Счастливы вместе

Глава 1

Сколько себя помню, деревенские парни сторонились меня. И недаром: доброй половине из них я еще в детстве перецарапала носы и понаставила шишек. Что поделать — уж такой уродилась. Все сестренку защищала: хоть и были мы с лица одинаковы, точно две росинки, но перепутать нас было мудрено — меня за вспыльчивый нрав даже Крапивой прозвали, а сестрица застенчивой росла, робкой.

Двое нас было у отца, и в обеих он души не чаял. Братьев же нам Боги не дали, потому как бедная наша матушка, уже вторично будучи на сносях, не смогла разрешиться и после тяжких мучений скончалась. У отца за ночь появилась седина на висках. А нам с Зарьянкой тогда едва по четыре года миновало.

Не единожды потом советовали отцу соседи привести в дом другую женщину — мол, в хозяйстве бабья рука завсегда нужна, да и за двумя девчонками сопливыми какой-никакой уход, — но нет, не пожелал батюшка, чтобы дочерей его мачеха растила. И правильно сделал. По дому мы с сестрой и сами ладно управлялись — дело нехитрое. А я, мало того, с ранних лет к отцу в кузню зачастила, то и дело хваталась ему помогать, в чем силенок доставало. Он попервости только ухмылялся, а потом ничего, привык — да так, что уж и работа у него не спорилась без моей-то подмоги. Так и вышло, что я стала отцу вроде как вместо сына. Да мне и самой куда занятнее было не щи варить да козу доить, а раздувать горн или делать из бронзы отливки. А Зарьянка — та все больше домовничала, к нам в кузню носа не совала.

Жить бы нам и жить себе припеваючи, да, видать, беда не дремала — часа своего выжидала. Как-то весенней порою пошла наша Зарьянка по воду да и провалилась под лед. И людей, на беду, поблизости не случилось — вот и пробарахталась она, горемычная, в ледяной воде, пока сама кое-как не выбралась. Да, видать, застудилась сильно. Пять дней в бреду прометалась... И не стало у меня сестры. Отец тогда совсем поседел, а я... Одиннадцать лет жили мы с сестрицей бок о бок, в дружбе да любви, и не было у меня никого родней и ближе. Ушла Зарьянка из жизни — и будто половину души моей забрала с собой в могилу.

Немного осталось мне в память о сестре. И самым дорогим стало для меня ее серебряное зеркальце — очень уж любила Зарьянка в него смотреться, никогда с ним не расставалась. И сперва хотела я это зеркальце в могилу ей положить, да что-то меня остановило — взяла и отдала ей вместо зеркала свое витое обручье. А потом, когда уже Зарьянку схоронили, поняла я вдруг, что меня удержало: гляжу в зеркальце, а оттуда словно сестра смотрит — живая, зареванная... С той поры и повелось у меня: как выпадет свободное времечко, заберусь куда-нибудь в уголок, вытащу зеркальце, а в нем — Зарьянка. Вот и болтаю с ней, как с живой, о нашем с батюшкой житье-бытье рассказываю, а она слушает себе молча, только головой изредка кивает. Я понимала, конечно, что сама себе все выдумываю — с собственным отражением воркую, но поделать с собой ничего не могла. Да и не хотела.

* * *

Так прошло лет пять. Я вымахала во взрослую и даже довольно ладную деваху. А уж отец — тот вообще говорил, что теперь, мол, я у него настоящая красавица. Только вот женихов что-то пока было не видать. Побаивались, небось. И то сказать: девка-кузнец — где это видано? Отец тоже нет-нет да и примется уговаривать, чтобы бросила я баловаться кузнечным ремеслом да занялась уже наконец чем-нибудь бабьим — рукоделием, что ли... А то, мол, так и будут парни наш дом за версту обходить. А мне что? Меня и саму, по совести сказать, никто из наших, деревенских, не прельщал — и в кого только уродилась такая?

Зато Зарьянка мне однажды призналась: страсть как мечтает по жениху! Я раз проснулась среди ночи — а она не спит, тихонько слезы горькие утирает. Известное дело: где ж ей, горемычной, жениха-то сыскать, когда она по ту сторону зеркала сидит безвылазно?

Думала я, думала — и придумала. Говорю как-то ей:

— А что, Зарьянка, если попробую я тебе все-таки жениха привести?

Она ресницами так и захлопала.

— Ну и что с него проку? — говорит. — Мне ведь в ваш мир хода нет. Смотреть, что ли, на него прикажешь?

Но я знай на своем стою.

— Нет, ты посуди, — говорю. — Я ему зеркало твое под нос суну — он там у тебя и отразится. Ты тогда хватай его поскорее, а дальше уж — дело известное.

Говорю так, а саму завидки берут: я-то ведь тоже ни разу с парнями не целовалась, а уж чего там дальше идет, после поцелуев, — так это я вообще донельзя смутно себе представляла.

Зарьянке затея моя по душе пришлась. Попытка не пытка, чего уж там.

Вот и стала я подыскивать для сестрицы подходящую пару.

А той порой как раз макушка лета близилась. Как водится, с ночными гуляниями — с кострами, песнями да плясками... Парни в такие ночки ох как любят девок целовать да теребить! Ко мне, само собой, доселе никто даже подходить не осмеливался — ну да это дело поправимое. На что не решишься ради сестры родимой!

Вот кончился самый длинный день в году. Зажглись на берегу костры, стали девки да парни хороводы водить, через огонь прыгать, друг за дружкой гоняться... А я хожу меж ними да высматриваю: кого бы умыкнуть? Тут смотрю: вышел из круга парень, побрел в сторонку, на бревнышко сел, голову повесил. Подхожу поближе.

— Ты чего это, Тихохват, пригорюнился? — спрашиваю. — Или гулянье не в радость?

Тихохват приподнял вихрастую голову, глянул на меня исподлобья.

— А тебе-то чего? — спрашивает.

— Да так... — Я поковыряла носком землю и вдруг, сама того не ожидая, брякнула: — Дело есть к тебе.

Тихохват передернул плечами.

— У тебя — ко мне?

— Ну да, — выдохнула я. — Только, чур, уговор — никому не слова!

Он прищурился.

— Что-то я тебя, Крапива, нынче не узнаю.

— А ты когда последний раз со мной разговаривал-то?

— Что верно, то верно, — он почесал за ухом. — Помнишь, как ты нам с Кренделем хари разукрасила? Когда это было-то? Года четыре назад?

— Да уж, почитай, все пять, — ухмыльнулась я. — А что, скажешь, не по заслугам получил?

— Да нет, если я так скажу, то ты, чего доброго, опять меня отдубасишь, — покачал головой Тихохват.

Я прыснула, и он тоже от души рассмеялся.

— Стало быть, мир? — я протянула руку.

— Лады, — он порывисто поднялся и хлопнул меня по ладони. — Ну, что там у тебя за дело, да еще и тайное такое?

От него попахивало брагой.

— Пошли в отцовскую кузню, там все узнаешь.

Он помешкал малость, кинул взгляд на толпившихся у костра парней и девчат, но потом махнул рукой.

— А, шут с ними! Идем.

Я привела его в кузню и засветила лампадку. Потом вынула из-за пазухи зеркальце. Зарьянка, видать, давно уже нас дожидалась: на щеках румянец так и пылает.

Тихохват с любопытством следил за моими действиями, явно не соображая, что к чему.

Я подняла зеркальце и подошла к нему вплотную.

— Ну как, нравится? — спрашиваю у Зарьянки.

Та еще больше зарделась и только головой закивала.

— Да вообще-то ничего, — усмехнулся Тихохват.

Видать, подумал, что это я к нему обращаюсь.

— Ну так хватай! — говорю.

Тихохват опешил.

— А чего хватать-то?

А Зарьянка все медлит.

Тогда я как заору:

— Хватай, тебе говорят! Когда еще другой раз выпадет!

И тут Тихохват меня как хватанет!

Я так и задрожала вся. Сразу видно: знает, плут, за что хватать. Только что ж это такое? Ведь я его, стало быть, сестрице родимой обещала, а он что вытворяет, паскудник!

Отпихнула я его и снова ору Зарьянке:

— Да хватай же, леший тебя задери!

А Тихохват опять на меня напрыгнул. Сграбастал — аж зеркало в угол отлетело. На пол повалил, под себя подмял, а сам в ухо что-то шепчет.

Я рычу, вырываюсь, а он, точно полоумный, тискает меня где ни попадя — и хоть бы что.

Тут я света белого невзвидела. В глазах потемнело, в груди все так и забурлило... Нашарила я что-то на полу — тяжелое такое — да как хвачу его по распаленной головушке! Он тут же и отцепился.

Уселась я, головой помотала. Глянула: батюшки! Лежит бедняга Тихохват навзничь, и под волосами у него черное пятно расползается. А рядом гвоздильня валяется, на которой гвозди куют, — вся в крови.

Схватилась я за голову — да как завою!

Первым отец прибежал, потом уж и другие...

* * *

...Утром мужики на сходе порешили: нет на мне вины. Тихохват сдури насильничать полез — что еще девке оставалось? Не нарочно ведь. Правильно решили, одним словом. Только сдается мне, без отцовского участия тут не обошлось — не иначе батюшка кое-кого наперед подарками задобрил...

В общем, схоронили мы всей деревней непутевого нашего Тихохвата — погоревали, как водится, поплакали...

Вечером я зеркальце достала, глядь: а Зарьянка вся так и сияет, в глазах искорки поблескивают.

— Чему радуешься-то? — спрашиваю.

Не ответила. Только глазами лукаво повела — да в сторонку отодвинулась. А в зеркале вдруг вихрастая голова возникла.

— Тихохват! — ахнула я.

Подмигнул он мне и рот до ушей растянул. Привлек к себе Зарьянку, постояли они щека к щеке, поулыбались. А напоследок помахали мне беспечно — да и канули куда-то в глубину зеркала.

Я вздохнула и запрятала зеркальце поглубже в короб.

Первая ночь ведь у молодых. Пусть потешатся.

22.08.2007 г.