Саги рода Лидергорн

Сага о Лисе

Жил Торбьёрн Лидергорн, колдун. У него были сыновья Снорри и Гудрёд и дочь Асгерд. Гудрёд скальд жил у моря. Он плавал со своими людьми на корабле в разные земли, до самого Константинополя. В Константинополе Гудрёд увидел прекрасную деву, а за спиной её ему чудились белые крылья. Шелест же крыл слышал он прямо над собой. Пожелал тогда Гудрёд, чтобы дева та стала ему женой. Он спросил, как её имя, и выйдет ли она за него замуж.

Дева ответила, что её зовут Софья и что она уже просватана за Ветра. Что до заморских гостей, то дерзость их границ нынче не знает. Гудрёд спросил её:

— Как имя того Ветра, что тебе суженый?

Ответила Софья:

— Повторяю тебе еще раз, варяг: иди куда шел, недосуг мне с тобой разговаривать, ибо готовлюсь я вознестись и пребывать в объятиях мужа моего.

Вернулся Гудрёд на свой корабль и сказал своим людям:

— Вы как хотите, а мне нужно отыскать один Ветер. Кто не со мной — просьба сойти на берег.

Желающих остаться на суше не нашлось, и на следующее утро корабль вышел в море.

***

Северный ветер раздувал паруса, и был то ветер их родной земли, что ходил с ними вместе.

Обратился к нему Гудрёд с вопросом:

— Знаешь ли ты, деву-Ангела из Мюккльгорда? Не ты ли жених ей?

— Знаю её, но ни разу не дала она мне коснуться своих крыльев. Я холоден, она же — тепла, как парное молоко. Я груб и свободен, она же — тонка и изнежена. Я поджидал её зимней ночью, задувая в окна, но она и не подумала выйти ко мне.

— Что ж, вот и славно. Тебе еще мог бы я уступить её, старый друг. Но никак не другим. Кто же ей мил?

— Ветра с моря чаще всех гуляют по городу Света. Их и спроси.

Стали мужи севера на весла и повели корабль дальше по морю. Гудрёд же развернул парус, хотя и стоял штиль. На нем вышил он руны, чтобы ловить ветра моря. Первый Ветер, что попался, был Зефир.

Гудред сказал:

Вот и попался

Неженка-ветер!

Честно ответь мне,

Ты ли ласкал

Ангела-деву

В светлом Мюккльгорде?

Ты ли назвался

Ей женихом,

Улетев рано утром?

Ветер сказал:

Будь осторожнее, сын холодов и медведей —

Братья мои непрестанно следят за морями!

Лучше бы ты отпустил с парусов мои руки.

Слова не вымолвлю, буду молчать хоть два века!

Гудрёд сказал:

Речи мои

Послушай, ветер.

Если не дашь мне ответ -

Навеки

Будешь ты к парусам

Прикован

Будешь служить мне,

Гнать мой корабль

Куда прикажу,

И рун не сниму я.

Честно овсетствуй,

Ты ли просватал

Ангела-деву

В Светлом Мюккльгорде?

Ветер сказал:

Светлой весной пролетал я над грозным Царьградом,

Мягко свернулся меж крыл я у девы-царицы.

Волосы ей развевал, но не шла она в руки.

Лишь приласкала, но словом, и выгнала тотчас.

Получив такой ответ, Гудрёд отпустил ветер на волю, и Зефир пригрозил весь следующий год не раздувать парусов кораблей Норвегии. "Не больно-то и хотелось", — мрачно подумал Гудрёд.

Повел Гудред свой корабль дальше, в Черное море. В устье Дуная стал корабль.

Сплел Гудрёд уздечку из слов, тумана и паутины, повязал на ней узлы и ночью пошел в поле. Там ждал он, когда с севера прилетит Стрибог на своих конях. Было место, которое ведали звери, где дает Стрибог коням роздых, а те пьют ночную росу. Обратился Гудрёд лисом, взял в зубы уздечку и затаился у поляны, где стал ждать. Холодом и бурей повеяло в воздухе, пригнуло траву к земле, поломало ветки, и колесница бога ветра опустилась на поляну. Распряг Стрибог коней и отпустил, сам же лег спать. Гудрёд вновь обернулся собой и изловил одного из коней Стрибога, обуздав его. Крепка была уздечка из тумана, верны узлы. Конь заржал, проснулся Стрибог и разгневался:

— Кто ты и зачем будишь меня? — спросил он

— Имя моё Альв, держу я путь на север, и корабль мой стоит в дунайском устье. Я спал, но услышал, как ржет конь. Проснулся, узнал твоего коня, поймал его, и вот, тебе привел.

Сказал так Гудрёд и отдал коня Стрибогу.

— Спасибо на том, добрый Альв. Спрашивай, что захочешь. Отвечу тебе.

— Скажи мне, бог ветров севера, не просватал ли ты деву-Ангела из Царьграда сам или за кого-то из своих слуг? Не твоей ли бурей спутало ей волосы, не твоё ли имя она хранит в сердце?

— Знаю я ту деву. Быстры мои кони, но быстрее меня она может летать. Трижды просил я её стать моей невестой. Слал ей дары и сватов. Всех она отослала назад. Сам я принес к её дому грозу. Три ночи ломал в её саду деревья, и три дня не видела она света. На четвертый же вышла и сказала дождю перестать, и её послушался дождь, а не меня. Мне же поклонилась, но без слова ушла.

Тут еще больше Гудрёд захотел, чтобы его женой была пресветлая София, раз уж была она настолько хороша, что смогла самому Стрибогу отказать. Поклонился Стрибогу и вернулся к кораблю. Вновь стали на весла люди и поплыли к Югу на остров Буян.

Пристав к острову, стали все отдыхать. Близилась зима. Стали люди на острове на зиму. Когда же впервые дохнуло весной, прилетели крылатый Нот и его братья. Тепло он нес с собой и дождь на темных крыльях. Гудрёд собрал нити дождя в кувшин, произнес слова и выпил воды. Тогда он заговорил с Нотом:

— Ветер Юга, несущий весну. Скажи, ты ли жених мудрой девы с ангельскими крыльями, что живет в Константинополе? Не по тебе ли она плачет? Не твое ли имя хранит? Или, может, твоему брату она отдала свое сердце?

Нот засмеялся:

— Мне ли думать о сватовстве? Знаю я ту деву из Константинополя. Мимо пролетал я, когда стояла она в своем саду, ппросил, о чем плачет. Она отвечала, что то не слезы, а дождь, что я принес, хоть и не проливал я ни разу соленых дождей. Спустился я к ней, обнять хотел, да только она мне сказала, что от дождя крылья тяжелеют, и в небо не взлететь, и ушла от меня, — сказал - и братья его засмеялись, и сам ветер снова засмеялся, громче всех.

Ухмыльнулся Гудрёд, собрал вновь своих людей, пересчитал все ткани да богатства, и вновь повел свой корабль в Константинополь. Год прошел с тех пор, что встретил он деву-Ангела, когда вошел он в город. Пришел он ко двору Александра Ангела, отца Софьи, принес ему дары и посватался за дочь его, как и полагалось по обычаю. Александр ответствовал, что за некрещеного дочь не выдаст и что видит он Гудрёда впервые. Велел дочь позвать,чтобы та ему разъяснила, как так вышло, что за нее сватается северный иноверец. Вышла Софья на отцовский зов, и братья её тоже вышли.

Молвила Софья так:

— Зачем ты снова пришел, варяг? Говорила тебе, что Ветру я невеста и чтобы не мечтал ты даже о том, чтобы мною владеть.

Сказал Гудред:

— Мудра ты, Софья. Не назвала мне имени жениха твоего. Решил я сам его узнать, чтобы от сердца ему счастья пожелать. Спросил я друга своего старого, ветра снегов, он ли твой жених. И он мне сказал, что ни он, ни братья его. И что гнала ты их всегда от себя. Зефира изловил в свои паруса, и тот ответ за себя и за братьев держал, что помнят, что мягки твои крыла, но холодно твое сердце. Стрибога спросил я, не просватал ли он Крылатую? Не его ли слугам ты названная? Но и там не нашел ответа. Нот же и ветры дождливого юга мне рассказали, что нет среди них твоего названного, и что плачешь ты дева-Ангел. Нет среди Ветров твоего суженого. Спускайся на землю и стань мне женою. Я же добрым мужем тебе буду, и будешь ты со мной радоваться, а не плакать.

Ответила Софья:

— Смел ты, Гудрёд и умен, но думаешь, вижу, что лгу я, что просватана. Этим меня оскорбляешь. Не пойду за тебя, не проси, — сказав так - ушла.

Тогда сказал Александр Ангел:

— Дочь моя, Софья, невеста Змею, да не по своей воле. Украл он перо из её крыла, и вниз зовет. А она от него вверх улетает. Вернешь то перо, отдам за тебя дочь.

— Верну, если так. Но чего же братья её до сих пор того не сделали?

— От того, что Ангелам и христианам путь вниз навек закрыт. Ты же — язычник и варвар. И не первый из тех, чьими костями дорога к Змию устлана.

— Верну я перо, и ты свое слово сдержи, — сказал Гудрёд и ушел.

А братья Софьи хорошо запомнили то, как напоследок Гудрёд посмотрел на них.

***

Крепко задумался Гудрёд. Знал он трёх Змеев.

Ёрмунганда-змея. Тот опоясал всю землю,

В день Рагнарька он небо отравит и Тора.

Фафнира-змея, хранящего золота Рейна,

Гибель сулящего тем, кто им завладеет.

Ниддхёга-змея, что корень Иггдрасиля гложет,

Грешников ест на обед, а убийц же — на ужин.

Первый жил в море, кусая свой хвост непрестанно.

Фафнир в пещере лежал на земле неотступно.

Вниз по Иггдрасилю в Хельхейм дорога для дерзких —

Только Ниддхёг жил всех ниже из змеев коварных.

Вот ведь засада! — подумал искуснейший Гудрёд

Был один воин, что в Хельхейм спускался однажды,

Хермодом звался и Бальдара волею асов

Вызволить призван он был у Хель из объятий.

Он же — единственный — вышел наверх и не умер,

Больше Гудрёд не припомнил удачных концовок.

В целом все это не только одно означало,

Что невозможен поход по Иггдрасиля корням,

Но и, обратно, что деву прекрасную сватать

Смысла не будет, когда та умрет, лишь спустившись.

Как бы прекрасны не были крыла у Софии,

Все ж не из трёх самых сильных её был обидчик.

Также подумал Гудрёд, что вестимо крылатым

Не был тот Змей, кого должно ему изничтожить.

Просто поскольку иначе поймал бы он деву:

Та улететь не смогла бы на небо и скрыться.

Далее так рассудил белокурый: когда бы

Я захотел привязать к себе деву заклятьем

Что бы я взял у нее? Локон, ноготь,

Губ поцелуй или выдох ночной или палец

(В память о магии альвов), но разве потребно

То, что не видимо глазу, привязывать к миру,

Если оно и само не совсем существует?

Кто бы прельстился пером, что исходит от света?

Кто захотел бы владеть цесаревной крылатой?

Кто мог шипеньем позвать её вниз и просватать?

Только царём помышляющий быть среди Змеев,

В греческих землях зовущий себя Василиском!

Только его было тело настолько огромно,

Что его крылья нисколько в полет не годились.

Так рассудив, к своим людям Гудрёд обратился:

“Нужно мне, братья, сейчас отыскать василиска,

Чтобы перо у него из короны похитить,

Ангела-деву от брачного слова избавить.

Вы же плывите обратно в родимые земли.

Новых даров привезите оттуда корабль,

После же снова вернемся в дворец Александра —

Снова я свататься буду к Софии прекрасной”.

Люди Гудрёда согласились с таким решением. Никто из них не был колдуном, как он, и не им было спускаться вниз. Они отплыли из Мюккльгорда, а Гудрёд обернулся лисом и убежал в город.

В городе жила Юна, рыжеволосая дочь Ласкариса. Дома она держала юркую ласку. Лис пришел к её дому и начал искать, чем бы поживиться. Увидев лиса, рыжего, как она сама, Юна накормила его и приласкала. Так Гудрёд оказался жильцом в царьградском доме.

Днем говорил он ласке Юны на зверином языке:

— Искуснейшая из куниц, острозубая Ласка, взгляни на меня. Нравится ли тебе мой рыжий мех, красивый как волосы твоей хозяйки?

Отвечала ласка:

— Нравится, Лис, да только чувствую, хитришь ты. Говори, чего хочешь, или расцарапаю тебе нос.

И снова льстил её Гудрёд:

— Проворная ласка-царевна, ловишь мышей ты в темных подвалах, ловишь кротов в их норах, давишь гадюк в их логовах. Все ты умеешь, всем хороша, да только любит меня Юна больше, ведь мех мой — как её волосы.

Ласка ощерилась и выпустила когти:

— Приблудная тварь! Льстишь и дерзишь! Не хитри! Говори, чего хочешь, или расцарапаю тебе всю твою морду!

Опять ласково сказал Гудрёд-лис:

— Видел я, душишь ты петухов и кур в хозяйском амбаре, да не боишься хозяйку гневить. Вру я, ласка. Тебя она больше любит. Вру я ласка, не сильнее ты всех ползущих гадов.

Взметнулась ласка:

— Как не сильнее?! Всех, кто по земле ползет, могу я ниже земли нагнуть да растерзать!

Ответствовал Гудрёд:

— Что толку с того? Царь гадов сидит ниже земли, смотрит на мир, и умирает мир. Вот на тебя посмотрит, и ты умрешь. И гадов он народит новых, как только убьешь ты старых. Ничего твоя, ласка, жизнь не стоит, и сильнее тебя Царь Змей.

Ерепенится ласка:

— А вот и не сильнее! И его я победить могу, знать бы, как найти его, а если бы нашла, всего бы изорвала на клочки, чтобы змеи не тревожили садов моей хозяйки!

Сказал Гудрёд Лис:

— Да если б сумела ты, я бы шкуру тебе свою отдал! Так я не верю, что ты Василиска убьешь, что мех свой рыжий, мягкий да гладкий на кон поставлю! Что до того, как василиска найти, то тут дело не трудное: круг начерти из соли, звезду петушиной кровью пролей, три раза о землю ударься — и вот ты уже в его царстве.

— Врешь ты мне лис!

— Как можно врать? Нет же, не вру! Сам вниз ходил на змеек изумрудных любоваться.

— А отчего же василиска сам не убил?

— Так я ж и не самый сильный средь куниц, ласочка. На кой мне василиск? Я бы не смог, да и ты не смогла бы.

Засверкали ласочьи глаза, шерстка ощетинилась:

— Побежим в амбар, там соль просыпем, кровь прольем, спущусь я вниз, притащу тебе василиска голову! Только ты потом слово сдержи, да будь добр из шкуры выпрыгнуть!

— Так и условимся, отважная ласка.

Побежали они в амбар. Мешок соли прокусили, круг насыпали, петуха загрызли и внутри круга звезду пролили. Ударилась ласка три раза о землю внутри круга лбом и сквозь землю провалилась. А Гудрёд-Лис стал ждать. Ждал он до самого заката. Как солнце стало заходить, то услышал, как кричит ему из-под земли ласка:

— Выпускай меня обратно, убила я василиска!

— Как я узнаю, что то не василиск мне кричит ласки голосом?

— Я это, Лис, выпусти!

— Э, нет, будь я василиск, я бы так и сказал: “Выпусти, Лис!”

— Ах ты зверь! Ну как я тебе докажу, что я это я?

— А ты выкинь вверх василиска голову, раз ты её оторвала, так я и пойму, что василиск мертв, а ты его убила.

— Так и сделаем.

Подкинула ласка вверх голову Василиска. Гудрёд же вновь собой обратился, сказал слова над кругом, голову подхватил, а после ласку из-под земли по шею вытащил, и так и оставил жертвенной кровью круг поить в плату за смерть Василиска.

Посмотрел он на голову гада у себя в руках. И правда: как корона из Света на голове перо ангельское сияет. Спрятал Гудрёд перо за пазухой и через задний двор в город вышел. Из города пошел к востоку, и на рассвете голову змия сжег, а пепел развеял. На том месте долго еще цветы не росли.

Переночевал Гудрёд под высокими стенами города, а ранним утром собрался, обратился и отправился в дом Ангелов. Мыслил он как-нибудь пробраться внутрь, желательно через сад, чтобы вручить перо лично Софье. Вдруг почувствовал он, что о чем-то забыл. Беспокойство. Предчувствие. Ему казалось, что он идет в одном направлении, но ноги несли его в другом. Он выстраивал мысли, но вместо Софии Крылатой приходил к какой-то огромной церкви. Вместо одной дороги выбирал противоположную. Все обращалось вспять. У него было перо, было намерение, была воля, но все его дороги смешались, и, куда бы он не ступал, путь был неверен.

Тогда Гудред начертил на руке руну дороги, закрыл глаза и положился на слух. Вокруг просыпался город, ноги снова несли его куда то, и он открыл глаза, когда знакомый голос окликнул его:

— С чего это ты вдруг вернулся, Лис, — молвила Юна.

— Все никак не мог тебя забыть, госпожа, — ответил Гудрёд. Он стоял в том же дворе, с которого ушел прошлым вечером.

— Зачем ты убил мою ласку, Лис?

— Дурочкой она была, госпожа. Плохо тебе служила.

— Не тебе судить. Крепко ты меня разозлил.

— Разозлить — разозлил, но вот же, обратно ко двору твоему пришел. Ласка глупая мертва, но не в тебе, прекрасная, мне ласку убивать.

— Наглый ты, сил нет. Неужели и меня за дурочку держишь?

Юна улыбнулась и разжала кулак. В кулаке был зажат небольшой клочок рыжего меха. Гудрёд тоже улыбнулся и сказал так:

— Что ж, госпожа, назови свою виру за ласку. Её заплачу, и расстанемся в дружеских чувствах.

— Служить мне будешь, Лис. Будешь делать все, что ласка делала, а еще по хозяйству и список тебе расскажу разных дел.

— И когда же ты меня отпустишь со службы такой?

— Да тогда же, когда и ласку отпустить обещала. Ты бы у нее мог спросить, только убил весьма опрометчиво.

Так дальше сказала Юна:

Слушай и помни: каждую полночь ты должен доставать звезду из колодца и класть её в склянку в чулан.

Слушай и помни: каждый полдень ты должен собирать свет с листьев белых роз и класть его в склянку в чулан.

Слушай и помни: между полуднем и полуночью быть тебе лисом.

Слушай и помни: меж полуночью и между полуднем быть тебе мужем.

Слушай и помни: лису потребно мышей убивать, следить за прислугой, ластится нежно, сон мой стеречь и единожды в сутки слово у Бога за ласку замолвить.

Слушай и помни: мужу пристало меня провожать, все подписывать банки днем и неделей, сад поливать, истолковывать сны и во всем меня слушать.

Слушай и помни: дороге тебе без меня не пройти, коль не дам дозволенья; куда ты не ступишь - обратно вернешься.

Слушай и помни: забудь свое имя, и имя в крещенье прими на рассвете.

Слушай и помни: тебя отпущу в тот день и в тот час, что отправила б ласку обратно к отцу.

Слушай и помни: клочок твоей шерсти мне много поведал.

Скажешь неправду - узнаю

Решишь обмануть - обманешься

Захочешь уйти - вернешься

— Все ли ты понял?

— Все, рыжеволосая Юна. Шерсть моя в твоих руках, а значит быть по-твоему, — ответил Гудрёд и тут же обернулся лисом, потому что минул полдень, и условия договора были приняты.

***

Всю весну, все лето был Гудрёд в услужении рыжеволосой Юны. Каждую полночь, только обратившись собой, доставал он из колодца по звезде и переливал её в банку, зачерпнув горстью. Каждый полдень, чуть до того, как обратиться лисом, стряхивал свет с белых роз в стекло. А про себя думал так: что свет холодный, что свет теплый, а все же не ангельский свет пера, что он у сердца хранил. И улыбался.

Бегая лисом весь день, стращал Гудрёд слуг и служанок, кусая их за лодыжки и лая. Мышей в чулане всех вывел исправно. Слово по покойной ласке тявкал по разу в день. К Юне ластился, да все вызнать пытался, где она клок шерсти хранит и следил, чтобы нового не добыла.

Ночью Гудред поливал сад, учился греческому письму, чтобы подписывать банки и от общего безделья, сны Юны все запомнил и мог их задом наперед и наискосок пересказать. Также провожал Гудрёд ночью госпожу Юну в город или за травами в поле или к морю. Всюду за ней следовал, слушал её, да выпытывал, кто она и почему одна живет без мужа, да почему ведунья, хоть крестилась. И как дороги ему спутала. И все вызнать пытался, где она его клок шерсти хранит.

Давно минул тот рассвет, когда крестила Гудрёда хозяйка, да только было ему то что в лоб что по лбу, хотя и помнил он слова Александра Ангела про то, что тот дочь за нехристя не выдаст. Формальности все да игрушки, а как заклятья читать, так все сразу забывают, где у них Бог. Три раза Гудрёд сбежать пытался. Чертил себе по городским картам рунами выход, но бежать бежал, а ноги обратно несли. И всегда у ворот его хозяйка ждала, ядовито привечала, домой впускала. А за что ласка к ней попала и что сделать была должна, чтобы освободиться — о том Юна еще больше молчала, чем о том, отчего она одна со слугами, но без отца и мужа, и отчего свет по банкам собирает.

Пока суть до дело, пробовал Гудрёд разные штуки да хитрости, чтобы выйти на волю, но притерпелся со временем и разную науку Города Света стал на ус свой лисий наматывать и в расчет принимать. Слова на латинском и греческом шептал, травы чужие выучил, камни слушал, с землей прогретой, непривычно-сухой, говорил, зверье местное очаровал, читать выучился, а вот писать совсем немного, чтобы по банкам выцарапывать. Заумь вокруг была страшная, но и сам Гудрёд был не то чтобы прямой и простой. Так время и шло.

Много раз Гудрёд пытался Юну приворожить. Рунами, заговорами, словами, зельями. В сны её зайти пытался, но только потянется к её волосам, как она просыпалась, смотрела насмешливо и уничижительно молчала. Разные премудрости варяг в ход пускал, да только все равно хозяйка была на полшага вперед и будто бы насквозь многое видела, а что не видела, то предсказать умела. Сначала Гудрёд отрицал, потом злился, затем торговался с Хозяйкой, а после заскучал.

Время текло медленно, лето было жарким, работа — монотонной, хозяйка — замкнутой и непреклонной, перо на груди — холодным, ситуация — близкой к безвыходной. Оставалось работать, да книги усваивать и за Юной наблюдать пристрастно. Явно ведь знала что-то рыжая ведьма, премудрость какую-то или женскую лживую хитрость. Неиспытанным оставался только путь, полный терний и сомнительной пользы, о котором еще Высокий однозначно говорил: “...с чародейкой не спи, пусть она не сжимает в объятьях тебя”. С другой стороны, он же подсказывал на такие случаи верные слова заклятья, по счету шестнадцатого. Те слова Гудрёд знал, но совсем для другой на черный день берег.

***

Пока в раздумьях и печали пребывал Гудрёд в услужении у хозяйки Юны, корабль его плыл к северу. Теплые ветры не раздували его парусов, в обиде на скальда. Только ветер холодный и верный был подспорьем тем, что сидели на веслах.

На фьордах стоял дом Гудрёда, и в доме том хозяйкой была его сестра Асгерд. Встретила она людей брата, приняла, расспросила обо всех его приключениях. Укоряла брата, что тот ей ни слова не прислал ни с людьми ни с ветрами. Подумалось ей, что забыл он и берег родной и её саму, и что больше уже не вернется, а так и останется в Мюккльгорде, да еще и добро из дому на ту растранжирит, что из гордыни своей никогда не будет ему женой. С другой стороны —- рассудила Асгерд — плохо так думать о брате. Знать, в самое сердце ему зашла дева-ангел, все слова его забрала себе, если к любимой сестре тот повидаться не спешит.

Когда корабль отправлялся назад с камнями, травами и шкурами, с землёю и снегом с гор, шептала Асгерд парусам, а Ветер Севера слушал её шепот:

Брат мой, крылатым верить —

Смерть находить для сердца.

Черные крылья вороны,

Голос её подземный

Ты для того ли выбрал,

Чтобы потом на белый

Свет поменять Мюккльгорда?

Доля твоя прискорбна,

Если не помнишь имя

Асгерд, сестры любимой.

Дни выплетают годы,

Ниже спускаюсь в сумрак,

Если уйдешь — узнаю.

С ветром тебе попутным

Я говорю: опомнись!

Свет или тьма — пустое.

Крылья — всегда посмертье,

Смерть на чужбине — горе.

Чтобы к себе вернуться,

Следуй пути по грани,

Там, где сомкнутся тени

С солнечным светом в небе.

Так сказала Асгерд, а после ветер раздул паруса, и корабль Гудрёда отправился в обратный путь. Долго шел он вниз по рекам, в теплые моря. Да не так долго, чтобы север забыл о юге, чтобы простились обиды, а песнь оборвалась. Год минул с тех пор, как служил Гудрёд рыжеволосой ведьме. Стояла в Константинополе еще одна весна.

Корабль пристал к берегам Города Солнца, и тотчас же песня Асгерд вылетела из парусов, еще раньше, чем первый из людей Лиса на берег ступил. Весь город она разом облетела вихрем, в каждую щель заглянула, свистнула в уши всем, кто был того же роста, что и Гудрёд, и ни с чем под вечер в парус вернулась.

Всю ночь от тоски простонала песня, а поутру оттолкнулась заново от упругой парусины, прыгнула в рассветные лучи, каждым колоколом прозвенела, пропела свой клич по брату. В обедню пролетала она и мимо ангельского дома, в колокольцы часовни билась, голосом, наощупь, искала брата. Нигде не нашла, но услышал её Стефан Ангел, Софьи старший брат. Ни слова не разобрал, а голос приметил. Как прокричала песня свое, он в воздух слово шепнул, чище и тише ей петь наказал. Песня еще раз по слову тому звучала, и вторили ей колокольцы, и звучал под средиземноморским солнцем холодный северный язык. Отпела песня печаль свою, поуспокоилась, дальше хотела на поиски улететь, но шепнул ей снова Стефан, чтобы на ухо ему то сказала, что между строк осталось. Встрепенулась песня, строчки и междустрочия в себе поменяла, пролепетала Ангелу на ухо все то, что было сокрыто. То, что сокрыто, на всех языках одинаково звучит. Умилился Стефан песне, и последним своим словом к ней приказал имя свое назвать. Затрепетала песня, испугалась, потерялась, но слову сильному противится не посмела и все, что просил Ангел, ему открыла, а после к земле прижалась. Обещал ей тогда Стефан, что имя только для себя сохранит, а в песню слов греческих заплел, крылья ей даровал, чтобы выше и мягче та над Константинополем летела, да в путь благословил.

Песня улетела дальше в городские колокола бить, а Стефан сел думать, да вероятности считать.

К вечеру возвратилась песня снова в парус, так никого и не найдя по дороге. Крылья свои вокруг слов заветных свернула, заснула до утра. С утром же, вскрикнув, прыгнула в море, вынырнула наружу, поднялась к небу, улетела до солнца, спустилась к Городу, заплелась вокруг купола Софии Святой и стала слушать шаги горожан и приезжих.

Слышала правителей, слышала ученых, слышала знатных дев.

Слышала воинов, слышала оруженосцев, слышала стражу.

Слышала священников, слышала монахов, слышала монахинь.

Слышала купцов, слышала торговцев, слышала слуг.

Слышала приезжих, слышала гостей, услышала чужака.

Прислушалась.

С купола слетела.

В сумеречном свете, за тенью Гудрёда Лиса во двор Юны проскользнула, на спину скальду взобралась, за голову его обняла, пропела звонко и чисто, пока тот еще одной ногой за порогом стоял.

Слово за словом просыпалась песня под ноги Лису. Только сказано было имя воронье, разом Гудрёд от былой благости своей очнулся, припомнил и о смерти своей, которая, было в надежде Города вся растворилась. Вспомнил он, какой земле принадлежит, где корнями врос, кому слово давал, какой крови должен. Подивился про себя, насколько Город ему в душу зашел, насколько Юна из него его самого чуть не выбила. Главное, вспомнил Гудрёд, зачем он в Мюккльгорд приехал белых крыл искать, сестры имя вновь в сердце запечатал, да совет её услышал. Закончилась песня, а длилась всего тот миг, что Гудрёд через порог переступал. Только слова после нее остались здешние, греческие, что куда-то назад, за порог, улетели.

Гудрёд ушел от Юны в день солнцестояния весной, воспользовавшись теми минутами, что не были ни полуночью ни за полуночью, и когда он не принадлежал Хозяйке, поскольку не обещал ей принадлежать. Верным был сестры совет Асгерд, добрым. В затмнение, когда день не день, ночь не ночь, обрезал Юне ту прядь волос, в которую она вплела его шерсть,чтобы он не мог до нее никак добраться. Хозяйка признала право Гудрёда уйти и спросила, не отдаст ли он ей локон. Скальд спросил, не расскажет ли она ему, что должна была заслужить ласка и зачем Юне свет полуночных звезд и полуденного солнца. Юна сказала, что расскажет.

Пока Гудрёд выплетал рыжую шерсть из рыжих волос, рассказала ему о том, что её привез в Город один из младших царских сыновей. Сама колдунья была мешаной с варварами крови. Жила Юна тем царевичем, а не самой собой, он же приходил к ней часто, но оставался ненадолго. Дал он ей дом и роскошь и греческую мудрость и сделал её кровь кровью, принадлежащей только Риму, тогда черты лица её разгладились, фигура стала словно бы фигурой богини, а в волосы влилась медь.

Так прошло пять лет, в которые Юна была вернее жены. Но царевич её надумал жениться на одной из местных княжон, а для Юны только плечами пожал: и так много для нее сделал, да и приходить не перестанет, ведь род — одно, кровь — другое, сердце — третье. Юна ничего на это не ответила, сама она всегда целой была и сердца своего не делила. Только прогнала царевича со своего двора, а землю на дворе своей называла (так, чтобы на нее никто без слова её ступить не мог), а из волоса черного, что с ветром позвала, слепила куклу, закляла, и молоденькую царевича невесту себе призвала и в ласку обратила. Ласка та должна была ей служить, покуда царевич за ней не придет, и с почтением совершенным прощения у Юны не выспросит. Невелика цена за невесту! Только он, гордец, не пришел, а она, гордячка, ни слова ему не послала. Так и жила потом Юна с лаской. Днем собирала свет солнца, что от куполов отражался и с самого Неба приходил — тот самый, что верой в царской крови вовек жить был должен, да только стал жить в её банках. Ночью же свет звезд собирала, и те сны, в которые для василевсов Город обращался, от них по капле уходили и в банки помещались.

Такой порядок она до самой смерти выполняла, и, говорят, что не до своей даже, а до самой смерти Города тот порядок продолжился, и самый клочок земли Юлии (такое было Юне имя в крещении) никто так и не нашел и разрешить не смог. Там время остановилось, банки по полкам стоят, днями подписанные, каждая помнит свой полдень и свою полночь. Память крови царской по капле в те банки утекала во всю жизнь их рода. Говорят, если банки найти и все поразбивать, то и вся память былая вернется, и Город станет в Сетях, а история из каждой банки страницей в книгу Библиотеки ляжет. Но о том не будет речи в этой саге.

Выслушал Гудрёд Юну-Юлию, да только никому о том, что на тот счет подумал, не рассказал, поскольку не его дело, лишь только над царевичем усмехнулся. Такую жену утерял. Дальше он еще несколько мыслей подумал, но сага их не сохранила. Гудрёду же время настало до людей своих дойти, подумать и слово Александру Ангелу и Софии Крылатой сказать. Поклонился он Хозяйке в последний раз и вышел за порог.

Тем временем, Стефан Ангел закончил расчеты и убрал чернильницу в стол.

***

Был тридцать первый день лета, было солнце и воздух, пронизанный его лучами. Были и тени деревьев, и журчание воды. Жара стояла в Царьграде, но северным ветром раздувало волосы Гудрёда Лиса и его людей, а перо в руках скальда сияло ярче солнца. Были у них с собой богатые дары и красивые да верные слова. Вошли люди севера в дом Александра Ангела в первую минуту полудня, и Гудрёд, по привычке став более Лисом, чем человеком, так сказал хозяину дома:

— Достойный и благочестивый Александр, хозяин сего дома и отец той, что дороже мне, чем свет! Обещал я тебе вернуть перо, что было нечестным залогом союза, и вот оно, в моей руке. Говорил ты, что не будешь с нехристем говорить, и имя мне теперь греческое, Василиос, ведь победивший змея да станет змеем. Принес я тебе подарков и сыновьям твоим и прекрасной Софии, залогом того, что дом мой крепок, а чаша — полна. Исполни же и ты слово, отдай мне в жены дочь свою Софию Ангел!

Удивился преизрядно Александр Ангел, ведь долго не было Гудрёда, и успел он с облегчением о его существовании забыть. Дочери, опять же, стало лучше: не тянуло её больше под землю. То есть жизнь текла как нельзя лучше, но вот варяги снова обивают пороги. И хоть и давал Александр слово, да умысел при том имел. Сказал он так:

— Здравствуй снова, Василиос северной крови. Помню я свое слово, и что до меня, то сдержу его. Ты же, прежде чем велиречием своим смущать слух моей дочери, с сыновьями моими побеседуй, да подожди немного.

Трое братьев было у Софии Ангел. Стефан, старший, был больше книжник и богослов. Иоанн, средний, знал языки камней и творил мозаики словом. Алексей, младший, сны ловил и с хазарами в них знался и знал 4 буквы имени. Все они были малефики, хотя и стояли, как говорили, за Господа, а значит и за слово Его. Сильнее всего проклинали втроем. Как остались они с Гудрёдом с глазу на глаз, произнес Алексей, первым, как было у братьев заведено, хулу:

Ты, что зовешься Гудрёд, именем оскорбляя эллинов слух и совесть!

Грубые твои речи, грязные твои речи, смутные твои речи!

Как ты посмел в гордыне Софью-сестру просватать?

Как ты успел подумать, что ты того достоин?

Имя твое — что сито, имя твое — щербина, имя твое — забыто

В землях на юге мира!

Трус ты, несчастный Гудрёд, выбрать лишь только смог ты,

Но не достало силы взять то что дерзко выбрал!

Ты лишь хитрец, не боле. Ты лишь глупец, и только.

Нет для тебя причастья, нет для тебя крещенья, нет для тебя надежды!

Ныне, по слову братьев быть тебе в мире тленом,

Слушай: за буквой буква имя твое исчезнет!

Не стоит думать, что Лис не ожидал такого поворота событий, а потому ответил он незамедлительно:

Братья, что слово крови

Могут нарушить быстро,

Те, кто отцу перечат,

Те, кто своею волей

Волю хотят оспорить

Тех, кто крепит союзы,

Сковывает обеты!

Вам ли хулить Гудрёда?

Вам ли порочить имя

Скальда, что плыл морями,

Видя на небе крылья?

Вам не разрушить имя,

То, что не вы давали.

Знаете только “Гудрёд”,

Но неполно то знанье,

А потому наветы

В прах обратятся ваши.

Даже исчезнув, Гудрёд

Лисом не быть не может.

Здесь вы ошиблись, братья,

Нет здесь для вас лазейки!

Так отразил Гудрёд хулу Алексея, но вступился за него Иоанн, произнося вину, как было у братьев заведено:

Тысячезлоимянный враг наш, варяг безродный!

Хоть назовись ты розой, а все равно виновен

Тем, что ты просишь больше, чем мы отдать готовы.

Слушай сейчас же, слушай! Софья тебе не пара,

Ты же смутил ей разум, сердце опутал зыбью,

И за туманом спрятал взоры иных мужей.

Раз приходил к ней рыцарь, но не увидел Софьи.

К ней приходили князи, но не видали Софьи.

К ней прилетали ветры и ей шептали в уши

Ложные и пустые только твои присловья.

Сватались к Софье дуксы — где же сестра летала?

Не увидали Софью все женихи на свете!

А потому, послушай, ты должен тотчас мертвым

Пасть на пороге дома, что ты так хитро проклял,

Только лишь тем искупишь слезы сестрицы Софьи!

Удивился Гудрёд таким словам, но и улыбнулся также и ответил незамедлительно:

Слушайте, братья, нету

Этой вины за мною!

Не виноват, что Софье

Я полюбился, верно,

Если так прячет долго

Лик свой она от прочих.

Можно сказать, что Гудрёд

Всех ваших бед причина,

Только, видать, умнее

Софья своих трех братьев,

Жаль только, что от братьев

Слышу я тень признанья,

А не от девы крыльев!

Так отразил Гудрёд вину Иоанна, но вступился тогда за братьев Стефан, и произнес проклятие, как было у братьев заведено:

Севера сын, чернокнижника сын

И чернокнижника брат,

Себе на беду пришел ты один

В первопрестольный град.

Стой и молчи! Слову внемли,

Быть тебе камнем здесь,

Где ты, рожденный от бренной земли,

Хочешь себе небес.

Стой и смотри! Пусть каждый век

Солью скребет лицо.

Помни, что ты не тот человек,

Что Софье подарит кольцо.

Время пройдет, все мы — умрем,

Тебе же стоять, пока

Ты не увидишь, как янтарем

Станет книги строка.

Быть по сему, слова на ветру,

Слышал меня Царьград

Но можешь отдать мне в жены сестру,

И нет для тебя преград.

— Сестру, Асгерд Хельгу Сказочницу Лидергорн.

Удивились братья-Ангелы. Что за напасть? Так удачно проклял Стефан викинга, что и слов нет, но условие поставил легче легкого, как будто и не желал Гудрёду зла. Скальд же почувствовал, как ноги его сковывает холод. Но не это тревожило его, а то, что знал Стефан Ангел полное имя его любимой сестры, а значит была та в опасности еще большей, чем он её оставил. И откуда ему то имя знать? Не ясно все, а тем не менее ответил:

— Много ты у меня просишь, Стефан Ангел, но и я у тебя многого прошу. Зная имя сердца, знаешь и сердце, и верится мне, что знаешь и чего просишь. Так тому и быть. Пусть моя сестра станет тебе женою, а твоя — мне.

— Да будет так, — ответил Стефан, — а как стану я главой этого дома, так хочу, чтобы и впредь сыновьям моих сыновей отдавал бы твой род в жены своих дев.

— И обратное верно, уж если мы с самого начала просим друг у друга одинаково.

Так они и уговорились тогда, и так и стало. Гудрёд уехал с женой Софией в свой дом на фьордах, и было у них два сына - Гисли и Бьерн. Асгерд же на корабле и с братом своим и с его женой отправилась в Царьград, где отдала она ключ от сердца своего в руки Стефану Ангелу, и с тех пор ему рассказывала свои истории и пела песни, и был у них сын Андрей и дочь Аглая.

Здесь можно было бы перечислить потомков их, но о том повествуют генеалогии родов Лидергорн и Ангел. Скажу лишь, что после того была Психея Ангел женою Альву Лидергорну, Алексис Ангел женою Гарди Лидергорну, Феодора Ангел женою Ормульву Лидергорну, и Роза Ангел женою Айлерту Лидергорну, и все мужи эти были младшей ветви рода Лидергорн. Гудрун Лидергорн была женой Нестору Ангелу, а Рунгерд Лидергорн женою Атрею Ангелу, и все жены эти были младшей ветви рода Лидергорн.

Записано Рагенвальдом Лидергорном в год 1818

Сага о Вороне

Жил Гарди Лидергон, колдун. Он держал землю на фьордах и корабли, что плавали от Северного моря до Мюккльгорда. Дом его был богат, удача сильна, ведовство справедливо.

Женой Гарди была Альбина Альва. Её отдали Альвы после битвы на Реке Снов, где слова Лидергорн были острее вязи видений Альвов: обрезки до сих пор на дне реки лежат, к камням прицепившись. Приданое из серебряных нитей, бронзовых листьев, золотого песка и ста сказок взяла Альбина из отцовского дома Властителя Северных Холмов и принесла с собой на фьорды.

Альбина родила Гарди двух сыновей: Альва и Бьёрна. Бьёрн наследовал за отцом стать, силу и умение обращаться в зверя. От матери же ему принадлежал золотой песок. Альв наследовал за матерью сто сказок и умение открывать Холмы. От отца же ему принадлежало старшинство.

Когда минуло пятнадцатое равноденствие Альва, он взошёл на корабль, полный товаров и даров, воззвал к Северному ветру и отплыл в Мюккльгорд, где рассчитывал торговать и обзавестись женой по уговору, что тому назад в четвёртом поколении заключил Гудрёд Лис со Стефаном Ангелом. Думал Альв также и о том, как приумножить наследство матери, при том не растранжирив его в пути.

Взял Альв одну из сказок в уста, а остальные разделил на трети. Две трети оставил дома на фьордах. Взял Альв затем из оставшейся трети ещё треть и спрятал в остове корабля. Вторую треть от трети рассадил Альв на вёсла. Третью треть выложил Альв средь даров.

Когда стал корабль на волны, начал Альв выпускать ту сказку, что была в устах по слову в паруса, и поплыл корабль не по волнам, но над волнами, вёслами рассекая искрящийся брызгами и сиянием слов холмов воздух.

Вот сказка, с которой плыл Альв в Царьград.

Не по морю, но не по суху слово моё летит.

Ни под землёй ни над землёй конь мой скачет.

Не в воздухе на крыльях, ни на крыле в листве птица моя поёт.

Жила в небе горлица, жил ворон ворон на могильных курганах. Оба ждали своих душ.

Выше радуги ворон не мог летать, ниже осины горлица не летала.

Раз за смерть слетались эти птицы на битву.

Крещёные души горлица к Богу уносила.

Некрещёные души ворон под землю утягивал.

Полны курганы душ на Севере, нечего горлицам над ними летать.

Как варяга ни крести, всё одно путь ему под землю лежит.

Потому горлица, что на Север залетает, ниже ясеня душ никогда не ловит, а только печалится.

Была у Яблони и Камня одна душа на двоих.

Ночи и дни делили, а душу не делили.

Детей от одной души рожали, слово от одной души держали.

Долго время их текло, да всё вытекло.

И пришла к ним смерть, душу от двух тел отсекла.

Было то на рассвете после дождя, вот и села душа, радостная, на радуге кататься.

Снизу радуги сел Ворон и стал ждать.

Сверху радуги села горлица и стала ждать.

Ворон выше лететь не мог, и так на верхних ветвях ясеня сидел.

Горлица ниже лететь не могла, и под радугой сразу в ветки ясеня упиралась.

Сидели так друг напротив друга ворон и горлица и сквозь душу да радугу друг на друга глядели.

Так и я, Альв, вороном через брызги за море гляжу.

На брызгах душа играет, хороша.

Пока не укачало — начну сначала.

Сказку по себе расскажу, к судьбе привяжу.

Наследство умножу, треть к третям сложу.

Начал он сказку сначала, а потом снова сначала, и заново сначала, пока так, слово за слово, не пристал корабль Альва в Царьграде.

***

Психея Ангел была дочерью Никифора Ангела, было у неё два брата старших и младшая сестра, о которых не будет речи в этой саге. Из всех слов, которыми владели и управляли по воле своей и с позволения Господа Ангелы, подвластны были Психее слова увещеваний и проповедей, поддерживающие душу. Словами, словно руками, обнимала она тех, кто ещё не был причащён святых тайн, и приводила их во крещение и в Церковь. Слетались к ней духи дальних земель, птицы востока, летучие мыши западных капелл, джинны и йоги. Даже падшие на её голос приходили, но на крышу она их никогда не пускала.

Волосы Психеи были как золото, стан по-гречески сложен, пальцы были тонкими, в голосе прятались и мёд и солнце, и была она добра, ломка и легка, а по весенним ветрам сама себе не своя.

Одним вечером, сидя на своей крыше, так говорила Психея к прилетевшим к ней о смирении и Боге:

"Жил человек, что решил построить город без единого гвоздя, а потому того-то гвоздя ему и не хватило. Звали его Никитой, любил он выпить, сердцем был яростен.

Не был тот человек божиим, но дела его были Господу угодными. Потому пришла к нему святая София, и искала его, и нашла, пьяного вдрызг под лопухом. София Никиту похмелила, крестила и наставила.

Сказала София: смех и молитва — единая радость, радостью Бога славим.

Сказала София: строишь ты крепость с гвоздём ли, без гвоздя, но всё в руках Божиих, и если Господа не убоишься, страх будет от города без гвоздя, а если убоишься, то и без гвоздя город стоял, стоит и стоять будет.

Сказала София: во всякой беде да узрим Бога, а не только в благе и радости, тогда и он нас и в беде и в радости призрит.

Сказала София: девять тысяч церквей ждут Его, ищут Его, но не найти, и где спасение?

Сказала София: до нас дойдёт лишь дым и пепел, и пожар догорит без нас. Но, пока в городе есть хоть один праведник, что говорит с Богом, — город спасётся.

Так они вместе и жили, пока не умер Никита, а город его не сгорел."

— Ну и зачем им тогда было молиться, если город без гвоздя сгорел, а Никита умер?, - спросил Альв, стоявший на земле под крышей. Так он вступил с Психеей в спор.

— Затем, человек с мечом на плече, что вино горькое, а хлеб солён.

— Есть у меня и хлеб солёный и вино горькое, но что мне до того, если мой город сгорел?

— Вино — кровь, хлеб — плоть, а вместе они единое причастие. Зачем городу стоять, если, сгорев, спасся?

— Зачем спасаться до того, как утонешь?

— Для того, что когда ты бы под воду ушёл, то уже бы под водой дышать научился.

— Ох, ладно, если честно, я в вашей духовности не очень смыслю, но сказки хорошо рассказывать умею, да и приехал не спорить с тобой, а тебя сосватать по старому уговору, — сказал на это Альв, потянулся к поясному кошелю, да сказку оттуда припасённую за хвост потянул.

Психея, это увидев, засмеялась в голос, горлицей обернулась и с крыши своей улетела.

"Сказка ложь, да в ней намёк", — подумал Альв и направился к дому Никифора Ангела.

***

Дети Дану в холмах сидят и на людей не смотрят, а Никифор Ангел сидел с женою своей Анной в тени клёна, смотрели же они оба в будущее.

Никифор думал так.

Вот, придёт он в мой дом. И скажет: "Договор старый, отдавай дочь". Я ему что? Слово крепче камня, ярче солнца. Допустим, я ему скажу: "Дочь моя слово Божие проповедует, а ты нехристь, крестись". Он мне тогда на это: "Гудрёд уж крестился за то, чтоб договор заключить, хватит и этого". А и верно, что тут попишешь. Что ж тогда ему скажу? Скажу так: "Добудь-ка шёлк пурпурный дочери моей на платье и огненный обод что волосы бы не сжигал". Он мне: "Довольно, Ангел, выкупов! Все в камнях драгоценных паруса моего корабля, а на вёслах сказки сидят. В одной из них про шелка есть, да что говорить? Нечто ты сам беден и не можешь за дочь приданого в пурпуре дать?". И прав будет. Я тогда буду смущён, подумаю немного, нахмурюсь, и так скажу: "Молод ты слишком, и она совсем юна. Может, подождёшь годик, да погостишь у меня?". Ну и очевидно, что он мне на это: "Молодым жениться и нужно, да и пока обратно доплывём — год почти и минет!". Ох, это что же? Дочь моя будет замуж на чужбине выходить! Не бывать тому. Сразу ничего не скажу, а велю свадьбу приготовить. Вот прямо сейчас воды выпью — и к отцу Афанасию.

Анна думала так.

Душенька наша, горлица наша, куда ж тебя с этим вороном северным отпускать? Что с тобой будет? Привяжет он тебя к земле холодной, будет обнимать, да не согреет. А если и отпустит наверх, то и тогда на верёвке, а сам будет вниз глядеть. Ты ему что скажешь? Чем верной ему будешь, если тёмен он, как колодец с ледяной водой, и мхом его взгляд покрыт? Если ж его за волосы не придерживать — весь под землю уйдёт! Ой, беда! Счастье будет ли тебе, душенька? Радость будет ли, или только печали да сказки?..

Вздохнули они оба. В глаза друг другу глянули. Анна платочком слезинку стёрла и головой покачала, Никифор плечами пожал и пошёл к отцу Афанасию.

Тем временем, Альв так прикидывал в уме.

Вот, приду я в дом к Никифору и скажу ему прямо: "Договор старый, отдавай дочь". Что ж он мне в ответ? Эти Ангелы только и знают что глаголить от Бога их. Ну наверняка так ответит: "Дочь моя слово Божие проповедует, а ты нехристь, крестись". Ну нет на это. Судьбу свою ломать? По полугоду мыслями в корнях Древа живу, незачем мне креститься. И Гудрёда довольно. Крещён он был, и даже не раз, да никакого толку, не тем был славен. Что ж мне тогда Никифор в ответ? Не иначе как: "Добудь-ка шёлк пурпурный дочери моей на платье и огненный обод что волосы бы не сжигал". Любят Ангелы задачки ставить, да я тоже не прост. Что ж, сказки не найду на корабле про шёлк? Найду, конечно. Только странно выходит: приданое с невесты, дары с жениха. Дары — сказки. Откуда шёлк? Не пойдёт. После Никифор про года мои заговорит. Тут-то и подловлю его! Скажу, что как раз к нужному времени до дому доплыву, а там и свадьба.

Остался он таким размышлением весьма довольным.

Психея горлицей в небе летала и в уме ворковала.

Чудный Альв, бедный Альв. Судьбы не поменять, слово назад не взять. Милый Альв, странный Альв. Где твой ум? Где твоё сердце?

Смотрела Психея исключительно в небеса.

***

План Альва не осуществился. Как вошёл он в дом к Никифору, так там уже всё к свадьбе готово. Невеста в шёлковом пурпурном платье. Отец Афанасий в ужасе озирает гостей. Анна плачет потихоньку, Никифор плечами пожимает. Братья Психеи двое, как один, смотрят в упор, а сестра Психеи, совсем уж маленькая, знай улыбается.

В гостях же все те были, кому Психея слово Божие разъясняла.

Ворожеи пришли, заговаривали они огонь да воду на её счастье.

Духи мятежные явились, ныли у стен. И уйти жаль и остаться больно.

Пришли разбойники с большой дороги, шляпы сняли и в пол глядели.

Турков двое с трубками пришли и закурили.

Баньши рыдала в голос: "Ай кому Психеюшку-то отдаёёёёётееее!". Но её никто, конечно, не понимал.

Йоги парили в воздухе, находясь в эфирных своих телах и спокойствии.

На балках сгрудились летучие мыши и крыльями друг друга обнимали - поддерживали.

Прибежали волки, шакалы и дворовые псы.

Совы ухнулись прямо на пол.

Дьяволята малые рожки в дверные проёмы просунули и глаз с Психеи не сводили.

Большой демон разноцветный на скамье сидел, подперев подбородок.

Отца Афанасия мутило.

Альв собрание оглядел с внимательностию.

Психея Альва оглядела со спокойствием.

Альв перед собою пальцами перебрал, как будто нити к себе подтягивал, и сказки с лодки внутрь выпустил. Уселись сказки на скамьи и на пол, на балки примостились и с гостями разговоры завели.

В мире и радости, но при великом напряжении сил мировых свадьба состоялась по чину смешанному и сумбурному, потому что сложно другому быть, когда вокруг такое.

Напоследок хотел Никифор всяко зятя одарить, а Альв возьми да откажись.

— Я, - говорит, — в приданое всех этих заберу.

Потянул на себя нитки сказок, и утащили сказки всю нежить да нечисть внутрь себя, а с собой на корабль.

На корабль же отправился и Альв с женою своей Психеей. Надел ей на палец кольцо с цепочкой и гулять по палубе отпустил. Сам же удовлетворённо улыбался.

Долго плыли они, никуда не торопились наперёд своей судьбы. Психея пела, да рубашки мужу вышивала. Альв смотрел на неё, и за каждым стежком наблюдал.

Первая рубашка была из белого льна.

О пусть он целует меня

поцелуями уст своих!

Ибо лучше вина

твои ласки!

Запах –

приятный у масл твоих,

елей разливаемый –

имя твое,

оттого

тебя девушки любят!

Влеки ты меня!

За тобой побежим мы!

Он привел меня, царь,

в покои свои.

О тебе

возликуем и возрадуемся мы!

Вспомним ласки твои,

что лучше вина!

Истинно, любят тебя.

Вторая рубашка - из чёрного льна, а вышита красными цветами.

Он привел меня

в дом вина,

и его знамя надо мной –

любовь!

Подкрепите меня

пастилою,

устройте мне ложе

из яблок,

ибо я

любовью больна!

Его левая рука

под моей головой,

а правая его

обнимает меня.

Третья рубашка была красного шёлка, с жемчугами и серебром.

На ложе моем,

по ночам

я искала

того, кого любит

моя душа.

Я искала его,

но его не нашла.

Дай встану я

и обойду весь город,

по улицам

и площадям!

Я буду искать

того, кого любит

моя душа.

Я искала его,

но его не нашла.

Слушал Альв всё это, слушал, на голосе жены, как на волнах, качался. Так сказал:

- Заклинаешь меня старыми словами, песней не своей. На что и зачем тебе слова? И так смотрю на тебя не насмотрюсь, горлица!

- От того пою, что привязал ты меня в жёны, а взять не взял. Сижу, печалюсь. Дорога далёкая, реки спокойные, ветра попутные. Самое время печалится, и день и ночь, стежок к стежку укладывать, а по ночам мёрзнуть одной.

Ухмыльнулся Альв, а в глазах холод и хитрость:

- От того вода спокойна, что пока ты меня заклинаешь, я её заговариваю, иначе как бы ты шить могла? И пока я нам путь плету, ты мне судьбу рубашками меришь. Днями работаешь, красавица, так ночью отдохни, а я и во сне заговаривать не перестану. Пусть мы и не торопимся, так оттого, что лучше плыть медленно, но верно, чем быстро и в водовороты угодить.

Заплакала Психея, снова стала шить, и вышила слезами-хрусталями рубашку синюю шерстяную.

Вот

постель

Соломона!

Шестьдесят храбрецов

вокруг нее

из храбрецов Израиля.

Все они

держат меч,

опытны

в ратном деле.

У каждого меч

на бедре,

из-за страха

ночей.

Носильный одр

себе сделал

царь Соломон

из Ливанских

дерев.

Его столбы –

из серебра он сделал;

его локотники – золота;

его сидение –

из пурпура;

внутри

он выложен любовью

дев

Иерусалима.

Песня лилась над волнами, гребцы налегали на вёсла, ветер почти и не дул.

- Источник садов,

колодезь

вод живых

и текущих

с Ливана.

Проснись ты, северный ветер,

и примчись ты, ветер с юга,

ты повей на мой сад!

Пусть прольются его ароматы,

Пусть сойдет мой друг

в свой сад

и пусть ест

его плоды драгоценные!

Спела Психея, и ветер наполнил парус, в землях далёких сад расцветил, яблоки в нём налились.

— Скажи мне, южная птица, зачем же в мою ворожбу напеваешь?, - вороном Альв отвечал на то, и был зол.

— Оттого, милый муж, что мне холодно, и всё холоднее.

— Север — впереди, птица, не удивительно то.

— Ты сам холодеешь.

— И был я таким, и пребуду.

— Чёрен, как ночь, твой взгляд, мысли черны, руки, как лёд.

— Отчего тебе знать, дева?

Альв вновь улыбался, был он и молод и стар в этот миг, и страшен и зол и жесток. Он не мыслил дурного, лишь то, что мыслил всегда — о земле, камнях, реках под твердью, мхе тёмно-зелёном. Чем ближе к фьордам подплывал корабль, тем больше в него вливалась сила, и чувствовал он себя, хоть всё ещё мальчишкой, что уплывал, но уже и колдуном, что прибудет обратно.

— Не печалься, Психея, не плачь, — голос Альва был низок, и ветер уносил его и завихрял в обрывки слов и гул, — Ты мила мне, но корабль не место любви и мечтам.

Ночь перед тем, как прибыть, провела Психея без сна, пурпурную шила рубашку и пела, с надеждой:

Сняла я

мой хитон,

так как же

его одену я?!

омыла мои ноги –

так как же замараю их?!

Мой друг

простер свою руку

сквозь скважину, -

и внутренность моя

взволновалась о нем.

Я встала,

чтобы открыть моему другу,

и с рук моих капала мирра,

и с пальцев моих

мирра сбегала

на ручки замка.

Открыла я

другу моему,

а друг мой

ускользнул, ушел.

Душа покинула меня, когда он говорил!

Я искала его – не нашла;

призывала его,

но он мне не ответил.

Рассвет наступил, лодка стала у берега. Встав на нос, прежде всего отпустил Альв все сказки с историями на берег, дом готовить. После спрыгнул в воду, на руки взял жену, пошёл по воде. Психея пела, глядя в глаза мужу:

Положи меня печатью

на сердце твое,

печатью –

на мышцу твою!

Ибо сильна, как смерть,

любовь,

как ад – безжалостна

ревность!

Ее стрелы –

стрелы

огня,

пламя Господне!

Вошёл Альв в дом отца своего, с женою на руках, с ней на руках и отцу поклонился.

Спустился Альв в комнаты свои, что были в подвалах.

Запер все двери на ключ.

Тесьму от кольца распустил.

Крылья раскинул, что ночи темнее, темнее и мыслей и глаз.

Стала ночь среди утра.

Так он являл свою власть — над землёю,туманами, сказками, без слова, но жестом одним, как никто не умел из его рода, ни до ни после.

Стены гулко откликнулись; кланялись камни, дождь сыпал со стен, ручьи, что текли под землёй, начали песню о славе колдуна.

Так! Альв обнял свою деву, целовал свою деву, и она трепетала в чёрных крыльях его.

Он был чёрен и страшен, страсть его была как дракон, что живёт в земле.

Но когда Альв очнулся от собственных чар, когда открыл глаза, он смотрел в глаза жене своей сквозь радугу и душу её, а видел свет.

И он испугался, как не боялся никогда и ничего ни до того, ни после.

И она испугалась, там, за радугой, как не боялась никогда.

Тогда сказала: "Не убоюсь зла, ибо Ты со мной". И больше никогда и не боялась.

Альв упал в сон.

***

Черным черна ночь лежит, море чёрное колышется, а крылья вороновы чернее ночи, сны вороновы глубже моря. Так Альв колдовал и так нити плёл, что все подвалы сначала туманами наполнились, да нитями снов обвились, а потом и по земле расстелились, поползли, прокрались. Ворон под землёй сидел, сказки сказывал, а снами они тем виделись, кто ногами туманы цеплял. Как Гарди, отец и Хозяин почил, так ещё глубже Альв землю сумел пронизать, до самого, говорят, Верхнего Лидергорн добрался и за своими дальными братьями глядел, да вот только те не оборачивались.

Психея же скучала, хоть и за хозяйку была. Подвалы ей были не милы, но хотя бы воздух морской привычен, пусть и холоден. Петь она всё меньше пела, но улетала всё выше и дальше, когда совсем её тоска съедала. В дом мужа вернуться — так его в этом мире не сыскать, только с братом его Бьёрном на детей его радоваться, сына да дочь, а своих не иметь. Ни молитвы было на земле этой не сказать, ни слова дальнего, ни гостей собрать по привычке. Фиорды да ветер да море да высокие радуги. Вот и решила Психея как-то до Бога докричаться и взлетела горлицей к самой радуге, и там, за ней пела. Так она отвыкла от того, что песня по всей земле несётся из уст да прямо до сердца, так устала, что от радости знать забыла, кто она, кроме песни.

Так и летала и пела, а после как увидела, что душа крещёная к небу летит, так подхватила и с собой к Богу унесла, а как до Ирия улетела, так там и осталась жить среди Сиринов и Алконостов и других птиц и зверей чудных, тварей божьих и благих. Села на ветку, спела песню глагольную, порадовалась, посмеялась, так и забыла, кем была.

Альв тем временем до самых камней основания рода дошёл, память увидел, в корнях древа спал и видел сон, что спит, и в том сне было истину прозрел, да вот проснулся от того, что что-то забыл. Из одного сна в другой крылья свернул, и опять проснулся, опять потерял. Да что ж такое, думает, про всё я помнил, всем владел, всё учёл. Так шёл по сну и размышлял, а, как задумался, так снова потерял, споткнулся и снова проснулся. А там уж и до верхнего сна недалеко. И кто-то под ухом воет. Баньша то была, снова за своё: "Ай кому Психеюшку-то отдаёёёёётееее!". Конечно, Альв её дословно не понял, но суть ухватил.

Вышел он из подвала на свет, в комнаты, поморщился. Видит — брат его с женою, дети их. “Так”, — думает, — “Я же когда возвращался, никаких детей и в помине не было, а кстати, откуда я возвращался? Ах, да, из Мюккльгорда.”

Так-то он и понял, что Душу потерял.

Поначалу Альв не очень оказался взволнован. Ну, жена, ну душа, ну, неловко вышло, но сны, но пути-дороги! Жену новую возьмёт, душа — не нужна, а сила при нём была, как никогда. А потом как засвербило да заскребло, как заныло, и стал Альв не просто зол, а очень зол. В конце-концов, как так? Хозяин он своей судьбе, или нет совсем? Сел и задумался про то. А как глаза поднял — перед ним ворон.

— Душа твоя некррррещёная, а в рай попала! Непоррядок! — каркнул ворон.

— Мудрая ты птица, а ошибаешься. Известное же дело: пока ты спишь, душа твоя гуляет. Ты колдуешь — она поёт.

— Тогда ты спишь, выходит.

— Тут уж тебе виднее.

— А ты прррроверррь.

— Ну, коли сплю, так все двери открыть могу и все миры насквозь пройду, а ежели Душа моя в раю, то так, глядишь, и выгодно.

— КАРРР! Открррывай! Не этого ли хотел?

— Этого!

— Слово деррржи!

— Так!

Альв рукой повёл, и земля перед ним расступилась, и воздух, и открылась дорога. Пальцами Альв шевельнул — сказки к нему слетелись, и каждая за собою нечисть вела. Слово Альв сказал — чёрный посох ему в руку лёг, а на плечо сума прилетела. В суме той вино горькое, да хлеб солёный, да пять рубашек, что жена вышивала. Облачился Альв в первую, белую, да и ступил в странствия. Ворон впереди него летел и путь указывал.

В доме на фиордах, где долгие годы спал колдун, из подвалов дома вороньё поразлеталось. Изгадила стая всю крышу, да уселась кругом на ветки. Бьёрн птиц от дома подальше разогнал, жену успокоил, а ни брата ни жены его, как ни искал, больше и не нашёл: ни приметы ни следа, только сказки одни. Подвал весь в нитях да туманах, сказки галдят наперебой — не управишься. Бьёрн полы в подвале золотым песком осыпал, чтобы туман прибить, на том и не стал больше загадок разгадывать. Ждал он полных три года, как заведено, не вернётся ли старший брат. Как тот не вернулся — стал Хозяином на Чёрной Земле. Гайрульф звали его сына. Гудрун звали его дочь. Её он за Ангела отдал, да ещё за брата прощения просил.

Сказки же сказывали так.

Будто видели Альва в белой рубахе на Севере на корабле его из снов и сказок и будто бы ветра заклинал. Эти сказки на исландском рассказаны были.

Будто бы видели Альва в чёрной рубахе на Западе у камней Дану, и он с людей долги взимал. Эти сказки по-ирландски начали говорить.

Будто бы видели Альва в красной рубахе на Юге, и он песни складывал. Всё, что пели сказки, пели по-гречески.

Будто бы видели Альва в синей рубахе на Востоке, и он со зверями дивными беседы вёл. На русском кетаврасы да птицы да волки да змеи в тех сказках разговаривали.

И всё это вместе, в один миг и во многие миги. Никто, кроме сказок и не помнил, как это было, а те, что помнили — об огне да небе пели, о силе и славе. Знали они, где сила и вторили, одна за одной: Сила — где Душа.

Записано Рагенвальдом Лидергорном в год 1818