Самый бессмертный

1.

Для Бейли

Тысячу раз звучит «прощай», и прибрежные скалы пустеют. Туата не хотят дольше необходимого думать о смерти. Туата не любят моря. Из-за моря они пришли в Ирландию, сожгли свои корабли, и когда-нибудь канут туда же — в забвение, в бездну. Только один остается в скалах: глаза у него цвета моря, и серебряная кайма на одеждах, и складка рта как из камня. Человек может бесконечно смотреть, как горит огонь, волнуется море, и как войско идет мимо на битву.

Море по-ирландски зовется Ллир. Туата, стоящий на скалах — Мананнан Мак Ллир. Сын Ллира и властелин моря. Исполняющий обязанности, потому что сам Ллир ушел на покой, похоронил одну жену и взял другую, и даже переселился на сушу, где и процветает в благости и мудрости в окружении старых друзей и новых детей. А повелевать на путях оставил сына. Так что Мананнан действующий бог, и его расположения ищут все, потому что все куда-то идут, в том или в другом смысле.

Мананнан никому не враг. Возможно, поэтому он какой-то не совсем Туата. Мананнан будет здесь, покуда будет море, а если настанет день, когда море умрет... что ж, тогда некому будет и искать Мананнана.

Усилием воли морской владыка стряхивает с себя оцепенение: он полагает, будто оно — оборотная сторона вечности, на которую он обречен, и подзывает колесницу. Белогривые кони летят по волнам и уносят своего бога в чертоги на Инис Витрин — Стеклянный остров, где тот вверяет себя прохладным рукам своей единственной и любимой.

* * *

— Приветствую тебя, лучший из Туата.

— И тебе мир, Великий Балор.

Немного помолчали, наслаждаясь обоюдной вежливостью. Великого Фомора следовало принимать со всею возможной роскошью, он царь и чувствителен к вещам подобного рода. Все они чувствительны. Сам Балор тоже, очевидно, весьма тщательно выбирал нынешний облик: половина его лица, включая глаз с отравленным взглядом, скрыта сегодня маской, цельноточенной из белой кости, черные волосы собраны в высокий пучок. Драгоценные гребни в волосах и драгоценные перстни на пальцах. Одежды из стального шелка, половинный доспех из перламутра. Оружия нет.

Мананнан не хочет выглядеть роскошнее гостя, хотя мог бы: к его услугам сокровища подводных кладовых. Серебряного перстня его отца вполне достаточно для тех, кто понимает, какая заключена в нем сила, а левое запястье обвивает морской дракон в бирюзовой чешуе — еще один символ изменчивой стихии. Вечное и живое. Комбинация Мананнана.

— Если фомору надо выбирать, кому довериться, фомор выберет море, − сказал Балор, переходя к делу. — Мне нужно спрятать дочь. Причины я не хотел бы объяснять.

Мананнан вежливо приподнял бровь. Нужно, значит нужно. Слишком большое доверие слишком обязывает. Меньше знаешь — за меньшее тебе отвечать. Смешно пользоваться такими аргументами, будучи единственным в обозримом пространстве повелителем стихий.

К тому же Мананнан не глух и не туп, он слышал о пророчествах. У Балора множество сыновей, но дочь одна, и предсказано, будто сын от нее убьет Балора. И к своим ему не обратиться, пожалуй, потому что у фоморов три царя, и ни один из тех двух не откажется иметь такое средство шантажа в адрес Великого Фомора.

− Где бы ты хотел, чтобы я поселил царевну?

− В месте, со всех сторон окруженном водой. На острове Тори есть хрустальная башня, она подойдет. Башню я отдаю ей, а ты, коли на то будет твое согласие, властью своей обеспечишь ей уединение. Посещать ее могут только женщины.

Не то, чтобы Мананнан ожидал увидеть роскошно цветущую деву — он вообще ничего не ожидал, поскольку был достаточно мудр для того, чтобы не составлять предвзятых суждений. Однако и он в глубине души был изумлен, когда к нему доставили худого пугливого ребенка — прикоснись и сломается! − в сопровождении столь же запуганной няньки. Этне не вошла еще в брачный возраст. Великий Фомор взял на себя труд позаботиться о роковом пророчестве заблаговременно. Никто из женщин не сказал ни слова, пока их водворяли в хрустальную башню: видимо, их лишило дара речи величие сил, решавших их судьбу.

Спасибо, что отец вообще ее не убил. Видимо, Балор все-таки любил свою принцессу.

Мананнану был привычен этот суровый пейзаж, он ведь и сам здесь вырос, и был его частью от сотворения времен. Да, небо серое, море бурное, ветер валит с ног. Высокая влажность и корка соли буквально на всем. Если Этне будет гулять, ей потребуются митенки.

— Она что-то значит?

Мананнан задумался, отвечая на вопрос Фанд, и, как обычно, нырнул глубже, чем собирался.

— Она скоро вырастет, — сказал он, — и займет свое место среди персонажей легенд. Довольно важное место, судя по всему, потому что пророчества касательно великих обойти нельзя, как ни старайся. Едва ли это удастся даже Мудрому Балору. У нее слишком мало времени, чтобы что-то значить самой по себе. Сейчас как раз это время.

— Я не могу утишить ветер, потому что иначе то место просто рассыплется, — продолжил властелин морей, — оно сшито ветрами и стоит на воде. Но я мог бы отправить туда тюленей лежать на прибрежных скалах, она сочтет их забавными. Скажу китам, куда им плыть, пусть наблюдает их игры с берега. И, может быть, послать туда дельфинов?

— Это не мое дело, — ответила Фанд.

Он не рассчитывал, что Фанд поймет. В конце концов, будучи настолько бессмертным, привыкаешь сбрасывать со счетов некоторые вещи. В области понимания действительно важных вещей ты всегда будешь одинок.

Время пришло, она выросла и стала прекрасна — прикоснись, и зазвенит! Но где есть охраняемое сокровище, там всегда найдется похититель. Мананнан не знал, сколько там было любви. Была ли она вообще? Для Этне Киян, сын Диан Кехта, был, в сущности, единственным мужчиной на земле, она его не выбирала. Для него... ну что ж, для него это была дерзкая выходка, изобретательная пакость, а если предположить, что он знал о пророчестве — да кто ж про него не знал! — то и подвиг, учитывая, что на земле Ирландии должен остаться только один народ, и Туата де Даннан не хотят, чтобы это были фоморы. Справедливости ради, это единственный подвиг, которым прославился Киян.

В следующий раз Мананнан услышит о Кияне лишь в связи с его смертью, бессмысленной и лишенной не только героизма, но и хорошего вкуса, ибо Туата, честно говоря, особым изяществом не отличались. Попался сыновьям Туиреанна, своим же отдаленным родственникам, на их земле, попытался укрыться от них в свином стаде, изменив облик на свинский, но был раскрыт и убит ими. И то прошло бы стороной, не достигнув ушей многих, если бы не суд по делу об убийстве, который вершил блистательный сын Кияна, восседая на троне, уступленном ему королем Нуаду. Диан Кехт был тогда среди знатных Туата, однако не требовал виры. С обычной сардонической складкой у рта взирал он на тех, что одарены способностью любить, но с легкостью лишают других их любимых, на тех, что убивают и ранят себе подобных, а от него требуют, чтобы он исправил их деяния — или деяния таких, как они. Моя кровь — против моей крови, как я могу требовать виры? К тому же, подними он свой голос — и непременно нашелся бы завистник или недруг, кто спросил бы: а где другой твой сын, Миах? (1) Нет, Луг Самилданах, Луг Всеискусник не лишил преступников жизни тут же на месте. Он послал их на подвиг: добыть волшебные предметы, надобные им для грядущей великой войны, и исполнить прочие ритуалы, и они положили жизнь на пользу Туата, а когда погибли, совершая последнее из великих деяний, кто-то сказал, что Самилданах обошелся с ними, как со свиньями, пустив в дело все, что было у них: и мясо, и кожу, и щетину...

Итак, негодник прокрался в стеклянную башню Этне в числе служанок, переодетый в женское платье. У него был Дар, который не назовешь честным: перед ним сама собою открывалась любая дверь, и закрывалась за ним. Понятно, почему из всех детей Диан Кехта этот не пошел по стопам отца: ибо зачем утруждать себя годами тягостного учения, будучи одаренным в иной сфере? Сердечная боль, которую испытал Мананнан, поместилась где-то там, в той сфере, где он был одинок, шум прибоя глушил ее, или, скорее, впитывал ее в себя, делал ее частью себя. Ничто не мешало Мананнану убить Кияна на месте, Балор, вероятно, остался бы доволен... если бы в этой ситуации он вообще мог быть доволен. Но, во-первых, в разумении Мананнана пророчества наступали с неотвратимостью приливов, и глупо было пытаться избежать их, проливая кровь. К тому же это была кровь Диан Кехта, которая стоила дорого даже без оглядки на то, что в жилах Диан Кехта текла та же кровь, что у Нуаду, Владыки Туата. Великий может убить великого только в битве, но не когда волею случая тот оказался в его власти. Это не по-королевски. Ну и, в конце концов, если бы он сделался врагом Туата только потому, что их врагом был Одноглазый Фомор, не значило бы это, что он, Мананнан, встал под руку Одноглазого Фомора?

Он отослал Кияна к отцу, хвалиться его деянием, и усилил охрану, однако весть мигом долетела до Балора, и он явился, гневный как грозовая туча.

— Кому верить, если не верить тебе, Мананнан!

— Я мог быть ее тюремщиком или быть ей отцом — ты предоставил мне выбор. Разве ты хотел, чтобы я был жесток?

— Не говори, будто ты не можешь быть жесток.

Мананнан пожал плечами. Он был стихией. Он мог что-то упустить, мог чем-то пренебречь, что-то мелкое могло ненароком попасть под копыта коней, влекущих его колесницу. Жесток? Да полноте.

— Что ты собираешься делать?

— Она в тягости, — сказал Балор. — Нет смысла делать что-то сейчас, потому что единственный, кто мог бы изгнать плод из чрева, оставив в живых мать, по нелепому стечению обстоятельств мифа является плоду дедом, и не навредит своей крови.

— Посягнуть на свои плоть и кровь означает навлечь на себя тяжкое проклятие, — мимоходом заметил Мананнан.

— Я так и так проклят, — прорычал Балор. — Рассказать тебе про этот глаз, или ты и сам все знаешь?

Мананнан знал. Все знали, что когда Балор был царевичем, то заглянул в щель между ставнями в чертог, где друиды его отца варили зелье столь ядовитое, что он лишился чувств, только увидев его. С тех пор его глаз приобрел способность убивать все живое, выжигать траву и делать бесплодной землю, и посему Балор держал этот глаз закрытым.

— Как богато одарено было бы это дитя, имея двух столь достойных предков, — вновь сказал Мананнан. — Если и воспитать его по-королевски, он мог бы стать великим мужем.

— Вот это меня и пугает, — Балор сказал это хмуро, но Мананнан расценил его слова как вынужденную шутку — и как мировую. — Может родиться и девочка.

— Девочка передаст по наследству великую кровь. Диан Кехт ценит свою дочь не меньше, чем сыновей. Почему бы нам не ценить его внучку? И твою, о Балор.

— Не говори мне о Диан Кехте!

— Договоримся так, — подумав, решил Балор. — Я не стану забирать Этне. Ты хранил ее до сих пор, сохранишь и впредь, потому что я не знаю могущества превыше твоего. Но рожать она будет в присутствии моих людей — и в отсутствие твоих! Потому что если здесь сумели зачать ребенка, то сумеют его и подменить.

* * *

Дело свершилось зимней ночью, в грозу. В стеклянной комнате метались черные тени, и дело, несомненно, там творилось злое. Он выходило злым, с какой стороны ни посмотреть, и Балор шел твердым шагом к своему предсказанному концу, ибо хорошее пророчество, несомненно, предполагает и меры своего предупреждения. Посланцы его имели твердые инструкции, и когда было объявлено, что дочь короля родила мальчика, один из фоморов вышел на балкон, опоясавший башню, сказал прощальные слова, и младенец выпал из его рук прямо в бурное море, бросавшееся на скалы.

И море приняло его в свои ладони. А море — вотчина Мананнана, нет ничего, что оно не отдало бы ему, если он попросит. И Мананнан сказал Лугу приветственные слова.

* * *

Время на Инис Витрин течет как песок сквозь пальцы: ничто не сдвинется с места, пока горсть за горстью не переберешь весь пляж. Туман укрывает холмы, дождь струится по стеклам, в чертоге так тихо, что слышно, как мокнут сады. Голова Мананнана лежит на коленях у Фанд, обтянутых шелком бирюзового цвета, ее локоны свисают по сторонам его лица: повелитель вод как будто дремлет под водопадом. На Инис Витрин легко позабыть, что было прежде, а что — после, перепутать то, что было, с тем, что будет.

— Дети важны, — негромко говорит она. — В вашей семье все потрясения так или иначе связаны с детьми.

Мананнан задумывается, бывал ли он когда-нибудь потрясен.

Когда Ллир устранился от дел и передал свою власть сыну, он поселился на суше в большом доме, решив вести жизнь такую же, как равные ему, и женился на дочери короля Аррана Аобх, и был счастлив. Родил четверых детей: трех сыновей и старшую дочь, в которой души не чаял. Овдовел. Женился вторично на сестре первой жены, Аоифе. Мананнан подозревал, что Ллир и сам не понял, что это другая женщина, и просто продолжил прежние отношения вместо того, чтобы строить новые. Патриарх пребывал в блаженном умиротворении, и Мананнану, в сущности, не было до него дела, кроме как время от времени выражать почтение отцу, его семье, его кругу, и устраивать ежегодные пиры в их честь. Поэтому случившееся грянуло над ним, как гроза — да что такое гроза? Он бывал в центре тысячи гроз.

Молодая жена оказалась ревнива — и к кому бы. К падчерице и пасынкам, своим же племянникам. Она отвела детей на озеро и произнесла над ними заклятие, превратив их в четырех лебедей. Триста лет должны они были провести на тихом озере Лейк Дарвра, еще триста — на море Мойл, и еще триста — в уединенном месте на остове Глора, и лишь тогда вернулся бы к ним человеческий облик. Преступницу раскрыли быстро и поставили перед ее отцом, имевшим над нею власть, и она раскаялась, содрогаясь от ужаса перед своим деянием. Приговор не замедлил: крови ее не пролили, но возместили равной мерой — произнесли над нею заклятие, и женщина растаяла, превратившись в духа воздуха, и унеслась прочь, хлопая невидимыми крыльями и пронзительно крича. Мананнан помнил, как не мог он смотреть на отца — слишком сильную боль причинял ему этот вид. Старик потерял всех, на ком отдыхал его взор, кто радовал его благородную старость.

Тем не менее, Ллир не покинул своих детей: он отправился к берегу озера, где плавали его лебеди, построил на берегу его новый дом, и ежедневно спускался к воде: на берегу играла музыка и велись ученые беседы, возвышавшие разум, и состязались барды. Лебеди стали приплывать, внимать, участвовать в играх, но самое главное — они были со стариком все эти триста лет.

Однако когда эти годы истекли, мысль о разлуке стала тяготить Ллира. Именно тогда Мананнан стал чаще бывать с ним: старику нужна была опора, о которой он не думал прежде, будучи лишь дающей стороной. Теперь присутствие сильного сына, само его существование, мысль о том, что вот уж этому-то никто не навредит безнаказанно, давали ему слабое утешение в его горести.

— Послушай меня, Мананнан, — сказал отец. —Я не смогу с ними быть на море Мойл, но ты должен приглядеть за ними. Они твоей крови, вы все моей крови, хоть они и сводные тебе — я никогда не думал, что для моих детей это будет важно.

— Я бы приглядел, даже если бы ты не попросил.

Отец похлопал его по руке.

Первая из этих новых трехсот зим ознаменовалась такой бурей, что посреди нее едва выжил и сам Мананнан. Не было ни верха, ни низа, только молнии и мокрый снег, и ветер, могущий унести упряжку волов за край земли, если бы он нашел ее посреди бурного моря. Как будто все проклятия изверглись на его голову из всех глоток мира. Несколько дней и ночей, неотличимых друг от друга, Мананнан метался по волнам, выкликая имена детей:

— Фионуала, Аэд, Фиахтра, Конн! — и когда каким-то чудом вернулся на Инис Витрин, был так обессилен, что покорно отдался в руки Фанд и позволил вернуть себя к жизни с помощью нехитрой домашней магии и обжигающего грога.

Лебедей он нашел через несколько дней, замерзших и полумертвых, но всех — в прибрежной пещере. Лебедь-сестра крыльями укрывала братьев. Там они спрятались, там и остались, и в этих краях их уже навещали немногие, кто их помнил, а история Ирландии катилась своим чередом.

Через триста лет лебеди перебрались в предписанное им уединенное место, да вот незадача — оно уже не было столь уединенным. На острове Глора поселился святой человек, славивший нового бога и не евший мяса, добрый ко всему живому и проповедовавший любовь. Лебеди, истосковавшиеся по ученой беседе, стали слушать его, и вскорости были обращены.

За эти последние триста лет в Ирландии переменилось все, и среди тех, кто пришел к лебедям в день их Великого Возвращения, они увидели очень мало дорогих им лиц. Однако Мананнан был там и увидел, как перья пали наземь, а перед ним стояли три дряхлых старца и сгорбленная старушка. Глаза их, однако, светились, потому что свершилось чудо, которого они ждали три раза по триста лет. И они тут же умерли и рассыпались в прах, и казалось, что от этого им вышло невероятное облегчение, потому что они слишком устали вести жизнь в птичьем обличии. Их похоронили в одной могиле, как в гнезде, и те, кто видел всю историю целиком, плакали при этом, но таковых было немного.

Именно тогда Мананнан впервые задумался о своем бессмертии.

1 Диан Кехт убил своего сына Миаха, по официальной версии мифа — из-за того, что Миах превзошел отца в искусстве врачевания, научившись воскрешать мертвых. Альтернативная версия изложена в рассказе «Все коровы с бурыми пятнами».

2.

— Я держал тебя на руках, так что давай попросту, без божественности, — предложил Мананнан.

Луг согласился и пригасил сияние своего лика. В конце концов, Мананнан тоже был стихией не из последних, и хотя кровного родства меж ними не было, Луг помнил, кто спас ему жизнь, вырастил, воспитал, и когда дал ему все, что мог — отослал на усыновление к королю Испании. Это был знаковый жест, потому что исстари водится — владыки Ирландии прибывают из Испании.

— Итак, у тебя все есть. Власть, победа, любовь народа, лучшая женщина Туата...

— ...Дочь Дагды, — продолжил Луг с чуть заметной иронией.

— Ну, это ее не портит. К тому же есть и другие женщины...

— О да. Король не спит один. Недаром же моим именем назвали праздник урожая.

— Ну что ж, солнце стоит в зените.

Они выпили за это.

— Но ты понимаешь, Мананнан, что если солнце взошло в зенит, то самим ходом вещей оно там не останется. Кто приходит после нас? Мы были — Нуаду, Гоибниу, Дагда, Огма, Диан Кехт, Мананнан, Луг... У нас были свои лица и имена. А нынешние, кого ни возьми, все Мак-то-то. Поколение детей, ничего не свершивших.

— Ты говоришь это Мак Ллиру, Луг.

— В твоем случае Ллир может гордиться. Что такое Луг? Всего лишь блик на доспехах. Яркий солнечный зайчик. А Мананнан — он как кайма всей картины, сложная вязь, пронизывающая историю Туата, возникающая в сюжете то тут, то там. Мананнан — он как море, держащее на ладони нашу Ирландию...

— Я хотел сказать, что понимаю. Но едва ли ты поверишь, если я скажу, что я это чувствую.

— Прочувствовали уже без тебя.

— О. Хочешь сказать, тебе уже накаркали?

— Они дали мне сорок лет, Мананнан. Какой след я могу оставить после себя за одну человеческую жизнь посреди толпы бессмертных богов? В этом есть ирония, Мананнан. Единственный, с кем я могу об этом поговорить — был и будет всегда. Ну да ладно, великому мужу не к лицу плакаться. Я слыхал, ты взял побежденных фоморов под свое покровительство? Скажешь ли ты мне, что они замышляют, и грозит ли моему народу новая опасность?

— Если и грозит, то не отсюда. Фоморы встали на северных островах, но они пробудут там недолго. Вам отныне нечего делить. Они выбрали для себя морские пучины.

— Они всегда были странными.

Мананнан улыбнулся: никогда не замечал за Лугом страсти к преуменьшению.

— Как можно жить под водой? Они ж не рыбы?

— Они ставят на дне морском прозрачные купола, где есть воздух. Их лодки могут плавать не только поверху, но и в толще вод. Пучина полна тайн и неведомых сокровищ, Луг, я даже не знаю, кто будет в итоге счастливее — победившие Туата или же те, кому хватило отваги изменяться в подвижной среде. У них есть одежда, которая их защищает: стеклянные колпаки и непромокаемые костюмы. Ну и ты сам знаешь, что любой фомор наполовину принадлежит потустороннему миру, а высшие могут принимать любой облик. Ну превратятся они в рыб...

— Минуй нас! — быстро сказал Луг. — Можешь вообразить себе, что это будут за рыбы? Представь, если они со временем начнут выходить на сушу и громить города?

— Думаю, что со временем узнаю.

Мананнан внезапно сделался рассеян, потому что, во-первых, и в самом деле попытался себе представить будущность фоморов. Он навещал их строительство, наблюдал за чудесами, которых от него не скрывали. Он испытывал к новым подводным жителям живой и искренний интерес потому уже, что они осваивали его вотчину и теоретически становились его народом — точно так же, как тюлени или дельфины.

Он хотел бы знать, как живет сейчас Этне. Она была чужой среди своих с тех пор, как над нею было произнесено пророчество. Не стала ли она еще более чужой, когда пророчество исполнилось?

С другой стороны, Этне была единственной выжившей из царских родов фоморов. Эту карту можно было правильно разыграть: кто-то наверняка возьмется.

— Знаешь, какая смерть мне суждена? — спросил Луг. — Мне на роду написано — утонуть!

* * *

Мананнан никогда не представлял, на что похож Инис Витрин в его отсутствие. Он считал себя свободным от времени, и думал, что это благословение, пока время не сыграло с ним злую шутку. Во всяком случае, Мананнан предпочитал винить в случившемся именно время.

Когда его не было дома, Инис Витрин пустел: Фанд оставалась одна, наполняя чертоги лишь легкими шагами, вздрагивая от внезапных звуков, которых тут не должно быть. Она, наверное, скучала, а потом начала сходить с ума. Она познала все оттенки времени во всей его пустоте. К тому же она, вероятно, думала, что Мананнан не один, и представляла себе его с Этне, Владычицей Морской. И была не так уж неправа, хоть и называла дружбу и взаимный интерес другим именем.

Так что когда Мананнану донесли о том, что на его земле разыгрывается драматическая коллизия, и что его жене грозит недвусмысленная опасность, он рванулся спасать... всех, но, по правде говоря, не поверил.

Понимание пришло позже, когда на ступенях Счастливого дворца он увидел пятьдесят вооруженных дев, расступившихся пред ним с большой неохотой, а в самом зале — двух прекрасных женщин и одного мужчину, которого никому в Ирландии не требовалось представлять.

Фанд была беззащитна. И перед героем, и перед его оскорбленной женой, и уж разумеется перед толпой служанок, каждая из которых держала нож. Для полноты картины не хватало только разъяренного мужа, и вот он здесь: непреодолимая стихия в отблесках молний. Она, должно быть, чувствует себя дурой. Более всего желала бы, чтобы ничего этого не было. Все, что ей нужно сейчас — это уважение.

Итак, Кухулин. Внебрачный сын Луга, ныне уже не живущего. При определенных обстоятельствах этого молодца можно было бы рассматривать как внука, однако у нас тут совсем другие обстоятельства. Луг был другим. Его воспитывали во дворце, обучая искусствам и ремеслам: он мог обставить барда и выиграть в фидхелл (2) у короля. А Сетанта (3), герой нового поколения, рос на заднем дворе, с собаками, и все его подвиги сводились к тому, что он опять кого-то там убил или с кем-то хтоническим переспал.

Простоватый малый, ведомый одним лишь собственным «хочу», мускулистый и волосатый, в грязных сандалиях. Он и своей-то жены не стоит, благословленной даром красоты и даром целомудрия, даром нежной речи и даром ученой беседы, и даром искусной вышивки. Среди тех, кто нынче тут собрался, с ним следовало считаться менее всего: бедняга был бы оскорблен, если бы Мананнан сказал это прямо, но сейчас была не его очередь говорить.

— Я понимаю, — рекла Эмер, жена Кухулина, дочь короля, — что новое желанней, чем старое, и чужое влечет сильнее, чем свое, но вспомни, муж мой, что и я когда-то была для тебя желанна, и ты свершил великие подвиги, чтобы получить меня у моего отца Форгалла. Как бы хотела я вновь стать первой в твоем сердце, как то подобает по закону и совести.

Красивая зрелая женщина, ни разу не богиня, против которой Фанд выглядела как подросток, ни на час не старше, чем в тот день, когда впервые ступила на Инис Витрин.

Кухулин молчал, поглядывая то на одну, то на другую, и, по-видимому, чувствовал себя попавшим как кур в ощип. На Мананнана он старался не глядеть. Он, конечно, мог убить двадцать семь человек одним броском копья, но с богами и стихиями до сих пор не связывался. Мананнан же, когда в числе прочих вариантов обдумывал сворачивание кухулиньей шеи, отмел эту идею как нежелательную: любое насилие в этой расстановке сил привело бы к бойне, причем большинством погибших оказались бы женщины, и это совсем не то, что стоило проделывать на глазах у Фанд. К тому же это был его собственный дом, и Мананнану не хотелось пачкать полы!

— Муж не вернется к тебе, Эмер, если на то не будет его доброй воли, никто не заставит его, хотя я думаю, что он не стоит тебя, если не ценит твоих достоинств, так что решать здесь не тебе. Фанд не уйдет с тобой, Кухулин, если не пожелает, так что и ты не будешь здесь выбирать. Фанд не останется здесь против ее воли, потому что я хочу, чтобы она была счастлива, а если я не могу дать ей счастья — то и видеть ее несчастной я тоже не хочу. Так что и мое слово здесь весит немного. Одна лишь Фанд будет здесь решать, а мы подчинимся. И еще, Эмер, вели своим девушкам сложить оружие у подножия лестницы: крови здесь не будет. Я сказал.

Фанд зябко повела тонкими плечами. Посмотрела на Кухулина, как будто не понимая, что он тут делает. На Эмер не стала смотреть вовсе.

— Я остаюсь здесь, — промолвила она неуверенно. — Ведь у Кухулина есть верная и любящая жена, пример и укор всем нам. Ведь я тоже жена, и другой у Мананнана нет. Как же я могу обречь его на одиночество, как я могу сделать такое, чтобы здесь никто не ждал его из странствий?

Эмер важно кивнула и взяла мужа за руку. Кухулин, видя, что все решилось без его вмешательства, неучтиво направился к выходу.

— Постой-ка, — окликнул его хозяин морей, стягивая с плеч переливчатый плащ. — Еще одно, на всякий случай...

Взмах плаща между Кухулином и Фанд стер из их памяти облик друг друга. И хотя касательно Кухулина Мананнан был убежден, что и вспоминать там нечего, немного волшебства не помешает.

* * *

Минуло сколько-то времени, и стало совершенно очевидно, что Туата потеряли Ирландию. Боги повывелись, герои и те измельчали. Лишь немногие остались из тех, кто был прежде, и первый среди них Мананннан, один ни на йоту не утративший своего былого могущества. Посему ему вручили право решать судьбу народа.

— Вы можете уйти под землю, — предложил он.

— Что ты сказал? — переспросил Дагда. — Кем ты нас считаешь, разве мы крысы, чтобы забиться в норы, разве мы фоморы, чтобы, как рыбы, кануть в море?

— Кто сказал — норы? Разве я забыл, что говорю с лучшим строителем Туата? Не норы, но подземные дворцы, наследующие великолепие Тары. Каждый получит свой сид, в котором будет властелином, и ваша жизнь не изменится: вы будете проводить время в пирах и хвалиться друг перед другом роскошью своих покоев.

— О, тогда я голосую за сиды, — вмиг переменился Дагда, спохватившись, что он и впрямь тут лучший строитель, и имеет шансы всех затмить. — Я хочу тот курган на реке Бойн, и сделаю из него нечто такое, чему будут изумляться и через тысячи лет! Э, Мананнан, а мои сыновья получат отдельные угодья, или я должен терпеть их под своей крышей?

Некоторое время Туата оживленно делили Ирландию, и ни один из сыновей Дагды не остался обделенным... Правда, позабыли про Оэнгуса, который как раз в это время переживал очередное любовное увлечение, а посему не присутствовал. Но как показало будущее, этот хитрец вполне способен сам о себе позаботиться (4)

— А как же наше бессмертие, Мананнан?

Все, мнившие себя великими, притихли. Ведь именно Мананнан был для них подателем вечной юности, и Туата думали, что это само собой разумеется, и так будет вечно. Сотни глаз смотрели на Мананнана настороженно, испуганно, возмущенно... Владыка всех путей вздохнул и напомнил себе, что это его народ.

— Моих воскресающих поросят получил Луг... так или иначе (5), и вместе с ним они отошли в легенды.

Разочарованный вздох пронесся по обветшавшей Таре: ибо зачем им подземные сиды, если в них только умереть?

— Но вы всегда можете рассчитывать на яблоки из моих садов (6), друзья. Я открою для вас дорогу на Инис Витрин.

Гораздо хуже прошли выборы верховного короля, потому что Мананнан определенно не собирался и дальше влачить это ярмо. В конце концов голосами молодых победу одержал старший сын Дагды, а недовольные — среди них оказались престарелый Ллир и Мидхир, владыка загробного мира, считавшие себя божествами высшего ранга, удалились в свои новые владения и приступили к их благоустройству, выходя на поверхность лишь в звездном свете и немеряно пугая своими дивными процессиями новых обитателей этой земли, уже отнюдь не дивных.

Все меньше своих собиралось для беседы у домашнего очага.

— Эта жизнь не для меня, — сказал Диан Кехт. — Не сочти меня старым брюзгой, Мананнан... А и сочти, что мне в том за беда! Какая мне радость в пирах и прогулках? Вспомни, раньше в Тару не пускали того, кто не владеет ремеслом или искусством, а сейчас они любому новому лицу рады. Крестьян к себе таскают пировать и танцевать — и смеются, когда бедолаги возвращаются к семьям через сотню лет. Девы выходят наружу искать себе дружков среди смертных — а раньше требовали подвигов за право с ними возлечь.

— Если ты говоришь, наверное, так и есть, — ответил на это озадаченный Мананнан, который не чувствовал времени. — Но чего же ты хочешь?

— Ты владыка путей, Мананнан, и я, вероятно, хочу твоего благословения. Мир велик, а Ирландия — всего лишь зеленый остров в ладонях моря. Наслышан я, что к западу лежит Земля Белых Скал. И что с того, если я поищу в ее долинах место для себя? А там, глядишь, и дальше... Ведь я далек от мысли, что достиг совершенства в моем ремесле. Вот, к примеру, слыхал я нечто странное о чудодейственных свойствах синей плесени... Впрочем, друг мой, тебе это вряд ли интересно. Но путь туда далек, и ты не осудишь меня за мое желание достигнуть чужих берегов без риска. Иначе говоря, могу я рассчитывать на твое покровительство, Мананнан?

— Несомненно, благородный Диан Кехт, — рассеянно сказал Мананнан. — Ты прибудешь в Уэльс целым и невредимым.

Рассказы о дальних странствиях всегда будили его воображение. Он и сам подумывал оставить на время привычные ему зеленые берега и пуститься куда-нибудь подальше, узнать, что там за горизонтом, какие там еще таятся неведомые острова... Надо только найти подходящую компанию (7).

— Есть земля и дальше, — сказала Бригит, неслышно подойдя к мужчинам. — Такая, причем, что даже ты, Мананнан, там не властен, потому что не со всех сторон подходит к ней море. Вместо моря там дремучие леса, и когда я думаю о них, они меня волнуют.

— Но не будешь же ты жить там одна?

— Почему бы и нет. Что нужно для жизни одной скромной богине (8): разве что коза.

2 Настольная игра, вариант шахмат, была в чести при дворе Нуаду. Луг доказывал свои достоинства при дворе, в том числе, играя в фидхелл.

3 Сетанта — детское имя Кухулина.

4 Оэнгус обманом выжил отца из его собственного сида и воцарился там, после чего Дагда утратил свое влияние среди обитателей сидов.

5 Воскресающие поросята, чье мясо давало племени богини Дану вечную молодость, были украдены третьими лицами по приказу Луга.

6 Иначе говоря — яблоки Авалона, аналогичные по волшебному действию яблокам из садов Гесперид. Яблоки Фрейи, дарующие вечную молодость богам скандинавского пантеона, определенно из той же корзины.

7 Мананнану суждено осуществить эту мечту: он сопровождает Брана в его великом путешествии.

8 Из всех ирландских богов-эмигрантов Бригит в результате устроилась лучше всех: она перешла из языческого пантеона в христианский и почитаема в нем как Святая Бригита.