† Рыбный пирог обыкновенный (EX)

Глава 1

— Однажды ты научишься стучать, я верю в это. — Женщина посмотрела на вошедшего исподлобья. — Надеюсь, это “однажды” произойдёт как можно скорее.

— Так, ну тут такое дело… Срочное, понимаешь? Нет, ты, конечно, прости, что отвлекаю, но дело и правда неотложное!

Фрау Фаталь целое утро возилась с одной чашкой, придавая ей идеальную форму. Вся эта монотонная возня с глиной, чашками и блюдцами была её личным маленьким миром, в котором она только так могла застрять на несколько часов. Несмотря на пожилой возраст, мышление Фрау оставалось рассчётливым, морщины являлись скорее признаком опыта, нежели старости, а физическое состояние — предметом зависти для многих молодых дохляков.

Она работала в сфере неведомых катастроф и происшествий чуть ли не столько же, сколько Микулею было от роду. Молодым последнего не назовёшь даже подшофе или ради приличия — никак, совсем. Начался уже шестой десяток, и Микулей не то чтоб любил вспоминать, а уж тем более говорить об этом.

Таких, как Фрау Фаталь, в бюро не называют настоящим именем и уже на третьем десятке работы дают прозвище, которое прилипает намертво. Микулей пока и пяти лет не проработал, но уже тоже хотел что-то эдакое, чтобы люди прочищали горло прежде, чем обращались к нему.

— Тут ужас какой-то! — он хорошенько прокашлялся. —Фрау, у сэра Баккинга-Баарда ожил его любимый рыбный пирог. Взял и ожил, да!

Никто его не остановил, потому захотелось поскорее выложить все волнения и мысли на этот счёт. Микулей принялся тараторить, зная, что даже так, ни одно слово не пролетит мимо ушей слушающей.

— Гадость какая, да? Он мне сказал, что лежал себе на столе готовый пирог, как мистер Баккинг-Баард вернулся с магазина и увидел, что у того появились зубы и рыбьи глаза. Теперь пирог этот лежит на столе и то скалится, то хлопает ртом, то рычит. Никого к себе не подпускает, представляешь? А я думаю что? Надо помочь, ну вот точно. Господин Баккинг-Баард не последний учёный, он точно нас отблагодарит по заслугам. Изобретёт для нас самозавязывающиеся шнурки, чтобы время не тратили. А то вот это вот нагибаться, спину портить ещё. — Азарт взял своё и Микулей решил заходить с козырей. — Или сладкое молоко! Я сам всё пытаюсь и пытаюсь, да толку? Знаешь, сколько сейчас сахар стоит? Я трачу кучу денег, а чего ради? Ученый же может изобрести сладкое молоко в знак благодарности, что думаете? Да точно может. Тогда решено, нужно ехать прямо сейчас!

— Всё? Выговорился?

— Да я просто… Знаешь, ситуацию описывал. Не более.

Она кивнула, холодно угукнула, но так и не оторвалась от своей пока ещё бесцветной чашки.

— Микулей, вот ты как думаешь, в чём корень всех зол? Вот что есть истинное, самое злое зло?

— Т...Т… Пэ…

— Нет, не пэ… — оборвала Фрау и продолжила нарочито ласково. — А в суете. Суете, понимаешь? Во-первых, Микулей, никто не поедет смотреть на пирог в шести часах езды от нас. Каждый новый вызов этого учёного пуще предыдущего. Я ему уже не верю, так что пусть на сей раз пирог и впрямь сожрёт этого сказочника Бакенбарда, или как там его.

— Баккинг-Баард.

— Вот его, да. Сегодня пятница, — она произнесла это так, что уже этих слов было достаточно, но продолжила, дабы напарник окончательно выбросил дурные мысли из головы. — Льёт как из ведра, а осенью это чревато, уж поверь. И чувствуешь? Пованивает этой дешевой примитивной паранармальщиной, если ты ничего не выдумал с пирогом. А ты паранормальщины боишься и постоянно убегаешь. Так куда ты ехать-то собрался?

— Да какой боюсь, какой? У меня была пара неудачных случаев, но чего там её там бояться? Во! — Микулей быстро засучил рукав и показал шрам на локте, который хорошо виднелся на смуглой коже.

— Шепчущая гиена, ага. Сам её растворил, голыми руками.

Фрау Фаталь не отвлекалась, чтобы рассмотреть старую рану. Она обожала керамику и ошибок в этом ремесле, кажется, никогда и не допускала. Женщина была верна себе и всегда расставляла приоритеты. Сейчас прежде всего — ручка от чашки, а потом всё остальное. Фрау не отрывала взгляда от глины, а голос её остался столь же спокойным.

— Хорошо. Скажи, всерьёз думаешь, что я по двести раз не проверяю салаг, которых нанимаю сюда? Если я напомню тебе, что это шрам от операции, кто из нас слукавит в итоге, а?

— Шрам от операции, да… Но ведь после этого… сражения. Сражения с гиеной.

— В младенчестве.

— Потому… Так, ладно, пустое. Просто не труби повсюду об этом. — Растерянность и стыд тут же нахлынули с такой силой, что Микулей прикусил свой язык так сильно, как мог. — Не о том же говорим. Я просто без дела, это… Ну, не могу сидеть.

— Остынь, правда. Будь проще.

— Но мне, ты понимаешь...

— Нет-нет, без "но". — Собеседница оставила глину и раскинулась на кресле. — Никаких "но". Если у тебя есть фонтан, заткни его, дай отдохнуть и фонтану, и мне. Особенно осенью, когда льёт как из ведра и прямо заклинает сидеть под крышей, будь добр.

—Янари, не справляюсь. Бегом сюда. Тут всё совсем худо. Янари, бегом!

Микулей попытался послать мысленный сигнал девчонке, которая обязалась помочь, если Фрау Фаталь будет не в настроении. Та заверила, что всё точно будет хорошо, и стоит только дать знать, как она прибежит. В результате пришлось стоять с проглоченным языком и надеяться, что Янари вот-вот заявится. И только когда Фрау своим выражением лица явно дала понять, что разговор окончен и ему стоит заняться своими делами, Микулей кивнул и вышел из кабинета.

Неловкость сменилась раздражением, которое всё это время постепенно накапливалось. Младший инспектор по происшествиям намеренно ступал тяжело, чтобы каблуки отбивали погромче. Сейчас бы и сам Микулей не ответил, зачем портил себе обувь: то ли чтобы другие не вздумали задавать вопросы по пути, то ли дабы Янари издалека услышала, насколько же у него скверное настроение.

Напарница как ни в чём не бывало сидела где и всегда, за высоким столиком приёма, прямо перед основным входом. Перепуганные и встревоженные клиенты, спешившие лично сообщить об очередном неведомом происшествии, в первую очередь говорили именно с ней.

— Дин-дон, дин-дон! Просыпаемся! — Микулей гневно стучал по колокольчику на столе, который, как назло, был больно уж тихим — такой тоненький звук никак не пробьётся через хлопки и непонятные бахи, доносящиеся из её наушников. Те походили на два пяльца, соединённых ремешком, и Микулею почему-то казалось, что они настолько тяжёлые, что портят осанку. Девочка же никогда с ними не расставалась, и дабы не назвать её окончательно помешанной на музыке, вежливей всего было бы назвать её меломаном. Пусть Янари была ещё ребенком, громкая неприятная музыка сильно повлияла на неё — порой было непонятно, заикается ли девочка или же просто повторяет слоги в такт песне.

— Это мы так помогаем? Что за выходки, я же тебя звал!

— Шут-шут-шутите? У меня была пап-пап-пара клиентов. Я ведь не могу бросить работу и махнуть на них рукой. Я же обещала под-подсобить, а не ставить крест на карьере. Ну не получилось у меня, ну вы из-извините.

У неё было такое меланхоличное лицо, что продолжать злиться на малышку было бы просто зверством. Что-что, а эмпатия и неумение подолгу кого-то ненавидеть были сильными сторонами Микулея, о которых он знал. Раздражение стремительно начало спадать на нет.

— Значит так, ладно. Не осуждаю. Просто поеду один. А ты выпиши мне разрешение. Фрау Фаталь к тебе хорошо относится, ты ей там подмигни как-то правильно. А всё остальное на мне. — Микулей представил себя на подиуме с какой-то там грамотой, и ему стало хорошо. — Ух, как я всё сделаю. Вот как по маслу масляному всё пройдёт, говорю тебе. Главное — разрешение.

Янари была чрезвычайно молодой даже для приёма заказов, но Фрау почему-то пристроила её сюда и часто брала с собой на какие-то мелкие делишки. Девочка располагала к себе людей, спору нет, но раскрывать неведомые катастрофы и происшествия, пусть даже элементарные, было больно рановато. Она витала в облаках, даже когда было совсем безоблачно. Микулей видел в Янари просто миловидную девочку четырнадцати лет, помешанную на музыке и всем сердцем обожающую цветы. Вечно у неё то ромашки в волосах, то она вся пахнет ландышем, то поёт песни о васильках, то красит волосы в цвет лютиков и носит кофту с рисунком лотоса. Человек-романтика, одним словом, — куда такому раскрывать неведомые катастрофы?

— Ян-ян-я не могу. Вот-вот-вот спать собиралась идти.

— Не сегодня. Давай, шагай к Фрау. Я это дело раскрою на раз-два.

Янари ни с того ни с сего посерьезнела и даже выключила музыку.

— Нет уж, Микулей. Я всегда сплю в обед. Всег-да, да. Даже если весь мир часика в три решит сгореть, меня просто отключит, и ничего с этим не сделаешь. Это у меня с самого детства, и Мисс Фрау в курсе. Так что вы простите, но ближайшие два часа я буду спать и физически-кис-кис не смогу помочь. Никому и никак.

Микулей махнул рукой, схватил один из табуретов, которые предназначались для посетителей, и устремился наружу.

— Стойте, вы куда? Пром-пром… — девочка легонько ударила себя по губам. — Промокнете же!

* * *

Самые талантливые призыватели колдуют в зависимости от погоды и дня недели. Самой благоприятной порой мастера призывного ремесла считали время после снегопада или лёгкого дождичка в четверг. Тогда даже у совершенно безнадёжных выходило призвать кого-то более или менее могущественного.

В пятницу, особенно во время ливня, всё было не так однозначно, но Микулею и не нужны были какие-то там могущественные создания. Он и правда боялся потусторонних до тошноты, которая казалась невозможной лишь до момента, пока те не появятся. У Микулея был лишь один бестелесный друг, от которого сердце не замирало на месте. Его можно было призвать в любой день недели, вне зависимости от погоды.

Плевать было на ливень. Мужчина присел на табурет, нащипал травы, подобрал пару опавших листков шелковицы и смешал их с горсткой мокрой почвы. В довесок оставалось посыпать всё аномальной пудрой, которую положено было носить в карманах даже таким, как Янари.

Уже скоро позади послышалось ласковое мурлыканье. Фиолетово-белая рысь, которая походила на рябь от разгаряченного воздуха, уже сидела рядом и крутила хвостом. Микулей устало кивнул, и они оба принялись сидеть, ожидая, пока кончится ливень. Говорили они редко, но нутро подсказывало, что рыси эта компания по душе, или что там, у этих аномальных сущностей. Человек воспринимал существо как настоящее животное, а то не стремилось посеять хаос и, кажется, по-настоящему любило дождь.

— Мотя, что думаешь, может, рванём никого не спрашивая? А то карьера у меня и началась поздно, и катится невесть куда. А так заимеем с тобой славы. Свергнем Фрау Фаталь и станем легендами, а? Она говорит, что истинное зло — это суета. А на деле-то абсолютное зло — это её манера общаться с людьми, что б ей пусто было. Сами создадим-таки сладкое молоко, а вот её заставим мыть пол и штопать чулки — посмотрим, как запоёт.

Микулей так шутил. Никто этот юмор не понимал: рысь потому, что попросту не знала языка, а остальные из-за примитивности самого юмора. Но пока можно было искренне расхохотаться от своей же шутки, это было не больно-то важно.

И только хотелось начать травить и другие глупости на грани юмора и фантазий, Микулей завидел Фрау Фаталь, скорым шагом приближающуюся к ним с Мотей. Одной рукой она держала красный зонт, другой вела за собой Янари, на которой не было лица — видать девчонку разбудили прямо посреди сна, несмотря на всё её плотное расписание. Фрау на секунду-другую остановилась рядом, бросила ключи и кивнула в сторону ворот:

— В автомобиль. Поведёшь.

— Т-т-т-так?.. — мужчина растерялся и, так и не сформулировав вопрос, пошёл следом за напарницами.

— Сейчас дам все детали. Главное — уже начать ехать. Янари, просыпайся, иначе вытолкну тебя под дождь!

— Ты убила мой режим… — грустно донеслось в ответ. — Мой сладенький сон…

— Это опыт. Опыт важнее сна. Опыт вообще важнее всего.

Слово за слово, все трое оказались в машине и уже ехали по основной дороге. Микулею не терпелось узнать, что же случилось, но он не торопил и уж тем более не прерывал нравоучительные речи Фрау Фаталь, которые Янари наверняка пропускала мимо ушей. Лишь когда старшая сложила зонт, пренебрежительно посмотрела на насквозь промокшего Микулея и решила-таки не задавать вопросов, она перешла к делу.

— С пирогом и правда какая-то дрянь. В смысле не маленькая, а которую нельзя игнорировать. Так что отдаю должное, не зря переживал, Микулей. — Фрау устало вздохнула, будто пятничный вечер окончательно погублен и его уже не спасти. — Этот рыбный пирог сожрал кота этого учёного, Бакинга какого-то там. Сожрал кота, как мне сказали, а потом срыгнул такой же пирог. И эти пироги то ли на лапках, то ли на щупальцах, нырнули в дверцу для животных и убежали, потому что у этого твоего учёного была слишком тонка кишка, чтобы предпринять хоть что-то. Два уродца откопали ещё бродячих животных и их стало больше. Кошка за кошкой, енот за енотом… Сами понимаете. Мне сложно представить механизм поедания, конечно, но не суть.

— И что? Они как бы это… расплодились? Или как понимать?

— Потомство это или копия их самих — я не знаю. Но сейчас их куда больше, чем мы могли предположить. Это мне подтвердил мэр, потому не сомневаемся, мальчики и девочки, не сомневаемся.

— Больше — это сколько?

— Ну, знаешь, как посмотреть… — Фрау хотела дать расплывчатый ответ, чтобы всё не выглядело больно уж плохо, но тут же взяла себя в руки. Она не любила эту черту и всячески хотела научить себя говорить как есть каждый раз. — Сорок четыре или около того.

— Ага. Сорок четыре рыбных пирога, которые жуют всю мелочь в городе. Дивная ночка намечается.

— И не мелочь тоже.

— И не мелочь?! — испугался Микулей и тут же представил себя растерзанным рыбными пирогами.

— Говорят, есть пара неприятных случаев. Это слова не мэра, а других птичек, которым я тоже склонна доверять. Но нужно проверить самим. Так что едь, паникёр. Едь, да поскорее.

Следующие несколько часов они не возвращались к этой теме. Янари было до жути скучно и сон уже никак не шёл — момент был упущен. Она то хрустела пальцами, то препиралась с Фрау, то громко тусовала карты, то играла на флейте и гармошке, которые достала из рюкзака. Даже когда Янари слушала музыку в своих наушниках, то невольно напевала ритм, и это капало на нервы.

Микулея же ни на секунду не оставила паника. Его сожрут пироги. Его точно сожрут чёртовы рыбные пироги с острыми зубами. Прожил больше пяти десятков, а помрёт от неизвестной паранормальной дряни, которую вообще-то положено было съесть на завтрак. Чёртовы пироги, чёртова хтонь и чёртово небытие, куда они его наверняка отправят. Ещё и докучная тошнота, которая была с ним почти весь оставшийся путь. Самая напряжённая поездка за последние пару лет выдалась, что ни говори.

* * *

Доехали они только под полночь; весь исход оказался невероятным разочарованием. Всё уже давно закончилось. Довольные жители не спали, а ликовали на площади. Вопросы, вспышки и овации — всё это предназначалось не им троим. Не судьба была не то что встретиться с рыбными чудищами, а даже издалека посмотреть на этих созданий.

Они присоединились к большой толпе довольных людей и начали расспрашивать детали. Все как один твердили: — “ Всех победил толстяк Кузимбо!”. Жертв среди людей не было, и это было единственной хорошей новостью за вечер.

Всё было вот как — толстяк Кузимбо был из другого департамента, который тоже охотился на неведомых созданий и выявлял аномальные случаи. Им с Микулеем не посчастливилось работать бок-о-бок, но этот товарищ был на слуху не первый год. Начало конца было положено, когда полсотни голодных созданий накинулись на мальчика в кепке, гуляющего возле свалки. Мальчик рванул что было сил, а за ним зубастая, вкусно пахнущая, но дурно выглядящая орда. Он с трудом добежал до заброшенного небольшого эллинга — когда-то здесь ремонтировали лодки, сейчас же это была металлическая проржавевшая коробка с такими же ржавыми инструментами внутри. Мальчишка забежал внутрь, а после нырнул в кладовую, запер дверь на щеколду и в довесок накрылся брезентом.

Только пироги заползли внутрь эллинга, как металлическая дверь упала вниз и путь к отступлению оказался закрыт. Приманка сработала.

— “Рыбка поедает червяка”, — сказал огромных размеров мужчина, выходя из-за тёмного угла помещения. — “Рыбный пирог поедает кошек и енотов. А Кузимбо поедает рыбные пироги”.

У пяти десятков запертых в помещении неведомых созданий не было шанса. Они кусали, они бежали, они издавали всевозможные звуки, но ничего не помогало. Кузимбо съел всё: каждый хвостик, каждое щупальце и коржик. А потом, стоя на площади и потирая живот, рассказывал, какие пироги сочные внутри, хрустящие по краям и, оказывается, сладкие на вкус. Точно стейки, даже кровь брызгала, если хорошенько пожевать. Настоящий герой, который спас городок от неведомой беды.

Люди были счастливы и благодарны. А Микулею стало невмоготу грустно. Тоска нахлынула как никогда раньше.

Неправильной была вся эта жестокость и прожорливость. Ожившие аномальные пироги, может, и не самые безобидные создания, но им наверняка ведь хотелось жить. Они были последними из своего рода, и сейчас, не прожив даже суток, их вид окончательно исчез. Как одиноко и страшно, небось, было первому ожившему пирогу, если тот понимал, что он — один такой на свете. Наверняка боялся, наверняка искал кого-то такого же с обжаренными краями и рыбьим запахом. Он поедал ради выживания, как и любой хищник — как за такое осудишь?

Не то что толстяк Кузимбо. Этим двигал голод и желание в очередной раз наесться до отвала, а никак не стремление помочь людям или ещё какие благие намерения. Микулей сидел в стороне от всей этой суеты и, не будь рядом Янари, позволил бы себе всплакнуть. Всплакнуть от того, что этой ночью целый вид потерял свой единственный шанс. Не стать им никогда покорёнными человеком, не стать ни домашними питомцами, ни дикими обитателями лесов. Оживших рыбных пирогов больше не существовало из-за неутолимого голода одного лишь человека.

— Ну какая суета, а? — подумал про себя Микулей, едва не произнеся мысль вслух. — Не в ней же зло. Не в ней и не в манере Фрау общаться с людьми, как мне казалось. Оно в том, что люди на площади сейчас аплодируют набитому брюху, а не оплакивали безвозвратно переваренных. Истинное зло — оно в самом человеке, которому оживший рыбный пирог — это лишь еда, а не новая жизнь, заслуживающая шанса. В нём и ни в ком другом, ведь только человек несёт зло себе и другим.

Несмотря на напарницу поблизости, Микулей всё же расплакался. Слёзы текли по щекам, а он встал и начал хлопать в ладоши вместе с остальными. Противно и тошно, но иначе никак — он ведь тоже, в конце концов, человек.

— Вы так громко думали, что я слышала каждую вашу мысль. — Янари стояла рядом и смотрела на толпу. — Удивительно это, да? Мы хлопаем победе над злом, хотя сами им являемся. Охотимся на них изо дня в день, но сами должны быть жертвами.

Янари осознание всего этого веселило. Она тоже принялась хлопать, но почему-то начала хохотать так, что наушники спали на шею. Как бы ни хотелось Микулею уловить в её голосе или поведении скрытую печаль, ничего такого и близко не было.

— Браво! Просто браво! Вот это поворот!