Сборник избранника миров

Солнце

Раннее утро. Солнце медленно поднималось над еще спавшей землей, которая дремала после долгого весеннего пробуждения. Легкий ветерок подхватил ноту сонной птички, которая вышла из своего убежища, чтобы поздороваться с окружающим миром, с каждой травинкой, которые росли вокруг большого раскидистого дуба.

Мы с отцом шли по тонкой сухой тропинке, бежавшей сквозь поднимающуюся ввысь зеленую, сочную траву. Я бежал быстро как мог, чтобы ощутить легкое дуновение ветерка на своем лице. Пахло первым днем лета. Все говорило о том, что это будет тот самый день, который запомниться мне на всю жизнь.

Он шел позади. Его легкая походка вдохновляла и побуждала остановиться, задержаться, чтобы провести больше времени с тем, кто так дорог. Он нес свой большой мольберт и мой, который смастерил сам. Задержавшись, я посмотрел ему в лицо, оно казалось таким светлым, но не от поднимавшихся лучей солнца, а того тепла, которое всегда излучало его сердце. Такой теплый, благородный и жизнерадостный. Одевался он всегда просто. Его хлопковые светлые брюки всегда были выпачканы в краске, которая уже не отстирывалась, а лишь трескалась. Его привычки заставляли меня каждый раз смотреть по-новому. Льняная рубаха на запах светло зеленого цвета так сливалась с дневной травой, что я боялся его потерять, как казалось, на этом вечнозеленом лугу. И неотъемлемый атрибут каждой нашей вылазки на природу - соломенная, уже изрядно поношенная шляпа. Столько ли этой шляпе лет, сколько я думал? Видимо эту шляпу носил еще его дед.

Он шел так легко, как будто в руках у него не было ничего, и он бежал вместе со мной. Его вдохновленное существование рядом одухотворяло все, что окружало. Легкие сандалии шли так бесшумно, что если бы я закрыл глаза, то рядом бы казалось, что никого нет. Эта краска на брюках, его влажные волосы из-под шляпы спадали на лоб частенько. Я не мог просто идти или бежать, меня завораживал он сам. Не мог оторвать и взгляда.

Через какой-то промежуток времени мы останавливались, чтобы он смог передохнуть, все-таки он еще нес сумку с масляными красками. Русые кудри снова коснулись его лба. Он поставил свою ношу. Обратил свой взгляд к солнцу, которое неторопливо обнажало своим светом красоту этого момента. Выдохнул.

Я смотрел на него, не в силах подойти и предложить свою помощь. Мне хотелось оставаться лишь сторонним наблюдателем. Настолько сильно мне хотелось, чтобы этот момент тянулся очень долго. Ну, вот, он снова поднял свою сумку, наши мольберты и я почувствовал, что наш путь скоро будет окончен. Он перевел взгляд из-за моей спины и широко улыбнулся, так люди никогда не улыбались, я не видел. Столько искренности в одном человеке не могло таиться, это тепло, оно окутывало мир вокруг него. Даже маленькие одуванчики, казалось, начинали тянуться к нему, не могли удержаться на своих местах, тянулись к этому Солнцу.

Наконец он обошел меня и двинулся дальше, не говорил ни слова, но звал за собой, и я шел. Дерево, пташка, ветер. Сначала встал большой мольберт, потом и малый. Из сумки показали все цвета радуги, и вот я уже бежал, а не шел. Наша скамья ярко голубого цвета, за столько лет уже выцвела, но была все такой же как в моих воспоминаниях.

Его работа была прекрасна, он бывал так вдохновлен на нашем утесе под деревом, где открывался вид на океан. Он творил, чувствовал. Ветер пытался стянуть с него шляпу, но он лишь улыбался, не было лучше зрелища для меня.

Мой мольберт стоит пустой, там нет ничего, его тоже. Нет того ветра, птички, остались лишь воспоминания. Его уже нет, да и меня тоже. Но это лишь условности. Мы все равно возвращаемся в этот момент, когда солнце только поднималось над сочной зеленой травой, пробуждая сонную землю, и нас вместе с ней.

Ночь

Начинает темнеть, за окном небо желтеет, розовеет, и напускает флер уходящего лета. Прекрасный солнечный день переходит в не менее красивую ночную дымку.

Вокруг поля, и только звук мчащегося поезда нарушает эту тишину пейзажа. Он не торопится, размеренный ход, торопятся только деревья близ железной дороги, столбы с проводами, местами они убегают, а потом снова нагоняют. В кабину задувает легкий ветерок, приносящий освежающую прохладу, после душного, жаркого дня под палящем солнцем. Одна за одной он проходит мимо станций в течение нескольких дней, и, наконец, последняя станция.

Можно наконец выйти из кабины, легкая прохлада обвивает словно мягкая паутинка огибает тонкую веточку, ожидая, чтобы на ней начали скапливаться маленькие утренние капельки росы. Депо такое большое, техника, которая прошла через большие расстояния, имеет свою историю, кажется не менее прекрасной. Как столь большая грубая металлическая машина, может быть управляема такими непрочными и недолговечными организмами, создавая симбиоз. Будто она увядает вместе с миром. Говоря о том, что ничего не стоит на месте. Все может оставить свой след в нашей памяти.

Остановившись возле зеленой деревянной скамейки на выходе из депо, он поднял руку вверх, чтобы пальцами коснуться теплых потоков ветра, которые мимолетно задерживались в его пальцах, как бы прощаясь, это была грусть. Не хотелось отпускать эти теплые моменты уходящего лета.

Уже пора возвращаться домой, после долгого отсутствия, начинаешь замечать изменения в природе, в окружающей среде, даже в воздухе. Ночь прибывает. Маленькая мощенная дорожка извивалась сквозь большой парк с тополями. Подумать только, ничего не изменилось.

Туман начинал стелиться под ноги, как одеяло укрывая всю опавшую листву. Теплый ветерок, залетая в парк поменялся на прохладный осенний ветер, может так показалось. Тусклые фонари мало освещали дорогу, были лишь условностью на пути от депо до дома. Эта дорожка мало кем убиралась.

Машинист шел, усталость давала о себе знать, смену окружения не сразу он заметил. Казалось, темная чаща пожирает этот парк, стоило поднять голову, как можно было увидеть черные деревья, поднимающиеся в небо, может зловещие ветки, трава под ногами становилась все выше и прибавляла во влажности, будто после дождя. Опустив взгляд, он увидел, что его ноги по колено во влажной траве. Но продолжил идти. Поступь становилась все тяжелее, на штанинах скапливалось больше жидкости. Эти ноги становились не своими, как будто начали утопать в болоте с каждым шагом все больше и больше. Голова замоталась по сторонам. Хруст теперь был не только от веток, страх. Деревья, лес, трава, болото, судорожно затряслись руки в позывах помощи. Руки натыкались на острые ветки, калеча себя, ноги не слушались, ночь поглощала его. Пальцы пытались ухватить эту скользкую траву. Ее было много, но она лишь резала руки своими тонкими листами, давая ложную надежду на спасение. Оставалось только хвататься за землю. Судорогой сводит пальцы, они изгибаются словно крюки, впиваясь в сухую землю. Сухие комки впиваются под ногти, из глаз выступают слезы, чувствуется только боль, ногти ломаются, стараясь остановить движение в пропасть, в которую затягивает только больше. Страшная гримаса боли пробивается через бывши спокойным лицо.

Становится тесно, в этом большом лесу мало места, деревья движутся в его сторону. Дыхание останавливается, как и весь лес. Он не может двинуться, все тело замерло. И только ветер свистит в глубине чащи. Немой крик, тело начало биться в агонии. Голова закрутилась как чужая, позвонки больше не хрустели. Она упала запрокинутая назад, раскрыв широко рот. В судорогах забилось тело. Было темно, больше невозможно отличить небо от леса, траву от деревьев, различить оттенки болота. Все органы сжались. Очевидно - за этой немой сценой кто-то наблюдает.

Орех

Шум реки успокаивает. Мелодичное звучание навевает прохладу, освежает зелень вокруг этого оазиса в тяжелый знойный день. Эта бегущая песня окутана тисовой рощей, красота которой заставляет задуматься о спокойствии, и забыть о наседающей жаре. Река бежит, указывая через эту самую рощу на приближающееся море. Где-то высоко в горах она рождается, и сливается с морем в нежных объятиях этого лета. Несмотря на палящее полуденное солнце, на небе плывут облака, которые ветер гонит все дальше и дальше в сторону моря, где они должны будут собраться в одно большое грозовое собрание, которое разразится громом.

Предвещая будущий дождь, человек огляделся, прикрыл глаза и глубоко вдохнул легкий ветерок, наполненный влагой спасительной реки, он понимал, что дальше его будут ждать пустошь и палящее солнце иссушит всю надежду на скорый отдых. Отмахнувшись от всех надежд, мужчина лишь сильнее натянул свой капюшон от льняного плаща и побрел вдоль устья реки.

Полуденное солнце сбавляло свое преимущество, отдавая его скорым сумеркам. К этому времени путник, преодолев рощу вышел к морю. Оно встречало его ярким бризом, оглушительным воплем волн, которые разбивались о прибрежные скалы и камни.

Блаженные мысли об отдыхе застилали весь разум, морской запах окутывал его с головы до ног. Соленые капли еле долетали до него, но это не меньше манило. Волны прибивали тину, выбрасывали обратно на берег песок, который в последний раз забрали с собой. Рачки бегали по пустынному пляжу и совершенно его не замечали. Где-то пролетела чайка. Небо темнело, пора было продолжать свой путь, но его усилия пока еще были ничтожны чтобы сдвинуться с места. Музыка моря зазывала, окунуться в эти огромные волны, которые утягивали с собой песок и рачков глубоко в пучину, а потом как бы невзначай возвращали обратно.

Останавливаться никак нельзя, но оглянувшись по сторонам было намечено место для короткого отдыха. Эта сумка изматывала, она была тяжела, перевешивалась через плечо, и свои весом тянула путника к земле. Наконец он нашел в себе силы чтобы сдвинуться в сторону и утолить свой голод по морю в тени раскидистого дерева. Недалеко от пляжа.

На протяжении всего пути его тяготит эта сумка, так же, как и одна единственная мысль. Она гипнотически оплетает его сознание не давая выбраться из этих пут. Он, опираясь на дерево, осторожно сел на редкую траву и облокотился на шершавое дерево, не покидая своих дум. Протянул руку в сумку и из множества грецких орехов он выбрал один, который на данный момент показался ему самым подходящим. Обратив свой взор на него, начал рассматривать.

Осторожно на его плечо кто-то положил руку. Путник вздрогнул, но не смог отвести свой взгляд от ореха, поскольку в ту же секунду раскрыв скорлупу легким движением он увидел блеск серебряной монеты внутри. Это ничуть не удивляет путника, но человека, который в этот момент составил ему компанию сие зрелище впечатлило. Воссоединив две скорлупки орех снова показался целым.

Путник, опираясь на дерево тяжело поднялся на ноги, вдохнув полной грудью отдал орех свидетелю чуда. Посмотрев в глаза немому наблюдателю, похлопал его по руке и двинулся снова к морю. Незнакомец же, задержавшись смотрел на орех недоумевая. Он попытался раскрыть его снова, но попытка оказалась неудачной. Разозлившись, он с силой ударил по стволу дерева орехом, что тот раскололся, но внутри оказалось лишь ядро.

Пляж встретил чудесника громким прибоем, слетелись птицы, они не унимались, поднялся крик над морем. Несколько медуз прибило к его ногам, они мирно легли на песок и больше не двигались.

Подняв глаза в небо, ощущая приближающуюся грозу, которую уже так хотелось ощутить, он поднял руки вверх, простирая их к скоплению уже грозовых облаков. Разведя руки шире, он прикрыл глаза от наслаждения, но почувствовал, что падает. Толчок был сильный, назойливый и очень неприятный. Он скинул с его головы капюшон и оставив совсем беззащитным, уронил старика на колени. Ремень сумки соскользнул с его плеча и опустился на влажный песок рядом с ним. Сумка, упав раскрылась и обнажила огромное количество обычных грецких орехов. Опрокинутый на песок он сидел и улыбался, глядя в пучину моря. Его русые волосы спадали на плечи, взъерошенные капюшоном. А в уставших глазах мелькнул благоговейный огонек. Черты лица вновь приобрели наполненность.

Незнакомец схватил его за бывши седые длинные волосы и резко дернув на себя достал из сумки новый орех. Юноша, не проронив ни звука, поднял глаза на вопрошающего. Тот лишь тыкал в него орехом угрожая, прося снова раскрыть орех и достать монету. Усмехнувшись, путник осторожно взял грецкий орех в руки и снова раскрыл скорлупки, и вновь появилась монета, которую он вручил незнакомцу, тот моментально выпустил волосы из рук и побежал прочь.

Оставшись наедине с бушующим морем и птицами, он, немного помолчав накинул снова на голову капюшон, прибрал волосы легко поднялся на ноги, море, разбиваясь о скалы лишь мелкой рябью коснулось его ноги. Древо все так же было недвижимо, как и его сумка. Быстро опустившись на колени, он достал из сумки орех и расколол его, внутри оказалось обычное ядро. Он ядро положил в рот, и преклонив колени перед сумкой накинул ремень на плечо, и еле поднялся на ноги, ища опору, только седой локон коснулся его лба. Изнемогая, старик снова оказался на ногах и осторожно побрел вдоль скал и морского прибоя дальше.

Стрекочущая нимфа

О прекрасные звуки, витающие в воздухе, не дающие уснуть, пробуждающие своей энергией, что протекает во всем живом. Все живое живо не просто так, нас наполняет энергия этого мира, но она повсюду распределяется равномерно, если где-то ее становится больше, то значит где-то ее стало меньше, и как не печально, но это так.

Лишь над единственным существом не властны эти энергии равновесия, та о ком все всегда помнят, та чьи владения обходят стороной, кого дети бояться больше всего. Та, кто очень давно обрек себя на вечные страдания, прекрасное и ужасное существо. Ее территория находится рядом с деревней Папилио.

Сумерки приносят в этот мир волшебство. В воздух поднимаются светлячки, и только их свет озаряет темную чащу леса рядом с деревней. Никто не отваживается ступить в него после захода солнца. Небо столь чисто, что кажется если поднять голову и долго в него смотреть, то можно в нем утонуть, и лишь звезды напоминают о том, что это небо, а вокруг темный зловещий и одновременно прекрасный лес. Каждая травинка тянется, она растет чтобы жить, и живет чтобы расти, этот жизненный цикл не отпускает ни одно живое существо из своего поле зрения.

Тихой поступью, неслышно, ее холодная бледная нога касается пальцами промерзлой земли после долгой зимы. Ни один зверь не может красться так, как она ходит, вся природа будто замирает, когда она ступает по земле. Ее присутствие олицетворяет лишь стрекот, который издает она сама. Прекрасные длинные ноги, что своей красотой пленили бы каждого мужчину, который их увидел. Утонченные руки и длинные пальцы, которые с ловкостью срывают плоды в лесу. Она собирает плоды в свою пещеру, чтобы запастись к периоду цветения, когда все люди выходят в лес на весеннюю охоту... на нее.

Ее стройный стан, величественная походка, легкая поступь - она здесь королева, это ее царство. Но она царица ночи. За ней всегда следуют ее длинные серебристые локоны, волочащиеся за земле, словно щупальца у осьминога, которыми он ощущает этот мир. Большие губы, тонкий нос, все, к чему стремятся все девушки этого мира, но она прекрасна от природы, и ужасна. Она носит корону, которая так же дарована ей самой матушкой природой.

Ее глаз, который позволяет видеть правду в человеке расположен от переносицы ко лбу, он черный словно самый глубокий колодец в деревне, кто бы в него не посмотрел, этого человека больше никто не видел. Столь прекрасного существа не смог бы придумать человек, оно совершенно, против людей. Ее лицо устлано крыльями бабочек, около глаза собираются более короткие, но чем дальше к затылку тем они длиннее. самые длинные крылья идут от затылка и направлены в самое небо, словно рога у дьявола. Ее череп огромен, но крылья скрывают это, создавая более человеческий облик.

Люди так глупы, что собираются на охоту каждый раз, не осознавая того, что это существо если умрет, то в деревне кто-то обязательно стает им снова, но пока еще не удалось им застать стрекочущую нимфу. Она выходит ночью ,когда людей точно нет и обходит свой лес, внимательно осматривая все деревья, которые словно исполины подпирают прекрасное чистое небо, заглядывает и купается в пруду, здороваясь с каждой рыбкой.

Никто никогда не задумывался кто она и зачем создана в этом мире, каково ее предназначение, но то, что она делает природа считает верным.

Каждое полнолуние в деревню по главной улице входит прекрасная седовласая нагая дева, что величественно обходит ее, в сопровождении кузнечиков. В эту ночь никто не спит, каждая живая душа ждет этого палача по свою душу. Никто не знает почему она приходит именно к этим людям, но те поступки, которые они совершают не дают право больше находится на этой святой земле. После первого круга, которым она отдает свое уважение, за сохранность леса, останавливается на площади и замирает, как бы впадая в сон, в котором она может разгораться ярким светом и потухать, как светлячок. Сколько раз она загорится столько и будет жертв, этот счет ведут все. Ее свет, словно солнечное благословение озаряет все улицы, и нет ни единого места, где ее свет не доставал бы, он яркий, слепящий, но для кого-то он теплый и притягательный, словно кошка, а для кого-то это пламя, пламя которое загорается изнутри и пожирает человека, он кричит, изгибается в агонии. Он сгорает заживо, сначала начинает светиться, словно седовласая дева, но потом этот свет начинает испепелять, уничтожать, стирать.

Никто не смеет проронить и звука, покуда горят эти люди в огне, сгорая они оставят после себя лишь пепел. Даже родственники стараются спрятаться, не смотреть, не говорить, их держит страх, страх неизведанного. Этот ритуал проходит часто, но никто не противоречит естественному.

Забрав с собой души грязных людей дева просыпается, она перестает светиться, разворачиваясь, она снова уходит, никто не следует за ней, она одинока. Одинока в своем деле, одинока в этом мире. Она просто снова уходит в лес и продолжает питаться фруктами, пока не наступит очередное полнолуние.

Фортепиано

Солнечное утро, так и навязывало желание встать пораньше и заняться своими делами, но сегодня занятия. Мелоди проживала в доме на центральной улице Санкт - Петербурга, на втором этаже в коммунальной квартире. В солнечное утро воскресенья все соседи еще спали, тишина не могла ее не радовать, редко когда она могла быть на едине со своими мыслями. Неугомонные дети, их шумные родители, каждый день был как самый шумный праздник в году, с самого утра и до самой ночи в их квартирке кипела жизнь, люди сновали туда-сюда, в кухню, ванную, громкие разговоры, обсуждение своих же соседей. Эти разговоры безусловно были интересны Мелоди, поскольку она особо ни с кем не общалась, но всегда знала, что произошло в соседней комнате.

В это поистине прекрасное доброе утро она поднялась со своей кровати, и распахнула шторы солнечная ванна пришлась ей по вкусу. Несобранные, пушистые волосы после сна расползались в разные стороны, словно наэлектризованный шерстяной носок и его ворсинки. Сегодня было не просто замечательное утро, но еще и прекрасный день, поскольку она снова должна была увидеться с Генри.

Мелоди молодая девушка лет двадцати трех, с длинными, до лопаток, каштановыми волосами, голубыми глазами, длинными пальцами пианиста. Она учиться в консерватории Римского-Корсакова и каждый день после своих занятий она бежит в холл, чтобы встретиться с Генри. Сегодня точно нельзя опаздывать, поэтому стоит поторопиться. Девушка, соскочив с места, быстрым шагом, в ночном платье, направилась в сторону ванной, где старалась умыться как можно быстрее. У нее сегодня не было занятий, зато сегодня Генри должен петь в хоре, она это знала наверняка, ведь именно его расписание лежит у нее в дневнике. Наскоро ополоснув лицо водой, в дверь нетерпимо постучали:

-Мэри! Выходи быстро, я знаю ты здесь! И мне не важно, что ты меня бросила! - кричал мужчина за дверью, его голос постоянно срывался, он был пьян.

-Ее здесь нет! - с щеткой и зубным порошком в руках закричала раздраженная Мелоди.

-Вот не ври! Я знаю она с тобой там, быстро открывай! - не переставал кричать он, и пытался выломать дверь, но та была слишком крепка, чтобы поддаться.

Все это Мелоди ненавидела больше всего в это комнатке, в которой жила, здесь не было места для одиночества, для личного пространства. Все это очень раздражало и задевало с каждым разом все больше и больше. Были бы соседи спокойнее, то это еще можно было бы пережить. Дверь заскрипела под натиском, не настроенного дружелюбно, соседа.

-Я сейчас вам открою, мистер Сидни, осторожно! - проговорила наскоро она и отперла защелку, в этот момент дверь с грохотом распахнулась и в ванную валился в майке и трико средних лет мужчина, что был не брит и пьян. От него разило вчерашнем вечером и неудовлетворенностью.

-Я же Вам сказала, - быстро перепрыгивая, через развалившегося мужчину, проговаривала девушка. и скрылась в дверном проеме, ее сейчас больше интересовали мысли в голове, какое платье надеть сегодня. Нужно, чтобы он не подумал, что это ради него, но чтобы ему понравилось.

Форточка понемногу начинала полниться различными звуками улицы, от птиц до машин. Торопливые голоса, венчали этот набор звуков. Шифоньер распахнулся и в глаза ударили различные яркие цвета, желтые, красные, зеленые, синие оттенки платьев разлились, казалось все это наполнило комнату своим буйством красок. Именно сегодня, в этот день ей хотелось, чтобы Генри наконец-то обратил на нее внимание. Ей приходилось только встречать и провожать его своим взглядом, девушка боялась заговорить с таким красивым, необычайно привлекательным парнем. Ей казалось, будто она недостаточно хороша для него. Он поет в хоре, а она лишь играет на фортепиано. Из-под ее пальцев вылетают ноты и складываются в последовательные, красиво звучащие, произведения, которые могут заворожить любого, чьего слуха они коснуться. Ее стройный стан, элегантная прямая осанка, привлекают своей самобытностью, хотя она считает это скорее недостатками. Прочтение нот, написание новых произведений является ее страстью, но к сожалению иметь фортепиано у себя в комнате не представляется возможным, поэтому каждый день, сверившись с расписанием, скорее бежит в большой холл, где стоит фортепиано, она знает, что вот-вот он начнет спускаться с лестницы, и подхватив его шаги начинает играть, пытаясь привлечь внимание юного певца, но стоит ей обернуться на лестницу после нескольких, слетевших из под молоточков фортепиано, нот, его не было на большой лестнице, словно растворялся в воздухе.

В очередной раз Мелоди собрала волосы в пучок на затылке, и осторожно уложив пряди у лица, наконец, выбрала ярко-голубое платье из шелка, повязав его синим поясом, и обвязав пучок такой же лентой, выбежала в коридор с чемоданчиком, с нотными листами. Поиски туфле увенчались успехом, как она считала, сегодня, поскольку они стояли на своем месте, и не пришлось их искать, заглядывая во все комнаты или кухню. Коричневые кожаные туфли хорошо смотрелись с каждым ее платьем, и были комфортны.

Она зашла в консерваторию. Еще никогда здесь не было так тихо, осмотревшись по сторонам, поняла, что сегодня как лучший, так и худший день для нее. Обычно студенты проходили мимо, единицы останавливались послушать ее собственные произведения, но толпа присутствовала всегда. А тут тишина. Фортепиано стояло в холле второго этажа, где всегда собиралось много народа, сегодня было безлюдно. Она посмотрела на часы. Полдень.

Мелоди осмотрелась, достала новое произведение, еще оно не играло в этом мире музыки, и было неисследованным новшеством. Час двадцать. Никого нет. Казалось, будто в этом здании она одна, и больше никого нет и не будет. Отчаяние накрыло девушку с головой. Он не пришел. Она каждый день играет только для него, чтобы он наконец обратил на нее свое внимание. Робость не позволяла ей не то чтобы обратиться, но и подойти к нему. Она сгорбилась. Прозрачные соленые слезинки покатились по ее щекам. Обида, но на кого? На него? На себя! Что из-за нее, они так и не познакомятся, хотя девушка считала, что поступает правильно. Резко выпрямившись, она отбросила все самые худшие мысли, становилось холодно, одиноко, но она не могла себе позволить играть с таким настроением.

Девушка вспомнила его лицо, оно такое безмятежное. Его дыхание всегда ровное, не было возможности описать его, она знала, что влюблена, но во что и за что, какие черты? Словно он весь был только для нее, и других людей не существовало, в толпе пыталась найти его взгляд встретиться, может ненадолго, но встретиться. Трепет от встречи был с ней всегда, она боялась быть слишком настойчивой или показаться грубой.

Теплые воспоминания об этой влюбленности подстегнули ее. Пусть Генри нет здесь, но она сыграет как будто они только вдвоем, будто их больше никто не сможет услышать, это будет безмолвный диалог, пусть и одного, но в душе, в голове, в сердце и мыслях Мелоди больше никогда не была одинока. И вся эта коммуналка уходила куда-то далеко, когда мысли заполнялись Генри.

Нота, нота, еще одна, она закрыла глаза. Сердце начало стучать сильнее, душа рвалась выти наружу. Снова из глаз побежали маленькие слезинки, она не могла сдержаться, все ее чувства пылали. Звуки захватывали все больше пространства, руки бродили по клавишам фортепиано, ноги уходили в пляс по педалям, помогая музыкальной мысли держаться в воздухе и заполнять с собой пространство. Музыка была нежной, но стремительной, будто так и хотела рассказать всем ее секрет, такой сокровенный, но в музыке она не могла сдержаться. Сильные ноты выдавали ее рвение и стремление, переходя в слабые, которые говорили о нерешительности и робости, словно зазывающие отойти назад, и не рваться.

Душа, хотелось кричать, руки все не могли остановиться, она боялась раскрыть глаза и не увидеть его, своего вдохновителя, того к кому она испытывает эти сильные чувства, боится еще больше разочароваться, раскачиваясь на кушетке, ее все больше и больше охватывают чувства, словно она уходит в танец с фортепиано, вот-вот сорвется с места и они загружаться в вальсе. Она знала ее наизусть, каждый вечер проигрывая у себя в голове, на струнах своей души, эта мелодия была признанием. Чуть не срываясь на крик, наполненная эмоциями она в последний раз нажала на клавиши, и стряхнув локоны волос с лица открыла свои заплаканные глаза.

Генри? Молодой человек стоял позади фортепиано, оперившись на него локтями, руки были сложены, и на них покоилась его голова. Молодой человек задремал, пока Мелоди была погружена в свое произведение. Она увидела его лицо такое безмятежное, такое особенное, для нее. Он стоял, и рядом с ним лежал букет цветов.

Зима

Вот и наступил вечер. Маленький Митя укладывал свой баян в чехол, стоящий на мягкой кушетке, в здании музыкальной школы, в которую он ходил каждый день после уроков.

Еще казалось день, солнце высоко и выбегая из школы, со своими друзьями, спешит домой. Его куртка расстегнута, хотя на улице лежит снег, сугробы, но стоит легкий морозец, а разгоряченные школьники этого, кажется, совсем не замечают. Ветер как бы подхватывает их и несет в сторону дома, их звучный смех раскидывая по всему двору школы, кидая заливистый смех в дома, где он отскакивает и такой тихий, замкнутый и неприветливый двор уже озарен смехом. Шапка, напяленная на авось слетает с его макушки, Митя придерживает ее рукой и не останавливаясь бежит. Мех на его капюшоне сбился, сам капюшон вывернулся, но никто на это не обращает внимание, ведь скоро должно начаться занятие, а еще надо успеть поесть. Сменка в мешке то и дело подлетает в воздух, и шумно падает то в один, то в другой сугроб.

Их ботинки уже полны снега, и то, что мама всегда наказывает с утра кажется такой мелочью, по сравнению с тем что его друзья срезают маршрут до дома через самые глубокие сугробы, которые дворник насобирал с раннего утра. Митя весь запыхавшийся летит быстрее домой, его портфель гремит от книг внутри него, возможно он даже что-то и оставил в школе, ведь надо торопиться.

Эти занятия не всегда его радовали, ведь многие после школы переодеваются и спускаются играть, а он обычный мальчик лет десяти должен идти заниматься на баяне. Его родители просто очень заняты, чтобы присматривать за ним, поэтому пришлось выручиться именно так. Они забежали в подъезд все разгоряченные и, остановившись у порога своих квартир договорились встретиться вечером на площадке.

Митя побежал по лестницам, каждый его шаг стряхивал снег, налетевший с сугробов, по которым они прыгали. Носки были все мокрые, как и ботинки, мама точно будет ругаться.

Защелкал дверной замок, если бы не мама, то он давно бы уже потерял свои ключи, пусть его друзья и посмеиваются, что он носит их на веревочке, зато точно не потеряет. Захлопнулась дверь. Нужно быстрее переодеваться, ведь не хочется опаздывать, ведь мама будет ругаться, снова будет расспрашивать почему он опоздал, посмотрит на мокрые ботинки и разозлиться еще сильнее.

Школьные брюки, белая рубашка, на которую надеваются болоньевые штаны, сухие носки, и обязательно не забыть сменку. Ах, как хорошо, что музыкальная школа находится в соседнем дворе, только другом. Мама с утра оставила на столе котлету и пюре на столе, чтобы разогреть и съесть в обед. Она очень любила ворчать, о чем уж тут говорить, все всегда держала на контроле. Вот обед съеден и пора накидывать промокшую куртку и ботинки, чтобы продолжать свой путь.

Митя надел все внимательно, застегнулся, поправил шапку, даже завязал ее, и закрыв дверь, направился в путь. Вернулся. Забыл баян. Снова вернулся. Забыл сменку. Вот теперь точно можно бежать, как славно, что не нужно ехать на маршрутке, а то нужно было бы еще следить за финансами, чтобы всегда хватало на проезд. Ведь никаких карт еще не было.

Открылась дверь подъезда панельки и его обдало уличной прохладой, пока не было морозно, это наступит тогда, когда начнут промерзать ботиночки, надо торопиться. Он не менее радостный бежал по сугробам, кидал сменку и пытался очень осторожно скользить по льду, ведь совсем не хотелось повредить инструмент. А баян знатно утяжелял мальчика, который был готов порхать. Он бежал через двор, перебегая через дорогу. Где-то на него падали комочки снега, с деревьев. И лишь одна мысль его радовала больше всего – не надо делать уроки, а можно сделать потом сразу с мамой, папа устает после работы сильно. А мама еще готовит нам ужин и папа с газетой сидит перед работающим телевизором. Мама постоянно говорит, чтобы я не отвлекался, но там всегда идут новости, либо скучные не интересные передачи, больше всего люблю рекламу.

Вот уже из-за угла очередного дома показалась музыкальная школа. Он приостановился перед лестницей, поправил одежду, стряхнул снег, мама всегда напоминала ему, чтобы в музыкальной школе он выглядел прилично. Открылась дверь, и он вошел, там стояли лавочки, за стойкой был гардероб. Митя поздоровался с милой пожилой вахтершей, и прошел к гардеробу, он поставил баян на кушетку и принялся переодевать обувь. Ноги очень сильно замерзли, мокрые носки, от ботинок, были холодные и влажные, но запасных не было. Он взял мокрую уличную обувь и попросил гардеробщицу поставить их на пакет под батарею, чтобы к вечеру те высохли, он никогда не отказывала маленькому мальчику.

Так же куртку, с прилипшим снегом на меху, он сдал женщине в синем халате, та устало покачала головой и, повесив ее на крючок, дала номерок. На стене висели большие часы, которые показывали три часа дня. Митя засобирался, почти опоздал, схватив баян торопливо побежал наверх. Коридоры полнились звуками детских голосов, играющего красиво и не очень фортепиано, где-то учительница ругала мальчика за невыученное домашнее по сольфеджио. Кабинет, другой и вот он на месте, постучавшись, спросил можно ли ему войти и зашел.

Время почти шесть часов вечера. Усталость накопилась, как новые знания в его голове. Пора собираться домой, мама уже давно дома, она, наверное, начала готовить ужин, интересно, что же мы будет кушать. Он поставил баян на такую знакомую кушетку, обменял номерок, на свою сухую одежду, и радостный переодевался на улицу, но его радость могли омрачить лишь чуть влажные носки, не успевшие просохнуть даже за время занятий, но ботинки уже сухие, и они сохранят тепло. Куртка, шапка, штаны, все пришлось надеть аккуратно, ведь находиться в музыкальной школе. Его занятие было один из последних вечером, поэтому покидал он музыкальную школу почти в гордом одиночестве.

Зима. Вечер, снег. Этот зимний вечер каждый полнит, для каждого он особенный, небо затянуто облаками, оно еще не черное, но и не светлое, начинает темнеть, идет снег, и эта зима пахнет так по-своему. Митя стоял на крыльце школы. Где -то впереди бегают по двору собаки, взрослые возвращаются домой, редкие машины проползают к своим домам.

Одиноки фонарь освещает этот угол кирпичной пятиэтажки, через два дома от этого его ждет мама и он пошел. Свежий снег падает и хрустит под ногами. Машины некоторые чистые, какие-то в снегу стоят уже давно. Кусты все голые, без единого листочка. Он шел вдоль дома, мерцали окна в доме, кто-то приходил, кто-то уходил, хлопали двери подъезда, на балконе кто-то закурил. И лишь воздух кружил голову. Один дом, второй дом, а вот и мой.

Митя узнал свою панельку. Все эти окна, мимо пробегающие люди, были ему знакомы, соседи, родители друзей, или мамины подруги, все бежали и здоровались, кто-то, видимо, задержался на работе и торопился домой, кто-то забирал детей из садика. Женщины в длинных шубах и меховых больших шапках были очень забавны. А вот и жигуль синий стоит у подъезда, как всегда, каждую зиму, стоит в слегу. Митя глянул наверх, он жил на втором этаже и их балкон выходил прямо на улицу, там стоял папа и закуривал сигарету, он приветственно помахал и позвал домой.

Влетев ракетой в подъезд и, забравшись по лестнице, зашел домой. Запах гречки и гуляша не оставляли равнодушным никого. Мама была очень уставшей, но старалась никогда этого не показывать, только иногда ругалась за мокрые ботинки, но он шел домой аккуратно, так что сегодня ей даже не пришлось повышать голос, и абсолютно все были этому рады. Скинув с себя инструмент, Митя освободился от одежды и пошел на кухню за стол.

Железная жизнь

- О великая Паради, принеси нашему селению счастье и радость, благословение охотникам на дичь, и нашу огромную благодарность им, за их мясо и кровь, за их жизни, чтобы мы могли жить - в воздухе стояли ароматы шалфея, легкий дымок змеей обвивал шаманку. Она стояла с закрытыми глазами, обращая свои руки к небу, в своем шатре. Ее седые волосы, заплетенные в косы, местами распущены, где-то виднеются колтуны, украшенные золотыми украшениями. Ее серьги оттягивали мочки ушей почти до плечей, отпуская солнечные зайчики по округе. Ее шаги были тихие, но уверенные, лодыжки и предплечья все были увешаны каменными бусами и браслеты из нитей, имеющие свои смыслы только для нее. Кожа была смуглая от постоянного солнца на острове, окруженного зеленью.

Зелень покрывала всю площадь острова, не было ни одного клочка, где не было бы жизни, жизнь витала в воздухе. Кожа ее вся была испещрена тонкими, толстыми линиями, которые сливаются в едины узоры, словно рассказывая свою историю. Ее тело можно было изучать часами, но не смотря на все эти прекрасные убранства кожи и золото в волосах и ушах, ее одежда была проста, на талии болтались пояса, а там различные сумки, узелки, наполненные немыслимыми травами, которые могут помочь в любой ситуации шаману в деревне. Шею утяжеляли многочисленные бусы, как из камней, самых различных цветов, так и ракушек, что указывало на близость поселения к морю. Редко, на шаманы всех поселений собирались, раз в год. Простота ее одежды была в обычных хлопковых нарядах.

Ступая по песку, она, окутанная дымом тлеющих растений, отодвинула шторки из ракушек и ступила в солнце. Позади нее начали бряцать, нанизанные на нити, ракушки. Шторки гоняли остаток дыма, вытянутого движением на улицу. Тишина, местами шелест листьев, подхватываемых ветром, но деревья не спешили их отдавать, поэтому стоял сильный шелест. Ее палатка была на окраине деревни, возле океана, пляжик навеивал спокойствие, где-то неподалеку был слышен ритмичный зов барабанов, скоро должен состояться ритуал.

Шаманка, словно ведомая за руку, безмолвно двинулась в сторону поселения. Войдя в пролесок она была обнимаема зеленью, которая так и тянулась к ней. Травинки под ее ногами пытались щекотать, принести радость , проводить на это тяжелое действо. Она шла под вибрации барабанов, точно в ритм. Пролесок почти закончился, все цветы, бабочки окружили молодую девушку, вся зелень цеплялась за руки за ноги, ведомой девушки, бабочки облепили лицо, садились на закрытые глаза, чтобы сбить с пути, вся природа была против того, чтобы она присутствовала там.

Из кустов резко вышагнула шаманка, все руки были в ссадинах, как и лодыжки, по всеми телу сидели жуки, бабочки, совершенно различных размеров, мелкие птицы слетелись на последние деревья перед площадкой. Птицы могли наблюдать круги на земле, выложенные камнями, чем дальше от центра круга, тем крупнее камни, вбитые в землю. Они вырисовывали узор идеально ровных кругов. Аборигены собрались все вместе, чтобы почтить своего шамана, и помочь ей в этом сложном ритуале. Она уже была в трансе, люди били в барабаны все быстрее, чем ближе она подходила к центру круга., за самым дальним от центра каменным кругом.

Из-за спин барабанщиков вышел старый шаман горного племени, старик двигался с трудом, но движения его были уверены. Обойдя всех он, под звуки барабанов, достал жертвенный нож. Барабаны резко замолчали и поднялся шквалистый ветер. Макушки деревьев содрогались под его натиском. Шаман начал свою мантру, которую подхватили аборигены, теперь уже гул человеческих голосов накрывал девушку, продлевая ее транс, из которого она могла выйти в любой момент. Они убаюкивали ее. Шаман зашел к девушке за спину, занес нож. По росту он был ниже ее, пришлось приложить усилия , чтобы закончить свой ритуал.

Острие ритуального ножа начало разрезать плоть, сначала скальп от макушки до шеи, далее вдоль позвоночника, погружая его сквозь мышцы до скелета. Кровь потекла струйками от ее шее, рукам, одежда, разрезаемая мужчиной напитывалась кровью. Красные пятна поползли по светлым одеждам, браслетам, поясам. Она стояла, будто ее все держали руками, не позволяя упасть. Нож прошелся вдоль позвоночника и остановился у поясницы. Руки мужчины были в крови, никто не смел и проронить и слова, только помогали мужчине в его мантре.

Она простояла еще немного, когда мантра окончилась - упала навзничь. Каждый житель ее деревни мог увидеть оголенные позвонки, шаманка истекала кровью, но так и должно было быть.

Выйдя из транса девушку пронзила острая боль, но нельзя было издавать звуков, из глаз полились слезы, ее тело пробило дрожь, холод окутывал, словно большая змея, которая обвивала ее и начинала душить, не давая сделать и вдоха. Перед глазами мелькало мужское тело с ножом, он что-то бормотал. Ее глаза уже закрывались, не было сил держаться. Вдруг в нос ударил резкий запах крови и теперь ее глаза закрылись навсегда?

-Кровь... - шепотом произнесла шаманка Удру. Она лежала плашмя, под рукой и всем ее телом была одна сплошная влажность. Было темно, ее обдувал холодный ветер, который пробирал до мурашек. Нос забивался жидкостью, которая как-будто наполняла эту большую чашу, скапливалась в ней быстрее, чем уходила. Было темно, но тусклый общий свет пробивался откуда-то из далека, он был для этого места чужим, лишь один яркий луч был местным, его огонь, его трепет обволакивал, как сначала могло показаться теплом, но он был холоден словно лед, который способен обжечь.

Боль пронизывала все тело одной иглой, скорее даже как копье, движение приносило страдания, которые нельзя просто передать на словах, столь нестерпимая, как человеку загоняют иглы под ногти, те впиваясь начинают двигаться в стороны. До изнеможения, до утробного возгласа, как кричат павшие животные, смотря своей хищной смерти в лицо. Даже раскрыть глаза было нестерпимо больно, но это нужно было сделать. Удру знала, что ритуал может быть смертельным, но для нее он окончился хорошо, возможно, смотря что страшнее, умереть от шокового состояния после разрывания плоти, нервов и мышц или оказаться здесь.

Здесь. Где тьма никогда не уступит свету, где горит лишь луч близкого конца, как надежда для народа, где льются кровавые реки, одна больше другой, где люди умирают в боли и агонии, вместо щебета птиц здесь лишь крики людей, что вечно находятся на войне, как в аду. В этом месте люди никогда не способны найти свой покой, они вечно сражаются за одну из сторон. Их кровь стекает в эту величественную пещеру.

Удру раскрыла глаза и поняла что больше не находиться на своем острове, теперь она в пещере, где лишь одни скалистые выступы и расщелины. Она подняла глаза наверх и поняла, что находится в ущелье. У него не было потолка, что потолок этого мира лишь темно-серое небо из тлеющих останков тел, горящих деревьев и нескончаемого пожара душ. Опустив глаза в пол, на котором она лежала поняла, что лежит в крови, она словно родник била из луча. Шаманка не могла больше лежать. У нее была своя цель, как и цель у того ритуала, что привел девушку сюда.

Ритуал старых шаманов - ритуал посвящения в шаманы, который проводят для молодых шаманов, чтобы направить их на верный путь, чтобы понимать ценность жизни своей и чужой. И она понимала, что целью будет являться выжить здесь. Старый шаман говорил, что когда придет время, то духи вернуться за ней и заберут отсюда, что неизменно утешало, а пока она находится в незнакомом месте, в роднике крови в ущелье, под небом смерти.

Удру сначала встала на четвереньки, от, пронзающей все тело, боли из глаз хлынули слезы, она зарычала словно раненый зверь, но поняла что останавливаться нельзя, кто знает, что может ее здесь ждать. Сначала убежище. Руки не вставали, суставы не фиксировались, они прокручивались, но не держали тело, как будто она пытается встать по на полу разлито масло. Она упала раз, еще и еще, казалось будто у нее никогда не получится, каждый раз, занимая удачную хорошо сбалансированную позу, ее пронзала страшная боль от головы до поясницы. Но для нее не подняться - равносильно смерти. В разрывающейся от боли голове всплывали слова шамана: "Там не жди ни от кого помощи, смерть повсюду, нужно выжить!" Она кричала, падала, но поднималась, и не было большего стремления жить никогда в ее жизни, так же сильно она хотела встать на ноги. Разъяренно крича, словно маленький ребенок, который не может получить того что он хочет, она пыталась подняться, конечности совсем не слушались, она вновь упала.

Постоянно пульсирующая боль по всему телу, даже если она не двигалась, не давала ей отдохнуть. Злость начала накапливаться, после каждой неудачной попытки. И вот в очередной раз она смогла встать, но ее словно пронзило копьем от копчика в пупок, словно копье пронзающее рыбу, при рыбалке, оно разрывает кожу, мышцы, нервы и пробивает позвоночник насквозь. Как его острие с зазубринами полосует кишечник, цепляется за его каждый изгиб, разрывая, и проходя дальше, пока не покидает тело выходя насквозь через пупок. И она вновь падает, ее пронзает уже не боль, а осознание беспомощности, тогда ока кричит, исходя на животные мотивы, срывая свой голос, будто до крови разрывая свою глотку, разбиваясь о ту беспомощность, в моменте которой она оказалась. В порыве ярости она начала бить руками о землю, калеча себя еще больше, понимая, что сейчас может только это. Удру начала в агонии пытаться пальцами ухватиться за выступы в ущелье на полу, чтобы иметь точку опоры, но из-за крови они были скользкие, и ее руки срывались раз за разом. В этой крови уже не было понятно цело ли ее собственное тело, она не переставала пытаться, снова и снова. Кажется она ломала ногти, при попытках ухватиться, ударах в беспамятстве. Она пыталась пока ее совсем не покинули силы, а когда это произошло, то девушка просто закрыла глаза и уснула.

Спать ей пришлось не долго. Тело, в отличии от спутанного и, теряющего рассудок, сознания пыталось охранить в ней жизнь. Кровь наполняла ущелье все больше, и шаманка начала захлебываться, ей пришлось снова пытаться подняться. Обстановка становилась все более гнетущей, ее глаза начали метаться из стороны сторону в поисках помощи, но ее не оказалось. Когда УДру успокоилась и попыталась поразмыслить, о том как ей подняться начала осматривать местность внимательнее. Перевернувшись на спину, она осмотрелась снова, и тогда заметила, что в сторону ног, находится какая-то каменная лестница, словно подъем на пьедестал, который вел к ярко красному светящемуся лучу, бьющему в небо.

Она вновь перевернулась на живот, и теперь уже словно червь, змея, пыталась развернуться и позли в сторону лестницы, понимая, что там возможно будет проще подняться на ноги. Было двигаться столь тяжело, что через всхлипы и вздохи она набирала в рот кровь, иногда было сложно держать голову и там падала, вместе со всем телом, захлебываясь в чужой крови. Через крик, боль и мучение она очень медленно двигалась к своей цели, ухватываясь за расщелины в полу, ее пальцы были все в порезах, камень не желал церемониться с новой гостьей, но боль от них не могла сравниться с тем, что пронизывала все тело каждый раз, и каждый раз из новых точек, слезы не переставали течь из глаз, казалось будто уже не слезы, а сама кровь бежит через глаза. Сейчас остального мира не существовало вокруг нее, для шаманки была самая страшная опасность - остаться в этом ущелье и умереть, захлебнувшись, в постоянно прибывающих потоках свежей алой крови.

Казалось или так и было, что чем больше она приближалась к лестнице тем меньше был уровень крови. Уровень менялся, она ползла в горку. Скоро подножье. Этот мир явно был не для слабых людей, которые готовы были сдаться, ее бусы, браслеты из камней и нитей уже по большей части оборвались об острые зазубрины в каменном плато, но это было самое меньшее, что могло вообще случиться. Ноги, руки, все было в порезах, она начинала отдавать этому ущелью свою жизнь. Он отдавала свою кровь, свои жизненные силы, в попытке отобрать у него свою жизнь, она стояла на кону, как и каждая минута в пребывании здесь. От ее поясов и хлопковых одеяний уже как будто ничего не оставалось, все сливалось с окружающей средой, не возможно было понять, да и это тоже как оказалось было не важно, единственная цель - жизнь, а на данный момент жизнь ее была сокрыта в подъеме на пьедестал.

Она ползла и кровь под ее руками и ногами кончилась, начался просто камень, и пытаясь выбраться из этого вечного потока крови она поняла, что эта боль не так уж и значим, по сравнению с тягой к жизни. Наконец показалась первая ступенька, она оказалась прямо напротив ее глаз, когда проползая сквозь боль на четвереньках она уже и не надеялась на спасение.

Что делать теперь? Следующее испытание - подняться по лесенкам. Она чувствовала себя ребенком, который снова и снова пытается научится ходить, но в силу его физического это было очень сложно, он не мог совладать со своим телом, когда она взрослая девушка умела и ходить и бегать, снова спустилась на этот уровень. Стоя на четвереньках, сделав упор на 3 конечности подняла руку и быстро поставила на ступеньку, да она была не высокой, но это снова казалось невозможным, рука предательски заскользила, пришлось переносить тяжесть и на руку, тогда смещая центр тяжести, она начала терять равновесие. Правая рука заскользила, стоя на ступени, и словно стол, без ножки, на чем угол поставили все самые тяжелые тарелки начал валиться на земь. Рука выскользнула и она своим лицом упала на ступеньку. Резкая боль снова начала пронзать не только тело, но и лицо. Кажется из носа побежали струйки крови - полопались сосуды. Рука проскальзывая по ступени зацепилась за расщелину и провалившись туда пальцы она застряла там, резкая боль, уже не казалась такой резкой, и вместо того, чтобы вытаскивать оттуда руку она воспользовалась этим как возможностью, чтобы зацепиться за ступень и подняться.

Одна есть, занести вторую было уже проще, но не на много, после нескольких неудачных попыток ярость вновь накрыла девушку, она уже сорвала голос, но продолжала истошно кричать, она ставила руку снова и снова, падая лицом вниз снова и снова, казалось она уже один сплошной живой труп, вытерпеть столько боли просто невозможно, пребывать в постоянной агонии, что не готова уходить ни на мгновение. Вторая рука встала, это начало утешать ее, боль беспокоила все меньше, руки начали слушаться больше, что не переставало ее радовать, но эта радость была столько скоротечна - до следующего приступа мгновенно пронизывающей режущей боли, каждый раз казалось будто жизнь ее покидает. Повторяя действия левой руки она пыталась ей ухватиться за третью ступень, которая была так близко и так далеко одновременно. Если руки слушались, то было сложно понять как поведут себя ноги, но нужно было пробовать.

Вцепившись в ступень левой рукой, найдя там расщелину она подтягивала поднятую ногу на первую ступень, держаться на весу как-будто держать на себе мраморную плиту , которая вот-вот тебя раздавит, словно гравитация изменила свою постоянную. Ее давило в пол, сначала она тащила по земле ногу, словно ватную, затем, поднимая и ставя на колено, искала равновесие, чтобы быстрее пройти этот мучительный путь. Она уже перестала чувствовать свою правую руку, что так долго находится в заостренной расщелине, ее очередь была следующей. Бронзовая кожа начала синеть в костяшках, где она "держалась" за выступ.

И не было большего разочарования для нее сейчас, лишь бы не потерять руку, пальцы, что должны ей помочь подняться. Казалось , что родник крови остался позади, но в данный момент с нее стекало столько крови, будто она снова в нем, все было в ней вымазано, она стекала с носа, с подбородка, со лба, где-то мелкими струйками, капала, но никогда не переставала идти.

Удру, опираясь на колено, осторожно постаралась достать пальцы из расщелины, остался кровавый след, она осмотрела руку, мизинец, больше не был с ней единым целым, он слишком долго находился под тяжестью ее тела, она слишком сильно на него рассчитывала. С третьей фаланги свисали куски мяса, сломанная кость виднелась через них. Кровь бежала струйкой между этими кусками свежей плоти и не думала останавливаться. Только сейчас к ней пришло осознание того, что она страдает, что теряет себя, в прямом смысле слова, что нет больше возможности владеть ситуацией. Шаманка замерла и ее седину пронзила яркая и точная мысль, как, пронзающая тело, боль. Из глаз покатились слезы, время остановилось вокруг, она все четче начинала чувствовать запах крови и на губах ощутила холод своей плоти и вкус железа. Из глаз, словно водопад, хлынули слезы, она резко, в одно мгновение сомкнула свои челюсти, зажмурилась от очередной волны боли и не могла начать двигаться. Страх накрыл ее, но как шаман понимала, что это нужно сделать. Секунда-две-три... Вдох и изнутри начал поднимать звериный рев, она словно хищник пытающийся спасти свою жизнь, забившийся в угол. Еще мгновение. Одно резкое движение. Вспышка боли. Разжать челюсти было сложно, казалось, что она еще в опасности, но она была позади.

Посреди каменного, испещрённого различными изгибами, зала течет родник крови, он держит свое начало из небольшого возвышения, где каменная лесенка ведет на пьедестал с лучом ярко-алого цвета. Именно на это лесенке стоит Удру. Она держит выпрямленную руку, с которой бегут струйки крови, стоит на четвереньках. Прекрасные волосы серебряного цвета вымазаны в крови, Зеленые глаза напомнены болью и отчаянием, ее лицо разбито о камни, оно все в кровоподтеках и ссадинах. В зубах она держит свой палец, который больше не принадлежит ей, это дар этому месту. Здесь нет надежды, здесь ты оставишь все. Свою волю, свою надежду и свою жизнь

Слезы все не прекращались и она продолжила свой подъем. Движения уе были более уверенны, она боролась за свою жизнь, за свою свободу. Ее оглушала сухость во рту, и не было вокруг воды, это ущелье иссушало ее, словно вытягивая через поры жизнь. Она взбиралась все выше, и вот наконец достигла самого пьедестала.

Луч выходил прямо из камня, между двух половин валуна вырывался луч света и уходил прямо в небо, перед самыми облаками болотного темного цвета кружились огромные птицы, словно луч был центром их жизни, они оберегали его. Девушка стояла на четвереньках неподвижно, пытаясь осмотреть прилегающую территорию. ущелье было длинным, оно уходило в резкий изгиб направо и своими высокими краями сходилось сверху, образуя пещеру. В пугающей глубине пещеры мерцал синий цвет и доносились непонятные звуки. Казалось будто там точно есть жизнь. Все ее мысли занимал красный луч, находившийся так близко, в отличии от пещеры. Она снова обратила свой взор на него. Красный, манящий, цвет жизни и смерти, что он может дать этой дикарке, в таком незнакомом и страшном мире?

Она подняла свою покалеченную руку и зажмурившись протянула ее в струящийся свет луча. Ее глаза резко раскрылись, не успела сделать вдох, как рот невольно раскрылся и тело начало пронзать обжигающая боль, она, словно огонь пляшущий по зажёгшемуся фитилю, проходила через нее. Вся нервная система напряглась не в силах выдержать этот шок, закрыв глаза, бездыханное тело упало раскинув руки на землю, будто от толчка. Теперь Удру лежала без признаков жизни, безмолвно, как жизнь до и после были ее руки - одна была красива, полноценна, когда друга была покалечена, без пальца, и понемногу тлеющая от огня, запах жженой человеческой кожи, и не было ничего омерзительнее.

Снов не было, словно она сейчас продолжала находиться в аду. Открыв свои глаза, боль начала понемногу отступать, вокруг нее ходили, кричали огромные черные вороны, они было уже собрались расклёвывать ее обугленную руку, но девушка пыталась отогнать ее второй. От резких взмахов она уже не чувствовала боли и казалось, что готова безболезненно продолжить свой путь. Птицы потеряли к ожившей жертве интерес и захлопав своими крыльями снова поднялись ввысь, к самой верхней точке луча, где он входит в облака.

Не верилось, что она могла сесть без боли и двигаться, ведь это уже омрачило ее дальнейшее существование ранее. Становилось лишь сложнее от осознания того, что подвижная одна из частей ее тела перестала существовать. Она предала ее огню, в шаманских практиках это значит, что жертвовать собой. Она, сама того не осознавая, пожертвовала своей кровью, плотью, тем самым облегчив свое существование здесь, но теперь придется привыкать к новым обстоятельствам. Не без сожаления девушка встала на ноги, тело не болело, но проведя неопределенное время здесь стало уже непривычно без боли, которая сопровождала в каждом движении и шаге, зато теперь легко можно обследовать территорию.

Ссадины были по всему телу, одежда была больше похожа уже на лохмотья, все заляпано в крови. Оба колена кровоточили, были сбиты, большое количество синяков напоминало о сутках проведенных в немыслимой боли. Наконец, поднявшись и раскрыв широко глаза, большее ее ничего не стесняло, душу наполнила надежда, воля к жизни, они снова вернусь. Захотелось кружиться, ликовать, вновь наслаждаться моментами свободы от угнетения, никто не знает что ее будет ждать дальше, но радость момента была очень глубока.

И наконец вновь ее внимание привлек, бликующий и танцующий на стенах, заводящих в пещеру, синий свет. Словно резонируя с родником крови, жертвенным ярко-алым лучом, словно борясь с этим всем он вступал в конфронтацию, наполнял воздух свободой, а может это просто так казалось. Шаманка осторожно, придерживаясь стен, придерживаясь, за окружающие ее, сталактиты двигалась в верном, как казалось ей направлении. Шаг за шагом она перекидывалась, перебегала от одного камня к другому, ища опору для своего израненного тела. По мере приближения к пещере, воздух все больше был наполнен незнакомыми для нее различными запахами и звуками. Мгновение страха, но больше не было ничего страшнее боли.

На стенах ее встречал синий, переходящий в голубой, скачущий, летящий, свет, он казался ей беззаботным, таким свободным, что-то родное встретило ее здесь, в этом темном бездушном месте. Проходя все глубже в неизвестность, стены менялись, не по размеру, а своему содержания, камни все больше переходили в щитки с электрическим напряжением, пещера все больше двигалась по прогрессу вперед. Металлическими листами уже была обита она, со стен свисали провода и различные наборы проводов в резиновой оплетке, торчали лампы накаливания, какие-то ящики, непонятного назначения. Она шла и как-будто погружалась все больше в безумие, этот мир больше не был для нее привычным, не было ни единой вещи, на которую она могла бы обратить свой взор без удивления. Однажды ступив она ощутила ледяной пол у себя под ногами, метал давал понять, что голубой свет, что моргал был совершенно не дружественным, возможно наоборот даже опасным. Выбора не много, она изнемогала от жажды, в поисках воды и укрытия, которое могло быть безопасным для нее, она набрела на еще большую опасность.

От всего вокруг веяло угрозой, но наконец ее заинтересовал человеческий силуэт, а далее еще и еще. Самым близким был к ней стол, такой же металлический и холодный, на котором лежал человек, точнее девушка, без одежды, ее тело не было таким израненным, как у Удру, она была красивой, по приближению шаман поняла, что разрезанная плоть в области живота раскрывала всю ее отсутствующие внутренности. От не понимая, огорошившего ее, она отшатнулась и развернувшись, думала сбежать отсюда, определив что данная местность небезопасна. Но резкий звук, сирены оглушил, она сжалась в клубок, словно маленький котенок, без одной рабочей руки, еще и недееспособной. Оставалось только искать глазами темное место для укрытия на время.

Железный голос остановил сирену и начал говорить абсолютно непонятные слова, неожиданно послышался более живой голос, ведущий с ним диалог, но они быстро скрылись в другом коридоре этой железной пещеры. Еще какое-то время девушка сидела неподвижно, боясь оказаться замеченной, уличенной в незаконном проникновении, опасаясь наказания. Но спустя продолжительное время никто не возвращался, и показалось будто опасность миновала. Она ухватывалась руками за выступы на стенах, которые обжигали ее своим холодом, железные ящики на стене, провода, словно змеи ползли по полу, в различные стороны, они были всех цветов радуги, яркие лампочки, как светлячки то подсвечивались, то потухали в этом безжизненном мире, это вызывало неподдельный интерес, словно новая игрушка у ребенка.

Завораживающие огоньки вели ее вдоль безжизненной стены, к чему-то еще более непонятному. Она, не уследив, запнулась об очередную, ползущую по полу, "змею", и немного пошатнувшись, ловя равновесие чуть не влетела в девушку, оказавшись с ней лицом к лицу, но так показалось на первый взгляд. Несколько мгновений она стояла неподвижно, боясь спугнуть незнакомку, но та была непреклонна, безэмоциональна и даже не моргала, казалось, что она не дышит. Когда шок и очередной испуг начали отпускать ее, и ступор проходил, то возвращалось сознание. Это не человек. Она не дышит.

Лицо было белым, словно самый дорогой фарфор, скелет ее был заменен, все кости что имелись были обращены в жесткий пластик, скрученный болтами, но она была очень красива, эти черты лица, были идеальными, тонкий кукольный носик, голубые глаза, пухленькие губки, могло показаться, пластик лишь передавал форму, но не содержание, она была словно живая, что вот -вот задышит и моргнет. Сзади, со стороны стены, к ее черепу тянулись змеи и черви из проводов, погружаясь вглубь ее "сознания", оплетая и давая наполнение. Сделав шаг назад, взор был поглощен только незнакомкой на стене, ноги не касались пола, подвешена, словно кукла, кожи, мышц не было, как и жизни в этом месте, кости, суставы, все заменено на пластик, органов нет, неизвестные механизмы, шнуры, провода, шурупы и пружины. Казалось вот оно два мира встретились, жизнь и смерть, но обе в аналогичных оболочках, но одна шаман и дышит этим воздухом, а вторая больше никогда не вдохнет его в свои наполненные жизнью легкие, не ощутит морской бриз, легкое дуновение ветерка на лице. Ее груди были одной литой платиной, кости больше не имели свойства ломкости, она стала бессмертной, но имело ли теперь это ценность?

Неизвестность, холодный пол, холодные и безжизненные подобия людей, а жизнь, как будто она покинула шамана, и не существовало больше солнца, и не было больше радости наступило одно разочарование и неизвестность. Синий цвет - это не жизнь, это холод, безнадежность и смерть, как лед. Удру подносила еще живую руку, но в нерешительности отдергивала ее, и вновь заносила над безжизненной куклой. Надежда в ней ,что может она откликнется, на безмолвный зов девушки о помощи будет услышан. Секунда решительности и она касается ее солнечного сплетения, литого с грудью, своим трясущимся пальцем, но ничего не происходит, один холод, для не это труп и нет надежды, холодные металлические голоса все не возвращались, это позволяло осмотреться еще немного, постараться прийти в себя. Не зная что делать дальше, она обратила свой взор по сторонам и обнаружила, что вдоль стен образовывалось еще два туннеля, по бокам, в один скорее всего ушли голоса, другие два пока неизвестны.

Она решила больше не испытывать свою интуицию и просто пошла прямо. Ее естество резонировало с окружающей средой, казалось, что столкнулись инь и янь. Ее накрыла своим холодом тьма туннеля, шаги отдавались эхом по стенам, оказывались впереди нее, позади, тьма и слуховые галлюцинации начинали дезориентировать и пугать тем, что это никогда не закончится.

Наконец ее ослепил свет, он был повсюду, заполнял собой безумно огромное пространство, но его остатки приходилось делить с машиной, что занимала намного большую площадь. Комната была пуста, стену были полнотелыми, без зазоров, словно единым полотном все устлано, белые, как первы снег. Провода наполняли заднее пространство, за огромной глыбой железа, а спереди было выдвинуто металлическое сидение.

Жажда очень измотала морально и физически, хотелось просто сесть и отдохнуть, это холодное пространство пугало, но физическое утомляло больше, оставив все свои излишние мысли , она двинулась вперед. Решительно, под жужжащие тихо - тихо звуки, которые будто колыбель успокаивали ее бдительность, что-то где-то попискивало, все казалось таким странным и даже, возможно, безобидным.

Боль. Она села, казалось сознание хотело предупредить ее, но было уже поздно, стоило опуститься на ледяное сиденье, как оно качнулось вниз, под тяжестью ее тела, и обстановка мгновенно изменилась в ужасающую. Из-за спины, словно змея, впилось в шею, что-то острое, мгновенно. Жидкость потекла по ее венам, свет, казавшийся таким приветливым, окружавший ее в комнате, изменился на предательский синий. Воздух начал заряжаться, как бы наэлектризовываясь перед бурей. Она было хотела встать, но проведя несколько мгновений с новой жидкостью в организме, Удра могла лишь управлять теперь только своим сознанием. Спинка сиденья завибрировала и., вдоль позвоночника, ее начала пронзать резкая боль, один за одним, цепкие провода изобретения впивались в ее плоть, разрывая мышцы и нервы, снова, с глаз побежали слезы, но ни один мускул лица не дрогнул. Хотелось закричать, подскочить, убежать, но было слишком поздно. Эти провода пробивались через ее горячую плоть все глубже и глубже, хватаясь за позвоночник, они были гладкие, быстро скользили по еще живому телу. Боль никуда не уходила, она вся бежала в мозг и разрывала его своими огненными вспышками, доводя с каждым разом все больше и больше до состояния шока.

И еще. Что-то теперь удерживало ее тело в статичном состоянии, и манипуляции могли спокойно продолжаться. Голова, словно кукольная от резкого удара качнулась вперед, так и свалилась бы с плеч, если бы не новая поддержка, в виде очередного толстого провода, который рвал ее мозг на части, создавая давление, внутри черепа. Казалось голова сейчас разорвется, хотелось вырвать себе глаза, чтобы его ослабить, разломить череп, удивительно как только сердце выдерживало. Еще немного. Жаль мысли были не материальны, она давно бы уже убила себя, чтобы не выдерживать эти мучения.

На какое-то время все затихло. паника не прекращалось, это все было одним сплошным безумством, не могло такое происходить. Это невозможно. Но невозможность событий нашего бытия исчисляется только процентным соотношением с другими возными, но более вероятными событиями, это был тот самый случай.

Окружающая среда наполнилась новыми звуками, провода больше не беспокоили больной разум, теперь было страшно от того, что произойдет дальше. Над головой, где-то под потолком началось движение, то что было не в зоне видимости шамана пугало еще больше, неизвестно, что же еще можно ожидать. На нее капнула вода. Вода? Сначала тонкой струйкой полилась прохладная вода, она снимала нагнетенный стресс, но рано было обольщаться, больше ей никогда не придется радоваться и огорчаться. Щелчок. очередное осознание. Под напором начал сверху поступать кипяток. В комнату нахлынул пар, он был тяжелый, поднимал запах запекшейся крови в воздух. Взор застилался, уже не от ярости, а физически, она потеряла ориентацию в пространстве. Становилось тяжело дышать, она даже не могла пошевелить своим телом, чтобы убедиться, что все хорошо. Разряд. Яркая вспышка мозговой активности, казалось что она обрела покой. Да

Послышалась яркая, заливающаяся криком, сирена. Женские металлические голоса. Воздух был разряжен, казалось дышать нечем. Удру осторожно открыла глаза, она больше не сможет их закрыть. Она больше никогда не сможет пошевелить своим и пальцем руки. Ступор скоро пройдет, и наступит бесконечное время для осознания, принятия и смирения, никто не знает, что же будет дальше, и она тоже, ей только и остается, что вести немой диалог, вися на стене, рядом со своей незнакомкой.

Озеро

Вокруг было темно, ощущалось всепоглощающее одиночество. Вспышка. Дыхание учащается, раз, два, три, в голове стоит гул. Неизвестность, тьма сгущается. Кажется его пробирает холод. Заползая в тело, с пальцев ног постепенно поднимался до колена и через тело в руки. Холод обхватил лицо, голова же оставалась горячей. Уши замерзали. Хруст. Снежный хруст, такой быстрый, настигающий. За мной гонятся? Почему я бегу? Никого позади не... собаки.

Хруст множится, два, четыре, шесть, будто из неоткуда появляющиеся лапы начали спешить за мной. А холод, обдающий лицо, не дает ослабить хватку к жизни. Желание остановится и подумать даже не пытается зайти в его голову.

-Стой! - кричат голоса позади, теперь известно наверняка, что нужно продолжать бежать.

Ветки, снег, деревья - лес? Он в лесу. Собаки, волки? Они не отстают, словно волки в холодную пору, пытающиеся поймать последнего зайца, загнать его в угол.

Снега не много, но он очень вязкий, ноги проваливаются. Ботинки набирают снег, ведь они не высокие.

Собаки гонят, но не догоняют, страшно. Кругом одни лысые деревья, да ели. Сколько он уже бежит? Овраг?

Вокруг действительно не было ничего кроме леса, раз, два, он в овраге, но не глубоком, достаточном чтобы взобраться и сбежать от погони. Выход был один. Ботинки уже не помогали и только сильнее мешали преодолевать расстояние. Расслабив, напряженные ступни, ботинки начали спадать от тяжести с пяток. Один остался позади, второй тоже, они остались в снегу. Оставшись в одних носках двигаться, было проще, хочется сказать холоднее, но было даже незаметно. Влажные, от растаявшего снега, носки цепляли на себя комья снега, что уже затрудняло движение.

Озноб и, скорее всего, адреналин. Лицо горело так же как и ноги. В чем он бежит? Не важно, ему нужно продолжать двигаться, нужно скорее вырваться отсюда.

Удобный для его спасения проход уже показался, осталось лишь вовремя среагировать, чтобы наконец скрыться от погони. Он сменил курс. Насколько это было неожиданно остается только догадываться. Большие массив деревьев могли служить укрытием от этих пытливых глаз. Один поворот, возможно, разрешит его проблему, или окажется началом другой.

Ветви начали сгущаться, свет стал меркнуть, его становится все меньше и меньше. Больше его не стало, снова тьма, но редкие точки света все равно обнадеживали его.

Звуки приблизились. Его нагоняют собаки или ему так казалось. Нет, не казалось, хруст снега почти схватил его. Туннель из тьмы не прекращался, словно дикий зверь он бежал. В ушах шумела кровь, которую из-за всех сил гнало сердце.

Мгновение и вот он резко выпрыгивает из этой тьмы в свет, но до сих пор по бокам была тьма, которая оставалась позади с каждым шагом. Погони больше не было слышно. Слепящий свет дал надежду, что все это наконец закончилось. Так только казалось.

Перед ним оказалась белая поляна - снежная поляна. Солнце одарило своим светом каждую снежинку, как бы обволакивая своей заботой, что те начинают сильнее сиять.

Пруд, окруженный прекрасным зимним сказочным лесом. То единение и спокойствие, что он дает может помочь перевести дух, но эта пауза погони не может продолжаться долго. Желание обернуться на всепоглощающую тьму не было, но сотрясание воздуха позади заставило. Огромная черная тень рушит гармонию этого прекрасного зимнего леса прямо сейчас. Он не чувствовал ног, казалось, они остались в черной чаще, на ногах его сейчас держал животный ужас. Она начала медленно и методично двигаться в его сторону, что повергало в ужас. Развернувшись к ней лицом, он начал пятиться, ведь очень хотелось хотя бы мысленно владеть ситуацией.

Она казалось такой холодной, холоднее, чем снег под босыми ногами. Что-то привлекало взгляд мужчины. Они были неподвижны, словно два титана, два противоположных элементаля. Эта безмолвная беседа длилась не долго. Загадочная напряженная атмосфера заставила мужчину оторопеть, он поднял свою голову и увидел алые глаза. Они говорили сразу обо всем, но было так сложно понять, о чем же они вторили. Тень подалась вперед.

Вспышка и.… оцепенение.

-Стой! - прозвучало в голове, но это было лишь в голове. Тьма поглотила его. Он не мог пошевелить и пальцем, осталось лишь быть безвольны узником в плену и внутри этой тени. Приливы паники накрывали с головой, она не прекращалась. С каждым частым вздохом она усиливалась, почти до самого головокружения. Еще мгновение и они оказались в воздухе, словно в прыжке. Существо с ним в заложниках внутри опустилось на ветку, которая была над самым центром озера. Все казалось таким нереальным, поскольку форма идеального круга.

Мужчина смотрел глазами тени вниз, будучи заложником внутри. Сначала существо оглянулось по сторонам, может искал кого-то или что-то, догадок было множество. Стоило тени опустить свой взгляд вниз паника начала усиливаться. Вид был ужасающим и прекрасным, с какой-то стороны.

В самом центре озера было огромное алое пятно, где вода не замерзала. Всю белоснежную идиллию нарушало лишь это подобие алого сердца белоснежной пустыни.

Сложно было сразу понять, но существо не отводило глаз, давая рассмотреть, что же там произошло. Белоснежный лед, распространившийся по всему озеру, кроме его центра. Алый - кровь. Ряд ассоциаций только рос и, когда, наконец, существо поняло, что невозможно с ветки рассмотреть эту картину полностью тень рухнула вниз. Сквозь ветку тень упала на лед, но боли мужчина не ощутил.

Он оказался у самой проруби, теперь центром композиции был не лес, а кроваво-красная прорубь. Она контрастировала с белоснежным черепом, плавающим на поверхности воды. Казалось, что эта тень все понимает. Паники уже не было, стало так спокойно, впервые за все это безумство. Появилось чувство сначала легкости, а спустя пару минут и радости. Осознание оно вернулось. Да, теперь об этом знает не он один.

Время

Ночное небо такое чистое, что иногда кажется что то неизведанное намного ближе, чем может быть на самом деле. Звезды не менее прекрасны и обворожительны, их яркий блеск так и манит окунуться в это надземное озеро. По сравнению с вечными небесными телами люди так ничтожны. Их жизнь так коротка, даже флора на Земле может жить больше, что сказать о деревьях, кустарниках, что множатся и процветают, пока люди работают и прожигают свою жизнь в заботах, раздумьях. Спорить не буду, безусловно, быть человеком интересней, чем деревом, которое как исполин, недвижен, прикован к своему месту, без возможности двинуться. Но играет ли все это большую роль, можно ли тогда сравнить человека по интересу с деревом, если поставить их в одни и те же рамки жизненного цикла, по его продолжительности, что тогда станет с человеком, который никогда не видел и не проживал столь длинного века. А что будет если это будут последние люди на Земле?

- Ия! Вернись! Нам нельзя уходить, матушка ругаться будет! Вернись, я не хочу снова слушать ее недовольства! - бежала монашка следом за своей сестрой. Не будь там людей можно было бы подумать, что Бог оставил Землю, что потерял он последних своих детей, но, увы, так и есть.

Морской бриз мягко ласкал лица девушек, бегущих мимо дыр в стенах, вдоль разрешенных колонн, перепрыгивая через множество обломков кирпичей. Они уже не спотыкались, каждый камушек был изучен наизусть, все дыры в стенах уже были так знакомы, что уже не привлекали никакого внимания. Ия бежала, она не слышала ничего не сестры, не разбивающихся о скалу волны. Она продолжала бежать лишь ради одного - посмотреть как прилетают и улетают птицы, белые голуби.

Монашеский монастырь остался последним оплотом "человеческой" жизни на Земле. Множество катаклизмов просто разрушили не просто здания или жизни людей, они уничтожали саму землю. Некуда больше было возвращаться. Лишь остров Надежды, как его назвали монахини остался единственным. Они следили как умирает все вокруг, погружается в небытие, и более не возвращается оттуда, но лишь птицы знают, есть ли что-то там за горизонтом, осталась ли еще где-то Земля. Девушки дали всем голубям имена, и привязали именные ленты, чтобы наблюдать за их передвижением, кто возвращается, а кто нет. К их глубокому сожалению птицы всегда возвращались одни и те же. На этом острове они выводили свое потомство, что сменяло их. Поколения птиц выросли здесь.

Полуразрушенные лестницы наводили на различные мысли, почему лишь этот остров остался, почему именно эти девушки? Не было ответов на эти вопросы. Было лишь Время.

-Ия! Быстро вернись! Я не собираюсь за тобой весь день носиться, я старшая, и вообще все матушке расскажу!- продолжала бежать и жаловаться Мина, она очень не любила когда сестры вели себя неподобающим образом, она считает, что послушницы должны быть послушны. И то, что сестра бегает смотреть на птиц ее крайне раздражало.

-Почему ты не можешь быть как Кассандра?! - прокричала последние слова ей в след Мина и перешла на шаг, ей надоедало за ней носиться, но она знала, что если не догонит ее, то они обе опоздают на обед, и снова старшая окажется наказана, за проделки всех сестер.

Бриз. Солнце. Время. Отец время. Даже Боги закончили существовать в этом пространств, они оставили этот мир, остался лишь отец Время и Матушка, больше нет никого. Ия выбежала к самому подножию монастыря. Там был спуск к самому морю. Песочный маленький пляж, сразу переходивший в прекрасную синеву, где постоянно блестели ракушки, бегали маленькие крабы, они постоянно копошились смешно в песке, и младшая сестра всегда спускалась посмотреть и поиграть с ними, пособирать ракушки, поиграть с голубями.

-Почему я не птица, которая может взмыть в небо, и облететь всю землю, почему я не краб, который может спускаться и жить под водой, и общаться с рыбками, ну почему же я не океан, море, или даже самое время? - вопрошала она сидя на берегу, - я так хочу быть кем-то значимым! Я им так завидую, они все такие интересные! Птицы могут отсюда улететь, а я не могу, ну почему сестрица Мина? - девушка обернулась в сторону прохода, откуда недавно выбежала, ее рыжие волосы трогали солнечные лучи, ее лицо ласкал теплый бриз, который освежал этот знойный день.

-Ты скоро обезумишь! - прокричала, спускаясь, Мина, она поправляла свое платье, отряхивала от пыли и местами паутины, растрепанные короткие черные волосы, так не хотели приобретать изначальную форму, - вот посмотри на меня! Ты уже не маленькая, а бегаешь и ведешь себя как ребенок, я тебя когда-нибудь с башни монастыря скину! Слышишь меня? Быстро поднимайся, а то мы не успеем вернуться к обеду, она сегодня хлеб с маком испекла, твой любимый! Ты же знаешь, что я на пляж не ногой, бегом возвращайся! - снова начала распаляться Мина, её всегда было легко вывести из себя, и в гневе была очень страшна.

- Ладно... иду, вредина! - пробормотала она и, расправляя свои кудри, поднялась и отряхиваясь пошла в сторону старшей сестры.

Был знойный день, лишь легкое дуновение с моря позволяло вдохнуть благоговейный воздух, наполненный свободой.

- Все быстрее возвращайтесь, Матушка скоро закончит и наконец будем есть, кто последний тот останется без хлеба! - прокричала Ирида, высунувшись из окна и размахивая своими маленькими ручками, видимо Матушка пока вышла.

-Ну вот види… - ее оборвали на полуслове - остановись и очень медленно ползи вдоль стены! - резко перешла на шепот Мина. И все сразу стало ясно, этого боялись все послушницы, а особенно их Матушка.

Монастырь не единственный оплот "жизни" если это так можно назвать. Матушка и 6 ее сестер-послушниц обитали в монастыре уже долгое время на острове Надежды, который окружал бесконечный море или океан, уже никто не знал. У них было два своих поля, пару куриц и корова, а так же яблоня, но росло на ней только одно яблоко, и никогда их не было больше одного. Каждый день оно появлялось снова. Питались они очень скудно, но лишь одну из сестёр это не устраивало. Матушка всегда гордилась своим хозяйством, и выделила каждой из послушниц свою территорию, за которой она должна следить, и был там маленький лесок, с пещерой со святой водой, но им уже очень давно никто не пользовался.

роме монахинь было там еще одно существо, оно обитало везде, но только не на территории монастыря - это отец Время, как его называли девушки. Они всегда существовали вдвоем - монастырь и Время, и никогда время не могло найти их, а выглядело оно весьма устрашающе. Отец был больше острова раза в 3, и был он весь черный, словно ночь, поэтому ночью всегда запрещается выходить за стены монастыря. Его 4 огромные руки, которыми он всегда обыскивает территорию вокруг себя, всегда кружит вокруг монастыря словно слепой котенок. У него не было головы, он ползал по поверхности воды, и не было у него лица, был лишь один циферблат, и не было стрелок, в конце каждого дня он ревел словно подбитый лось, казалось будто он своим ртом сможет проглотить весь монастырь разом. Однако слух отменный у него.

Ия встрепенулась, когда поняла, что происходит, она осторожно зашагала вдоль стены, держась за выступающие кирпичи. Не издавая ни единого звука, она продолжила двигать к проему откуда выбежала, и где ожидала ее старшая сестра, оттуда как раз было видно как на ладони Время. И вот осталось лишь перепрыгнуть по разрушенном колонная затопленную нижнюю часть, как случайно соскользнув с последней колонный она рухнула в воду.

Ветер совсем стих, небо было все так же безоблачно, о Солнце словно титан - недвижимо из своего зенита, и лишь водная гладь начала содрогаться, словно началось очередное землетрясение, когда находится одна плита на другую, когда люди понимают, что нет больше выхода, так и здесь девушки снаружи понимали, что выхода нет, и скоро может случиться непоправимое, что ничто не может быть вечным, даже их маленький мир. Что скоро все благополучно закончится.

Время было неумолимо он приближался с огромной скоростью, словно баллистическая ракета, наведенная на цель, со ста метров, шансов здесь уже ни у кого не будет. Мина подняла голову, с упавшей в воду младшей сестры, и глядела на горизонт, где своими четырьмя руками перебирало невиданное чудище, не было больше еды для него, чем эти лакомства, которые он еще не успел забрать в небытие. Та что была в воде, ей не было тепло, ей не было жарко, Ия поняла свою ошибку, и точно так же она поняла, что больше не будет у нее возможности ее совершить снова.

-Мина, Матушка наверное очень рассердиться, - схватившись за разрушенную влажную колонну схватилась она и держалась на плаву, не было смысла забираться, и идти к остальным, это только больше опечалило бы их, лучше уж так.

-Ия, ну ты и глупая! Это все из-за тебя! - просто взорвалась сестра, она поняла, что больше нет смысла сдерживать свои эмоции, она кричала и слезы скатывались по ее щекам.

В это время в монастыре Матушка, Ирида, и Каллиопа накрывали на стол. Матушка как всегда, с утра сходила и сорвала единственное яблоко, она натерла его и всегда ставила посередине стола, все на него смотрели, но никто не имел права есть его. Ирида всегда носилась вокруг стола, выставляла блюда, для нее всегда была приготовлена двойная порция, иначе начинались ссоры за столом, и кто-то был обделен.

-Ксантиппа! Быстро сюда, надо уже готовиться, а то можем не успеть по расписанию, а ругать снова будут Мину! - прокричала Ирида, но она как всегда врала, ее больше интересовали блюда на столе, хотелось быстрее сесть и уже начать трапезу. Ксантиппа имела свою посуду, она всегда брала ее с собой, чтобы никто ничего не забрал. Она так же никогда не делилась с Иридой, считает, то та слишком заносчива и вообще могла бы есть поменьше. Кассандра всегда читала книги в главном трапезном зале, чтобы далеко ходить не приходилось, это всегда отвлекало ее от чтения книг, она уже давно могла бы написать свою книгу, но считает, что эти напряжения для головы излишне.

-Девочки, а что там на улице... - осознание приходит чуть позже, особенно об этом, их мир за десятки столетий был настолько изучен, что ничего не приходилось не придумывать, не организовывать, все возможные книги были прочитаны не на один десяток раз, вся еда перепробована так же не сотню и не две раз. Они только и успели понять, что кто-то там с наружи только что их приговорил.

Непостижимость этой ситуации, впервые произошедшей, так поразила, что они лишь обернулись в сторону окна и поняли, что местоположение больше не будет секретом. И лишь начала содрогаться водная гладь в общую комнату вернулась недоумевающая Матушка:

- Что случилось? Кто на улице? Почему они там? - взревела она нечеловеческим голосом, и подбежала к окну, она как и все осознавала тщетность абсолютно всех действий, которые только можно было бы предпринять. Она проследовала к столу и пустилась, отодвинув стул, на него.

- Кто их вообще выпустил? Где Мина? Почему она не следит за вами? - поток нескончаемых вопросов терроризировал девушек, что находились рядом с ней. Они поступили так же, проследовав к столу. Все ждали неизбежного. Время уже должно их поглотить, чтобы цикл Земной перезапустился, и отсчет временных лет начался заново. Ведь лишь из-за них одних это все не происходило, пока была хоть какая-то "жизнь" на земле.

Время размахивая своими гигантскими руками начал уничтожать посевы пшеницы с одной стороны, и двумя другими сам монастырь. Все это он с корнем с землей вырывал и забрасывал в свой огромный рот, словно свинья поедала помои в своем корыте. Он жадно и бесчеловечно расхищал луга, обрушал остатки монастыря, все рушилось в воду. Не было слышно ни единого женского крика, ни единого звука, все происходило в гробовой тишине, словно кроме Времени больше здесь никого и не существовало. Кровь. Она стекала по разрушенной постройкам, где-то были видны клоки ткани, волосы. А он все продолжал ровнять рельеф в единую водную гладь. Пятна крови в воде , всплывающие части тела. Все было съедено, Время никого не пощадило, у него нет глаз.