.

― В-вы, в-ы-ы, ты что делаешь? Если они заметят свет в окне – нам конец.

Сергей попытался успокоить девушку:

― Простите, я не знал. Больше к выключателю не притронусь. Кстати, меня зовут Сергей, а вас?

― Настя, ― будто всхлипнула хозяйка квартиры. Сергей решил, что теперь самое время узнать о том, что творится в этом посёлке:

― А кто такие – эти «они»? Те, что с факелами – кто это?

Настя ответила не сразу. Однако, спустя минуты, заполненные её беспокойным дыханием, раздался-таки испуганный шёпот:

― Я и сама точно не знаю. Никто не знает. Зато всем известно, что после их прихода в посёлок здесь на два-три десятка жителей меньше становится. Восемь лет назад также и мои родители исчезли. Я тогда в другом городе была на практике – это меня и спасло. Они же раз в четыре года приходят, в конце лета, в самую тёмную, безлунную ночь. Я помню, когда была совсем маленькой, бабушка рассказывала, что одно время недалеко от посёлка собирались какие-то сектанты-фанатики. Советская власть с такими людьми боролась, а тут ещё пошёл слух, что готовится человеческое жертвоприношение. Согнали к посёлку солдат, милицию, оттеснили фанатиков к заброшенному глиняному карьеру, а те… исчезли.

― Как исчезли?

― А вот так. Будто сквозь землю провалились. Основная версия состояла в том, что в глубине карьера был вход в пещеру, где и скрылись сектанты. Но саму пещеру так и не нашли. Всё это было очень давно. Многие считают это легендой, а некоторые – просто байкой-страшилкой. Однако, когда впервые появились эти ночные факельщики, а это случилось двенадцать лет назад, прошёл слух, что это безумные, кровожадные фанатики выбираются из потайных пещер в поисках жертв. Те, кому удалось издалека рассмотреть их в отсветах факелов, утверждают, что более кошмарных существ, лишь отдалённо похожих на людей, им видеть не доводилось, ― девушка на мгновение смолкла, а Сергей удивился, насколько разговорчивой она оказалась, как умело выбирала нужные слова для того, чтобы поразить и увлечь незнакомца таинственной историей. Хотя, он мог её понять – небольшой посёлок, где все жители знают друг друга в лицо. Здесь все, наверняка, знают эту легенду, и не станут так внимательно прислушиваться к каждому слову.

Сергею же эта история напомнила более древнюю, летописную быль о племенах Чуди Белоглазой. Эти упрямые люди бежали от пришельцев-славян и прятались в диких, непроходимых лесах, в больших землянках. А когда их настигли и там, спустились под землю, и, подрубив опоры, похоронили себя заживо в подземельях.

Сергей не удержался, и прервал Настю, чтобы задать вопрос, не дававший покоя его взволнованному сознанию:

― Почему же вы в эти дни из посёлка не уезжаете?

― Почему не уезжаем? Кто может, тот бежит из посёлка загодя. Только могут немногие. Керамзавод давно стоит без работы и по частям распродаётся, карьеры поросли осиной или превратились в непролазные болота, перчаточная фабрика работает одну неделю в месяц – заработки у людей мизерные. Нет работы в посёлке, а если и есть, то на такие деньги особо не разъездишься. Кто-то к родственникам убегает, кто, если денег накопили – по путёвкам на отдых уезжают. Ну, а самые первые «сваливают» люди из поселковой администрации, их родственнички-бизнесмены, и полицейское начальство. А мы все в этот роковой, четвёртый август, внимательно следим – принялись начальники вещички паковать, значит и нам, сирым, пора лезть в подвалы и под столы прятаться. И, вообще…, ― не закончив мысли, Настя прервала свой гневный шёпот.

И Сергей без труда определил причину её внезапного молчания – на потолок выплеснулись кровавыми сполохами отсветы факельных огней, придавленные жирным, чёрным крестом, прочерченным тенью оконной рамы. Со стороны лестничной клетки заклокотали шаги. Тонкие пальчики коснулись руки Сергея, и стиснули кожу так, что он едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. Стиснутыми зубами он сдавил горло своей боли, одновременно нащупав в темноте Настину ладонь. Сергей принялся осторожно поглаживать пальцы девушки, надеясь успокоить её.

Погромыхав по лестницам, будто груда камней в водосточной трубе, шаги стихли. Тишина повисла в стенах квартирки ворохом тополиного пуха – легка, но осязаема и неприятна. Шаги смолкли, но тревога в сердце не утихала. К тому же, чёрный крест на потолке продолжал плавать в волнах факельных отсветов. Выждав несколько минут тишины, девушка ослабила хватку, и, будто извиняясь, нежно погладила ладонью запястье Сергея.

Боль и тревога сразу отошли на второй план, а когда уха Сергея коснулось тёплое дыхание девушки, он позабыл обо всём.

― Кажется, ушли, ― прошептала Настя.

Будто желая опровергнуть её слова, в дверь постучали. Стук был негромкий и даже вежливый, но он заставил вздрогнуть обоих – и Сергея, и Настю. Девушка едва слышно застонала. Внезапно, Сергей, который также был напуган стуком, почувствовал себя крайне необычно. Ему вдруг стало противно оттого, что хрупкая девушка рядом с ним, здоровым мужиком, не чувствует себя в безопасности, а трясётся каждой клеточкой своего молодого тела от страха. Между тем, сама она нашла в себе мужество спуститься и забрать его с улицы. А он сейчас вместо того, чтобы защитить Настю, сам готов прятаться под столом. И чего он так испугался? Городских легенд, бабушкиных сказок? Он ведь ничего, кроме пламени факелов, не видел.

Сергей, переполненный гневом и возмущением, сделал шаг в сторону двери, и тут же почувствовал, как Настя крепко ухватила его за рукав. На грани слышимости прозвучала её мольба, полная отчаяния и ужаса:

― Нет, не ходи туда. Прошу-у-у!

Сергей нагнулся, и прошептал девушке на ухо:

― Я просто в глазок посмотрю. Может, это соседи стучат – решили сказать, что опасность миновала.

― Не ходи, останься. Это они, они! ― Настя ещё крепче ухватила рукав. Сергей решил не расстраивать её дальше, и сел рядом. Стук прекратился. Сергей осторожно провёл ладонью по волосам девушки, и та, с облегчением выдохнув, положила голову ему на плечо. Так, в полной тишине, они просидели минут двадцать. Поняв, что стук теперь вряд ли повторится, Сергей негромко заговорил:

― Ну, вот – теперь уже точно…, ― но сказать «всё» он не успел. В дверь застучали вновь. Однако, на этот раз стук был громким и настойчивым, и очень скоро превратился в таранный грохот. Дверь ломали. Настя не выдержала напряжения и звонко завопила от ужаса. Слабые петли с лязгом и хрустом поломались, дверь рухнула в квартиру, впустив пылающие, косматые шары факелов и скачущие под ними жуткие тени. Сергей вскочил, заслоняя собой Настю. Он изготовился вцепиться в горло первому, кто приблизится к ним на расстояние вытянутой руки.

Однако, в лицо ему тут же сунули факел. Пламя ожгло кожу, заставило зажмуриться и запрокинуть голову. Открыть глаза Сергей не успел – тяжёлый удар, угодивший в подбородок, опрокинул его в тягучее, липкое и удушливое, как горячий асфальт, беспамятство.

*****

Сергей, как только начал вновь чувствовать что-либо, понял – это «что-либо» есть боль. Других ощущений вернувшееся сознание с собой не принесло. Жутко ломило челюсть, стонали зубы, слипшиеся в каше из свернувшейся во рту крови. Судорогой свело живот, а рёбра дергало так, будто их переломали все до единого. Кожа лица пылала, словно её жгли паяльной лампой. Похоже, его бесчувственное тело хорошенько попинали ногами - просто, на всякий случай. Больше всего страданий доставляли сведённые над головой руки, которые так затекли, что, казалось, в них ежесекундно загоняют сотни раскалённых игл.

Дожидаясь болезненного отклика от различных частей собственного тела, Сергей несколько минут наблюдал странный танец оранжевых кругов и багровых колец. Наконец, он понял, что его глаза по-прежнему закрыты. С трудом разлепив веки Сергей, наконец, смог рассмотреть место, где он оказался помимо своей воли. Неровные стены шли уступом, скрываясь во тьме, которую не могли разогнать даже факелы, горящие в конце длинной галереи, метрах в двадцати от того места, где подвязанный за руки, стоял Сергей.

Он наблюдал, как сполохи скачут по ломаным уступам стен, и пытался размять руки. Это было нелегко, так как запястья были туго стянуты, и привязаны к железному штырю, торчащему из стены. Однако, продолжая напрягать и расслаблять мышцы рук, Сергей почувствовал, как они начинают понемногу оживать.

«Похоже, и в самом деле, пещера», ― сообразил Сергей, и решил повнимательней осмотреться ещё раз. Он хотел увидеть ту самую, освещённую факелами часть пещеры, но любая попытка повернуть шею отзывалась острой болью. И всё же, Сергей сумел извернуться всем телом, чтобы увидеть… Нет! Он едва не закричал от ужаса и отвращения – рядом с ним на вбитом в стену крюке висели человеческие, мужские руки. Они были будто выдраны из тела хозяина, и теперь ошмётки плоти, обломки костей, обрывки связок влажно поблёскивали в полутьме. Все эти клочья плоти продолжали изредка дёргаться, брызжа вокруг струйками крови и лимфы.

Чуть поодаль на таком же крюке висел целый человек. Однако, приглядевшись Сергей с ужасом понял, что у несчастного вместо лица – лишь невообразимое месиво, кое-где белеющее костями черепа. Агонизирующее тело в какой-то момент развернулось так, что пустые глазницы будто уставились прямо в глаза Сергею. В этот момент его словно ударило изнутри, будто лопнул огромный фурункул. Поднявшаяся изнутри неудержимым потоком рвота смешалась во рту с кровью и хлынула под ноги, заливая утоптанное дно пещеры. Сергей едва не задохнулся, пока его жестоко рвало, и даже когда желудок совсем опустел, он продолжал сотрясаться в удушливых судорогах ещё не одну минуту.

Наконец, немного отдышавшись, Сергей, превозмогая боль, повернулся, чтобы осмотреть пещеру. После уже увиденного, он был готов к тому, что зрелище его ожидает не самое приятное, но то, что предстало взгляду… Такое не могло привидеться и в самых жутких кошмарах. Вдоль стен висели гроздья искалеченных тел, или того, что от них осталось, и многие продолжали хрипеть и конвульсивно содрогаться, с чавкающим звуком ударяясь о торчащие куски пещерного грунта.

Однако, в самом конце этой омерзительной галереи изувеченных тел, этого коридора боли и невообразимых страданий, Сергей увидел картину более отвратную и пугающую. Это была небольшая площадка, залитая светом факелов, посреди которой были беспорядочной грудой свалены человеческие тела. Точнее, то, что эти куски плоти ранее были людьми, можно было лишь догадываться – грубо разделанные туловища, лишённые голов, ног, рук, или просто порванные на мельчайшие фрагменты.

И по склонам этой кучи из вспоротых, переломанных останков ползали отдалённо похожие на людей существа. Обмазанные свежей кровью с головы до пят, они переливались влажными бликами в свете огней, и, по-обезьяньи ухая, клокоча и взвизгивая, орудовали какими-то грубыми инструментами. Отрезая, почти отрывая с треском и хрустом куски плоти, они наполняли истекающие тёмным соком корзины, и вновь пускали в ход инструмент, более всего похожий на выщербленный по краю кусок камня.

Своей чёрной от крови кожей, взлохмаченными волосами и блескучими белками безумных глаз, эти мерзкие твари напоминали чертей из детских страшилок или старых сказок. Иногда эти «черти» с мерзким угуканьем принимались швырять друг в друга кусками мяса, кистями рук, ступнями, обломками костей, устраивая некое состязание. Победитель, сумевший захватить вершину кошмарной кучи, укрывал себя останками, как одеялом, довольно хохоча при этом. А потом эти двуногие чудовища сползались к «царю горы», начинали тереться друг о друга, и происходило нечто настолько омерзительное, что, даже отвернувшись, Сергей начинал завидовать своим мёртвым соседям по стене.

Ужасен был и ковёр, укрывший стенку пещеры позади факелов. Сергей долго не мог понять, что это такое – ему казалось, что сознание, не вынеся жутких зрелищ страшной пещеры, сорвалось в пропасть бреда, галлюцинаций. Однако, увидев, что хозяева пещеры творят с отрезанными лицами мертвецов, он понял, что невероятный ковёр - не плод воображения, а ужасающая реальность. Этот жуткий полог был грубо сшит из растянутых до невероятного размера человеческих лиц, которые приобрели странный, потусторонний зеленовато-синий оттенок.

Кому ранее принадлежали эти лица – мужчинам или женщинам, можно было догадаться лишь по кускам скальпа, вплетённым в ковёр. Сходства с кошмаром или болезненной галлюцинацией добавляли глазные яблоки, подвязанные к вытянутым векам глазниц – они давали полную иллюзию того, что эти лица живут, и с холодным любопытством наблюдают за происходящим кровавым безумием. Будто компания уродливых великанов, с безобразно раздутыми лицами прильнула головами к жерлу пещеры, чтобы увидеть и запомнить всю мерзость, творимую в её чреве. Эта иллюзия дополнялась тем, что кошмарный полог медленно колыхался движением воздуха, идущим от жаркого пламени факелов и суеты мерзких хозяев подземелья.

Сергей, содрогаясь от страха и отвращения, наблюдал за происходящим, и не мог понять – какому воспалённому сознанию могло бы явиться в самом бредовом кошмаре то, что творилось здесь, на его глазах? Неужели эти чудовища, с явным удовольствием кромсающие людей, тоже наделены разумом? Возможно, история о сектантах, рассказанная Настей – правда. А эти монстры – лишь результат многолетнего заточения в подземных пустотах, помноженный на извращённый фанатизм религиозных маньяков. И всё же, Сергею сложно было поверить, что люди, даже если они способны сами себя заточить в пещере, могли со временем выродиться в тех ненасытных упырей, что продолжали с упоением ковырять груду свежих людских останков, и породить такое же потомство.

Наблюдая, что творится под присмотром вшитых в занавес лиц, Сергей понимал, что его мучительная смерть – дело лишь нескольких ближайших минут. Поэтому он старался всю энергию своего, почти парализованного страхом, сознания направить на поиск путей спасения. Дёргая изо всех сил руками, Сергей убедился, что запястья связаны очень крепко, но штырь, вбитый в стену пещеры, едва заметно шатался. Превозмогая боль, он продолжал расшатывать железяку, с возрастающей надеждой понимая, что стена понемногу, но начинает уступать, и шкворень с каждым разом шатается всё больше.

Но кое-что неожиданно отвлекло Сергея от попыток вырвать крюк из стены. Что-то происходило в освещённой части пещеры – звериные визги и уханье зазвучали громче и чаще. Сергей вновь извернулся всем телом, чтобы лучше видеть, и обомлел – перед кучей изуродованных, осквернённых тел стояла стройная, темноволосая девушка. Домашний халатик красного цвета был порван на спине, что позволило Сергею разглядеть на ней резанные раны, сочащиеся кровью. Возле девушки стоял невероятно уродливый, грязный, волосатый толстяк, своим огромным брюхом, тоненькими ножками и ручками напоминавший мерзкого паука. Похоже, именно он только что привёл пленницу из какой-то боковой ниши.

Это отвратительное чудовище принялось лапать девушку и тереться об неё, с каким-то извращённым сладострастием слизывая капли крови, выступающие из порезов. Выродки, ползавшие на куче, с радостными воплями, спотыкаясь друг о друга и о части тел убитых людей, тоже бросились к несчастной, пока ещё живой, жертве. Девушка страшно кричала, но это, похоже, лишь распаляло кровожадных тварей.

Сергей стал дёргать крюк сильнее и чаще – тот скрипел, качался, но не спешил поддаваться. Сдирая грубыми верёвками кожу на запястьях, Сергей продолжал расшатывать шкворень. В этот момент он не думал о том, сможет ли справиться с несколькими тварями в одиночку – он лишь отчаянно желал что-либо сделать для Насти, пусть даже ценой своей жизни. Однако, стена пещеры по-прежнему цепко удерживала металл крюка.

Внезапно, под тёмными сводами раздался пронзительный, душераздирающий девичий вопль. Сергей повернул голову, и то, что предстало его взору, заставило мужчину всем телом рвануться в сторону девушки, в надежде закрыть её собой от хищных лап чудовищ. Однако, крюк хрустнул в стене, но устоял, и Сергей, сжав зубы от боли, вновь повис на запястьях. Между тем, под факелами творилось нечто невообразимое. Тонконогий толстяк, довольно урча и похрюкивая, стал совать свои корявые пальцы в глубокие порезы на спине Насти, а затем растягивать края ран в стороны.

Девушка отчаянно пыталась вырваться и заходилась в крике, совершенно обезумев от боли и ужаса. Соплеменники безобразного толстяка тоже вопили, но от извращённого, поганого удовольствия. Они принялись тыкать, резать тело девушки своими несуразными каменными ножами, тут же запуская грязные пальцы в порезы, чтобы растягивать измученную плоть.

Сергей не выдержал этого кошмара.

― Настя-я-я! ― закричал он, что было сил, не переставая расшатывать крюк. Он понимал, что Настя вряд ли услышала его, а вот её мерзкие мучители среагировали мгновенно. Из тошнотворного клубка тел отделилось одно чудовище, по виду самое крупное и сильное, и, перехватив поудобней каменный нож, бросилось в сторону Сергея, который продолжал настойчиво раскачивать крюк.

Рывок, ещё один, ещё… Сергей уже мысленно попросил прощения у Насти, за то, что не смог вытащить её из этого кошмара. Рывок, другой, третий… Сергей почти согласился с тем, что жизни ему осталось лишь на короткое мгновение, которое требовалось окровавленной руке для замаха ножом. Рывок… И вот, когда щербатое кремниевое лезвие уже двинулось в сторону горла Сергея, штырь крюка со скрежетом выскочил из стены. Не останавливая движения рук, Сергей опустил тяжёлый шкворень на голову врага. Тот, оглушённый, застыл на месте.

Сергей ударил снова, потом ещё раз. Железный стержень с гулким звуком, похожим на звон сухого дерева, отскакивал от крепкого черепа. Противник тяжко осел на колени, а после четвёртого удара ткнулся лицом в твёрдое дно пещеры. Сергей, не дожидаясь пока остальные твари бросятся на выручку соплеменнику, подхватил выпавший из рук врага каменный нож, и бросился бежать по тёмной галерее. Он не знал, куда ведёт этот коридор, но иного пути к спасению не было.

Сергей бежал, вытянув перед собой связанные руки, чтобы во тьме не наскочить лбом на какой-нибудь выступ. И, как оказалось, делал он это не напрасно – скоро потолок пещеры опустился настолько низко, что передвигаться можно было лишь сильно согнувшись. А когда пришлось встать на четвереньки, чтобы не оцарапать спину о щербатые своды пещеры, Сергею стало страшно – вдруг, он сам себя загнал в подземную ловушку. Нагоняли жути и мерзкие вопли преследователей, которые слышались всё ближе.

И вот, когда Сергею уже казалось, что он слышит тяжёлое сопение кошмарных пожирателей человечины прямо возле своего затылка, а проход стал таким узким, что острые куски породы рвали одежду на спине, впереди забрезжил слабый свет. В кромешной тьме бледной молочной кляксой просочились сквозь узкий лаз предутренние сумерки. Сергей быстро пополз к выходу, и не сумев рассчитать верных границ тьмы и зарождавшегося света, ступил ладонями в пустоту, укрытую сизыми волокнами тумана, и, скользнув по отвесной стене, плюхнулся в воду.

Отчаянно работая связанными руками, Сергей смог выплыть на поверхность, и даже отыскал в тумане какую-то скользкую, глинистую кочку, уцепившись за которую сумел воспользоваться каменным ножом и распилить грубые волокна, стянувшие запястья. Размяв кисти рук, Сергей что было сил швырнул железный шкворень туда, где, как ему казалось, расположен вход в пещеру, и откуда, приглушённое туманом, доносилось злобное уханье кровожадных подземных чудовищ. Стержень ударился обо что-то твёрдое, и с плеском отскочил в воду.

Сергей, мысленно благословив туман, сделавший его невидимым для преследователей, поплыл прочь от проклятой пещеры, старясь не производить шума. Он не помнил, сколько он плыл, как часто отдыхал, цепляясь за коряги, или выползая на кочки – все его мысли крутились вокруг кошмара, случившегося в пещере. Он не мог забыть несчастную Настю, которой он так и не смог помочь.

Перед его мысленным взором поочерёдно проступали яркие образы: голова Насти на его плече, её испуганное дыхание на его щеке, порванный халат на её изувеченной спине, а потом… Сергей старался гнать от себя жуткие картины глумливой ночной расправы над девушкой, но они стайкой навязчивых шершней продолжали кружить над его сознанием, поражая своими жгучими жалами его совесть. Мучимый чёрными мыслями, Сергей не заметил, как достиг склона заболоченного карьера, как вскарабкался по этому склону, и, устало шатаясь, побрёл прочь от рокового котлована.

Сергей не знал, куда идти – в какой стороне посёлок или дорога. Потому он просто шёл прочь от карьера, стараясь поскорее удалиться от места, из которого, как ему казалось, продолжал навязчиво следовать, пропитывая туман, запах крови и смерти. Сергей плутал в белёсых испарениях не менее часа. Вскоре туман рассеялся, а над горизонтом расплескалось кроваво-алое зарево рассвета. В отсветах зари Сергей заметил дом на краю елового леса.

Это был не просто дом, а настоящий дворец, хвастливо воздевший черепичную крышу над высоченным забором из красного кирпича. Дом стоял на западной стороне поля, и над его крышей небо ещё угрожающе темнело – ночь нехотя уползала в глухие леса и глубокие карьеры. Этот сумрачный полог над домом выглядел угрожающе, но Сергею было некогда пугаться «небесных знамений». Он ускорил шаг, понимая, что теперь сможет позвонить в полицию, и избавить жителей посёлка от страшной угрозы, кромсающей трупы каменными скребками в зловонном подземелье.

Когда Сергей добрался до железных ворот особняка, пот застил ему глаза, а одышка давила и колола изнутри. Он даже не заметил кнопки звонка, и принялся колотить в широкий створ калитки кулаками и носками ботинок. Довольно скоро лязгнул засов, и в калитку выглянул крепкий мужик в цветистой рубахе свободного покроя. Недоверчиво осмотрев мокрого, грязного и побитого Сергея, он буркнул:

― Тебе чего?

Отчаянно борясь с одышкой, Сергей выдавил:

― Мне срочно… поз-звонить… в полицию. Помощь… нужна.

― Пускать никого не велено. Хозяин занят, ― пробормотал здоровяк, и, закрывая калитку, негромко добавил:

― Беги отсюда, и быстро!

Сергей решил, что над ним издеваются, и, не раздумывая больше ни секунды, прыгнул всем телом на закрывающуюся створку калитки. Железная пластина отбросила не ожидавшего подобной выходки охранника, и Сергей вбежал во двор. Он в три прыжка пересёк утрамбованную площадку, заставленную дорогими автомобилями, и бросился прямо по ровному, как бильярдный стол, газону к стеклянной двери роскошной террасы.

И тут его сокрушил мощный удар в спину, выбивший дух, и заставивший рухнуть лицом в подстриженную травку. Сергей попытался подняться, чтобы немного восстановить дыхание, но его прижало упёртое в спину колено. Сергея окутал кислый запах дешёвого табака, а в самое ухо дохнуло шёпотом:

― Я же сказал – сюда нельзя.

― Миша, ну что же ты так с гостем? Кто тебя этому учил? Слезь немедленно, ― прозвучал властный голос. По интонациям можно было понять, что говоривший привык командовать, и не любил повторять что-либо дважды. Тот, кого назвали Мишей, похоже, прекрасно это знал, а потому немедленно встал со спины Сергея, и даже помог ему подняться. У дверей террасы стоял подтянутый мужчина лет пятидесяти в банном халате и с полотенцем в руках.

Сергей, не успев отдышаться, сбивчиво заговорил:

― Понимаете, мне нужно срочно позвонить. У меня машина сломалась, а тут… Пещера… я знаю где, я покажу. Там люди, мёртвые. Это настоящие звери… всех убили. Я, я…

― Успокойтесь, успокойтесь. Во всём разберёмся. Вы пришли как раз, куда надо. Меня зовут Николай Альбертович, и я – глава поселковой администрации. Можно сказать, хозяин этих полей и карьеров. Беспорядка, и разгула преступности у себя в Керамзаводе я не потерплю, ― мужчина причесал влажные редкие волосы растопыренными пальцами, и, приоткрыв дверь террасы, громко крикнул:

― Эдик, принеси документы. Сегодняшние.

Минуту спустя, вышел парень в спортивном костюме, и передал Николаю Альбертовичу кожаную папку. Поселковый глава что-то сосредоточенно теребил в папке, время от времени поглядывая на лицо Сергея. Наконец, хозяин особняка покивал каким-то своим мыслям, и обратился к незваному гостю:

― А вы ведь, наверняка, устали. Может, присядете, чаю выпьете, а, Сергей?

Стараясь держать себя в руках, чтобы не сорваться на крик и гневную ругань, Сергей ответил:

― Вы, конечно, простите, что я вот так ворвался к вам, но мне необходимо позвонить, чтобы полицию вызвать. Вы не представляете, что они там…, ― он осёкся, не закончив мысль, потому что только в этот момент он заподозрил что-то неладное:

― Секундочку, а откуда вы знаете моё имя?

Николай Альбертович не ответил, лишь, хитро улыбаясь принялся барабанить пальцами по кожаному переплёту папки. В этот момент из-за угла дома раздался басовитый гомон множества голосов, прерываемый взрывами хохота. Голоса приближались. Сквозь гул отрывистых реплик, ясно прорывался резкий, отчётливый голос:

― … Да я теперь готов горы своротить – такой силы набрался.

Кто-то подобострастно добавил:

― Да, Иван Леоньтевич, если бы сейчас президентские выборы начались – вы бы точно победили. На такой-то волне. Я вот сегодня аж восемь трофеев подрезал. Начну ковёр делать, как у Николая Альбертовича

― А я вот свой лучший трофей где-то обронил по дороге. Жаль. А в президенты ещё успею, Русланчик, какие мои годы. После нынешней ночи, я лет на десять помолодел. Адреналин так и прёт. Альбертыч, всё-таки, голова! Это же надо придумать такую экстремальную историческую реконструкцию для избранных – сыграть в племя злобных первобытных каннибалов-троглодитов. Тут ещё эта старая местная байка про пещерных сектантов кстати пришлась – народ при нашем появлении прямо цепенеет. Ну, вы и сами видели. Я то к Альбертычу уже третий раз приезжаю. Всегда с подарками, а как же – мне не жалко. Зато после этого, будто оживаю. Ведь так всё обрыдло – и бухло, и бабы, и…

― Это точно, ― поддержал кто-то болтуна, и с тяжёлым вздохом добавил:

― Эх, жаль, что только раз в четыре года.

― Не хнычьте, мужики. У меня для вас и для нашего сегодняшнего хозяина, Альбертыча, приятный сюрприз есть. В общем, следующим летом жду вас у себя, на Урале. Сдаётся мне, что в одном из уральских городков ожидается нашествие кровожадных реликтовых гоменоидов.

Раздался дружный хохот, и из-за угла особняка показалась группа из пары десятков распаренных мужчин в банных халатах. Самым первым, довольно улыбаясь, шагал на тоненьких ножках плешивый мужичок, чей халат едва сходился на огромном брюхе. Николай Альбертович, продолжая хитро улыбаться, помахал приятелям папкой, и указал её углом на Сергея:

― С лёгким паром, господа. А у нас гость. Знакомьтесь – Зорин Сергей Васильевич.

― Ага, ловкий парень, ― резким голосом заключил лысый тонконогий толстяк. Сергей молчал. Он уже понял, что, желая найти помощь, забрался в логово обезумевших убийц-извращенцев. Сейчас он почувствовал, будто его заставили встать на табурет, и уже накинули петлю на шею. Николай Альбертович вновь открыл рот:

― Тебе, Сергей, полиция была нужна? Так никуда звонить не надо – сам начальник местной полиции сейчас у меня. Эдик, приведи сюда полковника.

Помощник в спортивном костюме убежал по лестнице и, минуту спустя, вывел под руку крепко сбитого мужчину с перевязанной головой. Сергей сразу понял, кто это, и теперь почувствовал, как табурет выбили у него из-под ног. На бинтах проступали пятна крови, а взгляд полковника был мутным и отсутствующим. Однако, стоило этому взгляду наткнуться на Сергея, полковник, как цепной пёс бросился в его сторону. Николай Альбертович, с помощью Эдика удержали раненного полицейского начальника.

― Спокойно, Соловьёв, держи себя в руках. Сергей тебе такой подарок сделал, ― хозяин посёлка достал из кожаной папки два пластиковых прямоугольника. Сергей узнал права и техпаспорт на машину. «Так вот, откуда ему имя известно. Ночью из кармана все документы вытащили», ― рассудил Сергей. Николай Альбертович протянул техпаспорт полковнику.

― Он говорил, что машина сломалась. Прикажешь своим орлам окрестности осмотреть, а дальше сам знаешь, что делать. Будет твоему сыну подарок на свадьбу, ― «щедрый» хозяин прошептал что-то на ухо помощнику, и Эдик, подхватив полковника под руки, повёл того в дом.

Сергей с ненавистью смотрел на всех этих благообразных упырей в банных халатах. Он страстно желал вцепиться в горло каждому из них, и душить, наблюдая, как страх бьётся загнанной мухой в их тусклых глазёнках. Он понимал, что не успеет сделать и шаг, как его собьют с ног, но… Сергей не выдержал, и выплеснул свою злость в речи, обращённой к хозяину:

― Ну, вы и сволочи, твари поганые. Столько людей убили, замучили потехи ради. Настю… Настю разорвали на моих глазах. Да, кто вы такие все?

Глава администарции несчастного посёлка вновь ухмыльнулся, и снисходительно, как глупому мальчишке, принялся объяснять Сергею:

― Мы? Мы тут все люди, облечённые властью. Мы ежедневно должны заботиться о простых людях, общем благе, подчас жертвуя отдельными фигурами. Это для нас привычное дело. Думаешь, легко управлять посёлками, городами, церковными приходами, военными частями, областями? Это невероятный стресс, тебе не понять. И пещера с факелами – это лишь эффективный метод борьбы с ежедневным грузом ответственности. Мы просто погружаемся в мир первобытной жестокости, страсти, силы и лихости. А чтобы терапия работала – всё должно быть по-настоящему: и жертвы, и страх, и смерть. А уж в какую степень всё это возвести – дело личной фантазии каждого. А у нас тут есть, ох какие затейники. Мы все, здесь присутствующие – вожаки каждый своей стаи. А законы и мораль низводят нас в лучшем случае лишь до пастухов стада. Нам жизненно необходимо иногда отпустить поводья собственных инстинктов, «спустить пар», что называется. Без этого никак. Обычные методы борьбы со стрессом на нас уже не действуют. А ведь, чтобы не страдало от наших ошибок население целых городов, посёлков и областей, не грех пожертвовать несколькими десятками жизней простых обывателей. Это не просто «потеха», как ты выразился – это сеанс групповой терапии, ― Николай Альбертович рассмеялся, и гости дружно поддержали его хохотом.

Вышел Эдик с продолговатым ящиком в руках. Глава посёлка кивнул ему, и взглянув на Сергея, сказал:

― Ну, вот и всё. Наши приключения продолжаются, а ваше, Сергей, подходит к финалу.

У Сергея похолодело в груди.

― В-вы меня убьёте? Ну, конечно, убьёте, гады.

Николай Альбертович покачал головой.

― Ну, зачем же сразу «убьём»? Вы сумели вырваться из пещеры, выжить – значит, на роду у вас написано умереть от чего-либо другого. Не будем спорить с судьбой. И потом, если вы решите кому-то поведать о случившемся, то кому, как вы думаете, поверят? Вам или главе поселковой администрации, начальнику полиции и их высокопоставленным друзьям? Так что, идите, Сергей. Миша, открой ворота.

Лязгнул засов, а гости недовольно загомонили. Сергей решил не испытывать судьбу, и бросился к выходу. Ему показалось, что, уходя, он заметил, как Николай Альбертович лукаво подмигнул своим гостям, явно недовольным освобождением последней жертвы.

Сергей быстро шёл прочь от особняка, потом сорвался на бег. И вдруг, что-то ожгло висок. Сергей остановился, не в силах поверить в то, что увидел – перед ним в землю воткнулась стрела, вырвав перед тем клок кожи с его головы. Тут же за спиной прозвучало дружное улюлюканье, нелепо пародирующее боевой клич киношных индейцев. Стрелы одна за другой со свистом пролетали рядом и вонзались в грунт.

Сергей понял, что никто и не собирался отпускать его живым – решили напоследок устроить ещё одну «историческую реконструкцию». Пощекотать себе нервишки «на-посошок». Он принялся убегать, петляя по полю, как загнанный заяц. Стрелы со змеиным шипением ложились слева и справа от него, спереди, и за спиной, с чмоканьем вонзаясь в сырой дёрн.

Сергей понимал, что единственный шанс на спасение – постоянное движение в разных направлениях. Какое-то время это помогало, но Сергей стал быстро уставать, и, к тому же, лучники в банных халатах, похоже, пристрелялись – левое плечо пронзила резкая боль. Стрела прошла плоть насквозь, застряв в теле так, что наконечник вылез вперёд на длину двух ладоней. Малейшая попытка пошевелить левой рукой отзывалась нестерпимой болью.

Сергей снова попытался сменить направление бега, но ступил ногой на что-то очень скользкое и упал, взвыв от боли в плече. Он тут же попытался встать, но этой заминки хватило стрелкам – четыре стрелы поочерёдно воткнулись ему в спину. Сергей попытался сделать шаг, но боль стиснула ему грудь, лишив возможности сделать нормальный вдох. Сергей медленно осел набок, вскрикнув, когда ещё две стрелы попали ему в ногу.

Внезапно, Сергей заметил в траве что-то необычное, и с ужасом осознал, обо что он только что споткнулся. На примятых стеблях лежало изувеченное, грязное и растоптанное лицо Насти. Сергей сразу узнал знакомые черты, несмотря на то, что кожа была порядком смята. Пустые глазницы смотрели с печалью и укором, многократно умножая страшные мучения истыканного стрелами тела ещё и жуткими душевными муками.

Сергей чувствовал, как силы покидают его. Лёжа на боку, он продолжал смотреть на девичье лицо, и ему казалось, что вялые обрывки губ шепчут, зовут его куда-то. Смертельно раненный мужчина потянулся к ужасному лицу, желая услышать этот шёпот, как вдруг кто-то цепко ухватил его, и перевернул на спину. Сергей мог бы завопить от невероятной боли, когда стрелы, что торчали из спины, упёршись древками в землю, вылезли через живот и рёбра, вытянув за собой куски жил и кишок. Он мог бы зайтись криком, но лишь застонал, не в силах набрать достаточно воздуха порванными лёгкими.

Сквозь багряную пелену Сергей рассмотрел лицо того мерзкого толстяка, что убивал Настю. Будто сквозь ватный ком, послышался знакомый уже резкий голос:

― Мы решили, что твоё лицо станет моим трофеем. Так что, можешь гордиться – у такого человека на стенке висеть будешь.

Пузатый вытащил нож, но, внезапно, что-то заметив, переменился в лице.

― О-о, ну сегодня точно мой день. Мой самый лучший трофей нашёлся.

В костлявых ручонках появился обрывок кожи, в котором Сергей безошибочно определил Настино лицо. Сергей наблюдал, как мерзкий убийца что-то лопочет над лицом мёртвой девушки, тряся желеобразным, дряблым подбородком, и ему стало противно. Противно, обидно и страшно. Страшно оттого, что он отчётливо сознавал неизбежность близкой смерти – никаких иллюзий, что его не оставят в живых не было. А противно и обидно потому, что позволил этим сволочам потешиться над собой, изображая жертву, прыгая, как зайчик по полю.

Сергей понимал, что бороться со смертью ему уже поздно, а вот отыграться за обиду ещё можно успеть. Напрягая остатки сил, он протянул правую руку к торчащему из плеча древку стрелы с наконечником. Сжав пальцы вокруг деревянного стержня, влажного от крови, Сергей до скрежета стиснул зубы, и невероятным усилием сломал древко.

Толстяк продолжал любоваться своим любимым трофеем. Этот пузатый извращенец, продолжая ворковать, собрался поцеловать девичье лицо прямо в порванные губы. Не теряя ни мгновения, Сергей вложил ничтожные крохи оставшихся жизненных сил в последний рывок.

Огласив поле жутким хрипом, он сумел приподняться, и резко бросить вверх руку с обломком стрелы. Наконечник прошёл точно между губ Настиного лица. Толстяк коротко охнул, заклокотал горлом, и рухнул на спину. Мёртвая девушка ужалила своего убийцу острым стальным языком – это было последнее, о чём успел подумать Сергей.

Он улыбался, когда его тело остервенело пинали, резали ножами и рубили топором – для него уже наступила вечная ночь. Самая тёмная ночь.

Мурашки от морошки

Хлоп! Шмяк! Шлёп! Кожу жестоко саднило от обжигающих укусов и собственных оплеух. Игорь уже взмок от пота и не столько по причине летнего зноя, сколько от беспрестанного махания руками. Да, и как тут не отмахиваться, когда слепни с оводами окончательно одолели. Стремительный гнус ловко уходил из-под ударов, а пот едко застил глаза, не давая толком рассмотреть атакующих тварей. Казалось, душистое луговое марево жужжало само по себе, раздирая кожу раскалёнными жалами.

Игорь хлестал себя, проклиная собственную спонтанность. Вечно, так загорится какой-то ерундовой идеей, что готов все дела бросить ради минутного увлечения. Не зря Ленка за эти выходки сравнивала его с легкомысленной девицей, взбалмошной и эмоциональной. Игорь непременно обижался, хотя и понимал, что этим лишь подтверждает колкое сравнение подруги. Вот, и в этот раз, захотелось Ленке морошки. Говорит, слышала про эту ягоду, в книжках читала, а пробовать не пробовала. Вроде, даже Пушкин перед смертью морошку просил. Тут Игорь и понял, что сам больше жизни хочет этой морошки испробовать. А, чтобы Ленка не думала, будто он какой-то мечтатель-пустобрёх, сказал, что сам наберёт ягод и ей принесёт. Как мужик!

Узнал через Интернет, где поближе морошку собирают, и поехал. Проклятая необдуманная внезапность! Вечно шлея под хвост и в омут с головой. Вот и теперь, в этой глуши, вместо того, чтобы по тропинке идти, попёрся напрямую через луг. Хотел поскорей до леса добраться, а теперь вынужден был мучаться от жгучих жал и путаться в высокой траве. Игорь дёрнул ногой, высвобождая сапог из цепких петель вьюнка, и едва не рухнул с обрыва. Оказалось, что заросли скрывали высокий берег речки. Точнее, Игорь решил, что перед ним река, потому что широкая полоса воды протянулась, насколько видел глаз, отделяя лес от луга. Только вот, вода казалась стоячей – неподвижное зеркало заплыло по краям ряской и кувшинками. Из-под обрыва душно пахло гнилой тиной.

Игорь расстроился. Вот он, лес, рукой подать, если бы не эта неожиданная преграда. Игорь уже готов был, по своему обыкновению, махнуть на всё рукой и вернуться ни с чем к Ленке, но неожиданным чудом в жаркой, призрачной дымке явился мост. То есть, поначалу это были всего лишь несколько тёмно-серых полос где-то на краю поля зрения, но Игорь почему-то сразу понял, что видит неуклюжую сельскую переправу. Такие можно было встретить на пейзажах старых художников, там, где струились прохладой тихие лесные речки и дышали свежестью мельничные запруды.

Процарапавшись сквозь заросли прибрежного кустарника, Игорь убедился, что это, на самом деле, был мост. Выглядел мост живописно и даже сказочно – покосившиеся деревянные столбы, обвалившиеся перила, сгнившие доски, кое-где уступившие место зияющим прорехам. Вид этой переправы порождал мысли о вечном, о бренности всего сущего, но вот уверенности в безопасности перехода не давал. Было ясно, что мостом очень давно не пользовались – к нему даже малой тропки в траве не было проторено. Только вот лес был совсем рядом, а искать другой, менее рисковый путь, Игорь не имел ни времени, ни желания. К тому же, в душе зарождалась необъяснимая тяга, горячее стремление ступить ногой на эти хлипкие доски, чтобы испытать удачу и доказать своё превосходство над каверзами судьбы.

Мостик отзывался на каждый осторожный шаг мучительными стонами, на которые, в свою очередь, сердце Игоря отвечало испуганным трепетом. Всё же, как ни крути, а падать довольно высоко, лететь сквозь острые щепы и ржавые гвозди, а приземляться, если не повезёт, на сгнившие сваи. Ну, а если повезёт… нет, и в этом случае ничего хорошего Игорь не ждал – плавать он не умел совершенно. Однако, мост скулил, хрипел, но уверенно удержал пешехода, позволив тому перебраться на лесную сторону.

Чёрный ольховый лес встретил Игоря тенью и мягкой прохладой. Оводы со слепнями, наконец-то, отстали, но им на смену прилетели комары. К счастью, час для них был ещё ранний, а потому кровососы были вялые и немногочисленные. Жаль, что и ягод Игорь не обнаружил. Не было под ногами ни морошки, ни брусники, ни черники с голубикой. Одарили ложной надеждой несколько кустиков ядовитого вороньего глаза – вот, пожалуй, и всё.

Игорь вспомнил, что морошка растёт на болотах, среди мхов, а здесь место было, хоть и тёмное, но довольно сухое. Решив углубиться в чащу, Игорь здраво рассудил, что необходимо отметить как-нибудь место, а иначе выход к мосту будет очень сложно отыскать. Вытащив ярко-красный носовой платок и утерев пот с лица, Игорь повязал цветной лоскут на приметный сучок. Потом, заметив, куда ведёт едва различимый уклон, он пошагал по хрусткому валежнику в сторону чёрной утробы леса. Бродить пришлось довольно долго. Игорь устал, он хотел пить, да и голод уже заявлял свои права гулким урчанием в животе, когда, наконец, нежные мхи приветствовали его влажным чмоканьем из-под сапог.

Морошки не оказалось и здесь. На одной из кочек, Игорь заметил крупные бусины клюквы. Рассчитывая слегка подкрепиться кисленьким, он протянул руку к ягодам, как, вдруг, услышал жуткое бормотание. Он отдёрнул руку. Гулкое бурчание стихло. Игорь прислушался. Тишина. Решив, что это снова урчал его пустой живот, он попытался ещё раз сорвать ягоду. Пугающий звук повторился. Игорь понял, что так настораживает его в этом гудящем распеве – это были слова, отчётливо произносимые на непонятном языке, но каким-то нечеловеческим голосом. Тон его был почти механическим, но странные, ритмически повторяющиеся вибрации пугали до озноба.

Застыв, Игорь прислушивался, силясь понять природу звуков, вызывающих отчётливый трепет в душе. Особый ритм наталкивал на мысли о молитвах или заклинаниях, а тембр отдалённо, но мощно рокотал и давил на сознание, лишая воли. И, всё же, привычка к внезапным решениям пересилила страх – Игорь убедил себя, что просто обязан выяснить причину чудовищных лесных звуков. Собрав всю волю в кулак, Игорь шумно выдохнул, и направился в сторону, откуда гул был слышен особенно чётко.

Путь оказался запутанным и неблизким. К тому же, Игорь частенько замирал, не решаясь сделать следующий шаг, пока в нём боролись необъяснимый страх и природное любопытство. И вот, он почувствовал запах дыма и заметил отблески пламени. Заклинания звучали громко и отчётливо. Прячась за стволами деревьев, Игорь подобрался ближе. От страха мурашки стянули кожу в основании шеи, но Игорь не отступал – распластавшись меж двух кочек, он стал рассматривать сумрачную полянку. Под нависшими кронами полукольцом расположились продолговатые холмики землянок с закопченными провалами лазов. На небольшой, утоптанной площадке кольцом выстроились десятка три мужчин и женщин, которые раскачивались в такт рокочущим заклинаниям.

Жуткие, непонятные заговоры хором выкрикивали пятеро крепких мужчин, используя огромные рупоры, скрученные из бересты. Волосы шевелились на голове от их голосов, но самый настоящий ужас внушала крупная фигура, которая возвышалась над сборищем, уместившись на постаменте в тени старого дерева. Именно оттуда исходили ощутимые волны неодолимой опасности. Из тьмы поблёскивали глаза, властно озирающие поляну.

Внезапно, голоса стихли, повинуясь незримому сигналу. К костру вывели пять человек, смиренно склонивших головы. Из круга танцующих вышли ещё пятеро мужчин, которые, выхватив из рукавов длинные ножи, встали за спины первым. Все, кто был на поляне, принялись громко улюлюкать, раскачиваясь, будто в экстазе. Пятеро палачей занесли ножи, и, полоснув каждую из жертв по горлу, принялись яростно пилить ещё трепещущие шеи. Игорь не сразу поверил своим глазам. Кровавое действо смешалось с предсмертными хрипами, экстатическими воплями зрителей и хрустом перерезаемых костей и сухожилий. Разум отказывался верить в реальность происходящего, а в глубине души начинала медленно созревать паника, чтобы в один момент обрушиться леденящей лавиной на оцепеневшее сознание Игоря.

И вскоре этот роковой момент наступил. Отпилив головы бьющихся в агонии жертв, палачи с хрустом насадили их на услужливо поднесённые острые колья. Этот жуткий звук заставил Игоря дёрнуться. Рукой он зацепил торчащую из кочки палку. Толстый сучок качнулся, и прямо в руки Игорю свалилась мёртвая голова с выпученными глазами и лохмотьями гниющей плоти на месте щёк. Крик сам собой вырвался из горла. Гигант, скрывающийся в тени дерева, шевельнулся, сверкнув глазами в сторону Игоря, и вся эта кошмарная фигура пришла в движение.

Игорь задрожал всем телом, похолодев нутром от того, что явилось его взору. Оказалось, что не было никакого постамента, как не было и мрачного здоровяка на нём. Никакая тень от кроны дерева не скрывала лица мрачного главаря – это была иллюзия, подсказка от разума, не желавшего верить глазам. Но теперь пелена спала. Никто не сидел на возвышении – просто зловещее существо было настолько огромно, что ростом превышало самого крупного парня, надумай он с ногами вскарабкаться на плечи другому. Не требовалось гиганту и скрываться в тени – он сам был словно вырезан из густой тьмы, отмеченной лишь парой кровавых искр на том месте, где у людей бывают глаза.

Чудовище сделало огромный шаг в сторону Игоря, изрыгнув заклятья на страшном, неизвестном наречии, тем самым кошмарным голосом, которому умело научились подражать жрецы с берестяными рупорами. Игорь сумел собрать остатки воли, и оторвал своё обмякшее тело от земли. Он бросился бежать, но сразу же наткнулся лбом на что-то твёрдое. Взглянув вверх, он не смог удержать рвущийся наружу вопль – на сучьях окрестных деревьев висели десятки полуистлевших трупов. Висельники раскачивались, рассыпаясь ломтями прелой плоти. Зловоние было нестерпимым, но, с трудом подавив позыв к рвоте, Игорь заставил свои ноги двигаться. Ему это удалось, и он бросился прочь, растворив себя в паническом бегстве, не замечая хлёстких ударов веток в лицо и бешеной, на грани разрыва, пульсации сердца.

Он помнил лишь об одном – платок, надо найти платок. Наконец, перед глазами полыхнул яркий лоскут, едва заметный в наступающих сумерках. Игорь выскочил на мост, позабыв о его плачевном состоянии. Лишь оказавшись посреди переправы, Игорь почувствовал, как трещат, ломаясь, доски и шатаются в безумной пляске опоры. Игорь пытался ухватить руками периллы, но толстый брусок рассыпался в прах, стоило пальцам его коснуться. Мост распадался на глазах, словно кусок сахара в горячем чае. Игорь не успел опомниться от чудовищного преследования, как оказался в холодной воде.

Он пытался неумело барахтать руками, силясь выцарапать своё тело из обманчиво-нежных объятий пучины, но безуспешно – его неодолимо тащило в сумрак глубин, откуда уже протягивали свои плотоядные щупальца пучки водорослей. Внезапно, что-то больно ткнуло Игоря в бок. Потом ещё раз. Опасаясь, что в довершение всем испытанным ужасам, последним, что он почувствует в этой жизни станет эта раздражающая боль, Игорь отмахнулся от тычков. Ладонь наткнулась на палку. Игорь непроизвольно ухватил шест, плотно сцепив пальцы. Что-то потащило его вверх. Спустя бесконечные секунды, Игорь смог глотнуть долгожданного воздуха. Долго, бесконечно долго, он лежал на вязком берегу, отплёвываясь и с усилием проталкивая воздух в глотку. Наконец, он увидел встревоженное лицо незнакомого старика, который побелевшими пальцами держался за мокрую жердь.

― Ф-фух, повезло тебе, парняга, что сегодня жерлицы решил ставить – жердей загодя натаскал, ― дед снял кепку и дрожащей рукой протёр вспотевшую лысину. Потом, водрузив кепку на место, добавил:

― И откуда ты только взялся! А, и впрямь, откуда?

Игорь слабо махнул рукой в сторону противоположного берега.

― Я оттуда… Там люди какие-то за мной гнались. Я на мост, и в воду… Плавать не могу.

Старик поскрежетал пальцами по седой щетине на впалых щеках, и удивлённо пропел:

― Э-ээк же тебя притопило, парняга. Видать, едва не помер, раз такое привиделось. Нет никакого моста, а тот, что был, сожгли, когда я был раза в два моложе тебя. Да и в лесу этом проклятом не живёт никто. Там даже дров никто не берёт, не то что чего. Видишь эту заводь? Это речная старица, одним концом к реке выходит, в самые омуты, а другим – в болота непролазные упирается. Без лодки или моста в лес не попасть. А оно и к лучшему!

― П-почему? ― удивился Игорь.

― От, чудак-человек! Говорю же – место проклятое!

― Но, почему?!

Дед присел на фанерный ящик со снастями, а на лицо его набежала тень горьких воспоминаний. Игорь понял, что старик готовится рассказывать давнюю историю, и следующие слова подтвердили его догадку.

― Ну-у, парень, это долгая история. Долгая и давняя. Старики в деревне нам, пацанам, частенько её вечерами у костра рассказывали. Брр, до сих пор мурашки по коже! В общем, где-то в тридцатых годах это было, прошлого века. Приехала в наши места какая-то община. Устроились в этом лесу. Понастроили времянок, стали жить. До времени всё было тихо. Там, вроде, как дед мой говорил, всё больше литвины были, да чухонцы, ну, из Москвы ещё народишко какой-то. Жили обособленно, ни с кем не общались без нужды. Да и к ним никто не лез. Слух только ходил, что у них что-то вроде секты. Не то хлысты, не то скопцы, а кто говорит, что они и вовсе дьяволу поклонялись. Там и детишки были – тихие, бледные.

И вот, как раз накануне финской кампании, в ночь прибегает к нам, в Ольховку, девчушка. Худая, белая, как простыня, напуганная до невозможности. Отпоили чаем, кое-как слова от неё допросились. Рассказала девчёнка, что главарь ихний, этих сектантов, объявил конец света или приход Дьявола – кто как рассказывал. В общем, стали они своих убивать, чтобы, мол, конец им облегчить или ещё чего. Ну, мужики не сразу поверили, но, на всякий случай, собрались гуртом, колья, вилы, топоры прихватили. И оказалось – не врала девчушка. Вокруг землянок трупы обезглавленные были штабелями разложены, а пятеро готовились не то сбежать, не то руки на себя наложить. Ну, мужики со злости им и пособили – заперли в сарае и пожгли вместе с землянками и со всем барахлом. Некоторых мужиков потом за самосуд в лагеря отправили.

Потом война, всем как-то не до того стало, но, вскорости, замечать стали, что в этом лесу народ пропадает. Кто по грибы или на охоту соберётся – потом находят или удавленным на дереве, или глазом на сук напоротым. Ясно же – проклятое место! Вот, немного погодя и решили старый мостик, что берега заводи соединял, пожечь.

Такие вот дела, парень, ― старик вздохнул и помрачнел ещё больше, будто вновь увидел всех погибших в страшном лесу.

Игорь решил, что не стоит ему рассказывать о своих злоключениях – уж теперь дед, наверняка, решит, что молодой оболтус решил поиздеваться над его воспоминаниями, добавив в старые декорации свою персону. Игорь лишь ещё раз поблагодарил старика за спасение, и разузнал, как поскорее выбраться из этого мрачного места. На станцию он добрался уже затемно, и до самого рассвета не сомкнул глаз, ожидая первую электричку. На лавочке он сумел просушить оставшиеся в карманах деньги.

Этих купюр, как раз, хватило на билет и ведёрко морошки, которое он купил на станции у местной бабульки. И, что интересно, хвалёная морошка оказалась не такой уж и вкусной. Как сказала Ленка: «Сильно на любителя. Малина гораздо лучше, и черника, и брусника… и клюква». Игорь не мог понять, что нашёл в этой ягоде Пушкин, но вкус морошки явно не стоил всех тех страстей и ужасов, что он, Игорь, пережил ради её сомнительных прелестей.

В общем, ну её в болото, эту «моховую смородину».

Люли

Да, такое ему очень нравилось. Удивительно влекущее сочетание – стройное тело со всеми нужными вторичными признаками и длинные, слипшиеся от вечерней влаги, волосы. Воплощённая женственность. И теперь, когда целая компания таких подружек вышагивала вокруг него, хохоча и напевая, Антон был почти на седьмом небе от счастья.

Вот такой вышины

Вот такой нижины

Каравай-каравай,

кого хочешь выбирай.

Антон хотел их всех, но выбрал брюнетку с похотливым огнём в глазах. Шагнул навстречу, обнял за талию, потянул на себя. Руки словно увязли в холодной грязи. Детская песенка резко оборвалась, берег застыл в тревожном безмолвии. Антон брезгливо отдёрнул руки… попытался, но ладони лишь глубже увязли в студенистом месиве. Из глубин памяти дохлой рыбёшкой всплыло детское знание о том, что русалки-мавки не имеют спины – сзади у них лишь голые внутренности вперемешку с болотной тиной. Антон вздрогнул и рефлекторно сжал пальцы, стиснув скользкую плоть…

Он дрожал всем телом. Холодно и сыро. Кожа чесалась. Разумеется, у него же аллергия на сено, а пахло именно им. Антон с трудом разлепил веки и решил, что продолжает спать – уж очень всё напоминало декорации старого фильма про инока Андрея Рублёва. Сумрачный хлев, заваленный сеном. На земляном полу натекла огромная лужа, в которую почти скатился Антон. С потолка капало. За разбухшими досками стен шумел ливень.

― А-а, очухался, ― чёрный силуэт зашуршал сеном у противоположной стены. ― Тьфу, напугал. Илюха, ты чего там прячешься?

― Я? Вот ещё! А другие от тебя всю ночь шарахались. Ты, как вообще?

― Не помню ни черта. Что за сарай?

― Неужели? А не ты ли поддержал идею генерального отметить юбилей фирмы на природе, в каком-то историческом поселении? Песни, пляски, хороводы, всякие меды стоялые и зелено вино по прадедовским рецептам. А все голосовали за ресторан.

Ах, вот оно что. Как на фирмы именины испекли мы каравай…

― Да, ну их, рестораны эти. Скука. А тут – воздух, костры, девки кровь с молоком. Кстати, какой-то большой праздник намечался, а считается, что такое совместное веселье с хороводами…

― В старину завершалось оргией, ― закончил за Антона Илюха. Голос его дрожал от раздражения.

― Задолбал всех своей оргией. Особенно, когда с медами перебрал. Ко всем липнуть начал. Павиан недоделанный. Вообще попутал - даже на меня прыгал.

Антон содрогнулся. Внезапно подступила тошнота, намекая, что и пытаться не следует вспоминать прошлый день. Повисшая неловкая пауза требовала от Антона каких-то слов, но в голову лезло только нелепо-заинтересованное «ну и как» или фальшиво-успокаивающее «первый раз не считается». Илья словно прочитал мысли Антона, выразительно поцеловал сбитые костяшки на кулаке и возмущённо буркнул:

― Чего мозгами скрипишь! Пришлось тебя вырубить и сгрузить сюда, чтоб проспался. Без обид.

Антон тихонько ощупал ссадину на подбородке и стыдливо промычал:

― Ты сам то как? Без обид?

― А, забей. Мне даже перепало, как рыцарю-усмирителю пьяного маньяка.

Будто в подтверждение слов Ильи, скрипнула дверь, явив прелестную головку Юли из бухгалтерии. Девушка игриво подмигнула Илюхе:

― Мальчики, автобус вот-вот придёт. Вас ждём.

Только автобуса не было. В бревенчатый гостевой дом огромным медведем ввалился глава исторического поселения. Стряхнув воду с бороды и холщового зипуна, он тяжелым взглядом окинул гостей.

― А я ведь предупреждал. Земля тут священная, ночь сакральная, а вы… Хороводы – это не просто танцульки в клубе. Это – ритуал, магия. А вы… Вот, ливни призвали. Дорога раскисла, а дождям конца не видно. Потопнем все! Как хотите, а ворожите взад, ― взгляд старейшины остановился на переносице Антона. Нос зачесался и Антон чихнул.

― Правду, значит, говорю, ― буркнул седой патриарх и махнул ручищей за печь:

― Одёжу там возьмёте.

Каравай-каравай

Кого хочешь выбирай

Зубы стучали, отбивая неровный ритм. «Одёжа» давно вымокла до нитки, а ливень не утихал.

― Илюха, если сразу все побежим, они не успеют, ― шептал дрожащими губами Антон.

― Ага, они кругом, с вилами и тесаками. Не сбежим.

― Ну, может, эту ещё попробуем?

И Антон хрипло затянул следующую напевку.

Во поле березка стояла

Люли-люли стояла

Люли-люли стояла