Сборник рассказов

Ошибка

Как обычно, после заката у входа в клуб выстроилась целая очередь жаждущих попасть внутрь. Суровые охранники с каменными лицами пускали далеко не всех, отбирая достойных по какому-то неведомому критерию. Угрозы, уговоры и мольбы отсеянных равнодушно игнорировались, словно у входа в клуб несли стражу каменные големы, призванные к жизни неведомой силой.

Впрочем, человека, подъехавшего к входу в клуб на такси, казалось, охрана вовсе не беспокоила. Он спокойно миновал очередь и направился прямо к входу в клуб. Когда один из охранников попытался его задержать, человек что-то негромко сказал ему и скупо улыбнулся. Впервые за вечер на лице охранника проступили эмоции. Он испуганно-заискивающе закивал, и с суетливой поспешностью кинулся открывать перед гостем дверь. Человек одобрительно похлопал его по плечу, отчего охранник, бывший едва не на голову выше, заметно вздрогнул, и, не обращая внимания на возмущенный гул толпы, шагнул внутрь.

Мужчина прошел к барной стойке и заказал себе коктейль, причем его улыбка вновь оказала совершенно магическое воздействие на бармена – его обслужили без очереди, с особой тщательностью и даже несколько суетливой поспешностью. Человек отхлебнул, удовлетворенно кивнул, отчего на лице бармена проступило явное облегчение, и, повернувшись лицом в зал, принялся высматривать что-то в танцующей толпе. Его лицо приобрело странное хищное выражение, словно у кошки, наблюдающей за мышью. Наконец, он, кажется, нашел, что искал и уже хотел было двинуться с места, как его отвлек женский голос:

– Господин!

Человек удивленно повернул голову и встретился глазами с невысокой блондинкой, одетой в весьма откровенную форму местных танцовщиц, всю усеянную разноцветными блестками.

– Приватный танец, господин! – перекрикивая музыку, пояснила девушка. – Комплимент от заведения!

Подумав мгновение, тот кивнул и, увлекаемый блондинкой, направился в сторону уютных VIP-кабинетов, в которых можно было, устроившись на мягких диванах и отгородившись от общего зала тяжелым, плотным занавесом, заняться чем-нибудь, требующим приватной обстановки. Заплатить за напиток мужчина и не подумал, впрочем, бармен даже не пытался ему об этом напомнить.

По обоим сторонам кабинки, в которую девушка привела своего гостя, стояли охранники, чьей задачей было следить, чтобы уединение избранных гостей не было нарушено. Оказавшись за плотно задёрнутой шторой, под бдительной охраной, мужчина вольготно расположился на диване и стал наблюдать за тем как блондинка принялась плавно двигаться в ритм музыке, слышной здесь приглушенно, что давало возможность разговаривать, не переходя на крик.

– Ты ведь знаешь, кто я? – поинтересовался мужчина спустя несколько минут.

Тень тревоги мелькнула на лице девушки, мгновенно сменившись самой радушной улыбкой:

– Несомненно, господин… Поэтому-то я здесь!

– Понимаю заботу клуба о своих гостях, – ухмыльнулся мужчина. – однако можешь не беспокоиться, сегодня я не в настроении… питаться. Хотя, возможно, тебя это разочарует?

– Какая жалость, – промурлыкала девушка, – Но ведь господин может и передумать?

Она выгнулась как кошка, с похотливой улыбкой глядя снизу вверх на мужчину, потом руки её уперлись в его грудь, мягко скользнули на живот, потом ещё ниже…

– Пожалуй, я и впрямь поторопился со своим решением, – выдохнул мужчина, завороженно глядя, как девушка потягивается всем телом, а руки её начинают обратное движение вверх.

Резкая колющая боль под нижней челюстью выдернула его из сладкого полутранса.

– Что за дья… – промямлил мужчина немеющими губами, заваливаясь на бок. Он мельком увидел в руках девушки нечто напоминающее шприц-пистолет. Мужчина судорожно дернулся несколько раз, силясь встать, но скованное наркотиком тело предало его. Сознание стремительно проваливалось в темную бездну, и он ничего не мог с этим поделать.

* * *

Пойманного в клубе вампира крепко связали цепями, вытащили на крышу и привязали там лицом на восток дожидаться рассвета, не забыв подстелить под него пропитанную огнеупорными зельями ткань – от попавшегося в руки охотников кровопийцы не должно было остаться даже следа. Охота на законопослушных вампиров была занятием не только нелегальным, но и опасным для жизни. Хоть некоторые двинутые на истреблении нежити деятели платили за это весьма приличные деньги, узнай об этом кто посторонний, на то, что охотники доживут до следующего утра, не стал бы ставить даже самый отчаянный любитель рискнуть деньгами.

Вампир долго не приходил в себя, доза успокоительного доставшегося ему, видно, оказалась чересчур большой. Один из охотников, крупный, похожий на шкаф мужчина с окладистой бородой начал уже выговаривать другой – невысокой блондинке – что та перестаралась и теперь проклятый кровосос сдохнет слишком легко, не приходя в сознание. Та вяло отругивалась, указывая бородачу на очевидный факт – если берешь вампира живьем, то лучше переборщить со снотворным, чем внезапно обнаружить, что не успел связать уже пришедшего в себя и мечтающего поквитаться с врагами монстра.

Их спор прервал отчетливый стон, пленник начал приходить в себя. Он поднял голову и вяло огляделся вокруг, потом облизал губы, причем стали отчетливо видны нечеловечески длинные клыки, и сипло проговорил:

– Какого черта я тут делаю?..

–Ничего особенного, господин кровопийца, – весело откликнулась блондинка. – Нам с друзьями всего лишь захотелось пригласить вас полюбоваться рассветом!

– Что?! – пленник недоуменно оглядел себя, заметил цепи и на его лице проступило понимание вперемешку с паникой. – Но… постойте! Произошла ужасная ошибка, вы схватили не того парня! Я – обычный человек!

– Слышь, обычный человек, – насмешливо протянул бородач, – ты свои клыки когда последний раз в зеркале видел? Или ты нам тут собираешься заливать байку про то, что ничего не знаешь, ничего не ведаешь, гулял вчера по ночному парку, упал, очнулся уже с клыками? Только вот в истории твоей нестыковочка одна будет. Знал ты все про таких уродов как ты, иначе бы не стал себя так вести в том клубе.

– Да нет конечно, – воскликнул вампир, – всё не так! Знаете зельевара Михалыча? Да его весь город знает, ведь знаете, да? – бородач кивнул. – Ну вот, купил я у него зелье, чтобы принимать облик вампира, значит, и выглядеть круче. Ну и бонусы всякие на время, типа регенерации, чтобы не спалиться… Сами ведь понимаете, обычный аколит, вроде меня, без особых талантов, как к нам относятся, порой хуже профанов ставят!.. Ни в клубе нормальном не потусоваться, ни девушку приличную не подцепить!

– Складно болтаешь, но гонишь, как мне, – протянул бородач, – сколько раз у Михалыча в лавке бывал, в первый раз о таком зелье слышу. А ведь мне по профессии положено.

– Так ведь, – замямлил, заюлил вампир под скептическим взором бородача, – новейшая разработка, я вроде как тестировал его для Мих…

–Заткнись уже, – презрительно оборвала его блондинка, – и прими смерть как подобает воину. Разве вы не считаете себя выше нас, так что же ты так унижаешься перед нами – жалкими людишками, которые заслуживают разве что быть кормом для высших созданий вроде вас?!

Она с внезапной злобой пнула вампира ногой под ребра, и тот, подавившись собственными словами, заткнулся. Потянулись томительные минуты ожидания. Охотники переговаривались вполголоса о каких-то своих делах. Вампир молчал, хмуро уставившись в сторону востока.

Наконец край неба зарозовел.

– Ну вот и всё, – почти что с сочувствием в голосе сказал бородач, обращаясь к вампиру. – Скоро ты обретёшь окончательный покой. А мы, – тут он широко ухмыльнулся, – хороший куш. Каждому своё, как говорится…

Тот буркнул нечто нелицеприятно-неразборчивое и отвернулся.

Прошло с десяток минут. Крыша уже вся была освещена утренними лучами солнца, а вампир и не думал вспыхивать ярким пламенем и сгорать в страшных муках.

– Гхм, – смущенно откашлялся бородач. – Так ты не врал, получается?..

Яда в голосе «вампира» хватило бы на небольшую змеиную ферму:

– Нет, блин, не видишь, что ли, я же сгорел тут нафиг! Чего ты лезешь к мертвому вампиру в его загробный мир и пристаешь с дурацкими вопросами? Конечно я не соврал, развяжите меня уже наконец, и мы обсудим, как вы компен…

Резкий звук выстрела оборвал пламенную речь пленника.

– Извини, чувак, – развел руками бородач, обращаясь к застывшему в нелепой позе, теперь уже точно мёртвому пленнику. – Многовато ты видел, чтобы тебя отпускать.

Он извлек из сумки щипцы, повернул голову несчастной жертвы обстоятельств поудобнее и резкими, уверенными движениями вырвал оба клыка, всё ещё сохранявших характерную вампирскую форму. Аккуратно упаковав трофеи, бородач достал небольшой флакон с ярко-красной этикеткой и аккуратно капнул на тело пару раз. То сразу же занялось ярким, бездымным пламенем.

– А Михалыч и впрямь отличный зельевар, – хмыкнула блондинка, наблюдая за тем, как от тела невезучего парня остается лишь горстка пепла.

Ритуал

Проигрывать спор всегда неприятно. Особенно неприятно проигрывать, когда споришь на желание с лучшим другом, обладающим весьма специфическим чувством юмора и происходит все это безобразие в присутствии девушки, на которую имеешь определённого характера виды. Поэтому, когда Алекс объявил, что ему предстоит совершить некий (разумеется, выбранный самым Алексом) магический ритуал, Миша испытал беспокойство.

Они ещё некоторое время спорили относительно деталей самого ритуала. Михаил никак не хотел проливать кровь, Алекс настаивал, что без неё ритуал потеряет всякий смысл, а ведь, как уверяли его на каком-то там оккультном сайте, этот ритуал был самый настоящий. Решило дело Наташино: «Да ладно тебе, подумаешь капелька крови из пальца…». После этого спорить Мише уже было неудобно, и он согласился.

В качестве ритуальной доски было решено использовать стол. С него сняли скатерть, и начинающий маг с помощью найденного где-то мелка старательно перечертил из предоставленной Алексом распечатки странную многолучевую звезду. Получилось прямо скажем не очень даже на непрофессиональный Мишин взгляд: линии кривые, странные закорючки в вершинах лучей невнятные, а местами и вовсе смазанные. Но какая кому разница? Поэтому Миша решительно послал пытавшегося придираться Алекса подальше и приступил к следующему, самому неприятному, этапу.

Парень старательно протер указательный палец на левой руке ваткой, смоченной водкой, ей же протер иглу, взял её в правую руку и мрачно посмотрел на Алекса. Тот насмешливо-ободряюще улыбался.

– Сука, – мрачно буркнул Миша. – Чтоб ты сдох, мразь.

Алекс обидно заржал, Наташа тоже захихикала в кулачок. Дольше тянуть было нельзя, и Миша решительно воткнул иглу в палец.

Боль оказалась неожиданно сильной. Шипя и грязно ругаясь, парень отшвырнул иглу и принялся выдавливать из пальца требуемую по ритуалу каплю. Кровь шла неохотно, видно игла была тонковата, но все же в конце концов темно-вишневый шарик набух на кончике пальца, сорвался и ударился точно о центр фигуры, разбросав вокруг себя микроскопические брызги.

Внимание Миши как-то разом всё сконцентрировалось на темной капле. Он хотел отвести глаза и не мог, слышал голос друга что-то говорившего, кажется даже обращавшегося к нему, но не был способен осознать смысл слов. Парень смотрел, не отрываясь, на рисунок и видел, как меловые линии болезненно изгибаются, корчатся словно червяки в луже воды.

Потом Миша ощутил, как его тело заполняет холодная, недобрая сила. Его собственная воля оказалась вытеснена этой силой, он ощутил, как словно бы повисает в пустоте, всё чувствующий и осознающий, но неспособный на что-либо повлиять. Тело совершенно самостоятельно шагнуло к Алексу, на лице которого недоумение смешалось со страхом, подняло руки и одним коротким уверенным движением стиснуло ему горло. Алекс вцепился в Мишины руки, попытался отступить назад, но оказался прижат к стенке, а сил его явно не хватало, чтобы разжать нечеловечески сильную хватку.

– Что ты творишь?! – взвыл Миша, и не услышал ни звука, губы его, вместо того, чтобы привычно повторить за сознанием слова, лишь кривились в жестокой ухмылке.

И всё же ему ответили. Холодный, полный нечеловечески равнодушной злобы голос произнес в пустоте, окружившей сознание парня:

«Контракт скреплен кровью. Мразь сдохнет».

«Нет!» – взвыл Миша, отчаянно пытаясь дотянуться до собственных рук. – «Это же была просто шутка! Умоляю тебя, прекрати!»

Бесполезно. Лишь злобный смех был ответом на все попытки горе-призывателя вернуть себе контроль над телом. Между тем лицо Алекса побагровело, попытки освободиться от нечеловечески сильной хватки становились все слабее и хаотичнее. Миша почувствовал отчаяние. Он даже не мог закрыть глаза или отвернуться и сейчас смотрел в упор на то, как его друг умирает от его собственных рук.

Внезапно в поле зрения его появились женские руки. Они вцепились в пальцы Миши, стиснувшие горло Алекс, пытаясь разжать его хватку. И им даже это немного удалось, Алекс с булькающим хрипом вздохнул. Однако короткий миг надежды тут же сменился худшим отчаянием, когда тело, повинуясь овладевшей им воле, разжало одну руку и коротким, точным движением вцепилось в горло девушки и словно тряпичную куклу припечатало её к стенке рядом с Алексом.

Неожиданно внимание Михаила привлек комочек тёплого, золотого сияния на шее девушки. Мозг, отравленный чуждым присутствием, не сразу осознал, что видит. Это был маленький, простенький крестик на цепочке. Михаилу внезапно припомнилось, как в первый раз увидев его у Наташи, Алекс разразился целой лекцией на тему устарелой религии, продажных попов и торжестве разума над верой. Наташа тогда вяло отбивалась, говорила, мол, ей бабушка велела носить не снимая, а Алекс… Алекс… Что же он творит?! Руки парня разжались, и он медленно опустился на пол. Странная сила, управлявшая им, ушла, оставив после себя опустошение и боль. Тело его болезненно содрогалось, руки мелко тряслись, перед глазами стояла темная, мутная пелена, сквозь которую он видел, как Алекс сполз по стенке, судорожно дыша, а Наташа, едва придя в себя уже звонила куда-то. Кажется, в скорую. И хорошо. Возможно врачи ему помогут. Ведь, он было уверен, то, что управляло им, отошло совсем недалеко. Оно вернется. Непременно вернется.

Призрак

Взгляд скользнул по изгибам её тела, едва прикрытым тонкой тканью ночной рубашки. Одна из бретелек сползла, открывая небольшую крепкую девичью грудь. Георг ощутил, как внутри него вновь растёт желание. Нет, не время об этом думать. Совсем не время.

Они познакомились на одной из городских ярмарок, где Аннет торговала цветами. Георг купил у неё несколько роз для Катрин, они перебросились едва парой фраз, а потом он просто не смог выкинуть из головы образ прекрасной цветочницы. Спустя пару дней он вернулся, решился заговорить. Потом снова и снова...

А потом случилось то, что должно было. Георг пришел тогда возбужденный и раздражённый. Катрин, как обычно, отвергла его ухаживания, поскольку, по её словам, был какой-то там очередной неподходящий день. Аннет почувствовала его настроение, принялась расспрашивать. Неожиданно Георга прорвало, он принялся жаловаться на жену, равнодушную фарфоровую куклу, на её отца, занимавшего высокое положение в обществе и смотревшего на Георга примерно так же, как на прикупленного недавно породистого жеребца. Пожалуй, Георг с точки зрения лорда Гельмута был даже несколько хуже, жеребец по крайней мере честно выполнял свою функцию, не досаждая любимой дочери и не отравляя семейные обеды кислой физиономией.

Аннет принялась жалеть молодого человека, взяла его за руку... Потом Георг помнил лишь тяжелое дыхание, напоенное цветочными ароматами, сладостные стоны, безумное, запретное наслаждение плоти. Аннет стала его отдушиной. С ней можно было быть сильным, быть слабым. Она принимала его целиком, со всеми недостатками и слабостями. Георг чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Но яд реальности уже проник в их идиллический мирок и принялся за свою разрушительную деятельность. За спиной Аннет начали шептаться. Девушка игнорировала досужие сплетни, но для Георга эти шепотки звучали похоронными колоколами. Он неосознанно искал подтверждения тому, что их связь открылась. Когда тесть принимался рассуждать о том, как следует поступать с теми, кто покушается на его собственность, когда друзья в компании болтали о похождениях, ему всё время казалось, что на него направлены косые взгляды. Лорд Гельмут не простил бы измены, Георг понимал это. Он бы растоптал молодого человека, смешал с грязью, уничтожил бы всякую надежду на восстановление доброго имени. А самое страшно, он не отпустил бы Георга никуда, покуда тот не выполнил своего долга, с которым всё было непросто. Катрин всё никак не могла понести, а значит, Георг был нужен. С нужными вещами Гельмут не расставался.

Наконец, Георг, вконец себя изведший, объявил Аннет, что они должны расстаться. Что это будет благом для них обоих, поскольку если Георга по крайней мере не тронули, то самой девушке пришлось бы куда хуже. В ответ она расплакалась и объяснила, что уже второй месяц у неё нет женских дней, а значит — скорее всего она беременна. Эта новость поразила молодого человека до глубины души. Всякая надежда решить дело тихо исчезла. Несколько дней он проболел дома, терзаемый тучей сомнений, тревог и сожалений. Уезжать девушка не хотела, беременность вскоре станет для всех очевидной. Значит, выход остается только один.

Он пригласил девушку в старый охотничий домик, их обычное место встреч, объявил, что уедет с ней в Америку. На самом деле это было невозможно, руки всемогущего лорда достали бы их повсюду, но к чему Аннет лишние заботы?.. Потом они долго любили друг друга. Георг клял себя в душе последними словами за эту свою слабость, но так и не смог отказаться от последнего мига счастья.

Когда утомленная девушка уснула, Георг вытащил из своей одежды припрятанный там кинжал. Несколько мгновений он стоял рядом с ней, обуреваемый сомнениями. Она так прекрасна и чиста. Как можно поднять руку на такое создание? Но... Нельзя допустить, чтобы её коснулась та грязь и страх, что уже нависли над ними. Не это надо сделать здесь и сейчас, быстро и решительно, словно рвешь больной зуб.

Он шагнул ближе, коснулся клинком её кожи там, где сходились ребра. Потом навалился всем телом, резко надавил. Остро отточенная сталь вошла в тело легко, на встречая сопротивления. Он почувствовал, как тело Аннет затрепетало под ним, и резко повернул клинок. Несколько судорожных вздохов и всё было кончено.

Георг выкопал за домом неглубокую могилу, завернул тело Аннет в первую попавшуюся ткань и закопал там. По возможности удалил все следы их пребывания, вытер кровь и сжег тряпки. И только дома сообразил, что совершенно не помнит, куда дел кинжал. Спешно вернувшись, он обыскал всё, дом землю вокруг, раскопал пепел в камине, тальк могилу так и не смог заставить себя разрыть. Кинжала не было.

С той ночи минуло несколько месяцев. Поиски Аннет прекратились довольно быстро. Общество решило, что девушка сбежала из дому, благо, как ни были они осторожны во время своих встреч, а слухи о таинственном любовнике уже начали бродить среди досужих кумушек, любительниц поперемывать косточки всем подряд. Дядя Аннет, у которого она жила после смерти родителей, также не выглядел расстроенным более, нежели требовали приличия. У старика хватало забот по устройству будущего своих четырёх дочерей, пропажу лишней головной боли он, наверняка, встретил с облегчением. Казалось, последствия недавнего безумия обошли его стороной, можно было, наконец, успокоиться и жить дальше.

Впервые это произошло поздним вечером, спустя пару месяцев после того, как он, как выражался про себя, "закрыл вопрос". Катрин тогда решила отдать ему супружеский долг, впервые, кажется, более чем за месяц. Истинная леди, ледяная королева в человеческом облике. Лицо неизменно сохраняло равнодушное выражение, любые попытки пойти каким-то иным путём кроме приличного для честной замужней женщины, пресекались вежливо, но твёрдо. Дело шло туго, как, впрочем, и всегда, Георг пыхтел, обливался потом, но гордость не давала мужчине остановиться на полпути.

"Стерва, настоящая стерва!", — подумал он с неожиданной злобой, вглядываясь в бесстрастную маску на лице жены. — "Как же ты меня замучила. О моя милая Аннет! Как же мне тебя не хватает..."

В этот момент словно бы холодом повеяло у его лица. Он поднял взгляд и у изголовья супружеского ложа увидел силуэт. Такие знакомые изгибы бедер, чувственный рот искривлён в горькой усмешке. На груди алая клякса — единственное яркое пятно. Невнятно вскрикнув, Георг отшатнулся назад. Он едва слышал, как Катрин что-то спрашивает его. Кажется, в её голосе, наконец, прозвучали хоть какие-то эмоции. Эта мысль немного отрезвила его, пересиливая себя, он поднял взгляд. У изголовья кровати было пусто.

Катрин потребовала объяснений. Он отделался какой-то невнятной чушью про заболевшую внезапно голову и поспешил к домашнему бару, надеясь, что добрая порция виски прогонит воспоминания о жутком видении.

Увы, надежда была тщетной. С той поры призрак Аннет преследовал его постоянно. То он вдруг замечал её в толпе, то, просыпаясь ночью, видел неясный, безмолвный силуэт в углу комнаты. Порой она стояла за его спиной отражении зеркала, а иногда он вовсе не видел ничего, но слышал дыхание, от которого тянуло могильным холодом. Георг стал нервен, раздражителен. Страх, сожаление, вина смешались внутри него в гремучий коктейль, явления Аннет раз за разом срывали коросту с его душевной раны, тревожили её, не давали зажить. Однажды он даже позволил себе повысить голос на Катрин. Та лишь удивлённо посмотрела на мужа, ни говоря ни слова. Не прошло и пары часов, как Георга вызвал к себе тесть. Лорд Гельмут отчитал его как мальчишку. Поставил, как любил выражаться старый барон, наглеца на место.

Задыхаясь от обиды, Георг выскочил на крыльцо. Внутри давило и крутило, ему требовалось срочно сделать что-нибудь, выплеснуть скопившееся раздражение. Если бы Аннет была жива... Криво усмехаясь Георг кивнул неожиданно. Да, он должен это сделать! Должен вернуться туда, откуда всё началось. Погруженный в возбужденные, лихорадочные мысли он сам не заметил, как оказался возле старого заброшенного садового домика.

В себя его привел резкий оклик. Не ожидавший никого застать здесь, Георг ошарашенно завертел головой. И вдруг увидел перед собой человека в форме полицейского. За домом он заметил ещё нескольких людей в форме, копошившихся в земле в том самом месте, где он тогда...

— Говорю же вам, сэр, сюда нельзя, — настойчиво повторил стоявший перед ним полицейский. — Место преступления!

— Пре...ступления?.. — промямлил внезапно ослабевшим голосом Георг. — А что случилось?

— Я не могу разглашать детали, сэр, — покачал головой полицейский и веско добавил. — Тайна следствия!

— Понимаю, понимаю, — закивал Георг, развернулся и побрёл назад.

Мысли в его голове неслись вскачь. Они нашли её тело. Наверное, скоро найдут и кинжал, наверняка он остался в теле, если уже не нашли, а после связать труп с ним будет легче легкого. И тогда... Он обречен. Иначе и быть не может. Зло требует ответа. Внезапно Георг встал, как вкопанный. Искупление! Вот что ему нужно! Искупить вину перед Аннет, перед собой. Но только... весь этот суд, разбирательства, объяснения с женой и тестем. Вся эта грязь и пошлость, которые вылезут на всеобщее обозрение. Нет уж, он сделает всё по-своему.

Катрин дремала в кресле в гостиной. Вязание выпало из её рук и лежала на коленях. Лучик света, чудом пробившийся через тяжёлые шторы, путался в её волосах, казалось, что вокруг её головы сияет пушистый, уютный ореол.

Георг тихо прокрался к письменному столу, быстро начеркал на первой попавшейся бумаге несколько слов. Последняя записка, поясняющая, кто виноват в пропаже Аннет. Осторожно, стараясь не шуметь, открыл ящик, достал из глубины многозарядный пистолет. Пошарил в столе и извлек горсть патронов к нему. Круглый барабан открылся в сторону с тихим щелчком. Он снарядил его и закрыл обратно. Раздался неожиданно резкий звук. Георг замер. Кэтрин вздохнула во сне, что-то пробормотала, снова затихла. Облегченно выдохнув, он повертел пистолет в руках, зачем-то заглянул в дуло. Смотреть в круглое, хищное отверстие, казавшееся туннелем в неведомое, было болезненно-приятно, словно касаться языком больного зуба.

Криво улыбаясь, Георг навел пистолет на жену. Сейчас, впервые в жизни держа её смерть в своих руках, он чувствовал... ничего. Равнодушие. Пустоту. Это всё только между ним и Аннет. Так стоит ли вмешивать сюда посторонних?

Пожав плечами, он приставил пистолет к своему виску. Холодное касание металла оказалось неожиданно приятным. Внезапно Георг увидел рядом с женой знакомую призрачную фигуру. На сей раз не было ни страха, ни стыда. Лишь благодарность за то, что Аннет сама явилась принять его искупительную жертву.

— Прости, моя милая, — прошептал он. — Прости. Теперь я всё сделаю правильно.

И призрак, наконец, кивнул ему.

Специальный агент

Специальный агент Василевский спал рядом со своей подопечной, пепельной красавицей по имени Алевтина. Пепельной, впрочем, она стала всего несколько дней назад. До этого она была рыжей, а ещё раньше, впрочем, так далеко Василевский не помнил. Цвет ее волос менялся слишком часто и внезапно, чтобы он мог уловить в этих переменах какую-нибудь логику. Но его это не особо беспокоило. Если девушке нравится менять свой цвет, кто он такой, чтобы её за это осуждать?

Спал Василевский беспокойно, вздрагивая всем телом. Ему снилась Африка. Стада тучных зебр и антилоп паслись в саванне, в точности, как он видел вчера по телевизору. Сам специальный агент в облике льва тихо подкрадывался к очередному стаду, долго прицеливался, выжидал момент, а потом прыгал. Каким-то образом зебры и антилопы раз за разом успевали заметить его, прыскали во все стороны с испуганным ржанием, а потом таились в высокой траве, словно мыши, заставляя Василевского бегать взад-вперёд, раздражённо стегая себя по бокам хвостом. Во время очередного, особо отчаянного рывка он и вправду ощутил, как куда-то летит, а потом больно шмякнулся об пол.

«Вот прыгнул так прыгнул…», — покрутил головой Василевский, усевшись на паркете и пытаясь немного прийти в себя. Сумбурный сон медленно выветривался из головы, но беспокойное раздражение всё никак не отпускало. Немного подумав, он поднялся с ковра и направился на кухню. В окно светила полная луна. Её серебристый свет пыльцой оседал на спинках стульев и поверхности стола. Несколько минут Василевский просто нежился в этом свете, щурился, глядя на ночное светило. Обычно оно придавало ему сил, настраивало на мирный немного философский лад, но только не в этот раз. Что-то в мире было неправильно, и эта неправильность не давал специальному агенту покоя.

Осмотревшись, он обнаружил на столе кусок ветчины, забытый Алевтиной с ужина. Несколько секунд он размышлял. Завтра подопечная непременно поднимет шум, но… искушение было слишком велико. Василевский вгрызся в нежную сочную мякоть с урчанием, разрывая зубами тонкую пластиковую пленку. Все тревоги и заботы скрылись в дымке сиюминутного наслаждения.

Блаженство длилось недолго. Дожёвывая последний кусок, специальный агент вновь ощутил растущее беспокойство. Похоже, что не сон был его причиной, и не голодный желудок, а нечто более серьёзное. Василевский нервно встопорщил усы и беззвучно прокрался обратно в спальню. Проблема обнаружилась сразу. Из-под кровати по всей комнате шарили в поисках добычи тонкие, призрачные щупальца. Некоторые из них уже забрались под одеяло к Алевтине и присосались к ней, отчего девушка беспокойно ворочалась и жалобно постанывала во сне. Наверняка ей сейчас снился какой-нибудь подлый кошмар из тех, от которых невозможно проснуться. Такова уж была сила этой твари — которую Василевский про себя называл Подкроватным Монстром. Это существо впрыскивало в своих жертв эфирный яд вызывая у них тяжелые мутные кошмары, а потом, словно паук из переваренной мухи, неспешно тянуло из них жизненную энергию. Жертва потом просыпалась разбитой, не помня, что с ней было, а на следующую ночь вновь попадала в сети Монстра.

Но только не в смену специального агента Василевского! Он уже ранее сталкивался с этим мерзким паразитом и прекрасно знал, что нужно делать. Рывок вперед, несколько резких взмахов. Часть призрачных щупалец корчится на полу, словно разрубленные лопатой дождевые черви. Другие тянутся к неожиданному защитнику, пытаясь перехватить. Василевский закрутился волчком, не позволяя схватить себя и быстрыми короткими контратаками рассекая щупальца, оказывавшиеся от него в опасной близости.

Над головой специального агента просвистела подушка.

— Васька, хорош буянить! — рявкнула Алевтина невнятно-сонным голосом.

Предательство той, кого он защищал, ничуть не выбило специального агента из колеи. Сейчас её поступками руководил Подкроватный Монстр. Хм, а чудище-то, похоже, неслабое, раз уж смогло заставить спящего двигаться. Оно доставило бы немало проблем какому-нибудь молодому, неопытному агенту, служившему первый или второй срок. Но Василевский, опекавший людей уже в пятый раз и, не без оснований рассчитывавший к девятому сроку заслужить право на второй хвост и сам имел в рукаве пару тузов.

Специальный агент вдруг замер и подобрался. По всему его телу побежали зеленые всполохи, от прикосновения к которым щупальца, решившие было схватить неподвижную цель, отшатнулись с болезненными корчами. Там, где огонь коснулся призрачной плоти, щупальца распадались, словно тлеющая бумага, сыпя зелеными искрами. Василевский азартно взмахнул хвостом, готовясь прыгнуть прямо в центральный клубок щупалец, в самую сердцевину Монстра. Но тот оказался либо слишком умным, либо слишком трусливым. За мгновение до того, как в него врезался сгусток зеленого огня, Монстр словно бы провалился в открывшуюся под ним в полу щель. Сбежал. Забрать с собой все свои отростки тварь не успела, и теперь они медленно корчились на полу, то судорожно сжимаясь, то распрямляясь, пытаясь бессознательно скрыться в самых темных и пыльных уголках дома. Василевский недовольно фыркнул. Если их сейчас не уничтожить, то эти червяки расползутся по всему дому, станут жить в человеческих душах, вызывая мигрени и приступы беспричинной злобы. К счастью зеленый огонь ещё не потух, а значит не придется рвать их в мелкие клочья, достаточно будет лишь пройтись по всей комнате, испепеляя нечисть.

Покончив с уборкой, Василевский выбрался из-под кровати, где последнего червяка пришлось выковыривать из-под плинтуса. Алевтина снова спала. О пережитом нападении напоминала лишь горькая складка на лбу, делавшая её похожей на маленькую обиженную девочку. Вспрыгнув на кровать, Василевский несколько минут потратил на то, чтобы привести себя в порядок — под кроватью скопилось немало пыли — а потом потопал к подопечной, вспрыгнул ей на грудь, свернулся клубочком и тихонько замурлыкал. Он чувствовал, как от равномерно накатывающих волн вибраций из тела девушки уходят последние остатки силы Подкроватного Монстра. Теперь Алевтина улыбалась. Наверняка ей снилась какая-нибудь милая ерунда вроде охоты за солнечным зайчиком. Или что там людям обычно снится в таком случае?

Василевский удовлетворённо вздохнул, чувствуя, как нежная дрёма, навеваемая светом луны, подкрадывается и к нему. На сегодня работа выполнена. Завтра Алевтина, конечно, накричит на него за съеденную ветчину. О ночных событиях она едва ли что вспомнит. Люди вообще довольно глупые. Они часто обращают внимание на всякие мелочи и совершенно не замечают действительно важного. Потому и стоят на страже их покоя те, кто видят, не требуя ничего особого взамен. Разве что немного ветчины… и ласки… и…

Специальный агент Василевский спал, и на сей раз в его сне была только Луна.

Завет

Он спускался медленно, осторожно переставляя ноги. В неверном свете факелов каменные ступени лестницы казались призрачным путем в подземное царство демонов. Мужчина был ещё крепким, под легким льняным халатом ходили мускулы, больше приставшие воину, нежели магу, но седина уже коснулась его волос, живот выпирал вперед, а колени порой жалобно ныли, когда он делал неверный шаг.

Наконец, лестница закончилась. С усилием отодвинув массивную дверь, он оказался в небольшой комнате. Она была практически пуста, только на противоположной от двери стене висел, словно бы наполовину утопленный в камень бычий череп. Меж его обломанных рогов находился огромный, с человеческую голову, багрово-черный кристалл. В центре его едва заметно мерцали искры пламени. Или так только, казалось, в отсветах светильников, расставленных по периметру.

Под черепом, на массивном каменном столе, прикованная к нему цепями лежала обнаженная девочка лет семи. Черные бусинки глаз уставились на вошедшего, рот искривился в болезненной гримасе страха. Но всё же ей хватило мужества сдержать рыдания. Губы сжались в прямую линию, а во взгляде появился вызов.

Мужчина улыбнулся её в ответ добродушно и чуть виновато. Прости, девочка, есть вещи, которые должны быть сделаны. Тебе просто не повезло.

Подойдя к невысокому, пузатому шкафчику, единственному предмету мебели имевшемуся в комнате кроме жертвенного камня, нагнувшись, извлек из него тяжелый сверток, положил на каменную плиту. Звякнул металл. Девочка всхлипнула и судорожно задышала, словно смертельно загнанная лошадь. Ничего, моя маленькая царевна. Для тебя это всё закончится, не так быстро, как тебе бы хотелось, но закончится. А мне с этим жить…

— Ты можешь не делать этого.

Голос, прозвучавший в комнате, был сух, скрипуч и пуст. Словно вдруг заговорили старые кости.

— Ты знаешь, что нет, — мужчина ответил неохотно, устало. — Те, кто встал под нашими стенами, обладают настоящей силой. Сколько лет минуло с тех пор, как они сокрушили могущество кеметских магов? И кто знает, какие ужасные силы они покорили, если сама пустыня не смогла погубить их за все эти годы? Сколько народов они уже уничтожили?

— Неужели, — насмешливо ответил голос, — мужчины этого города настолько слабы, что готовы прятаться за кровью своих дочерей? Возьмите в руки мечи, призовите имя великого господина небес и посмотрите, кто завтра увидит рассвет!

— Разве чрево твоего хозяина уже наполнилось жертвами? — раздраженно рявкнул мужчина. — Ему больше не нужна кровь? Молчи, подземный демон, молчи, прими дар и исполни договор!

— Знай своё место, человек, — громыхнуло, свет светильников сжался, пламя в багровом камне вспыхнуло, отражаясь в его адских отсветы комнатку заполнила огромная рогатая тень. — Слово моего владыки нерушимо, покуда плата достойна усилий. И горе вам, если её не хватит.

Давление чуждой силы вдруг отступило, позволяя людям вновь дышать свободно. Огонь в светильниках встрепенулся и обиженно затрещал, чадя и разбрасывая искры.

— Впрочем, — голос продолжил устало и почти равнодушно, — если бы не повеление небесного посланника напомнить вам о выборе, я бы и вовсе не стал бы ничего говорить. Дальше дело за вами.

Мужчина тяжело поднялся с пола. Как он там оказался —он и сам не помнил. Угрозы демона были пусты, древний договор не позволил бы нанести серьезный вред, но даже тень его силы была невыносима для человека.

Подойдя к столу, он неспешно принялся раскладывать инструменты, изредка бросая косые взгляды на девочку. Надежда было вспыхнувшая в её глазах медленно угасала, и всё же она продолжала молчать, за что мужчина был ей благодарен. Настоящая царевна. Сложись всё по другому, она стала бы достойной женой одного из соседних царей. Однако судьба её — послужить Городу иначе.

— Если бы, — заговорил он, сам не зная зачем, может быть, пытаясь придать себе больше уверенности, то ли надеясь придать сил жертве, — если бы нам противостояли обычные люди, я никогда бы не пошёл на это. Я бы вышел против них во главе войска и сокрушил бы их, как и всегда. Может быть принес обычную жертву небесным и подземным владыкам. Но нам противостоят силы сверхчеловеческие. Люди доносят, что их бог идет перед ними, наводя трепет на врагов. Что они повелевают даже стихиями, что река расступилась перед их войском. Такой силе можно противопоставить лишь подобную же силу. Великий дар подземного владыки, завет, заключенный основателем на крови его первенца. Силу, которая уже сокрушала врагов, и сокрушит их впредь!

Мужчина замолчал. Время приготовлений закончилось. Пришло время крови и магии.

Взяв в руки длинную иглу, он шагнул к изголовью жертвенника. Древние слова словно сами по себе ложились на язык:

«Великий небесный царь грома Баал Хамон, великая царица неба Астарта! Вас призываю быть свидетелями древнего завета. Великий подземный владыка Молох! К тебе взываю, к древнему завету, что скрепила печать твоя и кровь ребенка. Кровь первенца скрепила завет тот, нерушим он покуда достойна оплата. Призываю тебя исполнить древний завет. Приношу тебе кровь эту молодую. Приношу тебе боль этого чистого дитя. Приношу тебе свой дар. Пусть демон, что заключен здесь защитит город. Пусть сердца врагов наших исполнятся страха, пусть мышца их сокрушится. Завет скреплен кровью и кровь исполнит его».

Девочка, наконец, закричала.

На рассвете он поднялся на стену города. Теперь всё будет хорошо. Маленькая царевна была сильной. Прежде чем всё кончилось, её боль и кровь напитали багровый кристалл и теперь темное пламя внутри него горело ровно и сильно.

Лагерь неприятеля внизу медленно приходил в движение. Пусть их. Кто бы ни вел их, его сила ничто перед древним заветом. Говорят, вражеских лазутчиков, проникших в город несколько дней назад, до сих пор не поймали. Пусть их. Пусть они думают, что знают все секреты Города. Главный секрет всё равно остался им неведом.

Внизу, в лагере врагов оглушительно взревели трубы.

И стены Города содрогнулись.

К вечеру всё было кончено. Рухнули стены, не способные сдержать враждебную силу, и штурмующий войско ворвалось в город сразу со всех сторон, не щадя никого. Всё подвергалось истреблению: воины, сжимавшие оружие в ослабевших от неведомого ужаса руках, рыдающие женщины, дети, едва понимавшие что происходит. Скот резали прямо в стойлах, имущество сжигали вместе с домами. Словно бы нападавшие сами боялись Города, боялись, что некая мерзость перейдет к ним вместе с добычей. Пощадили лишь один дом — блудницы, что укрыла у себя соглядатаев несколько дней назад.

Царь был сражен на ступенях своего дворца, успев увидеть уничтожение своего народа и проклясть своих богов, оказавшихся слабее Бога пришельцев.

Рухнувшие стены обнажили вход в подвал. В закатных лучах старые, истертые ступеньки казались залитыми кровью. Факелы уже не горели и дальше нескольких шагов вниз не было ничего видно. Десятка два воинов сидели и стояли рядом, тихо переговаривались, передавали друг другу фляжки с водой, кто-то чистил оружие. В сторону темного провала они изредка бросали косые, настороженные взгляды.

— Идет, идет! — вдруг сказал кто-то.

По ступеням тяжело поднимался человек. В руках он нес небольшое тело, прикрытое тканью. Оказавшись на улице, он положил свою ношу на камень. Покрывало немного сбилось и закатное солнце высветило детскую ручку, изуродованную настолько, что даже видавшие всякое солдаты поспешили отвести взгляды.

— Что там, Иешуа? — спросил один из воинов, стоявших ближе прочих, подавая вышедшему флягу.

Тот плеснул немного воды на лицо, провел по нему устало, смазывая пот и грязь. Ответил:

— Там сердце мерзости этого проклятого города. Завалите его камнями и забудьте о том, где оно находится.

И добавил чуть слышно:

— Проклят пред Господом тот, кто решится восстановить город сей Иерихон. На первенце своем он положит основание его и на младшем своем поставит врата его.

Праматерь

— Расскажи! Расскажи, что было дальше! — звонкие детские голоса заглушали стрёкот цикад, не давали погрузиться в ленивую послеполуденную дремоту.

Старик вздохнул. Что ещё оставалось делать писцу, чьи глаза уже почти ничего не могли различить, а пальцы едва могли удержать даже плошку для подаяний, не то, что писчую палочку? Только развлекать детей историями о былом, да надеяться на милосердие их родителей. Возможно, сегодня с ним поделится куском хлеба или миской похлёбки женщина, торгующая горшками на углу. Кажется, он слышал голос её сына среди других.

— Я помню тот день, как будто он был вчера, — тихо начал старик. —Все, кто мог сжимать в руках оружие, были там. Армия людей была так велика, что, стоя на одном краю её нельзя был разглядеть другой край. И напротив нас — она. Подобная горе, возвышалась она над морем людей. Семь драконьих голов на длинных шеях по сторонам, а в центре женская фигура. Чрево её было раздуто, разверстое лоно без перерыва извергало всё новых и новых порождений. Крылатые демоны вились вокруг неё подобно туче мошкары, припадали к рекам живительной влаги, истекающей из сосцов на её груди. Она — Праматерь всех живущих!

— Когда заговорила она, — голос рассказчика зазвучал глухо и мрачно, — наши сердца затрепетали. Голос милосердной матери, корящей беспутных детей своих, посмевших противиться её воле. «Дети мои, — сказала она, — почему вы вышли против меня? Разве не было вам спокойно в моём чреве? Разве не я родила вас в муках? Разве не вскормила вас своим молоком? Почему же вы стоите против меня?». Я чувствовал, как слезы текут у меня по щекам. Я видел, как рыдают мужи рядом со мной. Ещё немного, клянусь, я бы бросил своё копье и кинулся бы к ней, чтобы вновь ощутить покой материнской любви, в которой нет тревог, нет страданий…

— И тогда мы увидели, как в небо поднимается наш предводитель. Стоя на золотой колеснице, запряжённой крылатыми лошадями, он сиял, словно утренняя звезда на тёмном предрассветном небосклоне. «Разве должен родитель, — воскликнул он, — вставать на пути своих детей? Разве может ребёнок добиться чего-либо, покоясь в объятьях матери? Такие объятья превращаются в удавку на шее. Уйди с нашей дороги, ибо настало наше время, время людей!». И сердца наши вновь укрепились, закричали мы разом, приветствуя Владыку Небес.

— Разъярилась тогда богиня. Двинулась она вперёд, драконьи головы изрыгали проклятья на головы неразумных детей её, а вся туча крылатых тварей устремилась следом. Но Владыка Небес, — голос старика возвысился и окреп, он протянул вперёд руку, сжимая кривые от долгой работы пальцы в кулак, — призвал злые северные ветра. Они разогнали крылатую свиту и заполнили драконьи глотки, заставив их замолчать. Они проникли в чрево богини, и Праматерь остановилась растерянная, ощутив боль внутри себя. Тогда герой метнул стрелу из Небесного Огня и пронзил сердце богини. Когда она рухнула, то земля сотряслась так, что никто из нас не смог устоять на ногах.

— Так завершилась эпоха богов, — старик наставительно поднял палец, — и настало время людей, наше время! Теперь каждый может сам определять свой путь, каждый сам решает, чего добьётся. Жаль только, часть проклятий, изрыгнутых драконьими головами, успели разлететься по миру, от того и осталась в мире несправедливость, болезни и нищета. Но в наших силах истребить и их, если будем работать все вместе. Помните об этом дети… и не забывайте прославлять великого героя, даровавшего нам свободу!

Он замолчал, чувствуя, как к глотке подбирается кашель, но сдерживаясь, не желая нарушить момент. Дети притихли, старик слышал их возбуждённое дыхание. Да, кажется, это был успех…

… Когда вечерняя прохлада опустилась на город, старик вернулся в свою подвальную каморку. Сегодня был удачный день. Расщедрившиеся соседи от души накормили его и даже угостили пивом. И всё же, когда он остался наедине с собой, отгородившись от остального мира занавесью, его губы искривила горькая усмешка. Воровато оглядываясь, он с кряхтением опустился на колени перед своей постелью, порылся в груде тряпок, осторожно извлёк небольшую глиняную пластину. Пальцы прошлись по выдавленному на ней изображению. Семь драконьих голов соединяются в женскую фигуру. Огромное чрево, когда-то породившее мир.

— Прости меня, Великая Матерь! — зашептал он торопливо. — Прости… позволь нерадивому служителю своему вернуться в Священное Чрево. Я устал от этого нового мира. Свобода? Возможность выбирать судьбу? Разве это не обман для наивных дураков? Разве не стали победители новыми богами? Не в честь ли Владыки Небес, Солнцеликого Героя теперь поют гимны в храмах? Ты оставила нас, недостойных детей своих, и теперь мы обречены брести по жизни в непрестанной войне друг с другом. Прости нас, Праматерь и верни нам покой в твоих недрах…

Мёртвая богиня молчала.

Шуршащий на смерть

Когда мерзко пахнущая жидкость хлынула через порог и начала стремительно наполнять прихожую, Серый впал в ступор. Он просто не мог поверить, что это происходит. Что это вообще может происходить.

В реальность Серого вернули возмущённый вопль жены и жалобные писки детей. Тут уж стало не до экзистенциальных переживаний — когда мадам Серая возмущена, проблема может быть сколь угодно невероятной, но её надо решить и быстро.

Хватая по пути самое необходимое, едва не забыв впопыхах дремавшую в колыбельке младшую дочурку, семейство с писками, шумом и толкотнёй ретировалось на ещё не залитую территорию. Дверь, разделявшая осквернённую и чистою зоны, была надёжно закрыта и настало время прикинуть последствия и посчитать убытки.

По мнению Серого выходило терпимо. Пострадало меньше трети жилплощади, хорошо, что строились с запасом. Мерзостный запах через дверь почти не чувствовался. Ну а вещи… в самом деле, разве это главное, если все остались живы?

Впрочем, мадам Серая оказалась в корне не согласна с озвученной главой семейства позицией. По её мнению, высказанному в крайне грубой, экспрессивной форме, выходило, что ущерб их семейному благосостоянию нанесён катастрофический, оправиться они уже никогда не смогут, как дальше жить — непонятно, а самое главное, виноват во всём этом безобразии, кто бы сомневался, сам господин Серый. Вялые оправдания Серого, пытавшегося донести до благоверной мысль о том, что подобное несчастье предусмотреть невозможно, были отвергнуты с презрительным фырком. Глава семейства обязан предвидеть любые возможные злосчастья, иначе зачем он вообще нужен?

Опыт семейной дипломатии подсказал Серому, что пора заткнуться. Он принялся грызть зерно и ждать, пока супруге надоест. Ждать пришлось до самого утра, впрочем, повод был более чем достойный, так что Серый не жаловался и смиренно терпел.

Что проблема может быть куда более масштабной и неприятной, Серый осознал, выбравшись следующим вечером — следовало восстановить пострадавшие припасы. Он тихо пошуршал по вечернему лесу, чутко вертя носом на предмет внезапных неприятностей.

Смешки за спиной он заметил не сразу. Кусты — что с них взять — вечно балаболят о чем-то своём, да и вообще ребята смешливые, их развеселить может что угодно. Опять же не раз они предупреждали осторожного путника о всяких летучих и крадущихся опасностях. Однако в какой-то момент Серый понял, что в этот раз источником шуток и перешёптывания является именно он. Это, ввиду вчерашних неприятностей, заставило Серого ощутить приступ внезапного раздражения. Он промолчал, конечно, как и всегда, кто в здравом уме и трезвой памяти будет ругаться с кустами?

А потом он встретил Хому. Хома был толст, ехиден и любил, по собственному выражению, рубить правду-матку без обиняков. Заметив Серого, обиравшего особо тучный колос, а потом не имевшего особых возможностей для манёвра уклонения, Хома бочком подошёл и максимально нейтральным голосом поинтересовался, может ли он теперь звать Серого мокрой мышью.

Первым ответным порывом Серого было взять Хомову правду и запихать её ему прямо в матку. Невзирая на отсутствие соответствующего органа. К сожалению, Хома имел явное преимущество в живой массе и шансов реализовать желаемое у Серого не было. Пришлось ограничиться убийственным взглядом и презрительным молчанием. Хома понимающе хмыкнул и отвалил.

Домой Серы тащился неохотно. Не радовала даже обильная добыча.

И верно, стоило ему переступить порог дома, как на него с новой силой обрушился поток обвинений. Как и боялся Серый, о постигшем их семью несчастии знал уже весь лес. Подружки-соседки мадам Серой потрудились на славу, накручивая её, и накрутили так, что вчерашний скандал показался не стоящей упоминания мелочью. Кончилось всё тем, что он сбежал в самый дальний отнорок. Благоверная не смогла последовать за ним в силу своих масштабов, кричать в пустоту ей быстро наскучило, и Серый получил передышку.

Следующие три дня оказались для него сущим адом. Стоило ему показаться на улице, как кустики начинали перешёптываться, соседи и знакомые косились с ехидцей, с приторным участием спрашивали, не нужна ли ему помощь, предлагали какие-то нелепые способы избавления от запаха, якобы въевшегося в его шубку, а то и просто откровенно ржали. Даже деревья, обычно не снисходившие до таких мелочей, и те скрипели удивлённо и укоризненно.

Серый пытался игнорировать, пытался доказывать, что он не виноват и подобная неприятность может приключиться с каждым, ругался, убеждал, даже пару раз пытался полезть в драку. Становилось только хуже.

Дома он старался максимально быстро скрыться в своём отнорке, чтобы не слышать возмущения супруги, не видеть печальные мордочки детей. Детей было жальче всего. Вот уж кому доставалось совсем уже безвинно и нечестно.

Любое терпение когда-нибудь заканчивается. Вечером четвёртого дня Серый, показавшись из своего убежища, не стал прятаться или бежать. Дождавшись паузы между воплями супруги, он спокойным тоном объявил, что отправляется мстить. Мадам Серая гомерически расхохоталась. Серый направился к выходу. Встретился глазами с какой-то из дочерей. В детском взгляде читалось немое восхищение. Мадам Серая громко потребовала, чтобы он не сбегал от разговора. Серый сглотнул комок и двинулся дальше. Когда он оказался снаружи, в голосе супруги вдруг прорезалось жалобное отчаяние. Серому отчаянно захотелось вернуться, но отступать было уже поздно.

Странно, но все словно бы чувствовали его решимость. Хихикнуть при его появлении решился только один кустик самый мелкий и глупый, да и на того сразу шикнули товарищи. На вопрос о том, где ему искать своего неприятеля, ответили без обычных своих подколок и посылов в неведомые дали.

Рыжий враг оказался именно там, где сказали кусты. Развалился, гад такой, на травке и дрых себе, не беспокоясь о всяких мелочах, вроде чужих разрушенных жизней. Серый осторожно двинулся к нему, краем глаза отметив, как из дальних кустов высунулась мордашка Хомы. Старый приятель наблюдал за Серым со смесью ужаса и восхищения.

Серый двигался всё ближе и ближе к ужасной морде, украшенной длиннющими усами. Каждый следующий шаг давался всё труднее. Самое его существо жалобно молило его развернуться и сбежать. Но он шёл вперёд.

Вот он уже у самого носа. Замер, не зная, что делать. И тут глаза рыжего распахнулись и жуткий взгляд убийцы вперился прямо в душу Серому. В глазах Рыжего мелькнуло что-то вроде удивления и растерянности. И в этот момент Серый с истерическим верещанием ринулся вперёд и вцепился врагу прямо в нос.

… Потом Хома, на правах очевидца, поведал, как Рыжий метался по лесу, отчаянно вопя, как униженно просил пощады, клялся больше никогда и ни за что не осквернять более ничьих жилищ. Как героический герой пал во конец концов, сражённый лишь нелепой случайностью.

Мадам Серая со скромным достоинством вытирала краешки глаз, успевая бросать острые взгляды на холостое население. Её, конечно, все жалели, а особенно жалели детей. Когда те спрашивали, когда вернётся папа, особо чувствительные дамы даже падали в обморок.

И уже не важно было, что там произошло на самом деле. Историю подхватили сначала кусты, потом деревья побольше принялись рассказывать её одно другому. А уж когда она дошла до самого Большого Дуба, то уже окончательно утвердилась в статусе легенды. Над несчастным Рыжим смеялись все и вскоре он пропал, как ехидно заметил между делом обосновавшийся в старой норке Серого Хома, наверняка пошёл на чью-нибудь шапку.

И уже никто из его племени больше не рисковал осквернять чужих жилищ, как бы ничтожны их обитатели ни казались.

Деревня

Персиков лениво пригладил усы и неспешно поинтересовался:

— Вот скажи мне, Василевский, что ты в ней нашёл?

Жаркое летнее солнышко навевало дремоту, и Василевскому, развалившемуся на крыше сарайчика невмоготу было говорить. Но всё же приятельские чувства обязывали, и, приоткрыв один глаз, он буркнул:

— А чо?

— А, ничо! — фыркнул Персиков насмешливо. — Ты глянь на неё… Ну блондинка-блондинкой же, даром что рыжая.

Василевский прищурился в указанном направлении. Затеявшая попить чайку в беседке Алевтина неожиданно для себя столкнулась с местными осами, решившими посягнуть на блюдце с вареньем. Теперь девушка, с осторожной злобой маша над блюдцем планшетом, пыталась отогнать полосатых нарушители спокойствия. Осы стукались об металлический корпус, обиженно жужжали, но отступать не собирались.

— Она не рыжая, — сообщил Василевский. — Покрасилась недавно. Опять.

— Тем более, — продолжал гнуть линию Персиков. — Мало того, что сама в деревню попёрлась. Так ещё и тебя за собой потащила. А тебе оно надо? Ты же как есть горожанин, что тебе в нашей деревне делать? Мышей ловить? Так ты не умеешь!

Объяснять вольному деревенскому парню сложную концепцию ответственности за человека Василевский не был готов, поэтому лишь потянулся и бросил:

— Надо будет — и мышей научусь ловить.

— Научится он! — расхохотался Персиков. — Ох уж мне эти городские… Ты же пойми, мышь — зверь хитрый, к ней подход нужен. Терпенье нужно. Это же… это же вон, как на рыбалку люди ходят, видал? Сидишь, сидишь… а чуть дёрнулась — хватай! Подсекай! А уж опосля…

Василевский растянулся на раскалившейся под солнцем крыше и начал медленно проваливаться в дремоту. Когда Персиков садился на любимую тему, ему уже становилось совершенно неважно, слушает ли его хоть кто-то, и насколько этот кто-то готов воспринимать изливающийся на него поток информации…

— Васька! Васька! — ворвался в дремотные размышления Василевского голос Алевтины. — Васька, ты где? Есть пора! Кис-кис- кис!

Василевский неспешно поднялся, потягиваясь. Пока он дрых, солнце уже успело скатиться к горизонту, воздух стал заметно прохладнее, и на крыше уже было не так приятно находиться.

— Пора мне, — бросил он Персикову.

— Покеда, городской, — насмешливо откликнулся тот.

— Бывай, деревня, — вернул усмешку Василевский и ловко сиганул с крыши.

Подойдя к девушке, он хотел было потереться боком о её ногу, но, вдруг застеснявшись наблюдавшего с крыши Персикова, задрал хвост и с независимым видом шмыгнул в дверь.

Покончив со всеми важными вечерними делами: едой, контрольным обходом дома, и заточкой когтей об успевший полюбиться косяк — и изрядно утомившись в процессе, Василевский, наконец улёгся на коленях Алевтины. Довольно мурлыкая под ласковой рукой, млея и щурясь на неяркую настольную лампу, он думал лениво о том, что, наверное, и впрямь хорошо бы овладеть искусством мышиной ловли. Когда-нибудь потом. Завтра, например. Да, определённо завтра.

История о молодом кавалере и придворной даме

В давние времена жил кавалер. Как-то приглянулась ему одна молодая дама. Но была она — Фудзивара, кавалер же занимал при дворе должность небольшую, и оттого беспокоился. Ходил он то туда, то сюда под окнами дамы той, думал, как бы поговорить хоть с ней. Однако же не придумав ничего, сочинил стих (который приводить мы тут не будем ввиду излишней его куртуазности), записал его на рукаве одежды своей, да тот рукав отрезав, оставил, где дама порой ходила. И, придя домой, много плакал, что не может быть с любимой.

В давние времена жила молодая дама из рода Фудзивара. Приметила она как-то кавалера, который всё под её окнами ходил туда-сюда, однако же не думала с ним знаться, ибо был тот кавалер небольшой должности, да и люди о нём не говорили.

Случилось ей как-то выйти погулять на обычном месте и увидела она кусок ткани, а на нём стихи. И так, что ли, ей те стихи по душе пришлись, что немедля начертала она на обратной стороне рукава ответ (который приводить мы тут не будем, ввиду излишней его легкомысленности). И отправила ответ кавалеру.

В давние времена как-то начали встречаться кавалер и дама из рода Фудзивара. Однако же прознал про то отец той дамы, и стал препятствия чинить, ибо кавалер был небольшого чину, писец, что ли. Приставил он к покоям девицы стража, так что хоть кавалер ходил до покоев и возвращался вновь, но свидеться с нею не в силах был. И сложил он тогда стих (который приводить мы тут не будем, ввиду излишней его экспрессии). А сложив, много плакал.

В давние времена были кавалер и дама, сильно любившие друг друга. Чинились им препятствия в их сношениях, так, что уже месяц не могли они видеться. Однако же, любовь не угасала, и дама согласилась бежать в дальнюю провинцию. Встретиться сговорились они на горе.

Как-то же вышло, что кавалер задержался и дама прибыла на место раньше. И устав ждать, написала она стих (который приводить мы тут не будем, ввиду излишней его ехидности). А после пошла немного погулять.

В давние времена обитал на горе злой демон. Как-то заприметил он, что во в владениях его прогуливается придворная дама и решил подшутить над ней. Приняло он облик ужасный и так напугал бедняжку, что та бросилась бежать, куда глаза глядят, оставив в лапах демона верхнюю одежду свою.

А демон, изорвав ту одежду в клочья, сочинил стих (который приводить мы тут не будем, ввиду крайней его оскорбительности) и ушёл восвояси.

В давние времена был юноша, который сговорился встретиться на горе с дамой, к которой питал самые нежные чувства. Однако задержался он, а когда пришёл на место, то вместо любимой нашёл лишь стихи, её начертанные. Бросился он тогда на поиски дамы, но только верхнюю одежду нашёл, изодранную в клочья.

Понял тогда юноша, что демоны похитили даму, сочинил стих (который приводить мы тут не будем, ввиду крайней его печальности), и не стало его.

В давние времена дама, гулявшая по горе, немало была напугана демонами, обитавшими на горе той, однако же после опомнилась и решилась вернуться, ибо должен был ждать её кавалер. И что же видит? Кавалер её скончался от горя, оставив на прощанье стих печальнейший.

Что делать бедняжке? Написала она ответный стих (который приводить мы тут не будем, ввиду унылой его поучительности), да и вернулась к отцу. А после, говорят, стала невесткой микадо.

Целитель

Дождь шёл уже несколько седмиц. Посевы превратились в болота и над деревней промозглым маревом висел призрак голодной зимы. Дорогу развезло, даже пешему было тяжко от липнувшей к ногам тяжёлыми комьями глины, про телеги уж и говорить нечего — и на волах не протащиться.

Пришлось растапливать печи, а чтобы запас дров на зиму был в порядке, пошли к барону за добром на порубить лес. Только странное дело, сколько ни кричали, ни стучали, баронский замок оказался тих и безмолвен, ни людей, ни собак. Вернулись в тревоге, но в лес за хворостом стали потихоньку похаживать. Благо егерей тоже не видать было.

Мало того, деревне завелась немочь. Люди брехали кашлем как собаки, жаловались на ломоту в груди, чахли. Уже свезли на погост двоих — годовалую дочь мельника и старого Гружека. Хотя про старика шептались, что родственнички уговорили, чтоб лишний рот заткнуть.

Старому Мареку нечего было опасаться родственников. Благоверную давно уже забрала так и не родившаяся дочь, а сын подался в ополчение, да там, похоже, и сгинул безвестно. Впрочем, кажется, приползшая в деревню немочь должна была добить Марека почище родных, а если не она, то голод. К тому же от сырости начали пухнуть отмороженные по молодости пальцы и колено переставало гнуться — так что заботы по хозяйству стали сущей пыткой. В прежние дни, бывало, соседи помогали, но сейчас каждый думал о себе и про старого Марека позабыли. Оставалось сидеть целыми днями на завалинке, да считать, когда кончатся припасы.

Вот потому и увидел он первый странного человека в белых одеждах. Человек шёл легко, не обращая внимания на дождь, а грязь словно бы вовсе не липла к босым ногам.

— Добрый человек, — сказал незнакомец мягким, звучным голосом, поравнявшись с Мареком, — не подскажешь, где тут у вас можно остановиться?

— Иди вон дальше, — прохрипел Марек и, не сдержавшись, закашлялся. — Корчма будет у колодца, там спроси.

— Ты, кажется, болен? — участливым голосом спросил незнакомец.

— Тебе-то что. Иди давай дальше.

— Я мог бы тебе помочь.

— Чем? На погост спровадишь? Так я туда не спешу.

— Я целитель...

— Иди давай, целитель. Видали мы таких шарлатанов. Опять будете тут свои снадобья да траву толкать. А толку от этой травы, — обозлился Марек, припоминая разорённую в надежде спасти жинку с дочкой кубышку. — Нет у меня ничего. И во всей деревне ничего нет. Зря ты сюда припёрся, только ноги побил, а барыша тут не найдёшь. Иди своей дорогой.

Целитель покачал головой, вздохнул и пошёл. Марек долго наблюдал за ним, видел, как тот свернул к постоялому двору. Усмехнулся криво, сплюнул, помянув недобрым словом всех обманщиков и шарлатанов, а потом похромал домой.

— Слышь, сосед! — голос Вашека с утра был громок и раздаржающ без меры. — Сосед! Ты там сдох, аль жив покамест?

— Не дождёшься, — прохрипел Марек.

На улице было странно, он не сразу понял, что именно, а потом вдруг дошло — тихо, не слышно шума капель, бьющих по крыше, и солнце — впервые за столько дней — солнце.

— Ну, чего тебе, — сказал Марек чуть добрее, — ишь разорался, как петух поутру.

— Ты слышал чи нет? Там целитель пришёл, людей лечит.

— Целитель, — протянул Марек недобро. — Что, небось последние штанцы за свои порошки-корешки уже с вас стряс?

— Та не... — простодушно улыбаясь, покачал головой Вашек. — Он только каши поесть попросил, да пива.

— Ну значит, будет вам затирать какую ересь, ум весь перекрутит. За что нас потом всей деревней по осинам развесят или господин барон, или его святейшество. Если вы раньше от его целений не загнётесь.

— Ну того не знаю, — пожал плечами Вашек, — только вот смотри.

И сунул руку под нос Мареку. Ещё вчера, как помнил Марек, на большом пальце у Вашека красовался здоровенный нарыв. Палец был красный и толстый. Сейчас на месте нарыва виднелась розовая полоска новой кожицы, а сам палец имел природный размер и цвет.

— А ещё Милушка кашлять перестала. И Томек, помнишь, он уже отходил, а сейчас ничего, бегает, в поля собирается.

— Херня это из-под коня, — отрезал Марек. — Просто дождь закончился, вот вас и попустило.

Вашек глянул на соседа странно, будто с с жалостью, которой у него отродясь не водилось.

— Упрямство — тоже болезнь, — сказал он.

— Это где ты так умно балакать научился? — подозрительно сощурился Марек.

— Да вот Элиас и сказал.

— Какой такой Элиас?

— Дык целитель же!

— Ой ну верно, болтаться вам на осине как игрушкам на новогодней баронской ёлке, а Элиаса вашего заместо звезды жопой на ветку посадят... Иди уже с глаз долой, не беси меня!

Следующая седмица прошла для Марека под знаком раздражения. Односельчане словно бы все разом лишились ума, забыли и про скотину, и про загнивающие поля, только один этот целитель Элиас и был у них на уме. Марек ругался, стращал неизбежными карами и голодом, но его никто не слушал. Он хотел было дойти до барона, но понял, что со своей хромой ногой не потянет.

Самое обидное, что все остальные и впрямь выглядели поздоровевшими и довольными жизнью. То один, то другой зазывали Марека на корчму, поговорить с целителем, обещали, что ему станет легче, что он сам сразу всё поймёт. Марек отбивался как мог. Элиасу он не верил ни на грош. К концу седмицы даже перестал походить к двери, только хрипло кашляя посылал всех в рощу.

Марек проснулся от странной тишины. Не гавкали собаки, не орали как обычно поутру петухи. Не слышно было даже уже изрядно доставшего утреннего пения со стороны корчмы. Он попытался было заняться домашними делами, но гнетущая тишина и всё нарастающее чувство тревоги всё никак не оставляли, и он не выдержал. Отвалил впервые за за пару дней кол от двери и вышел на улицу.

Первое, что он там увидел — несколько новых деревьев, растущих то тут, то там в самых неожиданных местах. Память у Марека была не та, что прежде, но всё же он был точно уверен, что никакого ясеня, да ещё замотанного в человеческие тряпки, посреди деревенского просёлка отродясь не росло.

— Совсем курвы дети ополоумели — тащить из леса деревья да на дороге сажать, — прокряхтел Марек и полез в сени за топором. — Ничего ужо я вам сейчас...

Подойдя поближе к странному дереву, Марек заметил, что оно одето в бабские тряпки да и как будто фигуру имеет вполне себе женскую. И бёдра, и груди прям видны, а ветви словно руки воздеты в странном замершем танце.

Повинуясь странному порыву, Марек вдруг дёрнул ворот рубахи, надетой на дерево. Ну точно — два всхолмия, прям как у знатной девки на выданье. Даже вон соски торчат. Погано ухмыльнувшись Марек ухватился за деревянную грудь, как бывало давным-давно лапал жинку.

И вдруг чуть выше, там где должна была быть голова, в коре появилась расщелина. А над ней ещё две, маленькие, чисто глаза и рот. Деревянные губы задвигались, издавая скрипучие звуки, складывающиеся к ужасу Марека в слова.

— Марек... Марек... Как хорошо... Марек... Иди сюда.

Взвизгнув по бабьи, Марек упал на задницу, с ужасом глядя, как дерево медленно двигает к нему ветви, словно желая его обнять.

— Что же ты, Марек, за грудь хватаешь, — скрипело дерево надвигаясь, — а потом заднюю даёшь? Нехорошо... Нехорошо... Иди сюда, я тебя полюблю.

Страшнее всего было то, что в голосе, в повадках жуткого монстра он узнавал одну из соседок — Милушку, ту, которую целитель вылечил первой. Точно! Целитель, курвин сын Элиас! Подхватив топор, Марек изо всех сил похромал к корчме, всей спиной ощущая как скрипит всеми корнями и ветвями за ним Милушка. Да и прочие селяне вернее их древесные подобия в рваных одеждах медленно выползали из домов, что-то жутко скрипели и шептали.

Всё же Марек успел. Захлопнул двери корчмы прямо перед загребущими Милушкиными ветвями. Остановился, переводя дыхание.

— Вот и наш фома неверующий на огонёк заглянул, — раздался спокойный голос.

Марек оглянулся. Целитель сидел у потухшего очага и смотрел на него зелёными глазами.

— Ты... Ты... Что ты с ними сделал?!

— Всего лишь освободил от боли человеческого бытия.

— Да я тебя сейчас...

Но подвела хромая нога, нагруженная отчаянным бегом и вместо могучего замаха Марек растянулся на полу, зайдясь в лающем кашле, а топор отлетел прямо под ноги проклятого целителя.

— Позволь помочь, — мягко сказал Элиас. — Никакой боли не будет, только покой.

За дверью скреблись деревья, Марек видел их силуэты через щели в ставнях. И шёпот, шёпот...

— Господин барон так не оставит...

— Господин барон, — мягко сказал Элиас, — как был дубом, так и остался. Теперь выращивает жёлуди в замковом дворе и весьма этим доволен.

Он подошёл ближе, наклонился над Мареком. Его глаза источали зелёный свет, и Марек тонул в этом свете. Ломота в груди поднималась, жгла калёным железом, становилась нестерпимой. Зелёные глаза обещали покой. А если и нет, что ему ещё оставалось? Разве что сдохнуть тут, на полу проклятой корчмы от собственного упрямства.

— Пусть боль сгинет, — прохрипел из последних сил Марек.

И боль сгинула.