Саат

Глава 1

— Передайте мону Луасу, что я не «пляшу» на заказ.

В тесной комнате, служившей некогда гримёрной, метались тени: сливались в неистовом танго на стенах и взлетали к облупившемуся потолку, где распускались лепестки бурой плесени. По серой, болезненной коже свечей бежали слёзы; воск капал на лакированную поверхность стола. Я смотрела на посланника пристально — в ожидании.

Он сглотнул, нервно дёрнув кадыком, но быстро взял себя в руки.

— Боюсь, мон Луас не примет отказа, — губы дрогнули в улыбке, но я знала, что творилось у него внутри. Видела страх, не скованный цепями. — Он просил передать, что оплата не оставит вас равнодушной.

— Неужели?

Я понизила голос и слегка подалась вперёд. Ногти нетерпеливо прошлись по дереву столешницы, сдирая облупившийся лак.

— Он говорил о подарке. Упоминал... Чуждого бога, — мужчина споткнулся, подыскивая слова. — Мон не посмел бы оскорбить вас деньгами. Но ваш труд... ваше искусство будет вознаграждено.

Я откинулась на спинку стула. Интересно, он сам понимал, о чём говорил, или просто слепо повторял, как дрессированный пёс?

На губах заиграла половинчатая улыбка: я знала, какое впечатление произвожу при встрече. Меня клеймили разными словами.

Отшельница.

Безумица.

Еретичка.

Может статься, они были правы — каждый по-своему.

Или ошибались. Все до единого.

— Мон Луас осведомлён о рисках? Сеанс может быть для него небезопасен.

— Так точно, мона Тиа, — по всему выходит, бывший военный. — Пусть мы прибыли с далёких берегов, но слава о ваших выступлениях расходится по всему Силт-Айлу.

— Не та слава, которая нужна выходцу из благородной семьи. Не удивляйтесь, я тоже наслышана. В том числе и о пиратских подвигах мона Луаса, — я повела бровью. — Вы были в его команде?

По лицу пробежала лёгкая дрожь. Удивление мелькнуло и пропало: вояка с опытом, хоть и довольно молодой.

— Не трудитесь. Слухи расходятся на острове с резвостью чумы, — я почти не преувеличила реальное положение вещей. — Прежде чем мы сойдёмся на времени — последний вопрос. Он гарантирует мне безопасность в случае... последствий?

— Разумеется, — мужчина извлёк из нагрудного кармана аккуратно сложенный лист бумаги с гербовой печатью и подписью. — Здесь всё, что может вас заинтересовать.

Предусмотрительно. Видимо, со мной действительно хотели встретиться.

Какой бы ни была «награда».

***

Огни тянулись вдоль побережья, охватывая Внутреннее Кольцо. Внешнее почти полностью терялось во мраке: та часть, что ближе к морю, не засыпала и ночью, предпочитая жить в темноте, подальше от глаз жандармов и вездесущего Маяка. Рыбацкие лачуги, склады и судостроительные верфи охватывали Валард с запада, в то время как Запретные кварталы раскидывались южнее. Забрести туда по собственной воле могли лишь безумцы, не боявшиеся ни проклятий, ни заразной хвори, разносимой Миногами.

Про тех говорили разное. Что некогда колонисты на Острове Белой Чайки потревожили покой аборигенов и жестоко за то поплатились — нечистые, одержимые, вынужденные передавать порчу из поколение в поколение. Кто-то и вовсе не считал их за людей, однако власти, прикрываясь постулатами Церкви, протянули им руку помощи, когда те бежали, бросив всё и оставив надежду вместе с гордостью.

Остров Белой Чайки превратился в Оплот Чёрной Смерти.

В доминионе такое случалось сплошь и рядом.

Голод, нищета, эпидемии — с тех пор, как исчезло солнце, они накатывали волнами прилива, и никто не мог остановить беду.

Силт-Айл угасал долго — десятилетиями, — как и весь мир. И всё же в нём теплилась жизнь.

«Боль есть основа всего».

«Боль есть доказательство жизни»

«Без боли невозможно познать истину».

Удел Боли — главный из «рассветных» храмов — высился в центре города, глядя остриём шпиля в низкие тучи, что не рассеивались ни днём, ни ночью. Сюда стекались реки паломников со всего света, и всё же... Я бы предпочла Запретный квартал.

Миног я не боялась. Ни хвори, ни тёмных предсказаний, которыми те славились.

Моё тело могло вынести что угодно. Оно — лишь инструмент, а сломанные инструменты легко поддаются чинке.

Не пугали меня и Пиявки, снующие по мелким поручениям банд и служащие общим звеном в цепи, опоясывавшей Внешнее Кольцо. Все они работали на Отшельника или Мурену. Первый ведал воровскими делами на острове: большая часть грабежей принадлежала Крабам — от мелочей вроде вывернутых карманов до серьёзных краж во Внутреннем Кольце. Мурена же торговала информацией: её Угрей можно встретить повсюду, где расцветали сплетни — от питейных и до публичных домов.

Но эта «сеть», так или иначе, принадлежала Спруту. Королю теневого мира, чьё влияние, казалось, простиралось куда дальше, чем власть императрицы в нынешние дни.

Проходя мимо Площади Советов, я бросила мимолётный взгляд на виселицу. В Старом Валарде были свои порядки, но вернее было назвать это место Площадью Казней.

Мне приходилось выступать в таких местах. В городах помельче. На островах подальше. Там — свои законы и свои зрители.

Это было давно. Тысячи медных холов назад.

***

На деревянный помост летит монета. Медный хол с точёным профилем императрицы и вензелем тиснёных букв. Позвякивая, она катится на ребре, минуя дыры меж гнилыми досками, подпрыгивая раз, второй, третий... Сердце ухает вниз: кругляш проваливается в жирную грязь. Дурной знак. Нея зажмуривается. Выдыхает и, резко развернувшись к толпе, посылает вверх кинжалы. Острые лезвия рассекают воздух.

Два с половиной удара: сердце выталкивает кровь, будто кальмар — чернила; бьётся о рёбра и замирает. Взвиваясь белым росчерком платья, Нея ловит кинжалы у самых досок. Толпа зачарованно ахает.

Спустя годы они будут молчать.

Все как один.

***

В городах они становятся маленьким лагерем — своеобразным анклавом на неделю или две. Обычно за это время удаётся исчерпать репертуар и заработать ту сумму, которая удовлетворила бы всех. А дальше — снова в дорогу. На долгие мили по размытым дождями трактам, минуя глухие деревеньки и погосты. А порой и вовсе переправляясь на плотах вдоль извилистых каналов.

Больше всего Нея любит портовые города — такие, как Валард. Здесь, в Силт-Айлском доминионе, их особенно много. Всё государство, состоящее из горстки бывших колоний, — сплошная россыпь островов посреди океана. Будто кто-то порвал нитку ожерелья, и бусины раскатились в стороны: одни остались лежать рядом, а другие упрыгали слишком далеко, отбившись от сестёр. На таких отдалённых землях обычно устраивают сходки пираты или ютятся Миноги, которых ссылают как разносчиков заразы — никто не желает иметь с ними дела.

Если подумать, с цирковыми дела обстоят так же: изгои на другой лад. На них приходят поглазеть при свете дня, сбившись в тесную толпу, — потешить любопытство, чтобы было о чём говорить с соседями на протяжении последующего месяца. Но на самом деле их просто боятся. Всех.

Уродливого карлика Винто, которому ничего не стоит обдурить горожан хитроумными фокусами. Силачей Франа и Фридда, что шутя ломают подковы, и, конечно, чернокожую Амату, способную предсказать судьбу и договориться с самой смертью. Для многих здесь Нея остаётся «дичкой» — девочкой-найдёнышем — даже спустя два года, проведённых под сводом шатра. Глубоководной никсой из старых сказок, не помнящей собственного прошлого. Загадочной утопленницей, вернувшейся из мира мёртвых. Такова её легенда.

А для всех, кто не доверяет словам, она готова опустить голову в лохань с водой и простоять так, пока толпа считает до ста. А потом до двухсот. Обычно к тому времени исчезают сомнения, а во взглядах появляется суеверный страх.

Нея не винит их. В мире, который покинула магия, всё ещё остаются чудовища — как отголоски былых времён. Как производные от слова «чудо».

***

Я танцевала с тринадцати лет.

И помнила себя с того же возраста.

В составе труппы бывала в столь далёких от Ядра уголках доминиона, что другой не смел бы мечтать. И всё же... Все изменилось здесь, в Валарде. Под крышей Театра Чудес, который перестал им быть.

Заброшенный. Потерянный. Театр Чудищ — вот чем он стал. И я — его хозяйка. Единственный актёр.

Они — зрители, от мала до велика — больше не приходят на меня посмотреть.

Поэтому я танцую шёпотом.

Только для Него.

***

Сегодня она — бабочка. Яркая, пёстрая, только что родившаяся на свет из липкой куколки на радость толпе. Нея чувствует за спиной крылья — тончайший шёлк и перламутр. Сделанные столь искусно, что каркас почти не заметен.

Она не повторяет номера, перевоплощаясь в каждом заново. Она не просто танцует — она меняется. Выходит на подмостки в костюмах из болотной тины и палой листвы. Носит маски из ивовой коры и свежей глины. Трюки с ножами давно ушли в прошлое. Она не показывает дешёвые фокусы: она проживает жизнь.

Крылья стрекозы или змеиная кожа; шелест камышей или грохот прибоя — её тело становится проводником, и Нея перестаёт быть собой. Преображается столь глубоко, что не узнаёт собственное лицо в отражении, когда потрясённая толпа молча расходится и кто-то зовёт её по имени.

У неё нет имени. Настоящего, вечного. Она сменила слишком много.

Танец — то, что есть. Её дар и проклятье, позволяющее коснуться другой стороны — протянуть руку через Бездну.

Хотя нет. Не только руку. Саму себя.

Её тело — канат над пропастью.

Пока она танцует, всё прочее не имеет значения. Нея забывает о том, что города, сонные в своём упадке, реальные и осязаемые, душат её смогом и безразличием.

Пока она танцует — равнодушным не остаётся никто.

Так она может дышать. А ещё — видеть прошлое и будущее в плотном потоке образов, проходящих сквозь тело и оставляющих на нём отметины.

В каждом её движении — знак.

В каждом шраме заключена память.

***

И всё же её недостаточно. Память — разбитый калейдоскоп, в котором не хватает деталей. Сколько бы я ни пыталась вспомнить — песок утекал сквозь пальцы.

Я не знала ни места своего рождения, ни людей, которых могла назвать родителями. Меня воспитали кочевые та-мери, чей Плавучий Дом стал пристанью на долгие месяцы. От шторма до шторма.

Бури следовали по пятам, пока я не осела здесь, в Валарде, лишившись всех, кто мне был когда-то дорог. Оставшись без единственной семьи, которую могла себе позволить.

Он отнял у меня всех и оставил лишь себя.

***

Тонкие тросы поднимают Нею над ареной: бабочка-листовидка — дивная каллима — расправляет крылья, продолжая свой танец. Её движения почти невесомы. Её дыхание сплетается с ветром, и чёрные волосы падают на плечи, нагие и острые.

Вся она — сплетение тонких костей и мышц-канатов.

Все они — замершая толпа.

Музыка поднимается к сводам Театра и течёт сквозь неё. Каждая нота отзывается ударом сердца, и Нее кажется, что все они — сотни сердец внизу — стучат в едином ритме.

Они принадлежат ей, а она — им.

Стук.

И трос обрывается.

Танец в воздухе длится ровно одно мгновение, за которое она успевает увидеть слишком много, а затем её ждёт пропасть.

Бабочка летит вниз и остаётся лежать на манеже с переломанными крыльями.

Тишина длится бесконечно долго, и только сердце продолжает отсчитывать рваный ритм. Когда рядом оказывается кто-то из труппы, Нея-Каллима не чувствует боли. Только с трудом разжимает губы, чтобы улыбнуться:

— Я видела Его.

— Кого?

— Чуждого бога.

***

— Ты — больше, чем твоё тело.

Сатофи сидит напротив, скрестив ноги перед собой. Его впалая грудь вздымается размеренно. Капли морской воды блестят в бороде и на сухой морщинистой коже цвета эбенового дерева.

Нура не знает, сколько наставнику лет. Он бесконечно стар. И всё же беспечно молод. Когда улыбается одними глазами, радуясь её успехам. Когда кружится в танце вместе с ней: хрупкие кости и мышцы-канаты. Необъяснимая, запредельная сила.

— Ты можешь больше, чем думаешь. Никогда не сомневайся в этом.

Нура кивает.

Она сидит неподвижно, чувствуя, как море лижет доски плота; слышит крики чаек; ловит на щеках поцелуи солёного ветра. Она растворяется в них, становясь чем-то большим, чем просто Нура — «ничья». Сирота, спасённая во время шторма.

Она учится ходить по канатам, что связывают части Плавучего Дома — дюжину плотов, на которых обитают кочевники. Вытесненные с родной земли, они продолжают скитаться от берега к берегу — вдоль цепочки Окраинных островов, — чтобы не сгинуть в море без пресной воды и запасов пищи. Они привыкают обходиться малым — и в нём же искать причину счастья.

Нура учится дышать под водой. Вместе с другими ныряльщицами, многие из которых младше неё на пару лет, она опускается на самое дно — в охоте за жемчугом. Капли перламутра — что застывшие слёзы.

Самые ценные из них — алые. Священные ту-нор — «капли жизни».

Кровь свята, говорит Сатофи. «Как и её источник», — он прикладывает руку к груди.

Его имя означает «сердце, в котором живёт страх» — саат-о-фей на древнем языке та-мери, которому он учит «тринадцатую внучку».

— Каждый из нас — чьё-то сердце, — улыбка обнажает беззубый рот. — Мы живём в них, а они живут в нас.

— В ком живу я? — спрашивает Нура, заворожённая крыльями бабочки, что долетает с берега, когда Плавучий Дом выходит на мель.

— Однажды ты узнаешь.

— И перестану быть «ничьей»?

Улыбка Сатофи становится грустной.

***

Я спускалась по лестнице, скользкой после вечернего дождя. Глупо было ждать, что Луас назначит встречу в одной из валардских гостиниц. Слишком много посторонних лиц, слишком много любопытных глаз. Нет, вместо этого он выбрал дом на границе — там, где сталкивалась загнивающая вычурность Внутреннего Кольца и тёмные переулки Внешнего.

Дом, ничем не примечательный на первый взгляд, оказался большим, двухэтажным, с добротной черепицей и высоким крыльцом. Ставни на верхнем этаже были заперты; внизу горел свет, приглушённый тканью занавесок.

Арендовал жилище на время? Или воспользовался помощью старых знакомых, чтобы осесть в столице? Не имело значения.

Я не обманывалась щедрым предложением: Альтред Луас был опасен. Капитан военного фрегата с романтичным названием «Звёздная плясунья» давно сменил значки имперского подданного на чёрные нашивки, превратив свой корабль в инженерное чудо с новейшим паровым двигателем.

Человек, вне всякого сомнения, смелый и амбициозный, судя по слухам, которые собирали Угри. У меня были связи почти в каждом квартале столицы, несмотря на то, что я не стремилась к новым знакомствам. После того, как Театр Чудес опустел, они приходили сами — взглянуть на «последнее чудо», едва не разрушившее город до основания. Кто-то из любопытства — в надежде опровергнуть новорождённую «легенду», — а кто-то пренебрегал суевериями, желая услышать пророчество. Мало кто покидал обитель с тем, за чем шёл.

Я не танцевала больше чем для одного «клиента».

Это правило стало негласным с тех пор, как море вырвалось наружу.

***

Прозрачный шёлк легче пены — белый на рукавах и синий на подоле, переходящий в чёрный. Цвет пучины, в самом сердце которой сияют звёзды — искусно пришитые блёстки. Нея одета, но — как всегда — нага перед зрителями.

Она больше не взмывает под купол подобно воздушным акробатам. Она танцует на полу, разливаясь морем по холодным скалам.

Острые камни пронзают плоть и утыкаются в рёбра — дышать с каждым мигом всё сложнее, но вихрь шёлка рождает набегающую на берег волну. Тело изгибается под немыслимым углом — стремительное в своём яростном, неистовом порыве, — и опадает, раскачиваясь с хрупкой грацией лодочки, влекомой в пасть водоворота.

Она не чует ног. Ей тесно в собственном теле, и Нея рвётся на волю.

Она становится морем.

***

Холодно.

Острые камни царапают щёку, и соль засыхает на коже. Босые пятки лижет пена. Море ластится к ногам, подталкивая набегающей волной, будто спрашивая «ну ты чего? вставай!».

И она встаёт.

Морщится от боли. Мокрые волосы бьют плетьми по лицу.

Садится, осматривая руки: сбитые костяшки, обломки ногтей. Стряхивает песок с коленей и встаёт в полный рост десятилетнего ребёнка. Нащупывает на груди острую вещицу: кулон-звёздочку, от которой вопреки всему исходит тепло.

Пошатывается. Запрокидывает голову. Там, наверху, только тучи — такие же серые, как море за спиной. Как камни под ногами. Как чайки, рвущие глотки на утёсах.

Как и весь мир. Мир-без-солнца.

Только одинокий маяк высится над перекрестьем гигантских цепей...

***

Первое из потерянных воспоминаний бьёт под дых, и Нея хватает ртом воздух, не замечая, как дрожит пространство вокруг. Как зрители в панике распахивают глаза и тянутся руками к горлу. Вода в лёгких.

Она — море.

Рождённая им и брошенная им же на Острове Ржавых Цепей.

Она живёт в нём, а оно в ней. И прямо сейчас оно — или она? — сотрясает стены Театра, заставляя арену треснуть надвое.

Она уже не видит, как выжившие покидают зал. Не слышит, как выносят на руках бездыханных, а хозяин шлёт за жандармами. Разве это важно?

Она шумит, пока длится прибой.

***

Что-то было не так. Неправильно. Сгусток тревоги — сильнее и ярче, чем прежде — ударил в грудь, стоило подняться по ступеням крыльца. Меня не спешили встречать.

Что ж... Становилось всё интереснее.

Незапертая дверь поддалась нехотя, но всё же впустила меня сквозь щель шириной не более фута. Я оказалась в парадной — полутёмной и почти пустой. Тени плясали на стенах, и колыхались томно огоньки свечей. В другой раз я улыбнулась бы, почувствовав себя почти дома, но теперь...

— Простите, мона, — вчерашний посланник стоял в дверях, держась за грудь. С алых пальцев на ковёр летели капли. — Я не мог... заранее...

Свист наточенной стали рассёк воздух, и прежде чем бывший вояка, имени которого я не потрудилась узнать, коснулся коленями пола, я выгнула спину, подавшись назад.

Бессильный звон оружия, звякнувшего о каминную полку. Я отлично помнила, как падали кинжалы, которые не выходило ловить с первого раза. И какие шрамы оставались после неудачных попыток. Но сейчас всё было по-настоящему: я не на репетиции.

Сколько их? Я не знала.

Устроил ли «спектакль» сам Луас в надежде на... что? Этот вопрос был куда занятнее. Я практически сгорала от любопытства.

Может ли пламя выйти из воды?..

Проверим.

Следующий нож угодил в мой скинутый плащ, прежде чем тот упал на пол. Рукоять легла в ладонь не самым удобным образом, но выбирать не приходилось.

«Мы начинаем представление, господа. Убедитесь в том, что каждый занял своё место».

***

«Мне здесь не место».

Нура лежит на голых досках покачивающегося плота. Дышит осторожно. Грудь сдавливает обручем, но уже не из-за кашля, а от близких слёз, что застревают в горле и царапают нёбо.

Тихо сглатывая, она поворачивает голову. Глаза Сатофи бродят под покрывалом тонких век. Сердце ещё бьётся; трепещет внутри впалой груди, как диковинная бабочка, которым не место на обломках.

Здесь никому не место.

На плавучем кладбище, которое доживает последние дни.

Нура прижимается теснее: хочет передать каплю тепла — как пламя переходит с одной лучины на другую. Но нет. Вездесущее море слизывает пламя, оставляя уголёк.

— Шторм идёт за тобой, — едва слышно произносит Сатофи. — Он — в сердце твоём.

Его ладонь стремительно холодеет. Он уже не поднимется, чтобы погладить Нуру по голове, и слёзы рвутся наружу, раздирая горло.

***

Пламя плясало на лестнице и рвалось вперёд, минуя комнату за комнатой. Я не считала их — тёмно-серые мундиры, мелькавшие передо мной. Щепки и угли. Их лица, молодые и старые, закалённые морскими ветрами, выражали лишь ненависть.

Страх. Тот самый, не поддающийся трезвости разума.

«Шлюха».

«Ведьма».

«Ересница».

Ничего нового. Хотя некоторых я всё равно жалела — как парнишку с голубыми глазами, не пожелавшего отсидеться за спинами товарищей. Слишком молод, чтобы истово следовать «рассветной» идеологии. Лезвие ножа рассекло сухожилие, и тот остался на полу безоружным, не в силах встать на ноги.

Я с трудом замедлила ритм — невероятным усилием погасила пламя, — поняв, что юнец последний. На лице читался ужас.

— Как?.. — он закашлялся, отползая прочь.

«Не знаю», — хотелось ответить мне. Это жило внутри меня. Я просто танцевала, становясь бабочкой, морем... смертью. Чем придётся. Я не умела объяснять. И не располагала на то временем.

— Мне нужно увидеть капитана Луаса.

Для них — изменников — он был не просто моном с благородной кровью, но и тем, под чьим началом они ходили на край земли. Чёрные нашивки на мундирах были красноречивее слов. Но с каких пор вера стала важнее братства?

— Повторять не стану.

Юноша окинул комнату взглядом и побледнел. Двое лежали у стены; один полусидел в кресле: кровь из рассечённого горла заливала воротник. Остальные остались на лестнице.

— Он безумец! — голос мальчишки дрожал. — Как и вы!.. Помешался на этой блажи и плевать хотел на Кодекс... Заслужил!..

Ну надо же, искренняя ненависть. Не просто подражание.

— Он ведь жив? — я шагнула ближе. Вопрос был задан вкрадчиво.

Голубые глаза метнулись влево, и я тихо проговорила:

— Спасибо.

Шагая по коридорам большого дома, я чувствовала, как приближается песня. Она звала, не желая отпускать.

***

— Я знаю, как она поёт.

— Кто? — смотритель маяка вскидывает седые брови.

— Пучина, — безымянная девочка, выброшенная морем, которую в шутку зовут Рыбёшкой, ведёт плечом. Мол, очевидно же. — Я слышала её голос во сне...

Во сне она видит солнце, и оно прекрасно. Нет на свете слов, способных описать его красоту. А если и есть, она их не знает.

Смотритель добродушно посмеивается. Он рассказывает ей сказки о том, как Чуждый бог ходит между мирами и ищет нечто потерянное давным-давно. Кто-то уверяет, что это не бог вовсе, а жестокая богиня — олицетворение самой Пучины, — которая от злобы и отчаяния проглотила солнце, чтобы весь мир тосковал, медленно погибая вместе с ней.

Рыбёшка хмурится. Всё совсем не так.

Но объяснить не успевает: смотритель оказывается у окна, а она встаёт у локтя, выглядывая из-под руки.

Остров Ржавых Цепей — разинутая пасть. Сколотые клыки утёсов хищно глядят вверх — на низкие тучи, льнущие к воде. Серое к серому.

Даже воздух кажется серым в туманном вареве из утренних сумерек. Будто ведьма мешает зелье в глиняном котле, и тягучий, обволакивающий дым стелется над волнами.

Статуи, застывшие по обе стороны пролива, прячут в ладонях заплаканные лица. Капли тумана катятся по щекам и исчезают в глубоких провалах. Вечное напоминание о прошлом — о лязге рабских кандалов, — замурованное в кости острова.

Цепи, что соединяют два берега, подняты. Фарватер открыт.

— «Звёздная плясунья», — говорит старый смотритель в ответ на невысказанный вопрос, убирая от лица подзорную трубу. — Скоро будет в порту.

***

Я не бежала — летела по коридору.

Память. Своя или чужая? Как всплеск из прошлой жизни. Но почему сейчас?..

Распахнутая дверь ударилась о стену.

Он был ещё жив.

Руки связаны за спиной. В рыжей бороде запеклась кровь. Я опустила взгляд ниже: наверняка пробито лёгкое. Луаса уже не спасти.

— А вот и вы, — голос был слаб, а глаза затуманены плёнкой. — Не хотел, чтобы встреча вышла... такой, — он закашлялся, роняя алые капли на некогда белую рубашку.

Я упала на колени и бездумно подалась вперёд, оперевшись о его колени. Правда была важней приличий.

Важнее всего на свете.

— Кто вы, Альтред? Мне кажется, я вас помню... И не помню в то же время. Что всё это значит?

На бескровном лице затеплилась улыбка.

— Думаю, ты поймёшь, Рыбёшка. И не только это, — он взглядом указал на книжную полку, терявшуюся в тени кабинета: только сейчас я увидела массивный стол и карту Семи морей на стене. — Там... Ключ.

Я вскочила на ноги. Не медля ни секунды и не жалея старинных фолиантов, отыскала тайник, следуя едва слышным указаниям.

— Сейф...

— За картой?

Он кивнул. Три поворота влево, до щелчка.

— Что вы им сказали? — я замерла, отчего-то страшась открывать дверцу.

— Что спасу мир, — улыбка стала по-настоящему болезненной. — Мне... не поверили. Они...

— Мертвы, — отозвалась я тихо. — По крайней мере, семеро. Полагаю, остальные предпочли занять нейтральную позицию в ближайшем кабаке.

Я осеклась. Не стоило так говорить. Но капитан не ответил.

— Альтред?

Рука скользнула внутрь ящика, пальцы нащупали тонкую цепочку. На ладони лежала звезда. Простенький, выцветший от времени и влаги кулон, какой можно отыскать на любом из валардских рынков. И всё же он был чем-то большим. Пропавшей деталью в разбитом калейдоскопе.

***

— Вы разве не знаете? На глубине сияют звёзды! Их теперь не видно на небе, потому что все внизу, — она раскачивается на колченогом стуле. Приходит очередь Рыбёшки рассказывать истории.

Вот только её не слушают. Молодой рыжебородый старпом заходится кашлем — сухим, нехорошим, от самой груди. Рыбёшка склоняет голову набок. Она ещё учится распознавать эмоции, но, кажется, это теснящее чувство в груди зовётся жалостью. Мон Луас — как обращается к гостю старый смотритель, предлагая переждать надвигающийся шторм, — ей нравится. Есть в нём что-то цельное, крепкое — как в основании маяка, которому не страшны ни волны, ни время.

И всё же он умирает.

Рыбёшка не размышляет долго. Она спрыгивает на пол и снимает с шеи звезду, протягивая её на открытой ладони.

— Эта — одна из них.

В ней заключена память, но Рыбёшке кажется, что легче прожить без неё. Она сможет наконец быть свободной. Стать кем угодно.

— Берите же! От подарков нельзя отказываться.

Свою прошлую жизнь — в обмен на будущую чужую. Честная сделка.

— Спасибо, дитя.

Приступ сходит на нет, и бедность уступает место нездоровому румянцу. Зелёные, как тина, глаза Луаса лихорадочно блестят.

— Но тебе разве не жаль... такую красивую?

Рыбёшка качает головой. Она всего лишь дарит сердце.

***

Сатофи вкладывает в её ладонь жемчужину, вишнёво-алую, как застывшая капля крови. Нура ахает. Такие можно найти только у Мраморного берега, где в тёплых водах живут устрицы-огнёвки. Ни один тамериец не отдаст ту-нор — «каплю жизни» — имперцам добровольно. Они предназначены для древних ритуалов, и ни один непосвящённый не в праве касаться сокровищ.

— Она теперь твоя, — старик тепло улыбается. — И запомни: если хочешь о чём-то просить — проси. Море с жадностью принимает молитвы, если они идут от сердца.

— Я слышу его... иногда, — девочка забавно вскидывает бровь и касается пальцами виска. — Вот здесь. В голове.

Улыбка исчезает, лицо Сатофи становится серьёзным.

— Белые люди считают нас язычниками, а наши жертвы — скверной. Церковь Рассвета не одобряет поклонения чужим богам. Но... сколько «рассветов» ты видела, литэ? То-то же. А море — оно повсюду. Ждёт. И любит поболтать время от времени.

Нура улыбается. Ей нравится, когда наставник зовёт её просто литэ. «Дитя».

***

— Альтред? — я держала его лицо в ладонях. Слишком давно мне не приходилось плакать от горя — только от боли, — но сейчас с губ готов был сорваться крик.

— Альтред! Как вы меня узнали? Как нашли... после стольких лет? Альтред, пожалуйста!..

«Прощай, дитя, — его голос доносится из глубин, — и спасибо за щедрый подарок».

Молодой старпом улыбается, уходя навстречу шторму.

— Прощайте, мон, — повторила я следом за Рыбёшкой и осела на пол, сжимая в кулаке пустую звезду.

Ничейное сердце. Саат-ши.

***

Утренние сумерки сменили темноту. Я шагала к морю, щурясь от порывов ветра. Близился шторм. Очередной. Но для меня он был последним.

Истошно кричали чайки — серые пятнышки на фоне серого неба. Я улыбалась. Скоро всё придёт к истокам.

«Каждый из нас — чьё-то сердце».

В каждом из нас — чьё-то сердце.

Мне просто не повезло принадлежать Чуждому — или Родному — богу.

Судьбу не исправить: её можно лишь отсрочить, бездумно поставив мир на край Бездны, но скоро я перестану быть «ничьей». Поднимусь на утёс, чтобы исполнить последний танец, не примеряя больше роли — будучи собой.

Танец-шёпот сорвётся в танец-крик, а танец-жертва прозвучит как танец-зов. И прежде чем луч солнца прорвёт небесную хмарь, я станцую для Него молчание.