Самайнская тыква

Глава 1

Дарен приехал за три дня до Самайна и первым делом чуть не спалил нашу калитку. Я как раз сидела на скамейке возле крыльца и пыталась заставить последнюю связку рябины выглядеть хотя бы немного похожей на оберег, а не на веник, который кто-то забыл выбросить после уборки, и пальцы уже успели окоченеть от сырого осеннего воздуха. Шерстяная нитка цеплялась за заусенцы на коре, а ветер то и дело швырял мне в лицо мелкую морось, пахнущую землёй, дымом из соседских труб и начинающими преть листьями.

За изгородью хлопнуло. Не громко, скорее – сухо, как если бы кто-нибудь переломил толстую ветку, и я подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть сначала сизый дым, потом россыпь золотистых искр, а следом наша калитка сама собой распахнулась настежь и с такой силой ударилась о столб, что сидевшая на заборе ворона возмущённо каркнула, подпрыгнула и тяжело перелетела на соседскую крышу.

На дороге стоял Дарен – высокий, всё ещё по-мальчишески худой, хотя за месяцы, проведённые в Академии, плечи у него заметно раздались, а в осанке появилось что-то новое, уверенное и слегка вызывающее. Будто вместе с форменным плащом сводному брату выдали ещё и право смотреть на весь остальной мир немного сверху вниз. Тёмные волосы намокли и прилипли ко лбу, зато новый плащ сидел на нём так безупречно, словно дождь попросту не имел права портить академическую форму. Серебряная застёжка под горлом поблёскивала даже под серым осенним небом, а на груди хорошо был виден знак Академии – три переплетённых круга и тонкая вертикальная молния.

Дарен заметил, куда именно я посмотрела, и уголок его рта тут же пополз вверх, потому что он никогда не упускал случая убедиться, что произведённое им впечатление действительно заметили.

– Ну? – протянул брат, небрежно опустив дорожную сумку на землю и чуть расправив плечи.

Я медленно поднялась, стряхнула с юбки мокрые листья и посмотрела сначала на него, потом на калитку, на верхней перекладине которой уже тлело вполне отчётливое чёрное пятно.

– Что «ну»?

– Ничего не заметила? – Дарен приподнял бровь, а в голосе прозвучало почти оскорблённое недоверие.

Я снова перевела взгляд на обугленное дерево, от которого тонкой струйкой поднимался дым.

– Заметила, и, если папа увидит калитку раньше, чем ты её починишь, боюсь, домой ты вернулся ненадолго.

Улыбка на лице брата дёрнулась и почти сразу исчезла.

– Я про заклинание.

– А я про калитку.

За спиной Дарена недовольно фыркнула кобыла наёмной повозки, а извозчик, красноносый старик в промокшей фетровой шляпе, подтянул поводья, покосился на обгоревшую перекладину и неодобрительно причмокнул.

– Молодой господин, ежели вы так всё время развлекаться будете, я в следующий раз доплату возьму. За страх… потому как моя кобыла от каждого вашего фокуса шарахается так, будто за ней демоны Самайна гонятся.

– Вам заплатили. – Дарен даже не обернулся.

– За дорогу заплатили, – старик шумно втянул носом воздух и поправил шляпу, с полей которой стекала вода. – А не за то, чтобы кобыла у меня окочурилась раньше времени.

Я прикусила губу, однако смешок всё равно вырвался, и Дарен, конечно же, это заметил.

– Смешно?

– Немного.

– Ну уж не тебе-то смеяться...

Вот теперь всё встало на свои привычные места, словно последние три месяца его отсутствия были лишь короткой передышкой, после которой дом снова вернулся к старым правилам.

Три месяца Дарена не было дома, и я почти забыла, что рядом с ним нужно следить за каждым словом, взглядом, вздохом. Не слишком ли громко смеялась? Туда ли посмотрела? Не слишком ли долго молчала? Иногда казалось, что внутри брата сидит маленький писарь и целыми днями вносит в тетрадь обиды. Почему-то в основном на меня.

– Почему мне нельзя смеяться? – я положила связку рябины на лавку и выпрямилась.

Дарен шагнул ближе к калитке, щёлкнул пальцами, и на его ладони тут же вспыхнул крошечный голубоватый огонёк, из-за чего я невольно отшатнулась, скорее от неожиданности, чем от страха, однако брат удовлетворённо хмыкнул, словно именно такой реакции и добивался.

Пламя легло вдоль его указательного пальца тонкой живой лентой, обвило костяшки, перебралось на запястье и заструилось поверх кожи без всякого дыма, лишь едва заметно потрескивая, точно смолистая лучина в печи.

Красиво, ничего не скажешь, хотя показывать Дарену, что я впечатлена, совершенно не хотелось.

– Первичная форма, управляемый эфирный огонь, – произнёс брат с ленивой гордостью, старательно пытаясь выдавать это за безразличие.

Он чуть повёл кистью, и огонёк сорвался с пальцев, завис между нами, покачнулся в воздухе и подплыл настолько близко, что я почувствовала на щеке сухое тепло.

– Очень… впечатляет…

– Ага, – Дарен склонил голову набок и прищурился, а я слишком хорошо знала этот взгляд, потому что именно так кошка смотрит на жука, ещё не решив, съесть его сразу или сначала немного поиграть. – А у тебя?

– Что у меня? – Я не сразу поняла, куда он клонит.

– Дар, – брат позволил огоньку сделать ещё один круг и лениво добавил: – Всё ещё не открылся?

Вот, собственно, и всё, ради чего, вероятно, он ехал домой через полстраны. Думаю, можно было просто прислать письмо: «Дорогая семья, учусь хорошо, магия слушается, Элина всё ещё бездарь? С почтением, ваш любимый сын».

– Нет, не открылся. – Я спрятала ладони под передник, чтобы Дарен не заметил, как пальцы сами собой сжались.

– Совсем ничего?

– Совсем.

Брат вытянул губы и сделал вид, будто действительно обдумывает нечто важное.

– Странно, тебе ведь уже… пятнадцать.

– И что?

Дарен небрежно повёл пальцами, и огонёк исчез, оставив после себя лёгкий запах озона и обгоревшей шерсти.

– Обычно, если до пятнадцати ничего нет, потом уже…

Он намеренно оборвал фразу, потому что хотел, чтобы продолжение я додумала сама, и в этом был весь Дарен. Если можно не нанести удар напрямую, а заставить человека закончить его в собственных мыслях, брат непременно выберет второй вариант.

Я опустила взгляд на его промокшие сапоги, заметив на правом носке засохшую светлую грязь, совсем не нашу, почти белую, известковую, и сразу вспомнила картинку из старого путеводителя, который Гаррет привёз прошлой зимой, потому что именно таким щебнем были посыпаны дорожки Академии.

Дарен ещё не успел рассказать о ней ни слова, а частичка этого далёкого места уже находилась посреди нашего двора, и мне стало особенно неприятно оттого, что, несмотря на всё раздражение, я отчаянно хотела расспросить, как там на самом деле. Правда ли главная башня выше колокольни столичного собора? Насколько огромна библиотека? Существуют ли подземные лаборатории и действительно ли некоторые ученики приводят фамильяров прямо на занятия?

Вместо этого я подняла рябиновую связку и произнесла первое, что пришло в голову:

– Мама обрадуется.

– Мама? – повторил Дарен так мягко, что по спине у меня пробежал холодок.

Я подняла глаза. Брат уже смотрел на дом, на запотевшее окно кухни, за которым мелькнула чья-то тень, и в его лице снова появилось то выражение, которого я никогда не могла толком объяснить матери.

– Моя мама, – поправилась я.

– Вот именно.

Пальцы снова заледенели, хотя ветра во дворе почти не было.

Такие минуты я ненавидела всей душой, потому что Дарен никогда не произносил прямо: «Ты мне не сестра» – по крайней мере, не при отце и не при матери. Да и вообще редко позволял себе высказаться настолько открыто, чтобы можно было возмутиться. Ему хватало пары двусмысленных слов и многозначительной паузы.

– Я позову Гаррета. – Я отвернулась к рябине.

– Отца, – тут же поправил Дарен.

Нитка лопнула у меня в руках, и несколько красных ягод посыпались на мокрые доски крыльца.

– Что?

Дарен уже снимал перчатки, тонкие и дорогие, из мягкой чёрной кожи, такие в нашем городе носили разве что городской староста, да господин Фрейн из магистрата.

– Я сказал: отца, а не Гаррета.

– Я слышала.

– Тогда почему переспрашиваешь?

Кобыла за изгородью переступила копытами, где-то дальше по улице застучал молоток, потому что соседи прибивали к ставням железный самайнский знак, и оттуда донеслось три мерных удара, короткая пауза, а затем ещё три.

Во рту появился металлический привкус, и я только тогда заметила, что слишком сильно прикусила внутреннюю сторону щеки.

– Потому что он сам просил называть его по имени.

– Тебя, – Дарен стянул вторую перчатку зубами и медленно провёл языком по губе. – Он просил тебя, а мой отец всегда был моим отцом.

Ну вот, похоже, сегодня маленький писарь внутри него особенно тщательно наточил перо.

– Хорошо. – Я подхватила корзинку с ветками.

– Что хорошо?

– Ничего, я пойду.

Я сделала шаг к дому, однако Дарен поймал меня за локоть, не больно, но достаточно крепко, чтобы я сразу остановилась.

– Элина.

От мокрого рукава его плаща пахло дождём, дорогой и незнакомым мылом, которым он, должно быть, пользовались в Академии.

– Отпусти.

– Я просто объясняю.

– Ты всегда просто объясняешь.

– Не начинай. – Пальцы на локте сжались немного сильнее.

– Я ничего не начинала.

– Ага, конечно.

За спиной хлопнула входная дверь, и Дарен отпустил меня так быстро, словно локоть вдруг обжёг ему пальцы.

– Дарен!

По ступеням сбежала мама, на которой был старый коричневый передник поверх домашнего платья, рукава оставались закатаны до локтей, на щеке белела полоска муки, а вслед за ней из дома вырвался густой тёплый запах печёных яблок, корицы и тушёного мяса.

Мама остановилась посреди двора, и на одно короткое мгновение её лицо стало таким молодым и красивым, каким я почти не помнила его даже до смерти отца.

– Боги, какой же ты стал большой.

Дарен поморщился, однако раздражение в этот раз было скорее привычным, чем настоящим.

– Мара, ну перестань.

Голос его тоже изменился, и, хотя разница была едва заметной, из него сразу исчезла та тонкая режущая кромка, которая всегда появлялась, когда брат говорил со мной.

Мама обняла его, Дарен сначала замер, стоя почти деревянно, но через несколько секунд всё-таки положил ладонь ей на спину.

– Здравствуй, Мара.

– Здравствуй, мой хороший.

Я заметила, как на виске у брата дёрнулась жилка, потому что фраза «мой хороший», кажется, тоже пришлась ему не по вкусу. Однако мама либо не увидела этого, либо давно научилась делать вид, что не замечает.

Она отстранилась, оглядела пасынка с головы до ног и тут же принялась поправлять ворот форменного плаща.

– Худой, опять худой.

– Я не худой.

– Щёки ввалились.

– Мара.

– И мокрый весь, а шапка где?

Дарен закатил глаза, а я не выдержала и фыркнула, представив великого мага Академии, покорителя эфирного огня и грозу нашей калитки, которому всё равно приходится выслушивать замечания о мокрых волосах.

Брат тут же метнул в мою сторону предупреждающий взгляд, однако мама уже повернулась ко мне.

– Элина, ты чего застыла? Помоги с вещами.

На дороге извозчик как раз стаскивал с повозки первый сундук, следом второй, затем тяжёлую дорожную сумку, а потом длинный узкий футляр, обитый по углам железом.

Я моргнула, оценивая количество багажа.

– Ты всю Академию с собой привёз?

– Учебники. – Дарен прошёл мимо и слегка задел меня плечом.

Извозчик хрюкнул и перехватил тяжёлый сундук поудобнее.

– Один из этих учебников мне чуть позвоночник не переломил, так что, ежели там знания, они у вас, молодой господин, весьма увесистые.

– Элина, – всплеснула руками мама, – позови Гаррета, он в сарае, пусть поможет.

– Сам схожу, – Дарен уже направился к двери, однако Мара поймала пасынка за рукав и развернула обратно.

– Нет уж, сначала сапоги вычисти, потому что я пол утром мыла и не собираюсь снова ползать по нему с тряпкой ради академической грязи.

Я отвернулась, чтобы брат не заметил улыбку, потому что маг Академии, покоритель огня и будущая гордость рода, как выяснилось, всё равно обязан вытирать ноги перед входом.

– Элина.

Я обернулась. Дарен стоял на пороге, внимательно разглядывая меня, а потом его взгляд медленно скользнул к связке рябины в моих руках.

– Это что?

– Обереги.

– Вижу.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Только приехал, – тяжело вздохнула мама, – а вы уже начинаете.

– Я просто интересуюсь, – Дарен взял одну ветку двумя пальцами, заставив красные ягоды качнуться. – Вы правда всё это развешиваете?

– Каждый год.

– На Самайн?

– Нет, Дарен, на праздник первого снега.

– В Академии говорят, – усмехнулся он, – что половина самайнских обрядов – деревенская чушь.

– В Академии пусть говорят, что хотят, – тут же выдернула ветку из его пальцев мама, – потому что, в моём доме, рябина над дверью будет висеть.

Дарен приподнял бровь, и я уже почти услышала то, что он мог бы произнести: «В твоём доме?», однако брат промолчал, лишь медленно оглядел окно, крышу, старую яблоню возле колодца и весь двор, словно мысленно проверял, сколько всего здесь успело стать чужим за годы после смерти его матери. Потом Дарен улыбнулся.

– Хорошо.

Мама довольно кивнула и скрылась в доме. Я подождала, пока дверь за ней закроется.

– Ты чего?

– Ничего, а ты? – Дарен подхватил дорожную сумку, но не ушёл. – Ты сама во всё это веришь?

Он кивнул на рябину, на связки сухой полыни у дверей и на маленькие железные знаки, которые Гаррет прибил к ставням ещё утром. На моих ладонях остались красные следы от раздавленных ягод, и я начала стирать их большим пальцем.

– Во всё – нет.

– А в духов?

С улицы донёсся детский смех, и две девочки пробежали вдоль изгороди, размахивая маленькими фонарями из репы, причём один был вырезан настолько криво, что получившаяся рожица выглядела не страшной, а скорее глубоко обиженной.

– Не знаю.

– Удобный ответ.

– Зато честный.

Дарен поставил сумку на ступень и провёл ладонью по мокрым волосам.

– А мёртвые, значит, в Самайн возвращаются?

– Так говорят. – Я пожала плечами.

– И ты оставишь блюдце у окна?

– Оставлю.

– Для кого?

Вот тут стоило промолчать, потому что я сразу почувствовала, куда он ведёт, однако было уже поздно, а мой взгляд сам собой скользнул к маленькой деревянной коробочке на кухонном подоконнике, где мама хранила несколько вещей моего погибшего отца.

Дарен заметил это движение, конечно же, заметил, и протянул тихое, почти ласковое:

– А-а, понятно.

Мне стало холоднее, чем от ветра.

– Не надо.

– Я ещё ничего не сказал.

– Вот и не говори.

– Ты правда думаешь, он придёт? – Брат провёл языком по внутренней стороне щеки.

– Дарен.

– Что?

– Не надо.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и я снова подумала, насколько сильно его серые глаза похожи на глаза Гаррета, только у отчима они теплели, когда тот смеялся, тогда как у Дарена почти никогда.

– Ну ладно, – наконец протянул брат, подхватил сумку и, проходя мимо меня, бросил через плечо: – Хотя, если мёртвые действительно возвращаются, твой папа наверняка захочет посмотреть, как отлично ты здесь устроилась.

У меня перехватило дыхание, будто кто-то на мгновение сжал пальцами горло, однако Дарен уже вошёл в дом, и дверь за ним закрылась, оставив на ступеньках лишь тонкую полоску грязной воды с его сапог.

Я осталась посреди двора с рябиной в руках и смотрела на дверь, размышляя, что могла бы сейчас войти следом, схватить первую попавшуюся кружку и запустить брату в голову, а ещё могла бы рассказать Гаррету или матери, но прекрасно понимала, чем всё закончится: придётся объяснять, что именно сделал Дарен, а объяснять его всегда было трудно, потому что он ведь ничего такого не сказал, просто вспомнил моего отца, просто пошутил, просто произнёс несколько слов, после которых внутри становилось холодно.

Сарайная дверь скрипнула, и я резко обернулась. Гаррет вышел во двор, вытирая руки ветошью, широкий в плечах, всё ещё в армейской рубахе с закатанными рукавами, с новой царапиной на предплечье и тем особым запахом дыма, железа и дорожной пыли, который словно въелся в кожу за долгие годы службы на фронтире.

– Чего это у нас калитка дымится?

Я открыла рот, однако из дома тут же донёсся голос Дарена:

– Пап!

Гаррет замер, и на его лице появилась улыбка, совсем не похожая на те, которыми он улыбался последние дни, потому что черты разом смягчились, а сам отчим будто стал моложе лет на десять.

– Не может быть. – Он бросил ветошь прямо на бочку.

Дарен появился в дверях, и дальше всё произошло быстро: Гаррет пересёк двор, сын шагнул навстречу, а через мгновение отец сграбастал его в объятия так крепко, что Дарен шумно выдохнул.

– Да ну, пап, рёбра же.

– Живой, – Гаррет хлопнул сына по спине и отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на него. – Живой, прохвост, а мать боялась, что Академия тебя там уже до костей съела.

Дарен засмеялся, и этот смех оказался настоящим, без насмешки и привычного второго смысла, поэтому на несколько секунд мне даже показалось, будто передо мной снова тот мальчишка, который когда-то учил меня запускать с чердака бумажные вертушки, ещё до больших перемен в наших жизнях и до того времени, когда почти каждый разговор превращался в маленькую войну.

Гаррет взял сына за плечи.

– Ну-ка, дай посмотрю на тебя, а то ты писал, что уже какой-то особый знак получил.

Дарен тут же выпрямился и положил пальцы на серебряную застёжку.

– Первый круг сдал досрочно.

– Досрочно? – Гаррет присвистнул и довольно качнул головой.

– Наставник говорит, у меня хорошая проводимость.

– Ещё бы, – отчим потрепал сына по затылку. – Весь в меня.

Дарен посмотрел на меня всего на одно мгновение, но этого хватило, чтобы я без всяких слов услышала: «Слышала?».

Да, я слышала. Весь в него.

Я опустила глаза к рябине и только тогда заметила, что одна ягода лопнула между пальцами, а красный сок тонкой струйкой стекал по коже, напоминая кровь.

– А ты чего там стоишь? – Гаррет повернулся ко мне и нахмурился. – Замёрзла?

– Нет, просто ветер. – Я покачала головой.

Отчим подошёл, без всяких церемоний накрыл мою ладонь своей большой шершавой рукой и тут же недовольно поморщился.

– Да ты ледяная.

– Всё нормально…

– Конечно, нормально, ещё минут десять постоишь – и к Самайну получим собственного призрака. Марш в дом.

– Мне обереги закончить надо.

– Потом закончишь, – Гаррет забрал у меня ветки. – Мара и так тебя с утра гоняет.

– Она не гоняет…

– Конечно, она нежно командует, а разница, как известно, огромная.

Я невольно улыбнулась, а Дарен больше не улыбался. Гаррет этого не заметил, потому что уже рассматривал мою ладонь.

– Это что у тебя?

– Рябина, ягода лопнула.

Красное пятно растеклось по коже, и отчим провёл большим пальцем по моим пальцам.

– На кровь похоже.

– Просто сок.

С неба упала крупная холодная капля, за ней вторая, а потом Гаррет неожиданно поднял голову, и я тоже посмотрела вверх.

Над крышами города кружила огромная стая ворон, не пять и не десять птиц, а, наверное, сотни, и всё это чёрное колесо медленно вращалось над старой колокольней, то закрывая собой серое небо, то рассыпаясь на отдельные точки, тогда как на улице постепенно стихали голоса, а даже кобыла возле калитки перестала нервно переступать копытами.

Издалека ударил колокол. Всего один раз, низко и глухо, хотя до вечерней службы оставалось ещё несколько часов.

– Странно, рано звонят, – нахмурился Гаррет.

Дарен вышел на ступень и тоже посмотрел в сторону колокольни.

– Может, пробуют колокол.

– Может быть, – протянул Гаррет, однако продолжал следить за стаей.

Ветер внезапно переменился, и из сада потянуло влажной землёй, прелыми листьями и ещё чем-то сладковатым, тяжёлым, почти приторным, словно где-то неподалёку разломили переспелую тыкву и оставили её мякоть под осенним солнцем.

Я машинально посмотрела в сторону подклета. Дверь была закрыта, на железной скобе висела связка сухой полыни, которую мама прикрепила утром, и сейчас эта полынь едва заметно покачивалась, хотя возле стены не чувствовалось ни малейшего ветра.

– Элина?

Я вздрогнула и обернулась к Дарену.

– Что?

Брат проследил за моим взглядом и усмехнулся.

– Опять духов ищешь?

– Нет. – Я спрятала испачканную ладонь в карман передника.

– Жаль, – Дарен поднял дорожную сумку и толкнул дверь плечом. – Я как раз хотел познакомиться.

Дверь за ним захлопнулась, колокол ударил второй раз, а где-то рядом, настолько тихо, что звук почти терялся за шорохом дождя и скрипом старой яблони, что-то длинно царапнуло дерево. Тогда я решила, что это всего лишь мышь, и даже не задержалась возле двери, хотя через три дня отдала бы многое за то, чтобы вернуться к этому мгновению и всё-таки прислушаться.

Глава 2

В доме после возвращения Дарена сразу стало теснее, хотя комнат не убавилось, мебель осталась на прежних местах, а два огромных сундука пока даже не успели поднять наверх и оставили в прихожей, где они загородили половину прохода и заставляли каждого входящего боком протискиваться между стеной и латунными уголками. Просто брат каким-то образом всегда занимал больше пространства, чем требовалось его телу: плащ висел на трёх крючках сразу, сапоги стояли посреди коврика, академическая сумка очутилась на скамье, а голос Дарена, привыкшего за три месяца перекрикивать шум студенческих столовых и тренировочных залов, добирался даже до кладовой, где я перебирала яблоки для вечернего пирога.

Мама уже успела поставить перед вернувшимся пасынком горячую похлёбку, нарезать копчёную грудинку, достать припрятанный к празднику сыр и дважды предложить ещё хлеба, поэтому на кухне пахло мясным бульоном, печёным луком, сушёным тимьяном и мокрой шерстью плаща, что медленно сох возле плиты. За окнами морось стала гуще, вода барабанила по жестяному отливу, а в печной трубе время от времени тянуло ветром так, что огонь под заслонкой гудел и красноватые отблески пробегали по медным кастрюлям.

– Мар, да я не голодный уже, – Дарен отодвинул от себя миску, однако мама лишь поджала губы и положила рядом ещё кусок хлеба, потому что существовало несколько вещей, перед которыми даже магическое образование было бессильно, и материнская уверенность, что человек после дороги непременно умирает от голода, явно входила в их число. – Я в трактире ел. Там была нормальная еда, правда. Не такая хорошая, как здесь, но всё-таки не коренья же сырые жевал.

– В придорожных трактирах нормальная еда бывает только у хозяев, – мама стряхнула муку с ладоней, сдвинула с огня маленькую кастрюльку с яблочным сиропом и придирчиво оглядела пасынка. – А тебе восемнадцать, ты за три месяца вырос ещё на полпальца и похудел так, будто вас там вместо занятий заставляют бегать вокруг башен.

– Нас иногда заставляют бегать вокруг башен.

– Вот, я же знала.

Гаррет рассмеялся, откинувшись на спинку стула, и тот под его тяжестью коротко скрипнул, а Дарен, заметив отцовскую улыбку, тут же оживился и принялся рассказывать про утренние построения, зачёты по концентрации и какого-то наставника, который считал, будто ученик не вправе пользоваться лестницей, если способен подняться на третий этаж при помощи воздушного потока.

Из кладовой было слышно каждое слово. Я перекладывала яблоки из корзины в корзину, ощупывая бока, и мягкие откладывала для начинки, не пропуская ни звука. Хотя работать получалось плохо, потому что каждое второе слово брата заставляло невольно прислушиваться. Академия всегда оставалась для меня чем-то вроде старой сказки: я видела рисунки, читала описания, знала, что главная башня построена из тёмного камня и никогда не отбрасывает тени на север, слышала от Гаррета про огромный Зал стихий, где потолок удерживается без единой балки, однако одно дело – старые книги, и совсем другое – Дарен, который сидел сейчас в трёх шагах от меня и рассказывал обо всём так буднично, словно левитирующие лестницы и тренировочные големы были не чудом, а обычной частью понедельника.

– А потом мастер Вессер заставил каждого держать огонь на ладони, пока не догорит свеча, – брат отломил корку хлеба, окунул в остатки бульона и лениво добавил: – У двоих кожа полезла пузырями, один в обморок грохнулся, зато у меня пламя даже не дрогнуло.

– И зачем это? – мама остановилась с ножом над доской, отчего лезвие поймало свет лампы и блеснуло у неё между пальцами. – Вы там магии учитесь или выясняете, кто дольше сможет руку в огне держать?

– Контроль боли тоже нужен.

– Для чего?

– Для магии.

– Очень содержательное объяснение, – Мара покачала головой и снова принялась резать яблоки, причём нож застучал по доске чуть быстрее. – Надеюсь, за эти замечательные упражнения мы не платим дополнительно.

Гаррет усмехнулся в кружку, после чего протянул руку к сыну ладонью вверх.

– Покажи.

Дарен сразу перестал жевать и в комнате повисло напряжение. Брат ведь только этого и ждал, хотя с момента приезда старательно делал вид, будто академические успехи не имеют для него большого значения. Дарен вытер пальцы о салфетку, подвинул кружку в сторону и положил правую ладонь на стол, при этом в его лице появилась сосредоточенность, которая делала брата неожиданно похожим на Гаррета.

– Только не стол, – мама мгновенно выставила перед собой нож, словно собиралась этим ножом отбиваться от обоих магов. – Я серьёзно, мужчины, если вы мне прожжёте доски, праздновать Самайн будете во дворе.

– Не прожжём, – Гаррет примирительно поднял свободную руку.

– Ты в прошлом году сказал то же самое.

– Тогда руна оказалась бракованная.

– Конечно, виновата была руна, а не два взрослых человека, которым понадобилось среди кухни проверять новый армейский воспламенитель.

Дарен прыснул, Гаррет тоже не удержался, и на несколько секунд между ними возникло простое, лёгкое понимание, будто отец и сын говорили на языке, который сложился задолго до нас с мамой.

Я отвела глаза и нашла ещё одно подгнившее яблоко.

– Элина, иди сюда, – Гаррет повернул голову в сторону кладовой, и я вздрогнула так, будто меня поймали за подслушиванием, хотя никакой необходимости прятаться не было. – Чего ты там третий час с яблоками воюешь, иди, посмотришь, чему этого прохвоста успели научить за наши деньги.

– Я помогаю маме.

– Она уже всё перебрала, – Мара, не оборачиваясь, указала ножом на корзину. – Ты пять минут одно и то же яблоко рассматриваешь.

Пришлось выйти. Я села на край лавки, вытерла липкие от яблочного сока пальцы о передник и постаралась не замечать выражения на лице Дарена, однако брат всё-таки успел мазнуть по мне коротким взглядом, в котором легко читалось: «Ну вот, смотри внимательно».

Он вытянул руку. Сначала ничего не произошло, только по кухне продолжал плавать запах корицы, дождь мелко шелестел по окну, а на стене размеренно тикали старые часы, но затем воздух над ладонью Дарена задрожал, будто над раскалённым камнем, и в центре этого дрожания появилась тонкая голубая нить. Она свернулась кольцом, сделала ещё один оборот и разгорелась в небольшой шар. Этот шар, в отличие от фокуса что брат показал у калитки, уже не метался и не плыл куда хотел. Наоборот, он висел совершенно неподвижно.

– Держи поток уже, не дави на него сверху. – Гаррет перестал улыбаться и наклонился ближе.

– Я не давлю, – нахмурился Дарен.

– Давишь, у тебя нижняя кромка расплывается.

Я тоже заметила, что огонь снизу чуть вытянулся и стал похож на каплю.

Дарен выдохнул через нос, опустил плечо, и пламя снова округлилось.

– Вот так, – Гаррет коснулся пальцем его запястья. – Не силой, а направлением, потому что, если начнёшь каждый раз удерживать заклинание мышцами, к тридцати годам будешь трястись, как старый пьяница.

– Мастер Вессер говорит, у меня хороший резерв.

– Резерв тут ни при чём.

– Наставник всё-таки магистр.

Гаррет отнял руку и приподнял бровь.

– А я, значит, двадцать два года на фронтире просто костры разжигал?

Дарен замялся всего на мгновение, потом уголок его рта дёрнулся.

– Я не это имел в виду.

– Надеюсь.

Огонь между ними вдруг качнулся, вспух и с тихим хлопком выбросил в сторону тонкий язычок пламени, который лизнул край лежавшей на столе салфетки. Мама ахнула, я вскочила, однако Гаррет оказался быстрее, накрыл горящую ткань ладонью, коротко выдохнул что-то себе под нос и тут же погасил её, оставив только чёрную полосу и запах палёного льна.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Потом мама очень медленно положила нож.

– Не прожжём стол, значит?

– Стол цел. – Гаррет поднял обугленную салфетку за угол.

– Какая радость.

Дарен побледнел сильнее, чем следовало из-за несчастной тряпки, но я поняла… Ведь дело было не в салфетке, а в отце, который заметил ошибку.

– Поток сорвался, потому что ты меня отвлёк.

Гаррет спокойно посмотрел на сына.

– Думаешь на фронтире тебя не будут отвлекать?

– Я пока не на фронтире.

– Вот именно, поэтому здесь и нужно учиться не терять голову из-за одного замечания.

Дарен резко сжал пальцы, погасив остатки огня, и костяшки на секунду побелели, но брат тут же расслабил руку и откинулся на стуле.

– Всё равно мастер сказал, что для первого года это сильный результат.

– И я говорю, что сильный, – Гаррет хлопнул сына по плечу, однако теперь в голосе появилась та спокойная твёрдость, с которой отчим обычно говорил с молодыми солдатами. – Просто сильный дар – это не повод перестать учиться.

Дарен кивнул, хотя по тому, как напрягся рот, было видно: похвалу он услышал хуже, чем замечание.

Мама выкинула подпаленную салфетку в ведро и вернулась к яблокам.

– Элина, достань из верхнего шкафа банку с гвоздикой, раз уж академические занятия на сегодня закончились.

Я поднялась, но Гаррет вдруг щёлкнул пальцами, словно что-то вспомнил.

– Подожди.

Отчим отодвинул стул, прошёл к висевшей у двери армейской куртке и принялся шарить по карманам, отчего тяжёлая ткань зашуршала, а металлические застёжки тихо звякнули друг о друга.

– Я ведь тебе кое-что привёз.

Сначала я решила, что Гаррет обращается к Дарену, поэтому продолжила тянуться к шкафу, но отчим обернулся и посмотрел прямо на меня.

– Мне?

– Тебе, а кому ещё, – Гаррет наконец вытащил небольшой свёрток, завёрнутый в старую серую ткань, после чего на мгновение задержал его в ладони и уже тише добавил: – Хотел отдать раньше, но всё не знал, как начать.

Мама перестала резать яблоки. По тому, как сразу изменилось её лицо, я поняла: она знает, что внутри. Дарен тоже это заметил.

Я медленно подошла к столу. Свёрток оказался маленьким и совсем лёгким, однако, когда Гаррет положил его мне на ладонь, пальцы почему-то стали неловкими, и узел не хотел развязываться.

– Где ты это нашёл?

– Не я нашёл, – Гаррет сел обратно, сцепил руки и посмотрел на ткань, а не на меня. – На восточном участке объявился старшина Келл, помнишь, такой седой, с половиной уха?

– Наверное, нет. – Я покачала головой.

– Ну, ты тогда маленькая была. Келл служил вместе со мной и твоим отцом, ещё до Северной кампании, а этой осенью разбирали старый склад при заставе и нашли ящик с вещами, что не успели отправить семьям после прорыва. Большая часть там уже превратилась в труху, но кое-что уцелело.

Мама отвернулась к плите и обеими руками взялась за край стола.

У меня наконец поддался узел. Внутри лежал круглый костяной медальон на потемневшем кожаном шнурке, небольшой, размером чуть больше монеты, и по поверхности шли три неглубокие резные линии, сходившиеся в центре возле маленькой насечки в форме птичьего крыла.

Я знала этот знак. Он был на старом папином фото. Совсем маленьком, уже выцветшем, где отец стоял в форменной куртке, улыбался куда-то мимо объектива артефакта и держал ладонь на эфесе сабли, а из-под воротника выглядывал именно такой медальон.

В кухне всё продолжало жить своей жизнью: вода стучала по стеклу, сироп тихо булькал возле печи, полено в огне раскололось с сухим щелчком, однако звуки вдруг стали далёкими, словно я сидела не за столом, а прислушивалась к происходящему через толстую стену.

Я провела пальцем по на кости. Поверхность была гладкая, отполированная годами.

– Это его? – Голос вышел хриплым, и я кашлянула, чтобы не услышать собственное дыхание.

– Его, – Гаррет медленно кивнул. – Я помню эту штуку, потому что сам над ним смеялся, когда твой отец купил её у какого-то старика возле перевала и уверял, будто оберег защищает от смерти.

Мара коротко втянула воздух, а Гаррет осёкся.

– Прости, я не подумал.

– Ничего, – мама всё ещё стояла спиной к нам, и пальцы у неё так сильно стиснули край стола, что ногти побелели. – Всё нормально, продолжай.

Гаррет потёр ладонью подбородок.

– В общем, я решил, что медальону лучше быть у тебя.

Я не знала, что делать с руками, поэтому просто сжала амулет в кулаке, почувствовав, как холодная кость быстро нагревается от кожи.

Отца я помнила плохо и это было хуже, чем не помнить совсем. Потому что оставались куски, обрывки воспоминаний и случайные мелочи, которые совершенно не складывались в человека. Большая ладонь с тёмным шрамом возле большого пальца, запах мокрой кожи, щетина, колющая мне щёку, когда меня целовали, и голос, который я уже не могла вспомнить по-настоящему, как ни старалась перед сном.

– Спасибо. – Больше ничего выговорить не получилось.

– Давай сюда, застегну. – Гаррет улыбнулся уголком рта и протянул руку.

Я послушно повернулась спиной, убрала волосы, и через несколько секунд медальон лёг на грудь, а грубые пальцы отчима коснулись шеи, возясь с потемневшей застёжкой.

– Шнурок старый, надо будет заменить.

– Я сама.

– Не сама, а отнесём Брану, он поставит нормальную застёжку, потому что потеряешь – потом оба будем слушать, что нам скажет твоя мать.

Мама наконец повернулась. Глаза у неё блестели, но улыбка как приклеенная держалась на лице.

– Правильно… будете слушать.

Гаррет поправил шнурок у меня на спине, а затем, словно это было самым естественным жестом на свете, легко коснулся губами моей макушки.

Я краем глаза увидела Дарена. Брат сидел неподвижно. Настолько неподвижно, что это сильно привлекало внимание. Он смотрел не на меня и даже не на медальон, а на руку Гаррета. Ведь та всё ещё лежала у меня на плече. Потом брат опустил взгляд к столу.

– Красиво.

Слово прозвучало ровно, однако ложка в его пальцах тихо звякнула о край миски.

– Да. – Я машинально коснулась костяного кружка.

– Старинная вещь?

– Похоже.

– Забавно. – Дарен чуть склонил голову.

– Что именно? – недоумённо посмотрел на сына Гаррет.

– Да ничего, – брат пожал плечами, однако ноготь продолжал медленно скрести деревянную ручку ложки. – Просто Самайн через три дня, а ты как раз тащишь в дом вещь мертвеца. Очень… в духе праздника.

– Дарен. – Мама резко поставила крынку на стол, и она глухо ударила по доскам.

– Я ничего плохого не сказал.

– Тогда подумай ещё раз и не говори вообще.

– Да я просто заметил. – Брат поднял ладони, изображая полную невиновность.

Гаррет долго смотрел на сына, и чем спокойнее становилось лицо отчима, тем сильнее Дарен начинал двигать челюстью, будто во рту мешало невидимое зерно.

– Это вещь человека, который вытащил меня из-под завала у Хельмова прохода и потом ещё два года прикрывал мою спину, – наконец произнёс Гаррет, и голос у него стал низким, почти без интонации. – Так что здесь она очень к месту.

– Я не говорил ничего такого… – Дарен перестал скрести ложку.

Пауза получилась короткой, но воздух между ними будто стал плотнее.

Я первой отвела глаза. Разговор о медальоне закончился сам собой, хотя после него даже запах яблок сделался каким-то слишком сладким, а шум дождя – назойливым, поэтому я быстро поднялась и потянулась к шкафу за гвоздикой, надеясь, что теперь все займутся своими делами.

Дарен помог отцу поднять сундуки наверх, мама продолжила готовить, Гаррет потом ушёл проверить навес во дворе, потому что ветер усилился, а я осталась на кухне раскатывать тесто. Через какое-то время дом почти вернулся к привычному ритму, только сверху время от времени грохотало, когда Дарен переставлял вещи, и оттуда доносился скрип половиц, словно сама комната недовольно ворчала на хозяина.

Мама отправила меня в кладовую за ещё одним мешочком муки, и я уже подняла тяжёлую крышку ларя, когда за спиной тихо скрипнула дверь.

– Покажи.

Я обернулась. Дарен стоял в проходе, привалившись плечом к косяку, и в тесной кладовой его присутствие сразу стало особенно заметным, потому что запах сухих трав, муки и яблок смешался с мылом, которое всё ещё держалось на его одежде.

– Что показать?

– Не притворяйся.

Взгляд брата опустился к медальону. Я невольно накрыла его ладонью.

– Ты уже видел.

– Издалека.

– И что изменится, если увидишь ближе?

– Мне интересно. – Дарен выпрямился и сделал шаг.

– С каких пор?

– Элина, дай сюда, я не съем.

В любой другой день я бы, наверное, уступила, но кость под пальцами всё ещё была тёплой, а от одной только мысли, что Дарен способен отнять или разбить медальон, всё внутри сжималось от ужаса.

– Не дам.

– Серьёзно? – Бровь брата медленно поползла вверх.

– Вполне.

– Ага, значит, теперь это реликвия.

– Это вещь моего отца.

– Именно…

Последнее слово прозвучало тише, и в нём вдруг оказалось столько непонятного раздражения, что я перестала держаться за крышку ларя.

– Дарен, чего ты хочешь?

Брат подошёл почти вплотную. Кладовая была узкая, между полками оставался проход едва на двоих, поэтому плечо Дарена оказалось совсем рядом, а мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо.

– Ничего не хочу, просто интересно, сколько ещё отец будет таскать с фронтира вещи для тебя.

– Это не для меня вещь…

– Конечно, не для тебя, и она случайно оказалась на твоей шее.

– Ты слышал, откуда медальон.

– Слышал.

– Тогда в чём проблема?

– Проблемы нет, Элина, – усмехнулся Дарен, но улыбка не коснулась глаз, – и ты вообще всегда отлично умеешь делать вид, будто никаких проблем нет.

– Потому что большую часть проблем создаёшь ты. – Слова вырвались раньше, чем я успела остановиться.

Дарен медленно выпрямился. Я почувствовала, как пульс начинает колотиться под самым горлом, однако отступать было уже поздно.

– Вот как…

– Именно так.

– Три месяца без меня – и ты стала храбрая.

– Три месяца без тебя – и мне не приходилось каждый день думать, к чему ты придерёшься.

На секунду лицо брата изменилось, будто я ударила его, но почти сразу выражение стало прежним, ленивым и насмешливым.

– Бедная Элина…

– Не надо.

– Тебе ведь здесь тяжело, да? В чужом доме, среди чужих людей, а Гаррет всё подарки привозит, за руку держит, книжки обещает…

– Он ничего мне не…

– Вот именно. – Дарен наклонился ближе, и от его голоса у меня по спине прошёл холодок. – Ничего.

– Тогда почему ты так злишься? – Я сжала медальон.

– Я не злюсь.

– Конечно.

– Не повторяй за мной.

– А ты не веди себя так, будто я что-то у тебя украла.

Дарен дёрнул щекой. Я сразу поняла, что попала туда, куда не следовало.

– Ты вообще понятия не имеешь, о чём говоришь.

– Тогда объясни.

– Тебе? – Брат коротко усмехнулся, после чего вдруг протянул руку и пальцами зацепил шнурок медальона.

– Не трогай. – Я отшатнулась.

– Да успокойся ты, я только посмотреть хотел.

– Я сказала, не трогай!

Я дёрнула медальон на себя, Дарен машинально удержал шнурок, и кожа больно впилась в шею, а затем старая застёжка тихо щёлкнула и разошлась. Костяной кружок упал прямо в ладонь Дарена.

Мы оба замерли. Брат посмотрел на амулет, я – на Дарена. Из кухни доносился стук ножа, мама что-то напевала себе под нос, а за окном ветер толкнул ветку яблони в стену, и дерево заскребло по штукатурке длинным сухим звуком.

– Отдай.

Дарен повертел медальон между пальцами.

– Значит, вот это и есть знаменитая защита от смерти.

– Отдай мне.

– Не сработала ведь.

В груди что-то резко оборвалось. Дарен понял это по моему лицу, потому что взгляд брата мгновенно изменился, но слова уже прозвучали.

– Я не…

– Отдай.

– Элина, я не то хотел сказать.

– Да ты почти никогда не хочешь, – я сжала ладони до побелевших пальцев. – Оно как-то само получается, правда?

– Не начинай устраивать сцену, – поджал губы Дарен.

– Я устраиваю?

– Вот именно это я и имею в виду.

– Конечно, Дарен, ты только «объясняешь».

– Знаешь, почему отец с тобой так носится? – Брат сжал челюсть.

– Не надо. – Я почувствовала, как холодеют пальцы.

– Потому что обещал твоему отцу.

– Замолчи.

– Он просто выполняет обещание, Элина, и если ты думаешь…

– Дарен!

Голос Гаррета раздался из кухни так неожиданно, что брат вздрогнул. Шаги приближались по коридору. Дарен посмотрел на дверь, потом на медальон и быстро вложил его мне в ладонь.

– Застёжку потом почини. – Я сжала амулет.

– Сам догадался.

Гаррет появился в дверях кладовой, пригнув голову под низкой притолокой, и перевёл взгляд с меня на сына, а затем на раскрытый ларь.

– Вы чего здесь застряли?

– Муку искали, – Дарен первым шагнул к выходу, причём голос у него уже звучал совершенно обычно. – Тут ингредиентов больше, чем в академической лаборатории.

– Мука справа, умник. – Гаррет хмыкнул и посторонился.

Дарен прошёл мимо, а я осталась возле ларя.

– Что с шеей? – Отчим посмотрел на меня внимательнее.

Я машинально коснулась кожи, где шнурок оставил красную полосу.

– Зацепилась.

Гаррет нахмурился, но не стал расспрашивать, лишь заметил оборванный шнурок у меня в руке и протянул ладонь.

– Уже порвался?

– Старый был.

– Я же говорил, надо заменить. Завтра утром отнесём Брану. – Отчим взял медальон, проверил застёжку и вернул мне.

– Хорошо.

Гаррет уже собирался уйти, но задержался на пороге.

– Элина.

– Что?

– Рад, что вещь всё-таки дошла до тебя.

Я посмотрела на костяной круг.

– Я тоже.

Он улыбнулся, коротко потрепал меня по волосам и вышел.

За дверью почти сразу послышался голос Дарена, который спрашивал отца про какую-то академическую формулу, и Гаррет охотно начал объяснять, где именно наставник, по его мнению, усложнил простую вещь.

Я ещё долго стояла в кладовой одна, слушая их голоса и царапанье яблоневой ветки по наружной стене, а потом осторожно обмотала порванный шнурок вокруг запястья, чтобы не потерять медальон, и только тогда заметила, что всё это время сжимала его настолько сильно, что резные линии отпечатались на коже.

Дарен, конечно, ошибался. Гаррет так относился ко мне не только из-за обещания. И я знала это так же уверенно, как знала запах нашего дома, скрип третьей ступени на лестнице и привычку отчима оставлять сапоги возле печи даже тогда, когда мама сто раз просила убирать их в прихожую.

Только от уверенности отчего-то не становилось легче. Потому что самым страшным в Дареновых словах всегда была не жестокость, а та маленькая часть правды, которую брат умудрялся спрятать внутрь каждого слова.

Глава 3

К вечеру дня Самайна город изменился так сильно, будто за несколько часов успел сбросить привычную кожу и натянуть поверх другую – праздничную, тревожную и чуть-чуть потустороннюю. Под каждой второй дверью горели вырезанные из тыкв рожи, вдоль улицы тянулись гирлянды из сухих листьев, рябины и маленьких костяных подвесок, а с площади доносились удары барабана, звон бубенцов и голоса тех, кто уже успел начать праздновать задолго до наступления темноты. Дым от первых костров стлался между домами, цеплялся за мокрые крыши и пах можжевельником, яблоневыми ветками и жареным мясом, так что даже наш двор, обычно пропахший сеном, древесной золой и маминой выпечкой, сегодня казался частью чего-то гораздо большего и древнего.

После ужина Гаррет с мамой остались в доме, потому что к ним собирались заглянуть соседи, а я вызвалась закончить с наружными оберегами и поставить возле садовой калитки маленький фонарь. Делать это было вовсе не обязательно – половина города соблюдала самайнские обычаи только потому, что так делали родители и родители их родителей, – однако мне нравилось, когда рябина висела над дверью, у порога лежал кусок хлеба для путника из-за Грани, а в дальнем окне горела свеча, которую нельзя было гасить до рассвета. Даже если мёртвым было всё равно, от этих маленьких обрядов становилось спокойнее. Словно люди хотя бы на одну ночь соглашались признать, что мир гораздо больше того, что помещается между стенами дома.

Медальон отца уже починили, и теперь новый кожаный шнурок слегка натирал шею там, где мастер Бран затянул слишком большой узел. Я всё время машинально касалась костяного кружка под платьем, проверяя, на месте ли он, и каждый раз пальцы находили неровные линии, после чего внутри ненадолго отпускало.

В тот вечер медальон особенно мешал Дарену. Я заметила это ещё за ужином, когда Гаррет вспомнил, что обещал раздобыть для меня старый учебник по рунической письменности. Потом добавил, что, если интерес не пройдёт, он поговорит со знакомым писцом при гарнизоне. Дарен тогда ничего не сказал, только слишком усиленно резал мясо, и нож несколько раз проскрежетал по тарелке. Так что мама отобрала у него нож и велела есть нормально, а не издеваться над посудой.

Я решила, что на этом всё и закончится. Но… это было зря.

Когда я вышла во двор с фонарём, Дарен уже стоял у калитки и застёгивал форменный плащ, собираясь на площадь. Академический мундир брат надел не тот, в котором приехал, а парадный – тёмный, почти чёрный, с серебряным кантом у воротника и небольшим знаком первого круга на груди, и даже волосы впервые за три дня привёл в порядок, причесав назад так старательно, будто на городском празднике его собирался лично проверять ректор.

– Если будешь ещё минут десять прихорашиваться, костры без тебя догорят, – я поставила фонарь на каменный столб и прикрыла ладонью огонёк от ветра.

– Завидуешь? – Дарен посмотрел через плечо, медленно провёл большим пальцем по серебряной застёжке и усмехнулся.

– Конечно, всю жизнь мечтала о воротнике, о который можно перерезать себе горло.

– Его носят только ученики Академии.

– Вот поэтому я и не переживаю.

Брат фыркнул, однако настроение у Дарена явно было хорошее, и на какое-то мгновение мне показалось, что сегодня обойдётся без привычных уколов. С площади донёсся радостный вопль, затем чей-то смех, а над крышами взлетела россыпь зелёных искр, сложилась в огромную птицу и рассыпалась, не долетев до колокольни. Дарен сразу поднял голову, присмотрелся и презрительно дёрнул уголком рта.

– Заклинание кривое, левое крыло развалилось раньше времени.

– А мне понравилось.

– Тебе и тыквенные рожи нравятся.

– Они хотя бы не рассказывают, какие они талантливые.

Дарен качнул головой и уже собирался выйти за калитку, когда взгляд зацепился за мою руку, лежавшую у воротника. Я как раз поправляла шнурок медальона, и костяной кружок на мгновение показался из-под ткани.

– Всё-таки носишь. – Улыбка у брата стала тоньше.

– А что? – Я спрятала амулет обратно.

– Ничего, – Дарен запахнул плащ плотнее, после чего потянул носом воздух и посмотрел в сторону площади, откуда ветер принёс запах дыма и печёной тыквы. – Просто теперь весь комплект собран: рябина, свечки, амулет мертвеца. Осталось сесть возле могилы и ждать, пока кто-нибудь постучится.

– Мы это уже обсуждали. – Я почувствовала, как кожа под шнурком сразу начала чесаться.

– Разве? По-моему, ты тогда убежала в кладовую.

– Потому что с тобой невозможно разговаривать, когда ты начинаешь… вот это…

– Что именно? – Дарен повернулся ко мне всем корпусом, и лицо у брата оставалось спокойным, почти весёлым, однако я слишком хорошо знала эту нарочитую лёгкость, за которой всегда пряталось желание уколоть побольнее и посмотреть, что получится.

– Ты прекрасно понимаешь.

– Правда не понимаю, Элина, – брат развёл руками, и серебряная вышивка на манжетах блеснула в свете фонаря. – Я всего лишь удивляюсь, почему отец носится с тобой так, будто ты фарфоровая.

– Гаррет со всеми так.

– Со всеми? – Дарен тихо рассмеялся и шагнул ближе. – Ага, конечно. Поэтому он тащит тебе с фронтира вещи, ищет книги, собирается устраивать к знакомым, а ты ходишь за ним хвостом и делаешь вид, будто всё это совершенно нормально.

Я почувствовала, как пальцы, державшие обереги, начали неметь от холода, хотя вечер был не настолько морозный.

– Он сам предложил книгу.

– В этом и дело.

– В каком?

– Да ни в каком, забудь. – Дарен отвернулся, но теперь уже я не дала ему уйти.

Наверное, стоило промолчать, как я делала сотни раз до этого. Однако все эти дни брат тыкал в больное место – сначала медальоном, потом Гарретом, потом моей магией, которой у меня не было, – и кажется терпение закончилось.

– Я не отнимала у тебя отца! – выпалила я от злости.

Дарен замер. Даже шум площади на мгновение показался тише. Брат медленно обернулся, и весёлого выражения на лице больше не было.

– Что ты сказала?

Я положила обереги на низкую скамью, потому что ладонь вдруг стала скользкой.

– Я сказала, что не отнимала у тебя Гаррета, и мама тоже не отнимала. Поэтому можешь перестать вести себя так, будто мы однажды пришли сюда, вышвырнули тебя за дверь и заняли твоё место.

– Не смей говорить о моей матери. – Челюсть Дарена дрогнула.

– А я о ней ничего не говорила.

– Ты прекрасно понимаешь, о чём речь.

– Нет, Дарен, не понимаю. Потому что стоит Гаррету поговорить со мной… или принести что-то… ты смотришь так, словно я отобрала это у тебя!

Он приблизился ещё на шаг, и между нами осталось меньше локтя.

– Этот дом принадлежал моей матери.

– И я в этом виновата?

– Я этого не говорил.

– Ты вообще почти ничего не говоришь прямо, в этом твой главный талант.

Дарен шумно выдохнул через нос, и от холода пар на мгновение закрыл нижнюю половину лица.

– Академия пошла тебе на пользу, – я продолжила прежде, чем страх успел заткнуть мне рот. – Теперь ты умеешь не только жечь калитки, но и ещё делать вид, что никого не задеваешь.

– А тебе, смотрю, три месяца без меня тоже пошли на пользу, – процедил брат, и пальцы у него медленно сжались. – Прямо хозяйкой себя почувствовала.

Вот тут следовало остановиться. Я это знала. Однако вместо этого посмотрела Дарену прямо в глаза и произнесла то, что, наверное, сидело во мне уже давно:

– Если ты злишься на Гаррета за то, что он женился снова, так злись на него, не на меня.

Брат побелел. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

Дарен отвёл взгляд в сторону дома, где за занавеской двигались тени мамы и Гаррета, после чего снова посмотрел на меня.

– Ты вообще не понимаешь, о чём говоришь.

– Тогда объясни.

– Тебе я ничего объяснять не собираюсь.

– Ну вот и не шпыняй меня каждый раз, когда Гаррет на меня посмотрит.

– Не называй его так.

– Он сам просил.

– Не называй.

Дарен шагнул вперёд настолько резко, что я отступила, каблук скользнул по мокрому камню, и пришлось ухватиться рукой за край изгороди.

– Видишь, – выдохнула я, чувствуя, как сердце бьётся возле горла. – Ты даже имени его мне не оставляешь. Всё тебе принадлежит: дом, отец, магия, память о твоей матери! И, если кто-то оказывается рядом, ты сразу решаешь, что у тебя что-то отнимают.

– Замолчи.

– Почему? Потому что правда?

– Элина.

– Я не просила Гаррета жениться на маме! Не просила приводить нас сюда! И уж точно не просила тебя меня ненавидеть!

Дарен резко поймал меня за запястье. На этот раз действительно больно. Я дёрнулась, но брат только сильнее сжал пальцы.

– Отпусти.

– Хватит строить из себя жертву.

– А ты перестань вести себя как… – Я осеклась.

– Как кто? – Лицо Дарена оказалось совсем близко. В серых глазах уже не было ни насмешки, ни прежней ленивой злости. – Договори.

– Как избалованный ребёнок: мне плохо, значит, и остальные пусть страдают.

Пальцы на моём запястье ослабли. На мгновение я даже подумала, что сейчас Дарен просто уйдёт. Вместо этого брат коротко усмехнулся, но звук вышел сухим и неприятным.

– Значит, мальчишка?

– Дарен, отпусти меня.

– А ты у нас теперь смелая, да.

Он наконец разжал руку, и я сразу прижала запястье к груди, растирая пальцами болезненные красные следы.

– Смелая настолько, что мёртвых ждёшь у окна.

– Не начинай опять.

– Почему? Самайн же, – в голос вернулась прежняя насмешка, только теперь она звенела слишком натянуто. – Вдруг твой папаша и правда придёт посмотреть, как тебе живётся с новым отцом.

Я ударила его. Не сильно, ладонью по щеке. Хлопок прозвучал неожиданно громко, и даже мне самой стало страшно от того, что я сделала.

Голова Дарена чуть дёрнулась в сторону. На скуле быстро проступило красное пятно.

Несколько секунд брат стоял неподвижно, потом медленно коснулся щеки кончиками пальцев и посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

– Никогда больше не говори про него так, – я слышала собственное дыхание и ненавидела дрожь, которая всё-таки прорвалась в голос. – Никогда.

С улицы донёсся чей-то свист.

– Дарен! Ты там умер, что ли?

Возле калитки появились трое молодых парней, примерно его возраста, один в меховой полумаске волка, другой с бутылкой под мышкой, а третий уже держал в руке горящий праздничный фонарь. Все трое остановились, увидев нас, и тот, что был в маске, сразу дёрнул подбородком.

– О, семейные разборки...

Дарен не обернулся. Он смотрел только на меня. Потом взгляд скользнул за мою спину, туда, где в земляном склоне за сараем темнела низкая дверь подклета. Я заметила это слишком поздно.

– Боишься мёртвых? – Дарен тихо провёл языком по внутренней стороне щеки.

– Отстань.

– Серьёзно спрашиваю.

– А я серьёзно не хочу больше с тобой разговаривать.

Я повернулась к дому, однако брат перехватил меня за плечо и развернул обратно.

– Раз уж ты такая смелая, давай проверим.

От него пахнуло пряным вином, которое Гаррет разрешил Дарену выпить за ужином всего полкружки, однако я сразу поняла, что дело вовсе не в вине.

– Дарен, не валяй дурака.

– Да ладно тебе, это же Самайн.

Он подтолкнул меня к подклету. Сначала несильно и я упёрлась каблуками в землю.

– Прекрати.

– Десять минут посидишь с духами, раз уж так любишь про них слушать.

– Ты совсем идиот?

– Возможно.

Дарен снова толкнул, уже крепче, и я ударилась бедром о деревянный столб навеса. Парень в волчьей маске перестал улыбаться.

– Дар, хорош, пошли уже.

– Сейчас.

– Я не полезу туда, – я попыталась обойти брата, но он перекрыл дорогу.

Подклет находился всего в нескольких шагах: тяжёлая деревянная дверь была врезана прямо в земляной склон, сверху торчали мокрые пучки травы, а на железной скобе всё ещё висела полынь, которую мама привязала утром. За дверью начиналась узкая лестница вниз, где хранили картофель, яблоки, соленья и почти весь нынешний урожай тыкв.

– Смотри, даже защита есть. – Дарен сорвал полынь со скобы.

– Отдай.

– Зачем? Вдруг духи испугаются и не придут?

– Дарен, хватит!

Я потянулась за полынью, и брат отступил к двери, смеясь уже скорее для друзей, чем для себя.

– Ну же, Элина, ты ведь только что рассказывала, какой я мальчишка. Покажи, какая сама взрослая.

– Я расскажу Гаррету, как ты себя ведёшь.

Смех резко исчез. Дарен рванул дверь подклета на себя. Из темноты пахнуло холодной землёй, яблоками, сырой древесиной и сладковатым запахом тыквенной мякоти, знакомым ещё с того дня, когда брат приехал домой. Где-то внизу прошуршало, словно по соломе пробежала мышь.

– Даже не думай. – Я отступила.

– Да расслабься, – Дарен снова поймал меня за руку. – Посидишь пять минут.

– Отпусти! – Я дёрнулась.

Он потянул. Я упёрлась свободной рукой ему в грудь, ткань парадного мундира оказалась холодной и скользкой от мороси, Дарен качнулся назад, а потом раздражённо перехватил меня обеими руками.

– Да перестань ты ломаться!

– Убери руки!

– Я тебя не убиваю!

– Дарен!

Всё произошло за несколько мгновений. Брат толкнул меня к открытой двери, я шагнула назад, не нащупала ногой верхнюю ступеньку и провалилась в пустоту.

Сначала край двери ударил по плечу, потом каблук подвернулся. Я успела схватиться пальцами за косяк, кожа содралась о шершавое дерево, но удержаться не смогла и полетела вниз, ударяясь бедром и локтем о ступени. В лодыжке что-то хрустнуло. Боль вспыхнула так резко, что перед глазами стало бело. Я закричала. Тело остановилось только у самой земли, боком врезавшись в плетёную корзину, которая с треском развалилась подо мной. Несколько яблок покатились по каменному полу, стукаясь о стены и друг о друга.

Наверху повисла тишина. Я попыталась вдохнуть. Воздух не входил. Правый бок будто стянули железным обручем, лодыжку прожигало огнём, а в ладонях торчали тонкие щепки.

– Элина? – Голос Дарена донёсся сверху, уже совсем без смеха.

Я зажмурилась, прижав ладонь к боку.

– Ты… придурок…

– Ты чего так грохнулась?

Этот вопрос был настолько нелепым, что я даже не сразу поняла смысл.

– Спустись… сюда.

– Ты ушиблась?

Я попробовала подняться. Нога коснулась пола, и мир тут же снова вспыхнул белым. Из горла вырвался короткий хрип.

– Дарен…

Наверху зашевелились.

– Дар, да вытащи её, – пробормотал кто-то из друзей. – Чего ты устроил?

– Да нормально всё, она просто испугалась.

– Я слышал, как она навернулась.

Дарен наклонился над проёмом, и на фоне серого неба показалось его лицо.

– Элина, ты встать можешь?

Я опёрлась локтем о пол.

– Нет.

Он помолчал.

– В смысле «нет»?

– В прямом.

– Да брось.

– Спустись и сам посмотри!

В голосе наконец прорезался визг, и мне стало всё равно, услышит ли кто-нибудь во дворе.

Дарен оглянулся через плечо. С улицы снова донеслись крики, музыка стала громче, а над крышами вспыхнул красный огненный круг.

– Дар, пошли уже, нас ждут у северного костра, – поторопил тот, что держал бутылку. – Вытащи сестру и двинули.

Дарен снова посмотрел вниз. В его лице мелькнуло сомнение. Если бы брат тогда их послушал, история, наверное, закончилась бы совсем иначе. Но из дома донёсся смех Гаррета, затем мама громко позвала кого-то к столу, и Дарен резко отступил от двери, будто вспомнил, что отец может выйти во двор в любую минуту и застать сына возле лежащей в подклете сестры.

– Посидишь чуть-чуть, остынешь.

– Что? – Сначала я решила, что ослышалась.

– Сама выберешься, Элина, – Дарен уже говорил быстрее. – Когда прекратишь строить из себя жертву.

– Дарен, у меня нога…

Дверь начала закрываться. Я стиснула зубы и закричала:

– Не смей!

Полоса серого неба стала уже.

– Дарен!

Дверь захлопнулась. Я несколько секунд просто смотрела в темноту, не веря, что брат действительно это сделал. Потом ударила ладонью по полу.

– Дарен!

За дверью послышался его голос, приглушённый толстым деревом:

– Сама выходи!

– Помоги мне, сейчас же!

– Не ори, мама услышит.

– Именно этого я и хочу!

Снаружи кто-то нервно рассмеялся.

– Она тебя сдаст.

– Не сдаст.

От этой его уверенности внутри у меня что-то болезненно сжалось. Дарен слишком хорошо меня знал. Он действительно рассчитывал, что я промолчу. Как молчала раньше.

Я подползла к лестнице, пытаясь не двигать правой ногой, схватилась за нижнюю ступень и подтянулась, однако при первом же движении лодыжку пронзило так сильно, что ладони разжались сами собой.

– Дарен, пожалуйста. – Мольба вырвалась прежде, чем я успела себя остановить.

За дверью стало тихо. Потом брат выдохнул:

– Прекрати притворяться. Я пошёл.

– Не уходи.

Я сама услышала, насколько испуганно прозвучал голос, и ненавидела его за это. Дарен тоже услышал. Несколько секунд никто не двигался. Потом парень в волчьей маске пробормотал:

– Слушай, может, правда поможешь.

– Да что с вами со всеми? – огрызнулся Дарен, и раздражение мгновенно вернулось. – Она не ребёнок, сама сможет выбраться.

Послышался хлопок пробки.

– На, глотни и пошли, а то Эрн уже всё вино выжрет.

Дарен ещё немного постоял возле двери, я слышала его дыхание. Потом – короткое бульканье, кашель и смех.

– Вот гадость.

– Зато согревает.

Шаги начали удаляться.

– Дарен! Дарен, не уходи!

Но никто не ответил. Через несколько секунд хлопнула калитка, голоса растворились в шуме улицы, а потом музыка с площади проглотила и их.

Я так и осталась лежать у подножия лестницы, вслушиваясь в собственное тяжёлое дыхание, далёкий грохот барабанов и тихий стук яблока, что всё ещё каталось где-то в темноте, постепенно замедляясь. Когда оно наконец замерло, в подклете стало так тихо, что я различила и другой звук.

Где-то среди ящиков что-то зашуршало. Я застыла на месте. Шорох повторился, на этот раз чуть ближе, а следом из темноты донеслось тихое, настойчивое царапанье. В точности такое же, какое я слышала три дня назад, в день возвращения Дарена. Только теперь я была под землёй, а нога не давала мне подняться. До рассвета же оставалась ещё целая ночь Самайна.

Глава 4

Первые несколько минут я ещё думала, что Дарен вернётся. Лежала у подножия лестницы, считала вдохи и убеждала себя, что сейчас наверху снова хлопнет калитка, брат придёт, буркнет что-нибудь вроде «ну хватит драматизировать», спустится вниз и сделает вид, будто ничего особенного не произошло.

Я досчитала до ста дважды, потом ещё раз, сбилась где-то после очередного седьмого десятка и начала сначала, потому что точного времени в темноте не существовало, а считать хотя бы что-нибудь оказалось легче, чем слушать шорох.

Нога пульсировала в такт сердцу. Боль уже не была настолько ослепляющей яркой, однако стоило мне чуть повернуться или задеть пяткой каменный пол, как от лодыжки вверх поднималась горячая волна, добиралась почти до колена и заставляла стискивать зубы. Бок тоже ныл, локоть саднило, ладони щипало от заноз, а во рту стоял неприятный металлический вкус, словно я всё ещё кусала собственную щёку.

Подклет пах сырой землёй, старым деревом, яблоками, соломой, высохшими травами и чем-то сладким, тяжёлым, уже начинающим портиться. В другой день этот запах показался бы почти уютным, потому что здесь хранилась половина того, что мы должны были съесть зимой, однако в ночь Самайна знакомые вещи переставали быть знакомыми, и даже яблочный дух почему-то напоминал не сад, а фрукты, оставленные возле могилы.

Я снова посмотрела наверх. Между нижней площадкой и дверью было всего девять ступеней. Я знала это точно, потому что сама много раз таскала отсюда крынки с соленьями и мешки картофеля.

Девять ступеней – сущая ерунда. Если подползти, ухватиться за перила, подтянуться на руках и не наступать на повреждённую ногу, я вполне могла добраться до двери сама, а дальше начать кричать, пока мама или Гаррет не услышат.

Мысль показалась настолько разумной, что на несколько секунд даже стало легче.

Я перевернулась на бок, подтянула здоровую ногу, упёрлась ладонью в камень и медленно поднялась на колени. Помещение тут же качнулась. Перед глазами поплыли серые пятна, в ушах зашумело, а желудок сжался так резко, что пришлось замереть и глубоко вдохнуть воздух, густой от сырости и запаха овощей.

– Ну давай, – пробормотала я самой себе, цепляясь пальцами за край нижней ступени. – Всего девять. Ты справишься.

Голос прозвучал странно. Слишком громко для тесного помещения и одновременно так, будто принадлежал кому-то другому.

Я подтянулась. Первую ступень преодолела почти легко, если не считать того, что занозы в ладонях тут же напомнили о себе.

На второй пришлось сильнее опереться коленом. До третьей я уже не добралась. Повреждённая нога случайно задела край ступени, и боль рванула такой острой волной, что пальцы сами разжались.

Я съехала обратно, ударилась плечом о деревянную стойку и только чудом не закричала, зажав рот ладонью.

Несколько мгновений ничего не существовало, кроме лодыжки. Потом постепенно вернулись запахи, холод камня под бедром и отдалённый грохот праздника.

Где-то наверху играла музыка. Я даже узнала мелодию – старую самайнскую плясовую, под которую дети обычно бегали вокруг костра, а взрослые топали ногами и притворялись, будто ещё способны плясать так же резво, как двадцать лет назад.

Кто-то недалеко завопил от восторга. Следом раздался взрыв смеха. Я уставилась на тёмный прямоугольник двери.

– Дарен!

Сначала крик вышел слабее, чем хотелось, поэтому я втянула воздух, чувствуя, как от движения отзывается ушибленный бок.

– Дарен! Вернись!

Ответа не было.

– Дарен! – Я ударила ладонью по ступени.

Потом позвала маму, потом Гаррета. А затем кричала уже просто «помогите», не разбирая, кто именно должен услышать.

Голос довольно быстро сел, и каждое новое слово начинало царапать горло, однако наверху по-прежнему звучала музыка, хлопали двери соседних домов, кто-то проезжал по улице на телеге, и все эти обычные звуки жизни проходили совсем рядом, не замечая меня под землёй.

Наверное, в этом и заключалась самая мерзкая особенность страха: сначала кажется, что страшно из-за темноты, боли или шороха в углу, а потом вдруг понимаешь, что гораздо хуже другое – мир прекрасно обходится без тебя.

Люди смеются, костры горят, мама режет пирог, Гаррет спорит с соседями о фронтире, Дарен пьёт где-нибудь возле северного костра, и, может быть, первые пять минут он ещё помнил о том, что оставил сестру в подклете, а потом кто-то рассказал смешную историю, кто-то протянул кружку, на площади начались фокусы, и мысль обо мне просто вылетела из головы. Как бывало и раньше. Только раньше он забывал вернуть книгу или предупредить, что спрятал мои перчатки.

Так что я перестала кричать. Горло жгло, дыхание срывалось короткими толчками, и я вдруг обнаружила, что обеими руками держусь за медальон отца, словно костяной кружок мог вытащить меня наверх лучше любой верёвки.

Я закрыла глаза и прислонилась затылком к ступени. Не плакать оказалось сложнее, чем подняться наверх. Сначала просто защипало нос, потом губы начали дрожать, и я довольно долго сидела, упрямо глотая комок в горле, потому что плакать из-за Дарена было почти так же унизительно, как просить его не уходить.

В конце концов слёзы всё равно потекли, горячие и злые, скользнули по щекам к ушам, а я вытерла их рукавом так резко, будто могла вместе с влагой стереть последние десять минут.

– Придурок. – Голос сорвался. – Какой же ты придурок.

Из темноты ответило шуршание. Я замолчала. Что-то двигалось между ящиками слева от меня. Не быстро, но мелкими, осторожными перебежками, которые то затихали, то начинались снова.

Мыши, конечно. У нас всегда были мыши, сколько бы мама ни раскладывала полынь и сколько бы Гаррет ни обещал принести из гарнизона какого-то особенно ловкого кота.

Я знала, как шуршат мыши, но, когда сидишь в полной темноте и не можешь встать, даже обычная мышь внезапно начинает казаться зверем размером с собаку.

Нашарила рядом яблоко, и швырнула в сторону звука. Плод глухо ударился о доски. Шорох прекратился.

– Вот и правильно. – Ответа, к счастью, не последовало.

Я немного подождала, после чего попыталась устроиться удобнее и поняла, что возле лестницы оставаться нельзя, потому что каменный пол здесь был почти голый, а спина уже начинала коченеть. Дальше, возле овощных ящиков, лежала солома, стояли пустые корзины и старый мешок с шерстью, которой мама зимой утепляла яблоки, поэтому если Дарен действительно не придёт – а признавать это пока не хотелось, – стоило хотя бы перебраться туда.

Ползти через подклет оказалось унизительно медленно. Я двигалась боком, подтягиваясь на руках и здоровой ноге, стараясь держать повреждённую чуть на весу, однако каждый неровный камень всё равно отзывался болью. В темноте приходилось ощупывать дорогу ладонями, и пальцы постоянно натыкались на рассыпавшуюся картошку, сухие стебли, щепки и холодные металлические обручи бочек.

Один раз что-то маленькое и тёплое пробежало совсем рядом с моей рукой. Я взвизгнула, дёрнулась, задела ногой пол и на несколько минут зажмурилась, уткнувшись лбом в локоть.

– Мышь, – выдохнула я, когда снова смогла дышать. – Просто мышь, Элина. Очень страшная, очень кровожадная… мышь.

Собственный голос немного помог, и я продолжила путь.

До соломы оставалось совсем немного, когда ладонь наткнулась на что-то круглое и прохладное.

Сначала я решила, что это ещё одна корзина, потом провела пальцами выше и почувствовала гладкую твёрдую кожуру. Тыква. Судя по размеру – та самая огромная, которую Гаррет притащил с огорода неделю назад и торжественно объявил «урожаем года», после чего мама отказалась пускать её на кашу, потому что жалко было резать такую красавицу.

Я обхватила плод обеими руками. Тыква оказалась такой большой, что я едва могла сдвинуть её с места, однако рядом с ней лежала сухая солома, и этого уже хватило, чтобы перебраться туда и опереться спиной о деревянный ящик.

Когда глаза немного привыкли к темноте, я начала различать контуры. Совсем слабые. Сверху, вероятно, через щель под дверью всё-таки просачивался свет уличных фонарей, и благодаря ему огромная тыква рядом со мной постепенно обрела форму.

А потом я увидела её… лицо… и чуть снова не закричала. Мыши успели добраться до плода раньше нас. В верхней части кожуры были прогрызены две неровные дыры, а ниже тянулась широкая рваная щель, по краям которой белела высохшая мякоть. В темноте это выглядело как два провалившихся глаза и пасть, полная кривых зубов.

– Замечательно. – Я провела ладонью по холодному боку тыквы. – Именно тебя мне и не хватало.

Если бы рядом сидел Дарен, брат непременно придумал бы какую-нибудь мерзость про самайнского демона, однако Дарена рядом не было, поэтому через несколько минут чудовищная тыква перестала казаться страшной. Наоборот, она была большая, тяжёлая, настоящая. И, если обхватить её обеими руками, можно было притвориться, что в темноте находишься не совсем одна.

Я подтянула плод ближе, устроила здоровую ногу в соломе и положила щёку на гладкую кожуру. Она была холодной лишь сверху, а под плотной оболочкой всё ещё хранилось слабое тепло земли и прошедшего лета.

– Только не вздумай меня съесть.

Откуда-то из прогрызенной пасти донёсся слабый шорох. Я отпрянула. Через секунду из дыры выскочила мышь. Она пробежала по тыкве прямо возле моей руки, прыгнула в солому и исчезла между ящиками.

Я прижала ладонь ко рту, пытаясь не закричать, а потом вдруг начала смеяться. Тихо, почти беззвучно. Наверное, от нервов, потому что ничего смешного в этом не было, однако смех всё равно тряс плечи, пока не превратился в всхлипы.

– Даже ты меня бросила, – пробормотала я в сторону исчезнувшей мыши. – Вот спасибо.

Снова обняла тыкву. Время шло. Не знаю, сколько именно. Праздник наверху несколько раз менялся: сначала музыка была громкой и быстрой, потом стали чаще слышаться отдельные голоса, следом где-то совсем рядом долго пели хором, причём один мужчина всё время сбивался и начинал раньше остальных, а ещё позже шум стал постепенно отдаляться.

Я всё ждала шагов во дворе. Каждый раз, когда хлопала калитка или скрипела дверь, сердце подпрыгивало, и я замолкала, прислушиваясь, однако никто не подходил к подклету.

Холод постепенно пробирался под платье. Сначала замёрзли пальцы ног, потом руки, а потом я начала дрожать всем телом, хотя старалась глубже закопаться в солому и прижималась к тыкве так тесно, что её рёбра отпечатывались на предплечье. Медальон лежал между нами и кость стала остывать.

Где-то наверху ударил колокол. На этот раз не один раз. Удары шли медленно, с длинными паузами между ними. Я начала считать. Один. Второй. Третий. К шестому тело само напряглось.

К девятому я уже знала, что это полночь, хотя городские часы обычно били двенадцать раз. Десятый удар заставил пыль осыпаться со стены. Одиннадцатый будто пришёл откуда-то из-под пола. А двенадцатый я почувствовала не ушами. Он прошёл через камень, через солому и через тыкву, к которой я прижималась, словно кто-то огромный ударил далеко под землёй в невидимый колокол. После этого стало тихо. Совсем. Не просто стих праздник, исчезли все звуки сразу.

Я больше не слышала музыки, ветра, скрипа дома, мышей и даже собственного дыхания первые несколько секунд словно не замечала. Подклет будто отрезали от мира.

– Мама? – Я медленно подняла голову.

Голос словно растворился в темноте. Даже эхо не вернулось. Я сглотнула.

– Гаррет?

Тишина. Потом где-то далеко, за стеной, раздался звук. Шаг. Я замерла. Ещё один. Очень медленный. Будто кто-то шёл по земле снаружи, только звук приходил не сверху, где находился двор, а сбоку, прямо из утрамбованной глины за деревянной обшивкой.

– Нет. – Я вцепилась пальцами в тыкву.

Шаг. Пауза. Ещё один. В детстве мама рассказывала, что в Самайн нельзя прислонять ухо к земле, потому что мёртвые тоже идут дорогами, просто их дороги лежат ниже наших.

Мне было семь, и тогда эта история казалась страшной ровно до тех пор, пока я не забиралась к матери под одеяло. Сейчас одеяла не было… и мамы рядом тоже.

Шаги продолжали двигаться вдоль стены. Медленно. Один за другим. Их становилось больше.

Сначала я различала одного человека, потом второго, потом звук слился в тяжёлое осторожное движение, словно за стеной проходила целая процессия.

Я зажала уши ладонями – не помогло. Звук шёл через камень, через кости.

Я вспомнила всё, что когда-либо слышала о Самайне, и впервые пожалела, что вообще слушала стариков на площади.

Не открывай дверь после третьего стука. Не оглядывайся, если тебя зовут с пустой дороги. Не оставляй зеркала открытыми после полуночи. Не называй мёртвых по имени возле колодца. И самое главное – никогда не проси их исполнить желание.

Если в Самайн мёртвый услышит просьбу, говорила старая госпожа Вейл, он может принять её за предложение сделки. А мёртвые не торгуются так, как живые.

– Я ничего не прошу. – Я крепче прижала к себе тыкву, а губы едва шевелились. – Слышите? Ничего.

Шаги за стеной не остановились, наоборот, теперь к ним добавился шёпот. Сначала я приняла его за шелест соломы, но постепенно отдельные звуки начали складываться в нечто похожее на слова, и от этого стало хуже, потому что я не понимала их, однако иногда казалось, будто в общем шорохе кто-то произносит моё имя.

Элина…

– Нет… – я зажмурилась.

Э-ли-на…

– Перестаньте!

В одном из ящиков что-то тихо щёлкнуло, потом ещё раз. Я приоткрыла глаза. В скудном свете, пробивавшемся из-под двери, заметила движение. У стены на полу лежали мелкие белые предметы, которые я поначалу приняла за щепки. Но вот один из них едва заметно шевельнулся.

Несколько секунд я всматривалась, пока не осознала: это кость. Мышиная. Крохотная косточка задней лапки. А рядом лежал маленький череп с пустыми глазницами.

Я замерла, забыв дышать. Кость дёрнулась снова. Не приподнялась – просто повернулась на камне, будто её тронул пальцем кто-то невидимый.

– Это мыши. – Я резко отвела взгляд.

Слова прозвучали настолько жалко, что даже самой стало ясно: объяснение не работает.

– Просто живые мыши толкают мёртвых мышей. Вот и всё.

Из темноты донёсся тихий скрип – на этот раз с другой стороны.

Я повернула голову и увидела, что прогрызенная пасть тыквы будто стала шире. Разумеется, на самом деле она не менялась – я это прекрасно понимала. Просто глаза привыкали к темноте, а тени играли с моим разумом. Но тогда откуда в одной из прорезей, похожих на глаза, мелькнул слабый зеленоватый отблеск? Я моргнула. И ничего не увидела.

– Хватит. – Я спрятала лицо возле тыквы. Холодная кожура пахла сыростью, землёй и сладкой мякотью. – Мне и без вас хватает.

Шёпот за стенами не смолкал. Страх постепенно менял свою природу. Сначала он был острым, заставлял вздрагивать от малейшего звука, а потом сделался тяжёлым и вязким – будто подклет медленно наполнялся ледяной водой, а я сидела на самом дне и понимала: рано или поздно она дойдёт мне до рта. И тогда я заговорила. Не для того, чтобы кого-то позвать. Совсем наоборот. Просто, когда слышишь собственный голос, легче убедить себя, что ты всё ещё среди живых.

– Мама сейчас наверняка ищет меня. – Я погладила тыкву по боку. – Если Дарен не совсем идиот, он уже вернулся и всё рассказал. Ну… почти наверняка.

Шаги за стеной стихли. Я прислушалась.

– Гаррет его убьёт. – Губы дрогнули. – Не насмерть, конечно. Наверное.

В горле снова встал ком.

– Хотя я бы не возражала.

Я замолчала, потом вытерла нос рукавом и почувствовала себя ещё глупее, потому что рассказывала о семье тыкве с прогрызенным ртом.

– Он не всегда был таким, знаешь. – Слова сами продолжали литься. – Когда мы были маленькими, Дарен один раз полез на крышу, потому что я запустила туда вертушку и ревела, пока он не полез. Гаррет потом обоих выпорол… ну, Дарена больше, потому что мне было восемь. А ещё он учил меня свистеть через пальцы. Я так и не научилась. – Я провела ногтем по бугристой кожуре. – Потом у него открылся дар.

За стеной снова кто-то прошептал моё имя. Я уже не вздрогнула.

– И всё стало… по-другому.

Слово «хуже» почему-то не захотелось произносить.

Я вспомнила лицо Дарена в тот день, когда Гаррет впервые увидел у сына магическое пламя, вспомнила, как отец поднял его на руки, хотя Дарен уже был слишком большим, а брат сиял так, будто ему подарили целый мир.

Наверное, ему и подарили. Просто потом оказалось, что мир приходится делить.

– Может, я правда мешаю ему. – Тыква молчала. – Нет, не смотри так.

Прогрызенные глазницы действительно выглядели осуждающими. Я тихо фыркнула, и смешок тут же перешёл в дрожащий вдох.

– Я же не просила Гаррета становиться мне отцом.

Вот это уже было неправдой. Я поняла сразу. Не просила словами. Но каждый раз, когда Гаррет приезжал с фронтира и привозил мне деревянную игрушку, ленту или просто необычный камень, который нашёл на дороге, внутри становилось тепло.

Когда отчим учил меня держаться в седле, когда сердился, если я выходила зимой без шарфа, когда однажды всю ночь сидел возле кровати во время лихорадки, мне очень хотелось верить, что обещание погибшему другу давно перестало быть единственной причиной.

Дарен тоже это видел. И, возможно, именно поэтому ненавидел.

Слёзы снова потекли, и теперь я не стала их вытирать.

– Папа бы, наверное, смеялся.

Медальон оказался у меня между пальцами. Я провела по нему большим пальцем и неожиданно вспомнила щетину, колющую щёку. Не лицо целиком, не голос. Только это ощущение… Большая рука, запах мокрой кожи. Меня подбрасывают вверх. Мама кричит, чтобы перестал. И чей-то смех над самой головой.

Я стиснула амулет и слово едва слышно сорвалось с губ:

– Папа?

Шёпот вокруг мгновенно прекратился. Я подняла голову. Внутри стало так тихо, что слышался стук сердца.

– Если ты…

Горло сжалось. Я вспомнила запрет: не называй, не проси, не зови. Но имя я уже много лет не произносила, для меня он давно стал просто «папой».

– Если ты правда где-нибудь есть… – Темнота словно придвинулась ближе, и я закрыла глаза. – Мне страшно.

Признание далось очень просто и именно поэтому после него стало ещё тяжелее.

– Я знаю, что уже большая, и мама всё время говорит, что пятнадцать – не пять, но мне всё равно страшно, и нога ужасно болит, а Дарен… он просто… – Голос оборвался и я прижалась лбом к тыкве. – Почему он меня так ненавидит?

Ответа не было, только где-то далеко снова начали двигаться невидимые шаги.

– Я ведь ничего ему не сделала. – Медальон впился краем в ладонь. – Я не отнимала Гаррета. Не хотела отнимать. Я вообще старалась… старалась не лезть, не жаловаться маме, не говорить Гаррету, когда Дарен прятал мои вещи или… ну, всё остальное. Думала, если молчать, он привыкнет. – Мне стало трудно дышать. – Но он не привык…

Из прогрызенной пасти тыквы выпала семечка и тихо щёлкнула о камень. Я вздрогнула, потом почти рассмеялась сквозь слёзы.

– А ты чего? Тоже считаешь, что я дура?

Слабый зеленоватый свет снова мелькнул в глазнице, но на этот раз я была уверена, что мне не показалось.

– Кто здесь? – я медленно выпрямилась. Вокруг стояла тишина, но потом из темноты донеслось что-то похожее на вздох, и я вжалась спиной в ящик. – Я ничего не предлагаю… Ничего, слышите? Мне нечем платить.

Шёпот возобновился, но уже приглушённо. Не единым угрожающим хором, а десятками разрозненных голосов – слишком далёких, чтобы разобрать хоть слово.

– Я… я не хочу умирать здесь... – произнесла тихо и сжала в ладони медальон.

А вот это уже была просьба, но поняла я это слишком поздно.

Воздух вдруг изменился: не потеплел и не похолодел, просто стал плотнее, словно перед грозой, когда волосы на руках начинают шевелиться ещё до первого грома. Где-то в темноте тихо стукнуло, потом ещё раз. Крошечные косточки возле стены задрожали. Я смотрела туда, не в силах отвести взгляда.

– Нет… – пролепетала я, но шёпот становился всё ближе, и я прижала тыкву к себе так сильно, насколько смогла. – Я… я не это имела в виду.

Огонёк в прогрызенной глазнице вспыхнул и погас. Я уже не могла отличить, где заканчивается страх и начинается что-то иное. Боль, холод, усталость, обида на Дарена, лицо мамы, руки Гаррета, отцовский медальон – всё это слилось внутри в один тяжёлый ком, и в какой-то миг оказалось, что думать о правилах Самайна, сделках и старых предостережениях я уже не в силах. Мне было пятнадцать, я лежала под землёй и мне было больно. Я отчаянно хотела, чтобы рядом оказался хоть кто-нибудь, кто не уйдёт.

– Пожалуйста… – прошептала я, прижимаясь щекой к холодной кожуре, – кто-нибудь…

Темнота слушала.

– Мне ничего от вас не нужно, честно. Ни богатства, ни мести, ничего такого.

Губы дрожали, слова путались, а слёзы снова полились на кожуру.

– Просто… не оставляйте меня… одну…

Где-то совсем рядом щёлкнула маленькая кость и я зажмурилась.

– Если здесь кто-нибудь есть… защитите меня…

Последнее слово растворилось в тишине. Несколько секунд ничего не происходило. Потом под моей ладонью что-то очень медленно дрогнуло.

Я застыла. Тыква была неподвижна. Наверное. Я приподняла голову. В одной прогрызенной глазнице разгорелась крошечная зелёная точка, настолько слабая, что её легко можно было принять за отражение далёкого праздничного огня, если бы в подклете существовало хоть что-нибудь, способное этот огонь отражать.

С другой стороны ящика прошелестела солома. У стены одна за другой начали тихо постукивать мышиные косточки. А из земли подо мной поднялось облачко белёсого тумана.

Глава 5

Мара далеко не сразу поняла, что Элины в доме нет. В обычный вечер она хватилась бы раньше. Но в Самайн дом был полон гостей, и в этой суматохе кто угодно мог исчезнуть незамеченным.

После захода солнца гости начали приходить один за другим, сначала ближайшие соседи, потом сослуживцы Гаррета, оказавшиеся в городе на побывке, семейство аптекаря с тремя детьми, сестра хозяйки пекарни с мужем и двумя взрослыми дочерьми, старый Норвин с женой, несколько друзей семьи, а ближе к девяти явились ещё две пары, которых Гаррет встретил на площади и, по старой фронтирской привычке, тут же пригласил «на кружечку». Незаметно одна кружка сменилась второй, следом кто-то явился с бутылкой яблочной настойки, другой притащил копчёный окорок, женщины, прикинув, что всем за столом не уместиться, принесли из соседней комнаты ещё одну скамью, а дети с радостным визгом носились между лестницей и гостиной, то и дело путаясь у взрослых под ногами. Между тем длинный стол постепенно исчезал под мисками с угощением, кружками, румяными пирогами и свечами, для которых уже приходилось выискивать свободное местечко. Дом гудел, словно огромный улей, в который вместо пчёл набились разгорячённые праздником люди: в гостиной одновременно спорили о положении на фронтире и рассказывали непристойную историю про гарнизонного мага, возле печи две соседки обсуждали цены на шерсть, кто-то бренчал на старой лютне, дети визжали наверху, время от времени хлопала входная дверь, а вместе с новыми гостями внутрь врывались клубы холодного воздуха, запах дыма, жареного мяса и пряного вина.

На улице было ещё громче. По главной дороге непрерывно тянулись самайнские шествия, у перекрёстка били в барабаны, со стороны площади гудели рога, каждые несколько минут над крышами с треском распускались магические огни, а после полуночи к общему грохоту добавились колокола, деревянные трещотки и особые бронзовые пластины, которыми по старому обычаю отпугивали тех духов, что могли последовать за процессией живых.

Даже стоя на крыльце, приходилось повышать голос, чтобы услышал собеседник в двух шагах. И потому, когда Мара не увидела дочь среди гостей, она не встревожилась. Элина вполне могла находиться наверху с девочками аптекаря, помогать на кухне, разговаривать с соседками во дворе или просто спрятаться в каком-нибудь тихом углу от толпы, как делала всякий раз, когда людей становилось слишком много. За дочь Мара даже пару раз принимала рыжую голову старшей дочери пекаря, которая в ту ночь распустила косу, и лишь потом, присмотревшись, понимала ошибку.

До десяти вечера хозяйке дома вообще было не до подсчёта гостей. У одной из женщин разлилось вино, младший аптекарский сын разбил праздничный фонарь и едва не поджёг занавеску, потом кому-то понадобились дополнительные одеяла, а следом Гаррет явился на кухню за вторым пирогом и вместе с собой привёл ещё четверых знакомых.

Только ближе к одиннадцати, когда часть гостей перебралась на улицу смотреть шествие, а остальные расселись вокруг стола, Мара вдруг заметила на спинке стула Элинин тёплый платок.

Она остановилась посреди кухни с подносом в руках. Платок лежал там ещё с вечера. Мара посмотрела в сторону лестницы, потом на дверь во двор и только теперь вспомнила, что последний раз видела дочь перед тем, как та пошла устанавливать фонарь возле калитки.

– Лина! – крикнула женщина, однако её голос почти сразу утонул в громовом ударе с улицы, где над домами взорвалась очередная россыпь магических огней.

Никто не отозвался. Мара поставила поднос и выглянула в гостиную.

– Элину кто-нибудь видел?

За столом одновременно заговорили несколько человек. Одна женщина решила, будто девочка ушла наверх, кто-то видел рыжеволосую голову возле входной двери, но не был уверен, что это Элина, а младшая дочь аптекаря сообщила, что час назад искала её сама и не нашла.

Вот тогда Мара перестала улыбаться.

– Гаррет.

Муж сидел у окна рядом с двумя фронтовыми знакомыми и что-то показывал им на старой карте, но стоило услышать интонацию жены, как ладонь сразу замерла над столом.

– Что?

– Ты Элину видел?

– Вечером, во дворе, – поднял голову Гаррет.

– А после этого?

Он задумался, и морщинка между бровями стала глубже.

– Нет.

Мара уже шла к лестнице.

– Я посмотрю наверху.

Она вернулась меньше, чем через две минуты, но двигалась теперь быстрее, а выбившиеся из причёски пряди прилипли к виску.

– Её нет.

– Может, с девчонками на площадь пошла. – Гаррет поднялся.

– Без плаща?

Мара подняла со скамьи дочерний плащ. Гаррет посмотрел на него, и веселье на лице исчезло.

– Может, старый надела.

– Старый наверху.

– Тогда во дворе.

– Я уже смотрела из окна.

Гаррет ничего не произнёс, только снял куртку с крючка. Мара поймала мужа за локоть прежде, чем тот успел выйти.

– Она бы меня предупредила.

– Знаю.

– Даже если бы пошла на площадь, обязательно предупредила бы.

– Мара, я знаю. Сейчас я её найду. – Он накрыл её пальцы своей ладонью, крепко сжал и сразу отпустил.

Поиск, который сперва казался делом на десять минут, очень быстро превратился в хаос, потому что город в эту ночь был забит людьми настолько плотно, что найти среди них хоть кого-либо оказалось почти невозможно.

Гаррет сначала обошёл ближайшие улицы, потом дошёл до площади, расспрашивая всех знакомых о невысокой рыжеволосой девочке с зелёными глазами, в сером платье и костяным медальоном на шее. Кто-то уверял, будто видел похожую возле торговых рядов, другой посылал его к западному костру, одна женщина клялась, что совсем недавно мимо неё пробежала рыжая девушка, однако через пару вопросов выяснилось, что той было не меньше двадцати пяти.

К тому времени Мара тоже вышла из дома, предупредив остальных гостей, чтобы Элину сразу задержали, если девочка вдруг вернётся.

К поискам присоединились соседи. Затем ещё двое мужчин. Потом один из фронтовых приятелей Гаррета отправился к южным воротам, а Норвин взял фонарь и пошёл проверять переулки возле старой часовни.

Шум праздника не стихал ни на минуту. Наоборот, чем ближе подходила полночь, тем громче становился город: барабаны били уже почти непрерывно, над площадью ревели заклинания, молодёжь кричала возле костров, а когда началось главное шествие, сотни людей одновременно загремели трещотками и металлическими пластинами, стараясь разогнать нечисть с дороги.

Гаррет несколько раз останавливался посреди толпы и кричал имя Элины так громко, что потом саднило горло. Но никакого ответа он не услышал. Даже если бы Элина находилась всего в нескольких десятках шагов от него, голос отчима просто не смог бы пробиться сквозь барабаны, крики и тяжёлые удары праздничных колоколов.

После полуночи поиски перестали быть просто семейным делом. Гаррет переговорил со знакомым стражником, и двое караульных отправились к городским воротам, проверяя, не выходила ли рыжеволосая девушка за черту города. Мара вместе с соседками прошла по домам подруг Элины, потом добралась до маленького храма, где в Самайн оставляли свечи умершим, и несколько раз заглянула даже туда, куда дочь, по здравому смыслу, вообще не могла пойти.

К двум часам ночи проверили набережную. К трём – старое кладбище. И именно возле кладбищенской ограды Гаррет впервые по-настоящему испугался.

Он стоял между фонарями, слушая, как ветер шелестит сухими венками на железных решётках, а из города доносится далёкий грохот праздника, и никак не мог выбросить из головы слишком простую мысль: девочка исчезла в ночь, когда полгорода ходит в масках, пьёт больше обычного и считает хорошей шуткой напугать прохожего так, чтобы тот потом неделю вздрагивал.

Гаррет вернулся домой ближе к четырём. Гости почти разошлись, однако несколько человек остались помогать, поэтому в гостиной по-прежнему горели все лампы, на столе стояли кружки, а у стены лежали свёрнутые плащи тех, кто собирался снова отправиться на поиски.

Мара сидела у стола, но при звуке открывшейся двери сразу вскочила.

– Ну?

Гаррет покачал головой. Жена на секунду прикрыла глаза, а потом обеими руками упёрлась в край стола.

– Я нашла её кошелёк.

– Где? – снял перчатки Гаррет.

– В комнате, в ящике, там же лежат перчатки и тёплая кофта. Она никуда не собиралась, Гаррет.

– Я понимаю.

– Нет, – Мара резко выпрямилась, и на скулах проступили красные пятна. – Ты пока ещё не понимаешь. Она вышла во двор без плаща, без денег, без перчаток, и после этого никто её не видел.

– Я ещё раз проверю… – Гаррет провёл ладонью по лицу.

– Где? – Голос Мары дрогнул. – Мы уже всё проверили.

Он хотел что-то произнести, но во дворе как раз хлопнула калитка. Через несколько секунд послышались мужские голоса и смех. Очень молодой и беззаботный. Мара медленно повернула голову к двери, Гаррет застыл, кто-то из оставшихся гостей перестал шептаться.

Дверь распахнулась, и в прихожую вместе с морозным воздухом, дымом костров и запахом дешёвого пряного вина вошёл Дарен. Парадный мундир на нём уже выглядел далеко не так безупречно, как вечером: воротник был расстёгнут, волосы растрепались, на одном рукаве виднелось пятно от золы, а лицо раскраснелось от мороза и выпивки.

Дарен ещё успел бросить друзьям что-то через плечо и рассмеяться, прежде чем заметил людей в гостиной. Улыбка медленно сползла с его лица.

– А вы чего не спите?

Никто не ответил. Дарен перевёл взгляд с Мары на отца и только теперь заметил, насколько тихо стало в доме.

– Что случилось?

– Ты знаешь где Элина? – подошёл к сыну Гаррет.

Дарен нахмурился. Вопрос явно удивил его, но не испугал.

– В смысле?

– В прямом.

– А она сама не вернулась?

Мара будто перестала дышать. Гаррет несколько секунд просто смотрел на сына.

– Откуда она должна была вернуться сама?..

Дарен провёл ладонью по волосам, и в лице впервые появилось беспокойство.

– Пап, да ничего такого, мы просто… поругались немного.

– Где Элина?

– Да дома должна быть.

Гаррет приблизился ещё на шаг.

– Её нет дома.

– Как нет? – моргнул Дарен.

– Так.

– Но… – Он осёкся.

Гаррет увидел, как у сына дрогнула щека.

– Дальше.

– Я же говорю, мы поругались.

– А потом?

Дарен бросил короткий взгляд на Мару, затем на нескольких оставшихся гостей, словно только сейчас понял, что разговор слышат все.

– Может, не здесь?

– Здесь. – Голос Гаррета стал ниже. – И сейчас.

– Я хотел… её напугать... – сглотнул Дарен.

– Что ты с ней сделал? – оттолкнулась от стола Мара.

– Ничего я не делал.

– Дарен… – Отец произнёс имя настолько спокойно, что сын сразу перестал смотреть по сторонам. – Рассказывай.

– Я просто завёл её в подклет.

– Зачем?

Дарен сжал губы.

– Мы поругались, она наговорила всякого, потом ударила меня, а я… ну, решил пошутить.

– Как?

– Затолкнул внутрь и дверь прикрыл.

Гаррет замер. Мара побледнела.

– Ты… что сделал?..

– Да я её даже не запирал! – Дарен сразу вскинул руки, и в голосе появилось раздражённое оправдание человека, который ещё не понимал, почему все смотрят на него так, будто произошло непоправимое. – Просто прикрыл дверь, чтобы темно стало, и ушёл. Даже задвижку не трогал, она снаружи, я прекрасно знаю.

– Когда? – медленно спросил Гаррет.

– Перед тем, как мы пошли на площадь.

– Во сколько?

– Не знаю, около восьми…

У кого-то возле стены вырвался тяжёлый вздох. Мара покачнулась и схватилась за стол.

– Сейчас почти четыре… – Гаррет продолжал смотреть на сына.

Дарен нахмурился ещё сильнее.

– Ну поэтому я и спрашиваю, почему она сама не вернулась. Я думал, посидит пару минут, позлится, откроет дверь и пойдёт домой.

– Она могла открыть? – Гаррет побледнел.

– Конечно.

– Ты уверен?

– Пап, да я же не идиот, чтобы запирать человека в подклете на Самайн.

Мара коротко, почти беззвучно рассмеялась, однако в этом звуке не было ничего весёлого.

– Я не… – Дарен дёрнул головой в её сторону.

– А она случайно не упала? – перебил Гаррет.

Сын замолчал. Вот теперь хмель начал уходить из него.

– Ну… немного.

– Что значит «немного»? – Гаррет сделал шаг ближе к сыну.

– Когда я толкнул, она… оступилась.

– Вниз головой?

– Не знаю.

Мара закрыла рот ладонью. Гаррет не отвёл глаз от сына.

– Она потом… подавала голос?

Дарен замялся.

– Да…

– Сказала, что ей больно?..

– Пап…

– Сказала?

– Да.

Гаррет сжал челюсть так сильно, что на скулах проступили желваки.

– Она смогла сама встать?

– Говорила, что не может, – отвёл взгляд Дарен.

Тишина в доме стала тяжёлой. Гаррет медленно приблизился к сыну, и Дарен машинально отступил, пока лопатки не упёрлись в деревянную дверь.

– Она сказала тебе, что не может подняться, а ты ушёл?

– Я думал, она преувеличивает!

– Ты думал?

– Да! Мы ведь только что поругались! А она… она ещё злилась на меня, вот я и подумал… что нарочно пытается напугать, лишь бы я остался. Да и с чего мне было думать о плохом? Разговаривала она как обычно, сознания не теряла. И дверь, между прочим, не запер, оставил так, чтобы её можно было открыть. Я думал, полежит, нога отпустит, и сама поднимется.

– И ты даже не вернулся проверить.

– Я… собирался… – облизнул пересохшие губы Дарен.

– Но?

Ответа не последовало.

Гаррет резко ударил ладонью по двери возле головы сына, и деревянная панель отозвалась таким грохотом, что Мара вздрогнула, а Дарен инстинктивно втянул голову в плечи.

– Но ты забыл.

– Да… – закрыл глаза Дарен.

– На восемь часов.

– Я не знал, что она там останется!

– Она сказала, что не может встать!

– Я думал, врёт!

Последняя фраза вырвалась почти криком. Гаррет отступил на полшага, и именно это оказалось страшнее, чем если бы он ударил сына.

– Потом поговорим...

– Пап… – открыл глаза Дарен.

– Потом… я буду разбираться с тобой потом... – Гаррет резко повернулся к выходу. – Сейчас я пойду к подклету.

– Я с тобой... – Мара уже накидывала плащ.

– Конечно. – Гаррет даже не попытался её остановить.

Несколько мужчин из гостей потянулись следом, но хозяин дома коротко поднял ладонь.

– Норвин со мной, остальные останьтесь здесь, если Элина каким-то образом вернётся другой дорогой.

Дарен первым вышел во двор. Ночь уже начала светлеть по самому краю неба, однако город всё ещё не успокоился: на площади продолжали гореть костры, пьяные компании расходились по домам, где-то били барабаны, по соседней улице прошла шумная группа в масках, а над крышами вдруг взлетели три алых огня и с треском рассыпались искрами.

Гаррет двигался так быстро, что Мара почти бежала. Дарен шёл впереди всего на несколько шагов, и с каждым шагом лицо становилось всё бледнее, потому что теперь, когда музыка больше не отвлекала, он начал вспоминать детали, которые весь вечер были слишком незначительными: Элина ударилась визу гораздо громче, чем ему тогда хотелось признать, потом долго не поднималась, голос дрожал, а когда брат уходил, она действительно просила остаться.

Но дверь он не запирал. В этом Дарен был уверен. Совершенно уверен.

Подклет показался за сараем. Связка полыни, сорванная вечером, всё ещё валялась в грязи. Дверь выглядела так же, как всегда. Железная задвижка находилась сбоку и была отодвинута. Гаррет заметил это сразу. Дарен тоже.

– Вот, – он указал рукой и почти с облегчением выдохнул. – Видишь? Я же говорил, не запирал.

– Элина! – позвала Мара, даже не посмотрев на него. Её голос прорезал двор, однако с улицы в этот же момент донёсся оглушительный удар барабана и чей-то пьяный вопль.

– Элина! – крикнул Гаррет подойдя к двери. Ответа не последовало.

– Может, она всё-таки выбралась и… – нахмурился Дарен.

Отец дёрнул дверь на себя, она не открылась. Гаррет дёрнул ещё раз. Доски лишь глухо дрогнули.

– Что за?.. – уставился на дверь Дарен.

Отец проверил задвижку, она действительно была открыта.

– Ты её чем-то застопорил?

– Нет.

– Дарен.

– Да не делал я ничего!

В голосе сына впервые появился настоящий страх. Он сам шагнул к двери, ухватился за ручку обеими руками и рванул. Дерево не поддалось.

– Этого не может быть.

– Может, изнутри что-нибудь привалилось? – поднял фонарь выше Норвин.

– Там возле двери ничего нет, лестница сразу начинается, – резко мотнул головой Дарен.

– Элина! – Мара подошла вплотную. – Лина, мама здесь!

Никакого ответа. Гаррет приложил ладонь к дереву. На мгновение мужчина застыл.

– Что? – Мара вцепилась в его рукав.

Он не ответил. Под пальцами появилась тонкая голубая искра. Свет пробежал по костяшкам, коснулся двери и тут же исчез. Просто пропал, словно дерево проглотило магию. Мужчина медленно отнял руку, а Дарен смотрел на отца широко раскрытыми глазами.

– Что ты сделал с дверью? – нахмурившись спросил Гаррет.

– Ничего.

– Но поток… исчез.

– Так не бывает… – Дарен подошёл ближе.

– Я знаю. – Гаррет коротко посмотрел на сына.

Из-за двери донёсся шорох, и все замерли. Сначала звук напоминал сухие листья, которые ветер гоняет по камню, однако вскоре к нему примешалось лёгкое постукивание, будто по полу перекатывались десятки маленьких костяшек.

– Там что-то есть… – побелела Мара.

– Мыши… – прислушался Дарен.

Никто не отреагировал.

Шелест стал чуть громче, а затем из глубины подклета донёсся долгий скребущий звук. Гаррет снова положил ладонь на дверь, но на этот раз не пытался использовать магию.

– Элина!

Несколько секунд за дверью стояла тишина, и не доносилось ни единого шороха. Но затем... деревянное полотно едва заметно вздрогнуло, словно по нему с той стороны медленно провели чем-то острым.

– Пап… – отступил Дарен.

Гаррет взялся за ручку обеими руками и рванул сильнее. Дверь не открылась. Тогда по его запястьям побежали голубоватые жилки эфирного света, воздух возле пальцев тихо затрещал, а металлические крепления на косяке застонали под нагрузкой.

Дарен смотрел на отца, уже забыв и про выпитое вино, и про желание оправдаться.

– Я её не закрывал, – выдохнул он. – Клянусь, я её не закрывал.

Гаррет напряг плечи. Дерево затрещало. Что-то внутри будто удерживало дверь ещё несколько мгновений, а потом невидимое сопротивление исчезло так внезапно, что Гаррет едва не свалился назад. Мужчина придержал ручку, заслонил собой Мару и медленно раскрыл дверь подклета.

Глава 6

Дверь открывалась тяжело, будто что-то невидимое, удерживало её изнутри. И когда она распахнулась, наружу хлынул такой холод, что Мара за спиной мужа судорожно втянула воздух, а Норвин придвинул фонарь поближе, заслоняя ладонью дрогнувшее пламя. Следом из подклета потянуло сырой землёй, прелой соломой, яблоками и сладковатой тыквенной мякотью, однако поверх знакомых хозяйственных запахов чувствовался другой, от которого у Гаррета мгновенно напряглась спина, – сухой морозный дух чего-то выстывшего настолько давно, что оно уже не должно было иметь запаха вообще. Так пахли места после сильных магических выбросов. Гаррету этот запах был знаком с фронтира.

– Не двигайтесь! – Мужчина сам сделал лишь шаг к лестнице и остановился.

Мара уже собиралась протиснуться мимо, но ладонь мужа преградила ей путь.

– Там моя дочь, – возмутилась она.

– Я знаю.

– Тогда убери руку.

– Мара, подожди. – В его голосе было что-то такое, отчего женщина всё-таки замерла, хотя пальцы тут же вцепились в рукав Гаррета.

Норвин поднял фонарь повыше. Жёлтый свет полился вниз по ступеням, пробежал по каменному полу, зацепился за перевёрнутую корзину, рассыпанные яблоки, сломанные доски, а затем достиг дальнего угла. Там сидела Элина, привалившись спиной к ящику. Рыжие волосы выбились из косы и рассыпались по плечам спутанными прядями, лицо казалось почти белым, на одной щеке темнела грязная полоса, а под закрытыми глазами пролегли такие глубокие тени, будто девочка не спала несколько суток. Повреждённая нога лежала вытянутой в сторону, вокруг неё была набросана солома, а обеими руками Элина обнимала огромную тыкву, уткнувшись щекой в её бугристый бок.

Если бы дело ограничивалось только этим, Мара наверняка уже сбежала бы по лестнице, но… вокруг дочери стояли… люди. Вернее, человеческие силуэты. Одни возвышались возле стены, другие будто теснились между ящиками, несколько фигур застыли прямо за плечами Элины, и все они были настолько прозрачны, что сквозь грудные клетки и лица виднелись полки с крынками, груды картофеля и деревянная обшивка стен.

– Светлые боги… – Фонарь в руке Норвина тихо звякнул.

Гаррет же молча считал. Хотя… прекрасно осознавал, что количество ничего не изменит. Просто… за двадцать два года жизни на фронтире привычка оценивать любую возможную угрозу въелась в него настолько глубоко, что он уже не задумывался, зачем считает всё, от чего может исходить опасность.

Пять возле дальней стены, ещё трое слева. Четыре у лестницы. За Элиной не меньше десятка. Причём некоторые фигуры наполовину уходили в землю, словно стояли не внутри подклета, а глубже…

Двадцать, двадцать пять… Гаррет перестал считать на тридцати двух.

Часть духов выглядела почти по человечески: мужчина с перебинтованной головой, пожилая женщина в старомодном чепце, солдат в разорванной куртке, у которого не хватало половины лица. Другие едва сохраняли очертания и казались серыми пятнами, заполненными туманом, однако у каждого было одно общее – все призраки смотрели на Элину.

Мара дёрнулась было вперёд и весь строй мёртвых одновременно повернул головы.

Норвин отступил от двери, а Дарен, стоявший у проёма, тихо выдохнул:

– Это что…

– Молчи, – почти беззвучно произнёс Гаррет.

Он поднял ладонь и выпустил совсем немного эфира, не боевое заклинание, даже не щит, а простейшую диагностическую волну, которой армейские маги проверяли помещения после столкновений с неизвестной силой.

Голубоватый свет скользнул вниз по лестнице. Первый дух пропустил его сквозь себя, второй тоже, но стоило волне приблизиться к Элине, как свет потускнел, словно его накрыли плотной тканью, а затем исчез.

Гаррет нахмурился, он уже заметил, как магия пропала в двери, теперь то же происходило рядом с девочкой.

– Что? – Мара почувствовала, как рука мужа напряглась.

– Пока не знаю.

– Она жива? – Этот вопрос прозвучал тихо, и именно поэтому оказался очень… страшным.

Гаррет всмотрелся в дочь, грудная клетка Элины едва заметно поднималась.

– Жива, – прошептал он.

Мара выдохнула и сразу попыталась спуститься. Один из духов шагнул вперёд и призрачное тело встало точно между женщиной и девочкой. Мара остановилась.

– Элина! – Дочь не шелохнулась. Женщина сжала перила так сильно, что побелели костяшки. – Лина, это я, мама…

Несколько духов повернулись к Элине, словно прислушивались, но девушка всё ещё спала. Тогда Мара шагнула ещё на одну ступеньку вниз. Призрак тоже приблизился.

– Уйди! – Голос у женщины сорвался, однако она продолжила спускаться. – Это моя дочь.

– Подожди. – Гаррет схватил жену за локоть.

– Я ждала всю ночь!

– Я понимаю...

– Тогда убери руки!

Мара с такой силой рванулась, что ткань рукава затрещала в его пальцах, и именно в эту секунду Элина едва заметно шевельнулась. Ресницы дрогнули, пальцы на боку тыквы сжались, а затем девушка слабо выдохнула:

– Мам…

Призрак перед Марой повернул голову к Элине и через мгновение фигура отступила. Следом расступились ещё двое, будто пропустили. Женщина даже не оглянулась на Гаррета и стремглав бросилась вниз по лестнице. Из-за этого она едва не поскользнулась на рассыпанных по полу яблоках. Добравшись до дочери, Мара опустилась на колени и крепко обняла ту за плечи.

– Лина, родная, ну же, посмотри на меня.

Элина открыла глаза. Зелёные, мутные от сна и боли, они несколько секунд ничего не узнавали, а потом взгляд наконец остановился на лице матери.

– Ты пришла…

Мара издала сдавленный звук, прижала ладонь к щеке дочери и тут же поцеловала её в висок.

– Конечно пришла. Боги, какая же ты холодная.

– Я думала… вы не слышите.

– Мы искали тебя всю ночь.

– Дарен не сказал? – моргнула Элина.

На наверху кто-то резко переступил ногами. Мара обернулась, её взгляд нашёл пасынка, и Дарен невольно отступил, хотя женщина не произнесла ни слова, не понадобилось.

Гаррет медленно и осторожно спустился следом. Он старательно не выпускал из виду мёртвых. Однако духи теперь не препятствовали и ему. Мужчина присел возле Элины, приложил пальцы сначала к её шее, затем к виску, провёл ладонью над плечами и задержался у повреждённой ноги.

– Где болит?

– Везде понемногу.

– Уточни...

Элина поморщилась и попыталась пошевелить стопой, лицо сразу исказилось.

– Нога сильнее.

– Бок?

– Когда дышу глубоко.

Гаррет осторожно провёл пальцами по рёбрам, и Элина резко втянула воздух.

– Похоже, ушиб, но лекарь посмотрит. Головой ударилась?

– Не помню.

– Тошнило?

– Немного.

Гаррет коротко кивнул, после чего провёл пальцами, проверяя зрачки.

– Сколько пальцев?

– Три.

– Где мы?

– В подклете… – нахмурилась Элина.

– Как меня зовут?

– Прекрати, старый зануда, не видишь она всё понимает… – всхлипнула Мара и тут же рассмеялась сквозь слёзы, прижав ладонь ко рту.

Гаррет уже собирался поднять девушку, когда взгляд снова остановился на призраках.

– Элина…

– Что?

– Ты их видишь?

Девушка проследила за направлением взгляда. Мара почувствовала, как тело дочери напряглось.

– Сейчас… да.

– А раньше?

– Не сразу... – нахмурилась Элина.

– Что значит «не сразу»?

– Сначала только слышала.

– Что именно? – очень медленно выпрямился Гаррет.

– Шаги. Потом голоса.

– Тут никого не было… – пробормотал с лестницы Дарен.

Элина тут-же повернула к нему голову. В этот момент тыква в её руках зарычала – низко, хрипло, с таким явным животным предупреждением, что Норвин едва не выронил фонарь.

Все замерли.

– Что за… – уставился на тыкву Дарен.

Прогрызенные мышами отверстия на её боку вспыхнули зелёным светом, словно два глаза. Рваная щель под ними медленно растянулась шире. Внутри показались неровные беловатые выступы, которые ещё недавно можно было принять за подсохшие края мякоти, теперь они выглядели как зубы.

– Она этого раньше не делала… – отступил подальше от двери Дарен.

– Что? – Элина посмотрела на тыкву, потом на брата.

Тыква снова зарычала, а Гаррет медленно протянул ладонь.

– Не трогай её, – Элина тут же прижала плод крепче.

– Почему? – остановился он.

– Не… знаю… – сама не смогла связно ответить девушка.

Гаррет некоторое время смотрел на неё, потом перевёл взгляд на тыкву.

– Она тебя понимает?

– Я… не знаю…

– Попробуй.

Элина сглотнула и опустила ладонь на шершавую кожуру.

– Тихо.

Рычание оборвалось. Дарен побледнел. Норвин очень медленно произнёс:

– Это ненормально даже для Самайна.

– Спасибо, Норвин, – Гаррет потёр переносицу. – Сам бы не догадался.

Он снова поднял руку, но теперь направил диагностический поток не на Элину, а на тыкву. Голубоватая нить эфира коснулась кожуры и зелёные глаза вспыхнули ярче. Из прогрызенной пасти донёсся сердитый хруст, и магия Гаррета исчезла.

– Интересно… – отдёрнул руку мужчина.

– Тебе интересно? – Мара резко повернулась к нему. – Гаррет, у нашей дочери тыква рычит.

– Я вижу.

– И это всё, что ты можешь сказать?

– Нет, могу ещё сказать, что она только что съела диагностический импульс.

– Съела? – поднял брови Норвин.

– Образно.

Тыква клацнула зубами.

– Хотя уже не уверен… – посмотрел на неё Гаррет.

Элина неожиданно тихо хихикнула, но смех тут же превратился в болезненный выдох, и девушка прижала ладонь к боку.

– Всё, хватит разговоров, домой! – сразу склонилась к ней Мара.

– Подожди.

Гаррет снова присел, но теперь смотрел не на повреждённую ногу, а на пространство вокруг девушки. Эфир он ощущал всегда, хотя проявлялся тот по-разному: от живых магов исходило мягкое, разливающееся вокруг тепло, словно от горящего костра. Зачарованные предметы отзывались едва уловимой дрожью, а призраки оставляли после себя холод, напоминавший прикосновение ледяных пальцев. Сильная же некромантия вызывала совсем иное, куда более тревожное чувство, будто стоишь на краю старого колодца, заглядываешь в его тёмную глубину и вдруг понимаешь, что дна вообще не видно.

Сейчас никакого колодца рядом с Элиной не было. Там была… пропасть.

Гаррет медленно выдохнул. Он коснулся пальцами земли: через каменный пол проходили десятки тонких нитей. Все они тянулись от девушки к призракам и костям животных под ящиками. А ещё… к чему-то ещё глубже, скрытому в земле.

– Элина, – голос мужчины стал серьёзнее, и Мара сразу заметила перемену. – Что ты делала ночью?

– В каком смысле? – моргнула девушка.

– После того как Дарен ушёл.

На лестнице сын Гаррета снова отвёл глаза.

– Я ничего не делала.

– Совсем ничего?

– Пыталась выбраться, потом… сидела.

– Заклинания произносила?

– Какие заклинания? – Элина посмотрела на него так, будто сам вопрос был нелепым. – У меня нет магии.

Гаррет медленно перевёл взгляд на тридцать с лишним мёртвых, стоящих вокруг.

– Теперь насчёт этого у меня появились сомнения.

– Что ты имеешь в виду? – повернулась к мужу Мара.

Вместо ответа Гаррет поднял ладонь и указал на ближайшего призрака.

– Это не блуждающие духи.

– А какие?

– Призванные.

– Я никого не призывала… – ещё сильнее побледнела Элина.

– Я верю.

– Тогда почему они здесь?

Гаррет провёл языком по зубам, словно сам не слишком хотел произносить следующее.

– Потому что кто-то их позвал.

– Кто?

Мужчина посмотрел прямо на Элину, девушка мгновенно осознала.

– Нет!

– Похоже, да.

– Но я не умею…

– Для пробуждения дара умение не требуется.

– Какого дара? – сжала дочь за плечи Мара.

Гаррет не спешил отвечать. Он протянул руку к маленькой кучке серых косточек возле стены, которые раньше почти не замечал, и выпустил к ним слабый импульс. Ничего не произошло. Тогда мужчина посмотрел на Элину.

– Подними руку.

– Зачем?

– Просто подними.

Она неуверенно вытянула ладонь. В этот момент одна маленькая косточка на полу дрогнула.

Элина отдёрнула пальцы, кость остановилась.

– Ещё раз.

– Не хочу.

– Лина.

– Гаррет, мне это не нравится.

– Мне тоже, но лучше понять сейчас.

Элина медленно подняла ладонь. Сначала ничего не происходило, потом мышиный череп у стены повернулся, совсем немного. Норвин перестал дышать. Следом к черепу подтянулась тонкая косточка, потом вторая. Мара уставилась на пол: кости двигались сами, поскрипывая по камню, складывались одна к другой, сцеплялись, будто невидимые пальцы прекрасно знали, в каком порядке их нужно соединять. Через несколько секунд на полу стоял маленький мышиный скелет. Неуклюжий, с перекошенным хвостом, но целый. Он дёрнул пустыми глазницами в сторону Элины.

Девушка вскрикнула и прижала ладонь к груди. Скелет тут же рассыпался. Несколько косточек покатились под ящик. Норвин тихо выругался.

– Гаррет… – посмотрела на мужа Мара.

Он уже знал, оставалось только произнести.

– Некромантия…

Слово будто ещё больше выстудило подклет.

– Нет... – опустила глаза на руки Элина.

– Да.

– Но… у папы не было…

– Магический дар не всегда наследуется прямо.

– У мамы тоже такого нет.

– Знаю.

– Тогда откуда?

– Это потом… – покачал головой Гаррет. Он снова посмотрел на призраков. – Сейчас проблема не в том, откуда…

– А в чём? – напряглась Мара.

– В силе.

Дарен, всё это время стоявший на лестнице, наконец подал голос:

– Она всего одну мышь подняла, какая сила?

Гаррет медленно повернул голову к сыну.

– Перед тобой тридцать с лишним мёртвых.

– И? – не понял Дарен.

– И ни один не привязан к останкам, – Гаррет указал на прозрачного солдата возле стены. – Ни круга, ни якоря, ни погребальной метки, ни подготовленного места. Она удерживала их здесь несколько часов во сне.

– Такое вообще возможно? – осторожно попятился обратно к лестнице спустившийся до этого Норвин.

– Возможно.

– И кто так умеет?

Гаррет продолжал смотреть на падчерицу.

– Во всяком случае не пятнадцатилетняя девочка, которая вчера считалась не магической.

Элина сжала тыкву сильнее, зелёные глаза фамильяра снова вспыхнули, Гаррет заметил.

– А вот с этим всё ещё хуже…

– Почему? – Мара автоматически прижала дочь плотнее к себе, словно собиралась защищать сразу от мужа, мёртвых и тыквы.

– Потому что призрак – это душа умершего человека, скелет – останки существа, которое когда-то жило, а фамильяр…

– Фамильяр? – нахмурился Дарен.

– Если я правильно понимаю происходящее, – кивнул на тыкву Гаррет, – да.

– Это всего лишь тыква… – Дарен невольно рассмеялся, но смех вышел тонким и нервным.

Прогрызенная пасть повернулась к нему, зубы щёлкнули. Дарен сразу перестал смеяться.

– Я вижу.

– Тыквы не бывают фамильярами…

– Обычно нет.

– …потому что это – овощ!

– Плод, – машинально поправил Норвин.

– Сейчас самое время! – повернулся к нему Дарен.

– Просто уточнил.

Гаррет не слушал их. Он осторожно коснулся двумя пальцами кожуры возле зелёной глазницы.

На этот раз тыква не зарычала, и то лишь потому, что Элина продолжала гладить её. Однако Гаррет ощутил кое-что, и замер. Нить связи! Настоящая! Не остаточная магия, не случайное оживление растительной ткани. Нить шла от тыквы прямо к Элине и ощущалась почти так же, как связь между магом и фамильяром, которую Гаррет несколько раз видел у армейских следопытов.

Вот только… фамильяром могло стать лишь живое существо или хотя бы то, что когда-то обладало собственной душой. А у этой тыквы никогда не было ни сознания, ни личности, ни воспоминаний! Ничего, что делало бы её отдельной, неповторимой сущностью, благодаря чему магия смогла бы создать связь. А теперь что-то внутри неё смотрело на Дарена зелёными глазами и очень отчётливо его… не любило.

– Нет… – медленно убрал руку Гаррет.

– Что «нет»? – нахмурилась Мара.

– Так не должно работать.

– Очень обнадёживает.

– Она не могла сделать её фамильяром.

– Но сделала?

Гаррет посмотрел на Элину. Девушка сидела, уставшая и всё ещё дрожащая от холода, прижимая к себе уродливую прогрызенную тыкву, которая вдруг осторожно повернулась и ткнулась боком ей под ладонь, почти как кошка. Элина машинально погладила её. Зелёный свет в глазах стал мягче.

Гаррет почувствовал, как по спине прошёл холод, никак не связанный с температурой подклета.

– Похоже, сделала.

– Почему не могла? – выдохнула Мара.

Он некоторое время молчал.

– Потому что для фамильяра нужна душа.

– А у неё?.. – посмотрел на тыкву Дарен.

– Вчера не было… – встретился с ним взглядом Гаррет.

В подклете повисла тишина. Потом тыква медленно раскрыла пасть и продемонстрировала Дарену ряд неровных зубов. Парень отступил ещё дальше.

– Полагаю, сегодня появилась… – кашлянул в кулак Норвин.

Гаррет не улыбнулся, потому что именно этого и боялся.

Некромант мог вернуть душу к телу, удержать её возле останков, призвать из-за Грани, заставить кости двигаться и даже, если верить самым неприятным армейским историям, привязать умершего к предмету. Но создать душу там, где её никогда не существовало, не умел никто. По крайней мере, никто из тех, о ком Гаррет когда-либо слышал.

Мужчина посмотрел на рыжеволосую девушку, которая ещё вчера считала себя единственным не магическим ребёнком в семье, затем на десятки мёртвых, безмолвно стоящих вокруг неё, и наконец на огромную тыкву, продолжающую внимательно следить за Дареном.

Предстояло очень многое выяснить. Однако прежде всего следовало вынести Элину из подклета и послать за лекарем, а затем позаботиться о том, чтобы никто в городе не узнал лишнего. По крайней мере до тех пор, пока Гаррет сам не разберётся, что именно произошло с падчерицей в ночь Самайна и… чем это всё может обернуться.

– Сейчас я тебя подниму, и будет больно, – наклонился он к девушке.

Элина кивнула и крепче обхватила тыкву.

– Это остаётся здесь, – посмотрел на плод Гаррет.

Глаза мгновенно вспыхнули, из пасти донёсся низкий рык, и Элина прижала фамильяра к груди.

– Нет.

– Лина, она весит пуд.

– Значит, я понесу.

– У тебя нога повреждена.

– Гаррет…

Мужчина поднял взгляд. Зелёные глаза падчерицы смотрели упрямо и совершенно осознанно. Рядом с её щекой горели ещё два зелёных глаза.

– Хорошо, – тяжело вздохнул Гаррет. – Тыква тоже идёт домой.

Фамильяр довольно клацнул зубами.

– Только этого нам и не хватало… – тихо пробормотал с двери Дарен.

Тыква повернулась к нему. Из прогрызенной пасти донёсся такой низкий, многообещающий рык, что парень резко отшатнулся и никто не стал его за это упрекать.

Глава 7

К полудню после произошедшего дом Гаррета уже совсем не походил на тот, в котором ещё сутки назад шумели гости, пахло печёными яблоками, горячим вином и можжевеловым дымом, а у дверей бесконечно хлопали промокшие плащи. Теперь в гостиной стояла такая тишина, что из кухни было слышно, как ложка бьётся о край чашки. Окна оставались занавешены, входную дверь Мара открывала только после того, как сама выглядывала во двор, а всякий шорох возле калитки заставлял её вздрагивать и прислушиваться, не пришёл ли очередной любопытный сосед узнать, правда ли в их подклете на рассвете стояли мертвецы.

Слухи, как выяснилось, умели разноситься быстрее урагана.

Гаррет так и не сумел выяснить, кто первым распустил слухи, хотя в глубине души понимал, что искать виновника попросту бессмысленно. В ночных поисках участвовало слишком много народу, и немало свидетелей видели, как под самое утро хозяин дома вместе с женой, сыном и Норвином поспешил к подклету, а спустя некоторое время оттуда вынесли Элину, которая даже в таком состоянии крепко прижимала к груди огромную тыкву с прорезанной зубастой пастью и зловеще светящимися глазами. Даже если никто не видел призраков собственными глазами, этого оказалось достаточно, чтобы к завтраку на соседней улице уже рассказывали про «целое кладбище мертвецов», к обеду число духов выросло до сотни. А где-то возле рынка, если верить Норвину, одна бойкая торговка уверяла покупателей, что девочка подняла из могилы собственного покойного отца.

Гаррет, услышав это, выругался так, что Мара посмотрела на мужа поверх чашки и без всякого выражения напомнила, что в доме лежит больной ребёнок. После этого боевой маг ругался только во дворе.

Сама Элина находилась наверху, в своей комнате, куда её перенесли ещё на рассвете, и первое время почти не просыпалась, потому что лекарь дал снотворный отвар после того, как осмотрел повреждённую ногу, ушибленные рёбра, содранные ладони и затылок. Перелома, к счастью, не обнаружилось, однако связки на правой лодыжке пострадали очень сильно, поэтому ближайшие дни девочке запрещалось вставать без помощи, а недели две предстояло ходить с тростью.

Лекарь Варн, невысокий сухопарый мужчина с седыми бакенбардами, привыкший разговаривать с больными так, будто они сами виноваты в своих недугах, явился ещё до завтрака и… сразу столкнулся с проблемой, о которой не упоминалось ни в одном трактате.

Проблема сидела на табурете возле кровати Элины. Тыкву туда поставил Гаррет, потому что отнести её обратно в подклет никто не рискнул, оставлять посреди кухни Мара категорически отказалась, а попытка запереть фамильяра в чулане закончилась тем, что дверь сама распахнулась через минуту и огромный плод каким-то совершенно непостижимым способом снова оказался возле хозяйки. Как именно тыква передвигалась, никто пока не выяснил. Стоило отвернуться – и она уже сидела в другом месте.

Варн долго смотрел на прогрызенные глазницы, в которых тлел слабый зеленоватый свет, потом поставил саквояж на пол и ткнул пальцем в сторону коридора.

– Уберите это.

– Мы пробовали. – Гаррет, прислонившийся плечом к шкафу и устало потёр лицо после почти бессонной ночи.

– Простите? – Лекарь медленно повернул голову.

– Убрать.

– И?

– Возвращается.

Варн посмотрел на тыкву, тыква посмотрела на Варна. Потом лекарь поправил очки, видимо, решив, что образованный человек не должен позволять овощу выиграть психологическое противостояние, и приблизился к кровати.

– Мне необходимо осмотреть пациентку, а эта штука мне мешает.

Зелёные глазницы стали чуть ярче.

– Не называйте её штукой, – сонно пробормотала Элина, не открывая глаз.

– Лина, спи, – Мара, сидевшая рядом, погладила дочь по волосам.

– Я не сплю.

– Ты только что храпела.

– Неправда.

– Очень даже правда.

– Я тихонько.

Варн кашлянул и поднял край одеяла. Тыква издала низкое урчание.

– Она что, рычит? – замер лекарь.

– Да, – скрестил руки на груди Гаррет.

– Почему?

– Полагаю, вы ей не нравитесь.

– Я врач.

– Возможно, именно поэтому.

Варн посмотрел на хозяина дома с таким выражением, будто собирался выставить счёт ещё и за оскорбление профессиональной репутации, однако всё-таки продолжил осмотр, осторожно взял Элину за пятку и попытался повернуть стопу.

Девочка вздрогнула. Тыква клацнула зубами. Лекарь отдёрнул руку.

– Ещё раз, – Варн ткнул в фамильяра указательным пальцем, – и я выставлю её за дверь.

Зубы щёлкнули повторно, теперь гораздо медленнее. Мара закрыла рот ладонью. Гаррет кашлянул в кулак.

– Вам смешно? – прищурился лекарь.

– Нет.

– Я двадцать семь лет лечу людей в этом городе.

– Знаю.

– Меня однажды пытался укусить оборотень с раздробленной челюстью.

– Помню.

– И я не намерен позволять тыкве…

Фамильяр резко подался вперёд. Варн отскочил так быстро, что ногой задел саквояж, из которого с металлическим звоном посыпались инструменты.

На этот раз Гаррет не выдержал. Он отвернулся к окну, однако плечи всё равно дрогнули.

– Прекрасная семья, – процедил лекарь, собирая щипцы с пола. – В доме больной, а отец веселится, да ещё и овощ пытается меня сожрать.

– Плод, – слабым голосом поправила Элина.

Гаррет прикрыл глаза ладонью.

– Что? – поднял голову Варн.

– Тыква – плод.

– Ещё одно слово, девочка, и лечить тебя будет твоя тыква.

После этого осмотр всё-таки удалось закончить, хотя фамильяр следил за каждым движением врача настолько внимательно, что Варн старался не приближать пальцы к краю кровати без крайней необходимости.

Кость оказалась цела, но узнав о том, что Элина провела почти восемь часов на холодном полу с повреждённой ногой, Варн велел Маре следить за температурой, дыханием и головокружением.

Дарен всё это время стоял в коридоре и в комнату не заходил. Сначала Гаррет решил, что сыну стыдно показаться Элине на глаза, потом заметил, что каждый раз, когда Дарен приближается к порогу, зелёный свет в глазницах тыквы становится ярче. Один раз фамильяр даже повернулся к двери заранее. Дарен остановился ещё до того, как его стало видно из комнаты.

– Она меня чувствует?

– Похоже, – выглянул в коридор Гаррет.

– Даже через стену?

– Похоже.

– Отлично. – Сын долго смотрел на дверь. Из комнаты донёсся медленный стук зубов.

– Она ещё и слышит? – сжал губы Дарен.

Гаррет перевёл взгляд на фамильяра. Тыква смотрела прямо в сторону коридора.

– На твоём месте я бы пока исходил из того, что она умеет всё из перечисленного.

Дарен ушёл вниз и до самого вечера больше не поднимался.

Представитель Академии приехал на следующий день. Гаррет отправил сообщение ещё утром после Самайна, воспользовавшись армейским кристаллом связи, и ожидал, что ответ придёт через день или два, однако уже к полудню следующего дня возле дома остановилась закрытая карета с серебряным знаком Академии на дверце. Из неё вышел магистр Эдгар Лоран, преподаватель высшей некромантии и один из тех людей, которым совершенно не требовалось представляться дважды.

Дарен увидел его через окно, и чашка остановилась у рта.

– Это Лоран…

– И? – Гаррет, читавший письмо, поднял глаза.

– Магистр Лоран.

– Я услышал с первого раза.

– Он ведёт третий и четвёртый курсы, первые вообще не берёт! – поставил чашку Дарен.

На улице хлопнула дверца кареты.

– Видимо, сегодня сделал исключение.

– Зачем ему сюда ехать лично?

– Вот сейчас и узнаем, – сложил письмо пополам Гаррет.

Магистр Лоран оказался высоким, жилистым человеком лет пятидесяти с узким лицом, седыми висками и той особой манерой держаться, которая сразу выдавала преподавателя, привыкшего одним взглядом заставлять замолчать аудиторию из сотни студентов. Чёрный дорожный сюртук был застёгнут до самого горла, на пальцах блестели два магических кольца-артефакта, а под мышкой магистр держал длинный футляр из тёмного дерева.

– Господин Гаррет Вейл?

– Да.

– Эдгар Лоран.

Они пожали руки. Дарен поднялся из-за стола.

– Вейл-младший? – Магистр скользнул по нему взглядом.

– Магистр.

– Первый круг?

– Да.

– Группа мастера Вессера?

– Да.

Лоран кивнул так, будто этой информации было достаточно, чтобы больше не интересоваться Дареном вообще. Парень выпрямился, однако магистр уже повернулся к хозяину.

– Где девочка?

– Наверху.

– Способна пройти проверку?

– Смотря какую.

– Безопасную.

– Тогда, полагаю, да.

– Сначала вы объясните мне, что именно собираетесь с ней делать, – появилась у лестницы Мара.

Лоран остановился.

– Это моя жена, Мара, – едва заметно улыбнулся Гаррет.

– Госпожа Вейл, могу я видеть барышню Вейл?

– Элина Моррен, – спокойно поправила она. – Дочь всё ещё носит фамилию своего отца.

– Разумеется. – Магистр коротко наклонил голову.

Это Мара оценила.

– Проверка займёт не больше получаса, – продолжил Лоран, положив футляр на стол. – Мне нужно определить проявившееся направление, примерную ёмкость резерва, устойчивость каналов и степень уже произошедшей инициации. После того, что описал ваш муж, оставлять ситуацию без присмотра было бы… неразумно.

– Она только вчера встала с постели.

– Поэтому я здесь, а не она в Академии.

Мара поджала губы, однако посторонилась.

Тыква встретила магистра Лорана без рычания. Это уже само по себе насторожило Гаррета. Фамильяр сидел возле подушки Элины, освещая зелёным светом часть стены, и внимательно наблюдал, как преподаватель раскладывает на столике тонкие металлические пластины, стеклянные стержни и небольшой чёрный кристалл размером с голубиное яйцо.

Лоран несколько раз посмотрел на тыкву, тыква несколько раз посмотрела на Лорана.

– Любопытно... – протянул магистр и зубы тыквы слегка разошлись. – Очень любопытно.

Фамильяр качнулся вперёд, и мужчина протянул к нему руку.

– Не трогай! – Элина положила ладонь на бок тыквы.

Не вполне ясно было, кому именно предназначалось предупреждение.

– Значит, понимает речь. – Магистр усмехнулся уголком рта.

– Когда хочет, – пробормотала девушка.

– А команд слушается?

– Иногда.

– Каких же?

Элина задумалась.

– «Не кусай».

– Выполняет? – приподнял бровь Лоран.

– Не всегда.

Магистр убрал руку подальше от фамильяра и больше не пытался его касаться.

Начали с простейшего измерительного стекла. Лоран попросил Элину положить ладонь на тонкую прозрачную пластину, и по стеклу сразу побежали бледно-зелёные прожилки.

Дарен, стоявший возле двери, перестал прислоняться к косяку и с интересом наблюдал за происходящим. Лоран тоже перестал выглядеть скучающим. Прожилки дошли до края, потом стекло потемнело.

– Ещё раз, – магистр взял вторую пластину.

Результат оказался тем же. Третья вообще треснула с тонким сухим щелчком. Мара вздрогнула. Лоран медленно снял очки, которых до этого никто даже не замечал, протёр стекло краем платка и снова надел.

– Любопытно...

– Вы уже это говорили про тыкву, – скрестил руки Гаррет.

– Тыква, господин Вейл, по сравнению с этим становится второстепенной проблемой.

Зелёные глаза фамильяра обиженно вспыхнули.

– Кажется, она не согласна, – тихо заметила Элина.

– Переживёт... – Лоран перевёл на неё взгляд и тыква клацнула зубами. – Или нет.

Следующим был чёрный кристалл. Магистр положил его на ладонь Элины и попросил ничего не делать, даже не пытаться вызвать силу, после чего произнёс короткую формулу. Кристалл вспыхнул зелёным, потом цвет стал почти белым. По комнате прошёл холод, а на окне выступил иней.

Гаррет почувствовал, как волосы на предплечьях поднялись дыбом, Мара прижала руки к груди, Дарен шагнул ближе, а затем кристалл погас.

Лоран снял его с ладони девочки и несколько секунд рассматривал. На гладкой поверхности появилась тонкая трещина.

– Это плохо? – нервно потёрла пальцы Элина.

– Для кристалла – очень.

– А для меня?

– Для вас, барышня Моррен, – поднял на неё глаза магистр, – скорее неудобно.

– В каком смысле?

– Придётся учиться.

– Нет! – резко повернулась Мара.

Все посмотрели на неё. Женщина стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник.

– Что значит «нет»? – Лоран спокойно сложил инструменты.

– То и значит. Ей пятнадцать.

– Я умею считать.

– Дарен жил дома до семнадцати.

– До семнадцати с половиной, – дёрнул головой парень.

– Сейчас это принципиально? – посмотрела на него Мара.

Дарен закрыл рот.

– У него дар открылся рано, – продолжила она уже магистру, и голос становился всё напряжённее. – Мы нашли ему местного наставника, Гаррет занимался с ним сам, потом, когда пришло время, Дарен спокойно уехал. Почему Элина должна сорваться с места сейчас, когда она едва ходит?

– Потому что у вашего пасынка была другая ситуация, – сцепил пальцы Лоран.

– И в чём разница?

Магистр посмотрел на Гаррета.

– Объясните ей сами, – медленно выдохнул тот.

Мара тут же повернула голову.

– Не разговаривай обо мне так, будто меня здесь нет.

– Я не поэтому, – Гаррет подошёл ближе и положил ладонь жене на плечо, но Мара сбросила её. – Просто он объяснит лучше.

Лоран повернулся к Маре, и начал говорить спокойным уверенным тоном:

– Дар вашего пасынка проявлялся постепенно, госпожа Вейл, его каналы открывались несколько лет, резерв рос медленно, а первые заклинания были слабыми и предсказуемыми. В худшем случае юный Дарен мог поджечь занавеску, обжечь себе руку или выбить окно.

– Я никогда не выбивал окно, – нахмурился Дарен.

– Сарай… – посмотрел на него Гаррет.

– Это была дверь.

– Какая разница?

Лоран поднял ладонь, не отрывая взгляда от Мары.

– У Элины произошло полноценное позднее пробуждение с мгновенной инициацией и открытием резерва, который, если мои измерения верны хотя бы наполовину, превышает уровень большей части выпускников Академии.

Дарен перестал хмуриться, а Мара побледнела.

– Вы хотите сказать, что она… сильнее Гаррета?

– Я не сравнивал их направления, это бессмысленно. Ваш муж – опытный боевой маг, умеющий контролировать каждую крупицу своей силы, а Элина сейчас похожа на человека, которому дали в руки опасное оружие и забыли объяснить, как им пользоваться.

Мара посмотрела на дочь. Элина сидела очень тихо. Тыква возле подушки тоже перестала двигаться.

– Что может произойти?

– Всё зависит от реакции дара, – Лоран потёр пальцем трещину на кристалле. – Она может вызвать духа во сне. Может поднять останки на кладбище, просто испугавшись. Может привязать к себе умершего человека, даже не понимая, что делает. При сильном эмоциональном потрясении некромант такого уровня способен затронуть пространство на сотни шагов вокруг.

– Затронуть как?

Магистр выдержал паузу.

– Например, заставить каждого мёртвого в пределах городского кладбища подняться.

У Мары задрожали пальцы, а Дарен перестал смотреть на сестру и уставился в пол.

Лоран продолжил уже мягче:

– Элина не опасна потому, что она плохой человек или потому, что некромантия делает кого-то злым. Это глупости. Она опасна лишь потому, что ещё не научилась владеть пробудившейся в ней силой. А та способна вырваться из-под контроля в любую минуту, откликаясь на страх, боль или вспышку гнева, прежде чем Элина успеет осознать, что происходит, и остановиться. – Лоран неожиданно улыбнулся. – Кроме того, есть ещё одна проблема.

– Какая ещё? – Мара устало прикрыла глаза.

– Город.

Она не сразу поняла, и магистр кивнул в сторону закрытого окна.

– Уже сейчас соседи боятся вашей дочери.

– Они её знают с рождения! – вспыхнула Мара.

– Люди удивительно быстро забывают, кого знают с рождения, когда слышат слово «некромант».

В комнате стало тихо.

– Ещё неделю назад Элина была для них девочкой из дома Вейлов, – продолжил Лоран. – Теперь она девочка, возле которой в Самайн восстали мертвецы. Первое время будут шептаться. Потом перестанут приглашать в дом. Затем какая-нибудь корова сдохнет у соседей, кто-то вспомнит Элину, и всё станет очень плохо.

Мара смотрела на закрытую занавеску, словно впервые заметила, что утром к ним действительно никто не зашёл просто так.

– Сегодня Лиса не пришла… – опустила глаза Элина.

– Она могла быть занята, – резко повернулась к ней мать.

Дочь не ответила. Мара поняла всё по тому, как Элина погладила фамильяра, избегая смотреть ей в лицо.

Гаррет подошёл к жене, но на этот раз не прикасался.

– Мар.

Она долго молчала. Потом провела ладонью по виску.

– Когда?

– Точно не завтра... – ответил Лоран. – Дайте лекарю поставить её на ноги, соберите вещи, попрощайтесь. Через пять-шесть дней будет разумно.

– Пять дней?

– Неделя максимум.

– Я её даже одну в соседний город не отпускала… – закрыла глаза Мара.

– Она будет не одна, – вмешался Гаррет. – Дарен поедет с ней.

– Что? – Мара резко распахнула глаза.

– Что? – Дарен у двери тоже поднял голову.

Отец посмотрел сначала на одну, потом на другого.

– Ты всё равно возвращаешься в Академию.

– Через две недели.

– Вернёшься раньше.

– Пап…

– И поможешь Элине устроиться.

– Нет! – Мара медленно встала.

– Опять? – нахмурился Гаррет.

– На этот раз совершенно точно – нет! – Она указала рукой на Дарена. – Ты хочешь поручить ему присматривать за ней?

– Мара… – побледнел Дарен.

– Я молчала слишком долго…

В комнате будто похолодало ещё сильнее. Женщина смотрела не на пасынка, а на мужа.

– Я видела, что он её цепляет. Замечала, как Элина после разговоров с Дареном притихала и замыкалась в себе. Как порой старалась незаметно выйти из комнаты, стоило ему появиться на пороге, и как некоторые вещи вдруг исчезали со своих привычных мест, чтобы спустя время обнаружиться там, где им совершенно нечего было делать. Я думала – дети, характеры разные, ревность, глупости, сами разберутся. – Дарен отвёл взгляд. – Но после этой ночи я не собираюсь делать вид, будто ничего не произошло.

– И не надо… – медленно кивнул Гаррет.

– Тогда как ты можешь говорить, что он за ней присмотрит?

– Я не собирался её калечить… – сжал пальцы Дарен.

– Но покалечил! – повернулась к нему Мара.

Она не кричала, но от произнесённого Дарен будто стал меньше.

– Я понимаю.

– Хорошо, что хотя бы понимаешь...

– Мам… – Элина пошевелилась на кровати.

– Тебе больно? – сразу обернулась Мара.

– Нет. Просто… не надо… так…

Дарен поднял взгляд на сестру. Это был первый раз после произошедшего, когда они посмотрели друг другу в глаза. Элина не отвернулась, но и не улыбнулась тоже.

Дарен открыл рот, словно хотел что-то сказать, но фамильяр вдруг тихо клацнул зубами. Один раз. Второй. Парень перевёл взгляд на тыкву. Зелёные глаза смотрели на него.

– Я понял… – сжал челюсть Дарен.

Тыква клацнула ещё раз. Лоран наблюдал за этим с неприкрытым интересом.

– Она реагирует именно на него?

– Очень, – сухо подтвердил Гаррет.

– Почему?

– Не обязательно всё рассказывать, – резко посмотрел на отца Дарен.

– Поздно, – Мара скрестила руки.

– Любопытно… – приподнял бровь магистр.

– Да что вам всем сегодня любопытно? – Дарен раздражённо дёрнул воротник. – У вас других слов нет?

И в этот момент возле самого его уха раздалось тихое:

– Без-дар-ность…

Дарен застыл. Гаррет ничего не услышал, Мара тоже. Даже Лоран продолжал изучать бумаги. Только тыква сидела на табурете и смотрела прямо на него.

– Ты… – медленно повернул голову Дарен.

Фамильяр не двигался.

– Что? – Гаррет нахмурился.

– Ничего.

Тыквенные зубы едва заметно разошлись.

– Без-дар-ность, – прошелестело снова, настолько тихо, что звук напоминал движение сухих семечек внутри.

– Заткнись… – побледнел Дарен.

– Ты кому? – нахмурилась Мара.

– Никому.

– Очень убедительно.

Лоран тем временем раскрыл принесённую папку.

– Кстати, о зачислении…

– Каком зачислении? – отвернулся от тыквы Дарен.

– Вашей сестры.

– Уже?

– А чего ждать? – Магистр перелистнул несколько листов. – После первого сообщения господина Вейла я связался с кафедрой, а после сегодняшней проверки придётся отправить уточнение.

– Какое?

Лоран впервые посмотрел на Дарена с едва заметной усмешкой.

– Что предварительная оценка была слишком низкой.

– Насколько? – моргнул парень.

– Существенно.

– И кто её будет учить?

– Вот это сейчас самая неприятная часть моей работы.

– Почему?

Магистр устало потёр переносицу.

– Потому что стоит мне вернуться, как заведующая кафедрой прикладной некромантии немедленно примется доказывать, что девочку необходимо передать под её руководство, мастер ритуалистики возмутится самой мыслью доверить столь редкий магический резерв каким-то «могильщикам», а профессор пограничных практик непременно вспомнит, что лет двадцать назад занимался поздними инициациями и потому разбирается в подобных случаях лучше всех остальных. Да и я, признаться, в стороне не останусь… Словом, каждый попытается прибрать Элину к рукам, а ректор… ректор по своему обыкновению, будет с невозмутимым видом уверять окружающих, будто всё контролирует.

– То есть будете… драться?.. – хмыкнул Гаррет.

– Интеллигентно.

– Это как?

– Письмами, жалобами, интригами и попытками украсть ученика.

Элина впервые за весь разговор улыбнулась.

– А разве первокурсников обычно так делят? – нахмурился Дарен.

– Обычно… нет, – посмотрел на него Лоран.

Из тыквы возле кровати донёсся еле слышный шелест.

– Без-дар-ность…

– Я тебя сейчас в суп превращу! – резко выдохнул Дарен.

В комнате стало тихо.

– Кого? – посмотрела на пасынка Мара.

Дарен медленно закрыл глаза, тыква раскрыла пасть шире.

– Никого.

– Ты разговариваешь с тыквой?

– Нет.

Гаррет посмотрел на фамильяра, потом на сына.

– Она разговаривает с тобой?

Дарен открыл глаза. Несколько секунд лицо выражало мучительную внутреннюю борьбу.

– Нет.

Тыква тихо захихикала. Не человеческим смехом, а сухим треском семечек и постукиванием зубов, однако смысл был совершенно понятен.

– Она умеет говорить? – медленно снял очки Лоран.

– Нет! – слишком быстро отрезал Дарен.

– Ты умеешь? – повернулась к фамильяру Элина.

Тыква немедленно превратилась в самый обычный огромный плод с зелёными глазами.

– Ах ты… – уставился на неё Дарен.

– Сын… – кашлянул Гаррет.

– Я молчу.

– Вот и продолжай.

Мара неожиданно прикрыла губы рукой, скрывая улыбку. Даже напряжение последних минут немного отступило.

Лоран снова надел очки.

– В любом случае я настоятельно рекомендую не разлучать фамильяра с Элиной.

– Почему-то я не сомневался… – мрачно посмотрел на тыкву Дарен.

– Связь сформировалась нестандартно, и мы пока не знаем, как расстояние повлияет на обоих.

– Значит, едет тоже, – кивнул Гаррет.

– В одной карете? – Мара посмотрела на огромный плод.

– В разных, – уточнил Дарен, – я заранее отказываюсь сидеть с ней в одной.

Тыква повернулась.

– Посмотрим, – прошелестело возле самого его уха.

– Она опять… – стиснул зубы Дарен.

– Что? – Элина заинтересованно приподнялась.

– Ничего.

Фамильяр довольно клацнул пастью. Гаррет некоторое время наблюдал за ними, после чего повернулся к Маре.

– Вот поэтому я и не думаю, что Дарен будет там единственным, кто присмотрит за Элиной.

Жена медленно перевела взгляд на тыкву. Фамильяр очень чинно сидел возле кровати.

– Ты серьёзно?

– Более чем.

– Гаррет, это тыква.

– Которая не позволяла мне открыть дверь и чуть не откусила Варну пальцы.

– Он сам полез, – сонно заметила Элина.

– Я не обсуждаю сейчас Варна. – Гаррет посмотрел на сына. – Дарен покажет сестре Академию, поможет с корпусом, расписанием, столовой и всем остальным, но присматривать они будут друг за другом.

Тыква медленно повернулась к Дарену. Мара проследила за движением.

– То есть, если он снова решит… пошутить…

– Думаю, – Гаррет невозмутимо потер подбородок, – он пожалеет об этом раньше, чем успеет закончить шутку.

Фамильяр раскрыл пасть, зелёные глаза ярко вспыхнули.

– Прекрасно… – помрачнел Дарен.

– Кроме того, – продолжил отец, – после этой ночи ты ей кое-что должен.

– Понимаю… – опустил взгляд сын.

– Нет, пока только начинаешь понимать.

Дарен не возразил.

Гаррет перевёл взгляд на Элину. Девушка сидела среди подушек, её рыжие волосы рассыпались по плечам, а сама она осторожно поглаживала бугристую кожуру существа, которого ещё два дня назад не существовало как отдельной личности. Пять дней назад она была самой обычной, не магической дочерью вдовы. Три дня назад Дарен насмехался над тем, что дар в ней так и не проснулся. А теперь один из самых прославленных некромантов Академии лично явился в их дом, испортил при измерениях два артефакта и намеревался увезти девочку туда, где преподаватели скоро начнут выпрыгивать из штанов, борясь за право учить её.

Словно почувствовав направление мыслей Гаррета, фамильяр повернулся к Дарену и возле уха юноши снова прошелестело:

– Бездарность.

Дарен закрыл глаза и медленно сосчитал до трёх.

– Я всё равно учусь на втором месте в группе.

Тыква издала звук, подозрительно похожий на презрительное фырканье.

– На втором!

– На четвёртом… – поднял взгляд от бумаг Лоран.

– Что? – застыл Дарен.

– После осенней аттестации вы четвёртый.

– Откуда вы…

– Я в деканате… – пожал плечами магистр.

У Гаррета дёрнулся угол рта, Мара отвернулась к окну, Элина закрыла лицо ладонью, но плечи уже тряслись. Тыква же издала такой довольный треск, что никаких сомнений в её чувствах не осталось.

Дарен посмотрел сначала на фамильяра, затем на сестру, потом на магистра и тяжело выдохнул:

– Я уже ненавижу этот учебный год, а он ещё даже толком не начался…

Тыква клацнула зубами и на этот раз Дарен совершенно отчётливо услышал:

– Ты даже не представляешь, что нас там ждёт…