Рябиновый пепел

Глава 1

Тихая станция дремала в лучах октябрьского солнца, сверкая синей краской на крышах домов и здания вокзала. Аня без промедлений спрыгнула на хрупнувший белый известняк – поезд стоял всего две минуты, и рассусоливать было некогда. Девушка с наслаждением вдохнула прозрачный воздух и улыбнулась как лягушка – во весь рот. Здесь ей сдерживаться не хотелось. Здесь было ее сказочное царство, а Аня в нем – главная королевна.

За ее спиной гулко вздрогнула темная громада состава. Дав прощальный гудок, словно пообещав вернуться спустя пару недель к этой же платформе, он медленно начал набирать ход. Земля мелко задрожала, и в нос ударил особый, ни с чем не сравнимый запах электровоза и нагретого жарой металла.

По деревянному настилу девушка пересекла пути и поднялась на платформу. Там уже ждал дядя Миша –знакомый аниной бабушки Аксиньи, который всегда подвозил Аню от станции до потерянной в лесах деревеньки Каменки. Девушке было четырнадцать, и, как бы она ни хотела путешествовать самостоятельно, но в городе ее вплоть до купе провожала мама, а на Боровой встречал дядя Миша. Аня украдкой вздохнула и поправила лямку рюкзака, щурясь из-за солнечных бликов. Все равно лучше так, чем вообще не поехать.

После короткого приветствия девушка пристегнулась, и черная «Волга» гордо полетела по разбитой дороге, сверкая хромированными крыльями.

Аня предвкушала, как бабушка распахнет полные руки, и она нырнет в ее объятия, как делала это каждый раз, когда приезжала погостить. Ей уже виделась жарко натопленная банька, в которой так сладко пахнет дымом, горячими речными валунами, дубовыми вениками и колодезной водой. Стоило машине пересечь окраину Каменки, как Аня начала нетерпеливо ерзать и тянуть шею, будто уже отсюда могла почуять фирменные пирожки с грибами. Такие пекла только Аксинья, и ничья другая бабушка ни разу не смогла приготовить даже что-то похожее. Девушка сглотнула слюну и зажмурилась. Золотистые, из тонкого нежного теста, все как на подбор, с точно выверенным количеством начинки… А после грибных наверняка будут с яблочным повидлом. Таким, какое она любит больше всего: цвета темного янтаря, с маленькими крупинками, тающими на языке.

Дядя Миша только посмеивался, поглядывая, как пассажирка обтирает носом окно его любимицы – «Волги».

- Приезжала бы на подольше погостить. Аксинья каждый раз тебе рада-радехонька, ходит, похваляется на всю деревню, какая ты умница растешь. Рассказы твои читала. Я сам не слышал, но Марья сказала, дюже за сердце хватают, она даже всплакнула.

Аня смущенно прижалась щекой к стеклу. Бабушка всегда поддерживала ее, чем бы она ни занималась – лепила, рисовала или писала сказки. И когда внучка бросала новое увлечение, вместо ворчания Аксинья только обнимала ее и приговаривала, что есть люди – скалы, а есть люди – ветер, и у каждого свой путь.

- Не могу, дядь Миш. Учеба…

- Учеба это дело важное, - кивнул Михаил Иванович и указал подбородком вперед.

- Уже ждет тебя Аксинья. Ты это… - мужчина вдруг замялся, и Аня почувствовала, как в груди кольнуло. – Присмотри за ней. Сдала она в этом году сильно. Может, ей в город лучше перебраться? Мы хоть тут и приглядываем за ней, но в семье-то всяко лучше.

Аня зябко обхватила руками плечи, вглядываясь в знакомый силуэт под раскидистым дубом.

- Спасибо. Присмотрю.

- Ба-а-аб!.. – Аня выкатилась из машины клубком радости и побежала к бабушке со всех ног. Рюкзак трепыхался из стороны в сторону, больно оббивая бока, ветер подхватил волосы длинного хвоста и бросил Ане в лицо, но девушка только сердито отмахнулась от всех этих мелочей. Потому что глаза видели лишь расписной платок на плечах и родное лицо.

Но что-то было не так. Что-то заставило ее притормозить в паре шагов от Аксиньи и пойти вперед медленно, крадучись и едва удерживаясь, чтобы не изогнуть шею и не повернуться боком. Как их кошка Анфиса, когда та начинала злиться. Или бояться.

Аксинья рассматривала внучку чужим тяжелым взглядом и не стремилась ей навстречу. Она стояла в тени, и Ане на секунду привиделось, что на месте теплых серых глаз лишь темные провалы. Аня вздрогнула всем телом и остановилась.

- Бабуль, привет. Я так устала, в поезде попался храпящий сосед, и ты не представляешь, какие он рулады всю ночь выводил. Я почти не спала, торчала в коридоре у окна и на каждой станции скрещивала пальцы: надеялась, выйдет. Но ты не поверишь, первой вышла я.

Язык привычно перемалывал незаданные вопросы в бессмысленный треп. Аня словно отстранилась от него и рассматривала Аксинью, все сильнее пугаясь произошедшим с ней переменам. Они не виделись с весны, а казалось, будто прошло не меньше десяти лет. Бабушка потемнела лицом и осунулась; плечи сгорбились, а седые, всегда плотно зачесанные в толстую косу, уложенную кольцом вокруг затылка, волосы словно поредели и выглядели неопрятно. Эта новая, незнакомая Ане женщина мало походила на ее любимую бабушку, за которой даже в ее почтенном возрасте продолжали увиваться женихи.

Ветер разозлился и нагнал целое стадо толстобрюхих темных туч. Они ползли по небу, грозя вот-вот порваться и залить угор, на котором расползлась Каменка, холодным осенним ливнем. От испуга серебристые тополя, высаженные вдоль улицы, мелко дрожали, и Ане почудилось, что их листья звенят, как мелкие серебряные монетки. Такие же, как клали раньше на глаза покойникам.

Устав говорить, девушка замолчала. Обернулась неуверенно: как раз вовремя, чтобы увидеть, как дядя Миша качает головой и хмурится, а после садится в «Волгу» и уезжает, ни разу не оглянувшись назад.

Аня поежилась и снова повернулась к Аксинье, так и не сдвинувшейся с места во время ее нервного монолога.

- Ты зачем приехала, дура? – наконец спросила бабушка, и Аня опешила. – Я же матери твоей строго-настрого запретила тебя отпускать!

В груди сдавило горячо и больно.

Ане нравилось думать, что внутри нее бьется не какой-то там комок мышц, а настоящая живая птичка, и от взмахов ее крыльев ей становится легко и радостно. Но в тот день птичка забилась так яростно, будто пыталась прорвать тонкую кожу меж ребер и вылететь прочь.

- Я ее уговорила, - опустив голову, выдавила Аня. В горле скопился комок из слез. Пальцы сжались на лямках рюкзака. В глазах потемнело – а может, виной всему была набухающая непогода.

- Переночуешь и поедешь домой. Нечего тебе здесь делать, - бабушка отвернулась от внучки и пошла к избе. Аня стояла, как громом пораженная, и пыталась осознать, что женщина, на чьих руках она выросла, сказочница, научившая ее видеть тончайшие оттенки мира, вдруг ни с того ни с сего прогоняет ее прочь.

В тот миг все ее чаяния пошли прахом.

Аня сидела за столом, опершись локтями на полинялую зеленую скатерть. Нервно тикал небольшой квадратный будильник – самый простой, из дешевого коричневого пластика с белым циферблатом. На кончиках стрелок двигались солнце и луна, и в мгновения, когда темный круг луны закрывал звезду, девушка мелко вздрагивала.

В окно бил мелкий частый дождь. Барабанил в стены, будто просился внутрь, поддакивал печально воющему ветру, застилал мутным маревом улицу. В этом мареве плавало одинокое оранжевое пятно фонаря, будто укоризненный глаз взирал на людей, жмущихся ближе к натопленным печкам.

Аксинья возилась в кухонном закутке, не переставая ворчать себе под нос. Краем глаза Аня наблюдала за бабушкой. Она стояла к ней спиной, уперев руки в бока, и будто бы кого-то ругала. Ветер взвыл особенно жалобно, и Аксинья вдруг швырнула ложку в дальний угол:

- Пошли прочь! Рано вам еще тут хвостами крутить!

Ане показалось, будто из того угла выскочило что-то лохматое и черное, будто крупный кот или дворовая шавка. По ногам мазнуло, и девушка тихо вскрикнула от испуга. Наклонилась, заглянула под зеленый край скатерти, но никого не увидела. Когда она выпрямилась, Аксинья смотрела на нее в упор прищуренными темными глазами.

- Ты завела питомца? – подняла Аня брови в притворном удивлении. Притворном потому, что ей, честно говоря, было все равно, даже если бабушка завела крокодила. Главное было сломать эту гнетущую тишину, которая все ощутимее давила на плечи.

Аксинья вдруг упала на стул и спрятала лицо в ладонях. Аня вскочила с места и кинулась к ней - хотела было обнять, но в последний момент оробела и только положила свои руки на бабушкины – коричневые и морщинистые. Почувствовав внучкино прикосновение, Аксинья застонала глухо и тяжело, будто оно причинило ей боль. Но не оттолкнула, и Аня, воодушевленная, решила, что показалось, или же Аксинью тревожит что-то другое.

- Аня, пожалуйста, - женщина заговорила, и ее голос звучал страшно, - прошу тебя, уезжай. Я позвоню Михаилу Степановичу, он тебя отвезет.

- Бабуль, я с места не сдвинусь, пока ты не объяснишь, что случилось. Почему ты меня прогоняешь? Я тебя чем-то обидела?

Лампочка замигала и погасла на мгновение. Когда свет вернулся, оказалось, что Аксинья отвела руки от лица, чтобы посмотреть, что произошло. Закрыться обратно она не успела, и Аня застыла, шокированная увиденным.

Там, под дубом, Аксинья стояла в тени, закутанная в платок, Аня толком и не вглядывалась. А сейчас бабушка застыла в десятке сантиметров от внучки, и девушка смогла рассмотреть каждый мазок того чудовищного художника, что превратил ее любимую бабушку в... монстра.

Не соображая, что делает, Аня отпрянула. Всего на мгновение – почти сразу же она устыдилась и снова потянулась к Аксинье, но та отклонилась от ее рук. Взгляд пожелтевших глаз метнулся из стороны в сторону. Женщина вдруг протяжно застонала, схватила салфетницу со стола и метнула под печь. Оттуда совершенно явно порскнули во все стороны некрупные размытые тени, и Ане почудился визгливый смешок.

- Завтра чтобы духу твоего здесь не было, - Аксинья грузно выбралась из-за стола и снова загремела посудой на кухне. Вряд ли она готовила там еду, но даже если бы было так - Ане в горло сейчас не то что кусок не полез бы, даже глотнуть воды из собственной бутылки ей удалось с трудом.

Свет в доме горел всю ночь. Аксинья так и не легла – Аня точно знала, потому что сама не сомкнула глаз. А утром девушка уехала в город.

Уехала, чтобы не возвращаться в Каменку следующие девять лет.

* * *

Телефонный вызов порвал тишину квартиры так резко, что Анна на мгновение задохнулась. Ведь, когда не ждешь звонков, каждый из них начинает казаться вестником чего-то плохого. Трубка медленно ползла к краю журнального столика, словно виной тому был не виброзвонок, а десятки крохотных лапок, которые Анна никак не могла разглядеть. Она сглотнула липкий комок в горле и решительно схватила орущий смартфон.

- Слушаю.

- Анют, это мама, - голос на том конце электрического сигнала звучал хрипло и устало.

- Привет, мам. Что-то случилось?

В их семье звонить просто так было не принято. Зато почти каждый день Анна перебрасывалась с мамой сообщениями по вотсаппу. Они присылали друг другу смешные картинки и фотографии урожая: мама – овощи со своего огорода, Анна – очередную публикацию своих рассказов и отрывков из будущей книги. Ни сама Анна, ни ее мама не любили телефонные разговоры. Поэтому та и не удивилась вопросу дочери.

Птица в груди клюнула остро и больно.

- Бабушка в больнице.

Анна стиснула трубку и села ровно. Птица всполошилась, начала бить крыльями и рвать когтями. За окном глухо и печально взревел гудок ночной электрички, как будто тоскующий кит.

Мама говорила что-то, девушка машинально кивала, потом спохватилась, что они же не по скайпу общаются, и выдавила только одно:

- Какой адрес?

Когда разговор закончился тяжелым маминым вздохом и короткими гудками отбоя, Анна уронила на колени холодную руку. Осенью ее руки были холодными всегда. Не помогал ни чай, ни перчатки, ни редкие эпизоды любви, впрочем, слишком быстро остающиеся в прошлом.

Этой осенью все должно было стать иначе. Но, похоже, не станет.

Анна шла по больничным коридорам, судорожно стискивая в руке позабытый паспорт. Только сейчас она поняла, что не захватила для Аксиньи ничего, что могло бы ее порадовать. Единственное, чем Анна себя оправдывала – что вот сейчас поговорит с бабушкой и сразу же побежит в магазин, за ее любимыми трюфелями «Победа»! Стоп, а если ей нельзя сладкое? Но что-то же можно? «Ладно», - Анна сильнее сжала документы, - «Если не конфеты, значит, совершу набег на книжный и скуплю сразу десяток исторических романов. Будем читать по очереди, а потом обмениваться впечатлениями – совсем как в детстве».

Только бы бабушка выздоровела.

Человеку в минуты большой боли свойственно обещать небесам все что угодно. Достать аленький цветочек, пожертвовать все деньги в храм, открыть приют для глухих кошек, обриться налысо – в зависимости от того, чем страждущий в данный момент жизнь дорожит сильнее всего. Потом, когда опасность минует, начнется этап торга. Может, потом? Может, не приют, а только подобрать бездомного котика? Да какая вообще Вселенной разница, сколько волос растет на голове одного отдельно взятого человека?!

Анна шла по обшарпанному коридору, выкрашенному тошнотворно-зеленой краской, и предлагала Мирозданию всю себя. Пусть бы оно забрало у нее то, что она считает самым ценным, даже если Анна сама того не осознает. Но зато бабушка снова будет наряжаться к праздникам, собирать под своей крышей толпу гостей и печь пирожки.

У дверей палаты Анну перехватил врач. Он смотрел на нее поверх круглых очков, напоминающих о Гарри Поттере, и вещал что-то о чрезмерной истощенности организма, тяжелой сердечной недостаточности, плохих сосудах и хрупких возрастных костях. Его голос звучал спокойно, но в бликах, пробегающих по стеклам очков, в том, как он щурился и тер переносицу, в том, как вертел в пальцах дешевую шариковую ручку, девушка видела осуждение. Бросили одинокую старушку в захолустье, тоже мне, родственники… Неудивительно, что она надорвалась – поди-ка, управься с деревенским домом, где из удобств только то, что туалет не на улице, а под крышей сарая.

Анна кивала машинально, разрываясь от желания отпихнуть врача с дороги и ворваться в палату. Она понимала, что надо было слушать, надо было договориться, чтобы за бабушкой был хороший уход, спросить о лекарствах – но все это она сделает потом, потом, не сейчас, отойди, пусти, убирайся с дороги!..

Врач пошатнулся, будто его кто-то толкнул в грудь, несильно, но все же заметно. Удивленно замолк на середине фразы, и внезапно наступившая тишина на мгновение выдернула Анну из кокона глухоты, в который она завернулась, чтобы не сойти с ума от страха.

Анна молча смотрела на мужчину. Он покрутил головой и раскрыл было рот, чтобы продолжить.

- Я могу к ней войти? – тихо перебила девушка. Врач раздраженно вздохнул и дернул плечом.

- Не дольше десяти минут. И никакого стресса.

Анна проскользнула мимо эскулапа так, будто его тут и вовсе не стояло. Взялась за ручку двери вспотевшей ладонью, набрала воздуха, как перед прыжком в воду, и с силой надавила.

Аксинья лежала на узкой койке, обмотанная датчиками и проводами. Анна медленно, с трудом переставляя окаменевшие ноги, подошла к ней. На этом ее силы кончились, и она упала на протестующе скрипнувший стул. Девушка неотрывно смотрела в знакомое лицо, боясь опустить взгляд ниже: на выпирающие ребра, заметные даже под одеждой и одеялом, на по-птичьи сухие руки, обтянутые пожелтевшей кожей, на черные ободки под ногтями. Глаза Аксиньи впали, провалы глазниц были такими темными, что казались пустыми. Анна не слышала ее дыхания и на миг испугалась, что опоздала. Но на экранчике сердцебиения бежала слабая неровная нить, а тонкие ноздри едва заметно трепетали, выдавая, что женщина еще цепляется за жизнь.

Анна прерывисто вздохнула и потянулась тронуть руку Аксиньи. Но та ее опередила.

На запястье девушки сомкнулись пальцы, холодные настолько, что казалось, будто они не живому человеку принадлежат. Анна вскрикнула, но тут же устыдилась. Совсем нервы ни к черту стали.

- Бабуль, ты меня слышишь?

Темные круги на исхудавшем лице дрогнули и посветлели. Медленно, с усилием, женщина открыла глаза. Тонкие потрескавшиеся губы разомкнулись, и Аксинья вытолкнула вместе с воздухом несколько слов. Анна не расслышала и наклонилась ниже.

- Не вздумай… Возвращаться в дом, - коснулся ее уха едва ощутимый шепот.

Горло сдавило горечью.

Все эти годы Аксинья даже не пыталась встретиться с внучкой. Не присылала весточку и не спрашивала, как ее дела. В то же время мать Анны продолжала общаться с Аксиньей. Но каждый раз, опуская трубку или возвращаясь из поездки, она могла лишь развести руками в ответ на немой вопрос дочери. Первое время мама пыталась выспросить, какая кошка между ними пробежала, но у Анны ответов не было, а Аксинья говорить не захотела.

Анна думала, что эта боль уже износилась и проржавела, осыпалась прахом на дно души, и лежит там, позабытая и неспособная поранить. Оказалось, нет. Оказалось, что под слоем ржавчины по-прежнему таится остро отточенное лезвие.

- Не вернусь, - она не стала вырывать руку. Пожатие и так было едва ощутимым. Жизнь едва теплилась в золотушном теле, мало напоминающем ту Аксинью, что Анна знала, и потревожить его сейчас казалось смертельно опасным. – Как ты себя чувствуешь?

- Пообещай! – птичья лапа сжалась сильнее. – Поклянись, что не приблизишься к дому!

- Да что не так с этим чертовым домом?! – девушка все же выдернула руку и вцепилась в край койки, кусая губы. – Почему ты все время твердишь о нем, но не хочешь ничего объяснять? Как я могу избежать опасности, если даже не знаю, где она прячется?

Дверь распахнулась, и в палату ворвалась рассерженная медсестра.

- Посещение окончено! – рявкнула она идемонстративно принялась проверять приборы и поправлять капельницу. – Совсем рехнулась молодежь, готова бабку в могилу раньше времени свести ради хаты, да чтоб тебе пусто было… - она бормотала себе под нос тихонько, но недостаточно, чтобы ее не услышали.

- Аня, - донесся сзади слабый голос, и девушка резко обернулась. Бабушка что-то протягивала ей, с трудом оторвав руку от кровати. Анна подставила ладонь, и в нее с тихим шорохом ссыпались… рябиновые бусы. Обычные, из сушеных сморщенных ягодок, оставшихся, впрочем, такими же яркими, как грозди, каждый год украшающие старую рябину перед домом, словно многочисленные подвески – невесту. Девушка скривила губы. Не от того, что бабушка, даже впадая в старческое слабоумие, все равно продолжала твердить про рассоривший их дом. А от понимания, что это, скорее всего, их последняя встреча. Но они так и не попросили друг у друга прощения.

За спиной Анны дебелая рука медсестры с треском захлопнула дверь. Анна поспешила к выходу, но на полпути ее ноги подломились, и она сползла вдоль зеленоватой стены, давясь рыданиями.

- Девушка, вам плохо? – озабоченно склонился над Анной молодой врач, проходящий мимо с охапкой документов. Она помотала головой и уткнулась лицом в колени, закрыв голову руками. Всхлипывания рвались наружу, но Анна упорно сдерживала их, чувствуя, как слезы скапливаются в груди в огромный шар, оседающий горячечной тяжестью.

Раздался шорох. Анна удивленно подняла голову и поморгала, разглядывая лицо врача, усевшегося рядом с ней прямо на пол.

Тот вздохнул и отбросил с глаз прядку длинных темных волос. Анна невольно проследила взглядом движение его руки. Пальцы были музыкальные, как у пианиста или хирурга.

- Через полчаса у меня заканчивается смена. Тут рядом есть неплохая кофейня. Сам кофе отвратительный, но десерты что надо. Давайте вы дождетесь меня там, а потом выплачетесь от души. Вам надо, я вижу.

Анна покатала между пальцев шершавые ягодки рябиновых бус. Она не знала, зачем ему это надо, и почему именно ее он взялся утешать. Не спрашивала, сколько таких несчастных проходит через его красивые руки. Она просто заказала чашку дрянного кофе и проплакала до рассвета, судорожно цепляясь за его ладонь.

* * *

Анна постучала в свежевыкрашенную красной краской дверь и чуть отошла, ожидая, пока хозяева дойдут из глубины дома до порога. Шаги послышались быстро, и дверь распахнулась, выпуская дородную женщину, вытирающую полотенцем испачканные в муке руки. Увидев, кто стоит на пороге, она на мгновение изменилась в лице. Но почти сразу же разулыбалась, и гостья решила, что мелькнувшая тень ей померещилась.

- Анечка! А мы тебя не ждали, что ж ты не предупредила, что приедешь? Как добралась? Дороги-то развезло, хоть плачь!

- Здравствуйте, Марья Ивановна. Да просто с билетами повезло, я и сама не ожидала, что удастся вырваться. Да уж, дороги – ужас, я на ПАЗике ехала, чуть на мосту не завязли.

- Да ты проходи, проходи, не стой на пороге. Я как раз пироги затеяла, так что мой руки – и за стол. А я пока ключи найду.

Анна скинула рюкзак с плеча и вошла следом за хозяйкой в уютный обжитой домик, окутанный густым запахом свежего хлеба. Марья Ивановна жила по соседству с бабушкой и с момента, как Аксинья попала в больницу, присматривала и за ее домом тоже.

Пока хозяйка хлопотала на кухне, Анна утонула в старом мягком кресле, с наслаждением отогреваясь после холодной, промозглой улицы. С начала октября зарядили дожди, и весь мир превратился в одну огромную лужу, которую с трудом бороздил транспорт. На стол перед девушкой опустилась целая тарелка пирожков и кружка с ароматным травяным чаем. Анна искренне поблагодарила хозяйку и обхватила пузатые бока ледяными руками в тщетной попытке согреться.

- Так, говоришь, книгу приехала писать? Надо же… Я писателей всегда представляла этакими бородатыми старыми дядьками с хмурым взглядом.

- Вроде Толстого? – усмехнулась гостья.

- Да-да! Как – то сложно вообразить, что люди, пишущие всякие дюже серьезные вещи, выглядят…вот так, - и Марья Ивановна обмахнула рукой девушку с головы до ног, тут же расцветая извиняющейся улыбкой. Анна покачала головой и осторожно отпила чай.

- Все так думают. Но уж какие есть, такие пишем…

- Ты только знаешь что? Переночуй завтра у меня, ладно? – женщина просительно заглянула в лицо гостье. Анна удивленно вскинула бровь.

- Зачем? Вы же сами писали, что дом в порядке, не отсырел, не протек. Не вижу смысла вам надоедать. Да и я не очень люблю ночевать под чужой крышей. Даже если под ней так замечательно кормят, - Анна надкусила пирожок и нарочито широко улыбнулась.

Аксинья пекла лучше…

- Ну как знаешь, - Марья Ивановна передернула плечами и снова засуетилась на кухне. Анне показалось, что женщина иногда поглядывала на нее, словно желая сказать что-то еще, но так и не сказала – а Анна решила не спрашивать.

Аксиньи не стало год назад. Она ушла тридцать первого октября, и эта дата врезалась в память Анны каленым железом. Они так и не поговорили: после ухода внучки Аксинья впала в кому и больше не очнулась. После скромных похорон Анна ударилась в работу: бралась за все, даже самые мелкие, проекты, помогала друзьям, но по ночам все равно хотелось выть в подушку. И тогда она стала писать книгу.

Внезапно история выросла и захватила внимание Анны настолько, что все остальные дела отошли на задний план. Анне оставалось дописать совсем немного, но для этого ей нужно было вырваться из круговорота будней, который она сама себе создала. А еще оказаться как можно дальше от места очередного расставания. И вроде уже привыкла, что личная жизнь у нее не ладится – как не ладилась у матери, а до нее – и у Аксиньи, но все равно каждый раз надеялась, что будет по-другому.

Вот тогда Анна и вспомнила про бабушкин дом. Конечно, она обещала ей, что не зайдет в него, но продать руки так и не дошли, а атмосфера глухой деревеньки очень здорово перекликалась с той, что была в ее книге.

И вот она здесь.

Анна помедлила на пороге, не заметив, что сжала тяжелую связку ключей так сильно, что костяшки побелели. Дверь когда – то была темно-синей, но потом ее кто-то перекрасил в такой же красный цвет, что и у Марьи Ивановны. Наверно, она сама и постаралась. В наползающих со всех сторон сумерках оттенок выглядел вовсе не таким радостно – огненным, как у соседки, а тяжелым, густым и тревожным. Лик деда – хранителя белел на фоне двери как клык посреди наполненного кровью рта. Девушка скривила губы и вставила ключ в старый навесной замок.

Дом встретил непривычной тишиной. Сыростью и правда не пахло, зато мышами и пылью – более чем. Что ж, уборкой она займется завтра, а на сегодня задача проста – обустроить спальное место и хорошенько натопить печь.

Щелкнул выключатель: свет зажегся не сразу. Сначала поморгал неохотно, как просыпающийся человек, но все же разгорелся в полную силу, отчего темнота за окном показалась гуще, чем была на самом деле. Впрочем, северные ночи и вправду темны хоть глаз выколи. Особенно осенью.

Особенно тридцать первого октября.

Анна не стала объяснять соседке, почему так рвалась заночевать в бабушкином доме. Думала, та поднимет ее на смех – пусть даже беззлобно, будучи просто не в силах признать, что молодая городская девушка может верить в такую ерунду. Впрочем, даже если бы Марья Ивановна и сама в это верила, возможно, было бы еще хуже. Уж тогда она точно придумала бы способ не пустить Анну к дому: ишь чего удумала, желать встречи с мертвецом.

На улице протяжно закричала какая-то ночная птица, и Анна вздрогнула. Тут же выругала себя за излишнюю впечатлительность, сбросила рюкзак на кровать, на которой спала еще ребенком, и отправилась в сарай за дровами. Преодолеть неширокий коридор и крутую, хоть и всего на девять ступенек, лестницу девушка постаралась как можно быстрее. Она невольно сдвигала лопатки, как будто защищаясь от чужих взглядов. Не то чтобы Анна их чувствовала на самом деле. Просто во всей этой атмосфере ей казалось, что они должны быть.

Было так тихо, что Анна невольно старалась совершать множество лишних движений, только бы не остаться один на один с этой вязкой мучительной тишиной. Она ссыпала осиновые поленья перед печкой, не очень ловко вынула заслонку, долго копалась в рюкзаке, пересыпая между пальцами карандаши, ключи, какую-то мелочь… Вдруг рука наткнулась на глубоко запрятанный бархатный мешочек, и Анна медленно вытянула его наружу. На ладонь рыжей змейкой выскользнули рябиновые бусы и улеглись в три кольца.

Анна зачем-то надела бусы на шею. Помолчала, скользя пальцами по сушеным ягодкам, так напоминающим руки бабушки в их последнюю встречу.

- Как я хочу тебя увидеть, - слова вырвались из горла вместе с глухим рыданием.

Ветер взвыл, и в окно застучала ветка той самой старой рябины, растущей возле крыльца. Анна вскинулась, чувствуя, как сердце уходит в пятки, и тут же нервно рассмеялась: сама же хотела жить одна в пустом доме на краю деревни, так что же, кишка тонка оказалась?

Ну уж нет.

Дрова занялись быстро. Девушка погрела руки возле золотистых язычков пламени, потом закрыла жерло печи заслонкой, и на полу заплясали светлячки, сбегающие через небольшие квадратные прорези в металле.

Внезапно замигал свет. Анна недовольно скривилась: в деревнях перебоями электричества никого не удивишь, но остаться в полной темноте как-то не хотелось. Пока лампочка судорожно вспыхивала, пытаясь разгореться снова, девушка успела зажечь пяток свечей, предусмотрительно выданных соседкой, и расставить их по комнате. Одну, подумав, Анна поставила на подоконник. Ей показалось, что это выглядит уютно – мерцающий в окне огонек, показывающий, что кто-то не спит и ждет домой родного человека, задержавшегося в пути.

Вместе со свечами Марья Ивановна всучила Анне контейнер с пирогами и пакет яблок – поздних, ярко-красных, с хрусткой белой мякотью. Девушка придвинула к печи любимое кресло Аксиньи и зарылась в него, поджав ноги и представив, что ей снова пять, и она сидит на коленях у бабушки. Есть не хотелось, и Анна вытряхнула из пакета крупное гладкое яблоко. Полюбовалась, как играют отсветы пламени на его алых боках. Потом откусила кусочек и начала задумчиво жевать, продолжая смотреть в огонь.

* * *

Анне приснилось, что она падает, и девушка, вздрогнув, проснулась. Раздался стук и мелкая глухая дробь, будто чьи-то маленькие лапки побежали прочь. Анна перегнулась через ручку кресла и заглянула под сиденье – но никаких крыс не увидела. Тихонько хмыкнув, девушка поняла, что рука затекла: она почти ее не чувствовала. Попытавшись разогнуть пальцы, Анна взвыла тихонько от россыпи иголок, вонзившихся в кожу изнутри, но зато поняла, что сжимает в ладони что-то округлое. Ну конечно – надкусанное с одного бока яблоко. Похоже, она устала больше, чем думала. Удивительно, что даже во сне она так и не выпустила фрукт из руки. Белая мякоть в окружении красноватой шкурки напомнила дверь и деревянного «деда» на ней. Анна поморщилась: вот только не хватало думать о всяких глупостях на ночь глядя. Тем более, что ночь-то уже наступила. Тьма за окнами была просто непроглядной. Казалось, будто дом утопили в бочке с чернилами, и они грозят вот-вот выдавить окна и хлынуть внутрь, заливая комнату и того, кто в ней сидит…

Анна помотала головой и решительно куснула яблоко. Огонь в печи уже не танцевал, а мирно мерцал темно-оранжевыми сполохами. Не так уж и долго она спала, раз до угольев еще не дошло.

Во рту стало неприятно – солоно, и Анна недовольно пробежала языком по губам и деснам, выискивая, где успела порезаться. Ничего не нашла, пожала плечами и откусила новый кусок. Рот наполнился солью и горечью, и Анна закашлялась. Непрожеванное яблоко она сплюнула в ладонь и недоверчиво уставилась на подозрительный кусок.

Внутри нее все оборвалось.

Девушка вскрикнула и вскочила с кресла, отбрасывая белый обломок в кровавых разводах в сторону. Он улетел к печи, ударился о ее беленый бок, оставив темное пятно, и упал перед заслонкой, похожий на вырванный с корнем зуб. Рука Анны была залита кровью. Она посмотрела на яблоко, которое продолжала сжимать, и некрасиво захрипела, брезгливо тряся пальцами. Яблоко и правда оказалось сочным.

Очень сочным.

Настолько, что сквозь мякоть проступали не капли – целые ручейки кровавых потеков.

Плод с глухим стуком укатился куда-то в сторону, а Анна, зажав рот рукой, бросилась к ведру с водой. Вот только воду она принести забыла.

Ведро стояло под окном. Анна уставилась в глаза собственному отражению. Оно выглядело так, словно Анна смотрела страшный сон: нижняя часть лица была словно одета в темную маску, тени ложились вокруг носа так, что его словно и вовсе не было, а глаза были огромными, и в них плескался ужас.

- Что за чертовщина тут творится? – прошептала девушка. Темноту на ее лице смазали две соленые дорожки.

Ей придется выйти за дверь. Она не сможет сидеть до утра вот такой, залитой кровью. Тошнота настырно билась в глотке, и Анне едва удавалось ее сдерживать. Ей необходимо было отмыться и выполоскать рот.

Анна кинулась в комнату и перевернула рюкзак над кроватью.

- Ну где ты, я ведь тебя брала… Есть!

Пощелкав кнопкой, девушка убедилась, что фонарик работает исправно. Вернувшись на кухню, она подхватила ведро, стараясь не смотреть на свое отражение. В два шага Анна преодолела расстояние до тяжелой внутренней двери и выскочила в коридор, едва не разбив лоб о низкий проем.

В сенях уныло завывал ветер. Не знай она о том, что такие звуки берутся из-за щелей или неровностей кладки, так бы и застыла, заледеневшая от ужаса. А так – всего лишь комок холода упал в низ живота, и ноги на мгновение примерзли к половым доскам.

Всего лишь.

Достаточно было посмотреть на руку, кровь с которой никуда не делась, хоть Анна и надеялась, что ей все примерещилось, и девушка решительно потянулась к крючку двери, ведущей на улицу.

Ветер хлестнул ее по лицу и торжествующе взвыл. Голые ветки деревьев мотались на фоне черного неба, будто руки кающихся грешников. Небо было усыпано осколками звезд, то и дело скрывающимися за лохмотьями облаков, но света от них почти не было. Ниже верхушек деревьев темнота заливала землю, колыхаясь как желе. До колонки нужно было пройти в конец огорода – расстояние незаметное, если идти днем, да и тропинка выложена досками. Но ночью оно растягивалось до бесконечности. Отсюда, с крыльца, колонка Анне не была видна от слова совсем.

Когти ветра продолжали впиваться в нее, особенно ощущаясь там, где кожу залила липкая влага, быстро стынущая в октябрьском холоде. Одно было хорошо – дождь наконец закончился

Анна вдохнула поглубже, свела лопатки до боли и включила фонарик. Ей показалось, что в холодном свете блеснули чьи-то глаза, но когда девушка навела луч в ту сторону, то не увидела никого и ничего. Анна побежала к колонке, гремя ведром и тихо ругаясь сквозь зубы. Свет плясал и дергался, метался из стороны в сторону, как живой, и чем дальше девушка отходила от крыльца, тем тусклее он становился. Анна почти споткнулась о колонку, вцепилась в ее ледяной «клюв» скрюченными пальцами и крутанула рукоять. Тугая струя, пахнущая глиной и льдом, ударилась в дно оцинкованного ведра, как будто кто-то вдарил по нему кулаком. Анна не оглядывалась, смотрела только на воду, и ей казалось, что она наливается слишком медленно.

Дикий, невозможный звук прорвался сквозь вой ветра. Чей-то хохот, многоголосый и пронзительный, шел со стороны леса. Он приближался, и вместе с ним крепчала буря. На небо медленно карабкалась луна – огромная, в полнеба, совсем не похожая на привычный серебряный диск. Сегодня она напоминала ощерившееся лицо, покрытое щербинами язв и оспин, и цвет ее был красным. Он напомнил Анне о том, как выглядела она сама, и девушка лихорадочно сунула руку под воду, потом еще и еще, торопясь смыть кровь с лица.

Ведро не наполнилось и наполовину, когда ее нервы сдали. Анна одним движением закрутила колонку, сдавила ручку так крепко, что ногти до боли впились в ладони, и повернулась к дому.

Фонарь светил едва – едва, но все еще вычерчивал дорожку. Свет из окон дома притягивал своим теплом и обещанием защиты. Анна не пошла – побежала вперед, уговаривая себя, что ей кажется, и тени вовсе не двигаются вдоль полосы света, параллельно с ней, но все еще не решаясь приблизиться.

Дверь, в ночной тьме казавшаяся черной, была уже на расстоянии протянутой руки, когда шею девушки сзади обожгло чье-то дыхание. Одновременно будто гроздь угольев насыпали на голую кожу, и Анна взвизгнула от неожиданности и боли. Позади ей вторил чей-то глухой вой, от которого завибрировали все кости. Адреналин хлынул в кровь, превращая ее в кипяток, и Анна за доли секунды влетела в сени и накинула крючок. Она медленно пятилась вглубь дома, пока что-то билось снаружи в хлипкие рассохшиеся доски. Но почему-то не смогло их проломить и стихло.

В сенях было окно, и если в детстве Анна любила его за то, что утреннее солнце всегда заглядывало в него первым, то сейчас она вся задеревенела – только бы не бросить взгляд в квадрат прозрачного стекла и не увидеть там то, после чего она больше не сможет спать.

Анна затащила ведро в дом и накинула последний крючок. Тут же погрузила обе руки в ледяную воду и принялась отмывать лицо и выполаскивать рот, сплевывая в рукомойник розовую слюну. Шептала самой себе, что это все нервы и переутомление, терла и терла, пока руки не начали гореть от холода, а щеки, наоборот, от жара. Из зеркала на нее смотрело привычное, хоть и бледное и всклокоченное, лицо, и Анна неимоверным усилием воли постаралась усмирить панику. Немного придя в себя, девушка замерла и провела пальцем по россыпи рябины на груди. Приподняла нитку: под ней темнел маленький ожог, а одна ягода исчезла.

Да что здесь творится?

Бабушка точно знала, но вместо того, чтобы просто все рассказать, унесла секрет в могилу. И вот Анна осталась один на один с тем, от чего Аксинья пыталась ее сберечь…

Какая-то мысль стукнула в виски. Девушка болезненно поморщилась, пытаясь поймать ее за вертлявый хвост. Тридцать первое октября – день, когда умерла Аксинья, но и что-то еще…

Велесова ночь.

Ведь именно после этого языческого праздника Аксинья всегда отлеживалась не меньше суток и чувствовала себя очень плохо.

Что за чушь…

Или нет?

Анна снова сжала в руках рябину и почувствовала слабое жжение. Зашарила по карманам в поисках смартфона. Он никуда не делся, но значок сети показывал – даже экстренные вызовы не пройдут. Почему-то даже она не сомневалась в том, что увидит, вот только что ей теперь делать?

Вспоминать все, что она слышала хоть краем уха про защиту от нечисти.

В стекло постучали. Анна дернулась, на ее глазах выступили слезы. Но какая-то сила медленно потянула ее обернуться, и, как она ни старалась, не смогла ей противиться. Свеча выплюнула сноп искр. Пламя изгибалось как змеиный хвост. Анна, как завороженная, медленно подошла к окну и уперлась руками в подоконник, приблизившись к пламени так близко, что оно почти опалило прилипшие к ее лбу пряди волос. Анна смотрела сквозь красно – рыжую завесу в лица, которые и в кошмарном сне не могли ей присниться. Они кривились и хохотали; они облепили дом снаружи и скреблись в окно, но почему-то не могли его разбить. Длинные загнутые когти с отвратительным визгом прошлись по стеклу. Девушка дрожала, но отвести взгляд не могла. Рябина снова начала жечь кожу. Жуткие твари стали видеться чуть менее четко, словно они были из тумана, и ветер на время развеял его угольную кисею.

Вот только то, что двигалось далеко вдали, было страшнее в сотни раз. Всепоглощающая тьма шествовала над вершинами деревьев, и позади нее оставалась лишь пустота.

Анна отпрянула от окна. Споткнулась и упала на зад, и стала отползать, давясь слезами и не чувствуя боли от удара. Уперевшись спиной в стену, она кое-как поднялась на ноги и бросилась в комнату. Там трясущимися руками сгребла в охапку запас свечей и подожгла их все, а после начала распихивать по всем доступным поверхностям. Страшнее всего ей сейчас было остаться в темноте…

Анна забилась в угол, закрыв голову руками. Раскачивалась из стороны в сторону и шептала обрывки всех молитв, какие только знала. Перемешивала их с заклятиями, подслушанными где-то краем уха или вычитанными любопытства ради. Свечи жарко горели, наполняя дом запахом дыма и тающего воска. Белые потеки сползали по блюдцам и кружкам, текли по столу, подоконникам, шкафам и полкам, капали на пол и застывали там, как гротескные слезы. Свет красной луны проливался в окна, словно кровь из раны. Тени плясали и выли, бились в стекло, сверкали желтыми глазами и шептали, но шепот их Анна слышала в собственных ушах, словно твари стояли рядом.

Открой Дверь.

Остатки воды в ведре дрожали и шли рябью. Сквозняк раскачивал гротескные лица под потолком – с высунутыми языками, косыми глазами, перекошенными ртами и кривыми носами. Анна изрисовала все тряпки и мешки, до которых сумела добраться. Свечи дрожали на каждом подоконнике. Рябиновые бусы она сняла с шеи и намотала на руку, чтобы чувствовать их ежесекундно, словно они были ее единственной защитой и надеждой дожить до утра.

«Если я встречу рассвет, ноги моей здесь больше не будет. Продам…а лучше найму работяг и сравняю с землей все это место. Чтобы больше никому не довелось пережить то, что переживаю сейчас я. Здесь нельзя жить. Бабушка была права, ох как права…» - думала она.

Аня…

Девушка встрепенулась, отняв руки от головы. Посмотрела в окно. Протерла глаза, посмотрела еще раз.

Да не может этого быть. Не может. Не бывает так.

Хотя кровавых яблок и всепожирающей Тьмы тоже не бывает.

Анна с трудом, будто разом одряхлела, выбралась из своего угла. Снова встала напротив окна, глядя в лицо той, кого так жаждала увидеть.

Открой мне, Анечка. Я не обижу, ты же знаешь.

- Кто ты?

Ты что, милая, забыла бабулечку? Открой, девонька, мне холодно.

- Ты умерла.

А ты зажгла свечу в Велесову ночь. Вот я и смогла придти повидаться. Открой, Анют. Открой Дверь.

Тьма шептала и визжала, пела и рычала. Тьма клубилась облаком и тянулась тонкой нитью. Тьма тыкалась слепыми щупальцами в столетние бревна в поисках лазейки, да только защита была сработана на совесть. Но вдруг в темноте нарисовался ослепительный прямоугольник чистого белого света. Тьма отпрянула на мгновение, зашипев тысячей голосов, ослепленная красным пламенем, сияющим в руке того, кто вышел на порог. Пламя было сильно, вот только Тьма была бесконечна – особенно сегодня. И она потекла – полетела вперед, ударила в покачнувшуюся фигурку, облепила влажным холодным языком девичье запястье и порвала нитку. Покатились с крыльца огоньки, и не было в них больше силы. Они выстроились в единую линию, словно прочертив тропинку. На одном конце ее стояла Старица - на другом Дева. Дева поколебалась всего мгновение, прежде чем ступить на первую ягоду. Лопнула тонкая кожица, размазалась по крыльцу сочная мякоть, разлетелись брызги, и погасла последняя капля света, еще теплящаяся в живом амулете. А Дева шла вперед. И, чем дальше уходила она от дома, тем более юным становилось лицо Старицы. Налились тьмой седые косы. Покраснели и изогнулись лукавой улыбкой сладкие губы. Под тонкой рубахой проступили нежные изгибы. А с каждой раздавленной ягодой ложилась строчка вышивки на белую ткань длинной русалочьей рубахи.

Дева встала лицом к лицу с той, кто была Старицей. Черноволосая ведьма подняла руку и медленно провела по лицу и шее юницы.

- Аксинья хорошо тебя скрывала. Почти удалось. Но ты зачем-то приехала, не послушавшись ее наставлений. В мое время к старшим относились с большим уважением.

- Ты кто? – вопрос царапнул горло. Незнакомая красивая девушка напротив презрительно изогнула губы и схватила запястье Анны стальной хваткой.

- Пойдем. Покажу.

Вода хлынула со всех сторон, мешаясь с темнотой.

* * *

Звенислава любовно расправила белое полотно. Сама собирала хлопок и тянула кудель, сама спряла нитку и долгими ночами, с иглой в руках, соединяла тонкие, невесомые, словно паутинки, строчки в единое полотно. Ей так хотелось рассыпать по подолу нитку кровавых капель вышивки, но нельзя – не для людей была сшитая Звениславой рубаха.

Под окнами зазвенели девичьи голоса, выкликающие ее на улицу, и девушка встрепенулась. Ткань под ее пальцами смялась, но Слава спохватилась и разгладила ткань. Все ее надежды, все чаяния сегодня были связаны с историей, которую она вплетала в белые нити. Звенислава склонялась над шитьем, а по стенам плясало красноватое пламя, и, окруженная его лепестками, ее тень выглядела темнее, чем должно. Звенислава пела о любви, а тени плясали танец смерти. Только она о том не подозревала.

Звенислава вышла на улицу и мигом стала неотличима от подруг – таких же простоволосых, украшенных только зелеными ветвями берез да крапивными венками. Белые, черные, рыжие – белых было больше всего – волосы струились по узким спинам разноцветным огнем. Олёна, высокая, статная, вскрикнула и протянула руку: на горизонте возвышался темный горб, словно великан прилег отдохнуть, раскинув по матери-земле длинные волосы лесов и отложив на время щит-озеро, тускло блестевшее у изножья угора. Но сегодня великан проснулся и надел на чело огненную корону. Огромный костер плясал на вершине угора, и вокруг него уже двигались изломанные тени, покрытые такими же венками, как раскрасневшиеся девицы.

- Смотрите – смотрите, сейчас колесо покатят! – глаза Олёны блестели, словно у молодой косули, но в них был не страх – предвкушение. Звенислава стиснула рубаху у груди. Ее стройные сильные ноги, привыкшие к лесным буреломам и скользким склонам оврагов, напряглись, готовые сорвать девушку в стремительный бег. И когда гигантское огненное колесо, подожженное от купальского костра, прокатилось по темной скуле спящего великана, чтобы в последний раз вспыхнуть и погаснуть, укрытое шелком серебряного озера, Слава первой бросилась к шелестящей листвой березовой роще.

«Ну, русалочки, милые, не подведите!»

Добежала она тоже первая. Березовые ветки легонько стегнули по плечу, с которого сползла свободная рубаха, оголяя молочную, чуть светящуюся под лунными лучами кожу. То ли поприветствовали, то ли предостерегли. Звениславе хотелось думать, что первое. Она перешла с бега на быстрый шаг и, озираясь в поисках нужной березки, двинулась вглубь рощицы. Найдя деревце, показавшееся ей наиболее приветливым, развесила на его ветвях сшитый ею подарок для русалок. Оглянулась воровато: вроде и нет в том вины, но, узнай кто из старших, что она тайком сунула под рубаху еще и пучок ржаных колосьев – чтобы русалка взяла ее дар первым – выпороли бы без пощады. К навьям относиться следовало с уважением, но манить их и просить о чем-то запрещалось строго-настрого.

Освободив руки, Звенислава выдохнула и расправила спину, как будто избавилась не от полотна да пятка колосьев, а от пудового камня, висевшего на шее. Поклонилась березке и побрела прочь, не задумываясь о том, куда несут ноги. Она не оглядывалась и не видела, как прозрачные бледные руки погладили оставленную рубаху.

Звенислава вышла на незнакомый ей берег. Казалось, в округе было только одно озеро – то, что поглотило огненное колесо – но ни мягкая трава, устилающая ровную землю, ни узкая, вытянутая с востока на запад полоса воды, покрытая морщинками мелких волн, ей были незнакомы. Не успела девушка испугаться, как с другой стороны на полянку выбежал парень. Остановился, утер лоб рукавом и усмехнулся в густую пшеничную бороду:

- Я уж подумал, что ты решила сегодня дома отсидеться.

- Понадеялся что ли? – вскинув подбородок, уколола Звенислава. Она обхватила себя руками, будто бы из-за прохлады, доносящейся от озера, но на самом деле пытаясь сдержаться и не броситься в объятия, которых так жаждала. Звенислава нарочито равнодушно отвернулась от Рогнара, но внутри нее все пело: не подвела русалка, приняла дар и отблагодарила, вывела любого прямо к ней в цепкие руки!

Шершавая мозолистая ладонь легонько погладила по шее и оголенному плечу, и Звенислава вздрогнула: не услышала, как Рогнар подошел. Руку сменили горячие губы, и девушка протяжно вздохнула, прижимаясь спиной к широкой груди парня.

- И даже злословить не будешь? – шепнул он в выемку над левой ключицей.

Нет. Довольно уже играть, ровно дети малые. Звенислава решила: Рогнар должен быть ее и только ее. И ни Олёна, ни эта пришлая Морена, кою прочили в вешты – никто не заберет у нее парня с глазами цвета неба в летний полдень.

* * *

Ряженые с двух сторон окружили Морену. Слева – жуткие козлоподобные маски, раскрашенные красным и черным, крутились из стороны в сторону, и вокруг себя, припадали к земле, подскакивали, будто за ними прятались настоящие навьи, шипели и стрекотали, гудели и дудели. Ревели костры, зажженные на всем пути до озера, и их языки вычерчивали на земле тени, которых было гораздо больше, чем ряженых.

Справа затянутые в белые саваны, увешанные рябиновыми гроздьями, безликие и бесформенные, покачивались плакальщицы – они скорбно клонились к застывшей на волокуше девице, взвывали и отшатывались, закрывались черными, выкрашенными углем руками, кружились, отчего края саванов взлетали в воздух и опускались гораздо медленнее, чем ряженые меняли положение. С их стороны костров не было, но и промеж них корчились тени.

Звенислава тоже скрывалась под саваном, хотя с куда большим удовольствием нацепила бы козлиную маску и подпрыгивала с другой стороны от волокуши, блестя глазами в прорезях и скалясь влажными зубами. И, в отличие от наигранной веселости и такой же лживой скорби деревенских, провожающих вешту к перерождению, ее чувства были бы искренними.

О да, Звенислава с радостью плюнула бы на волокушу тощей бледной немочи, отнявшей Рагнара! Но она придумала кое-что получше.

Всем известно, что вешта может взять любого мужчину, какого пожелает. И отказа ей не будет, ведь вешта – она даже больше, чем волховка, и уж точно больше, чем простая деревенская девчонка. Вот и выбрала сероглазая нечисть лучшего – ее, Звениславы, Рогнара.

Звенислава подняла лицо, к которому мгновенно прилип пропитавшийся потом саван, к равнодушным небесам. Где-то там Чернобог уже двигался навстречу Белобогу, предвкушая, как получит в свои лапы Коло года. Где-то там, где не рассмотреть глазу даже самого зоркого сокола, Велес, господин незримого и повелитель несбывшегося, уже перебирает ключи, готовясь открыть двери между двух миров. Но даже могучий бог не может уследить разом за множеством дверей – и на то даны ему вешты. Именно они стоят у велесовых дверей в ночь, когда листопад уступает груденю. Они открывают проходы и держат их до рассвета, а утром загоняют разгулявшуюся нечисть обратно, туда, откуда она выползла в мир людей. И за то вештам издревле был почет и уважение: не будет их – кто защитит живых от злобных навий?

Но Звенислава не думала об этом. Все ее нутро полнилось черной злобой и больной яростью на лежащую сейчас в волокуше Морену. Лицо будущей вешты было умиротворенным,уголки тонких губ чуть изгибались. Меж скрещенных на груди рук поблескивали струйки жемчужных бус. Бледно-голубое платье в ночной тьме казалось припорошенным снегом. Она выглядела неземной, словно родилась из лунного луча. Впрочем, Звенислава не видела ни хрупкости тела, ни изящества тонких, будто стеклянных, запястий, ни острых высоких скул. Она шла возле волокуши и недоумевала, как мог Рогнар променять ее – яркую, сочную, полногрудую, с губами алыми, точно спелая брусника, укутанную в черный шелк ниспадающих до колен волос – вот на это? Не иначе как просыпающаяся силы вешты тому виной.

Что ж, не будет силы – не будет и привязки.

Так думала Звенислава, оскорблённая гордая Звенислава, и, затуманенная собственным горем, не желала видеть дальше собственной нужды.

Волокуша подползла к берегу и остановилась. Ряженые в масках замерли; плакальщицы, напротив, взвыли громче. Волокушу медленно приподняли. Кто-то подал руку Морене, и она сошла со своих погребальных носилок, тихо звякнув многочисленными нитями бус. С шорохом, похожим на перестук дождевых капель, ссыпались вышитые звездами рукава. Ее подвели к воде, поддерживая с обеих сторон. Когда темные волны лизнули носки серебристых башмачков, Морена на мгновение будто снова стала собой: сонливость стекла с нее дождевой водой, и личико девушки – она ведь была не старше Звениславы – стало по-детски испуганным. Впрочем, его тут же заволокла поволока равнодушия, и будущая вешта пошла вперед – прямо в отражающую звезды глубину.

Таково было последнее испытание вешты. Она должна была умереть и воскреснуть, чтобы перед ней пролегли дороги в оба мира разом.

В руках Морена несла тяжелый, окованный железом щит. Едва могла удержать его обеими руками. Его веса было бы довольно, чтобы она не смогла подняться со дна раньше времени. Веште должно было оставаться под водой, пока вода не заполнит ее целиком и не вытолкнет наружу.

Так было всегда.

Но сегодня все будет иначе.

Хрипло закаркал ворон, предвещая чью-то скорую кончину. Звенислава, наблюдающая за уходящей в озеро девицей, улыбалась. Если бы кто-то увидел эту улыбку, то отшатнулся бы, а то и за волхвом побежал, чтобы изгнать нечисть из ее тела. Но Звениславу скрывал покров, прочно удерживаемый рябиновым венком. И никто не видел ее лица.

Так же, как никто не видел, что она на мгновение склонилась над волокушей так низко, что рассмотрела и редкие белесые ресницы, и грубоватую кожу на щеках Морены. Склонилась и отпрянула, не замеченная никем, и уж тем более, погруженной в забытье соперницей. Только маленькая красная точка темнела на руке той, кому не суждено стать вештой.

Морена билась под водой, словно рыба, вытащенная на берег, но этого не видел никто.

Морена беззвучно разевала рот и захлебывалась обрушившейся на нее водой, не понимая, почему та не хочет родниться с ее телом.

Морена царапала горло в кровь, и алый туман поднимался к поверхности, но была ночь, и вода была черна.

Морена все же поднялась на поверхность. Поднялась и закачалась снулой белой рыбиной, расплескав по озеру белые рукава.

Звенислава взвыла вместе со всеми, но в ее голосе был не ужас – торжество.

* * *

Анна согнулась пополам, выкашливая воду. В ушах звенело, а глаза жгло просто нестерпимо. Вода была прохладная, чистая, но для Анны ее вкус был настолько мерзок, что она невольно вцепилась в собственное горло, расцарапывая его в кровь, лишь бы вытащить последние капли наружу. Подломились ноги, и девушка упала на колени, содрогаясь в кашле. Ей казалось, что она все еще там, на озере возле маленькой деревни, то торжествующе кричит в черное небо, пока не срывается голос, то бьется под водой, тщетно пытаясь справиться с судорогами, не дающими всплыть и вдохнуть горящими легкими ледяной октябрьский воздух.

Зрение возвращалось медленно, а тело все еще тряслось после пережитого ужаса.

- Ты ее убила, - просипела Анна. Горло болело неимоверно.

- И убила бы снова, - Звенислава вскинула гордую голову. Раскаяния в ней не было ни на грош. – Даже зная, какова будет расплата. Я свое не отдаю!

- А какова оказалась расплата? – Анна неожиданно для себя зашипела не хуже змеи. Но обломки наконец стали складываться в единую картину, и картина эта ей ой как не нравилась. Вокруг них со Звениславой по-прежнему была непроглядная тьма, на границе которой отплясывали рогатые желтоглазые тени, но Анне больше не было страшно. Как будто кто-то повернул рубильник, и страх пропал. Она не знала, надолго ли, но была рада этой передышке. И не замедлила ею воспользоваться.

- Ну ответь, - Анна медленно, упираясь рукой в колено, все же встала на подгибающиеся ноги. Сделала шаг. Другой. Звенислава как-то поменялась в лице. Теперь она наблюдала за девушкой не снисходительно, а настороженно.

- Место возле Двери не может пустовать, - прошептала наконец она. Ее рука скользнула к горлу, как еще недавно – рука Анны. – Я убила вешту раньше, чем она взяла силу. И эта сила потянулась к тому, кто оказался с ней связан через смерть. Я не желала этого, и не знала, что, в отличие от остальных вешт, меня проклянут и изгонят из деревни. Я жила одна в лесу, и только самые отчаянные иногда рисковали показаться на пороге с немыслимыми просьбами. Мне повезло лишь найти ученицу, которой я передала силу, но и мое проклятие перешло на нее!

- А с нее – на ее ученицу… Или дочь… И на всех остальных потомков тоже, - прошептала Анна, прожигая взглядом, полным ненависти, самоуверенную девицу, испоганившую жизни десятков женщин, живущих после нее.

- Боги оставили нам возможность все изменить, - попыталась защититься она. – Когда проходит девять раз по девять лет, проклятая вешта может попытаться разорвать круг, но для этого нужно, чтобы преемница добровольно согласилась принять на себя проклятие!

- Я так понимаю, никто не согласился.

- А ты бы согласилась? – выкрикнула Звенислава.

- А я и так как проклятая живу! – рявкнула Анна в ответ. – Может, и согласилась бы… если бы добром. Бабушка – слова застряли в горле, и Анне пришлось глубоко подышать, прежде чем продолжить. – Она пыталась спасти меня от этого, так? - Она была одной из самых сильных вешт, которых я знала, - прошептала Звенислава. – До последнего дня ей хватало умения открывать и закрывать Дверь и удерживать навий в узде. Она не передала силу ни дочери, ни тебе и понадеялась, что та умрет вместе с ней. Но связь между вами была слишком сильна, и сила нашла тебя и притянула к Двери ровно накануне Велесовой ночи.

- И ты тут как тут оказалась. Удачненько, - Анна плюнула под ноги Звениславе и сжала кулаки. Ей хотелось вцепиться девице в лицо, выцарапать глаза, бросить в осеннюю грязь и задушить, медленно, чтобы видеть, как черные глаза затягиваются поволокой… Но Анна только провела рукой по глазам, сбрасывая наваждение.

Нельзя убить того, кто мертв уже много столетий.

- Как это должно быть?

- Ты хочешь принять силу? – Звенислава не поверила своим ушам.

- А ты хочешь позадавать вопросы? Или все же получить шанс на освобождение?

- Я…

- Давай, - Анна протянула руку. Звенислава посмотрела на нее как на ядовитую змею. – Чего там надо сделать, умереть и возродиться?

Звенислава неожиданно усмехнулась. Подалась вперед и быстро чиркнула острым ногтем поперек запястья Анны. Тут же проделала то же с собственной рукой и приложила к руке девушки. Два потока крови, вместо того, чтобы упасть на землю, медленно расплывались в воздухе, будто он стал водой.

- Кровь, кровь, - зашептала проклятая вешта, и Анна невольно стала беззвучно повторять за ней, – Руда, руда, ты не вода, пролейся по земле, оденься в серебре, птицей взлети, проклятие забери! Отдай, руда, всю силу, что ветра не здесь носили, и влей ее ты в жили, и впредь чтоб люди жили!

Кровь свернулась в единую ленту и ворвалась в разрез на запястье Анны такой жгучей болью, что она не выдержала и закричала в темное, плачущее дождем небо.

- Спасибо тебе, - едва слышно шепнула Звенислава. Последнее, что запомнила Анна – как ее лицо на глазах постарело и сморщилось, и Звенислава стала удивительно похожа на Аксинью.

* * *

Нос пощекотало легкое перышко, и Анна невольно сморщилась, сдерживаясь, чтобы не чихнуть. Девушка попыталась открыть глаза, но веки были словно чугунные. С трудом, но все же ей удалось приподняться на локте и оглядеться.

Она почему-то лежала на полу в сенях, а нахальный солнечный луч, пробравшийся в окно, щекотал ее лицо. Тело Анны затекло, она ужасно замерзла – еще бы, всю ночь проваляться на холодке. Но как она сюда попала?

Неловко двинув рукой, Анна поморщилась и посмотрела на запястье. И застыла. Тонкая нитка шрама, такая черная, что никакой татуировке не сравниться цветом, напомнила обо всем, что случилось этой ночью. На окне оплыла толстая белая свеча, от которой остался только крохотный огарочек. На шее Анна нащупала точку ожога, а вот рябиновых бус больше не было.

В доме все выглядело как после отличной вечеринки, только что гостей не было. Развешанные повсюду намалеванные рожицы в дневном свете казались не жуткими, а смешными. Все свечи прогорели до конца. На тех окнах, в которых Анне чудилась нечисть, огарки почернели.

Девушка, как могла, прибралась в доме, старательно не думая о том, что с ней приключилось. Просто не могла: слишком рано. Она и так не была уверена, что осталась в трезвом уме. Но одно Анна знала точно: только лишь ее согласия недостаточно, чтобы все исправить. И есть те, кто могут ей помочь.

Другие вешты.

Анна собрала вещи, кое-как причесалась и нетвердой рукой защелкнула внутренний замок. У нее впереди был год, до следующей Велесовой ночи, чтобы найти нужные ответы. Звенислава не сказала, но Анна и сама догадалась. Каждое открытие Двери забирает у вешты часть жизненных сил. Тех, что приняли этот пост добровольно, боги берегут. А вот проклятой приходится справляться самой.

Анне же слишком хотелось жить, чтобы за несколько лет сгореть в такой же черный огарочек, как те, что оплыли на окнах, из-за ошибки ее прапрапра... сколько-то там бабки.

За спиной стукнула вторая дверь, и Анна удивленно изогнула бровь.

- Здравствуйте. Я как раз хотела зайти попрощаться и оставить ключи…

Возле ее дома собрались, кажется, все жители Каменки. Их лица были хмуры; с собой и стар и млад притащили какое-то небывалое количество железа, будто задумали сдать металлолом. Марья Ивановна, стоявшая впереди всех, осторожно шагнула вперед.

- Анечка…ты хорошо себя чувствуешь? Нам слышались ночью крики…

«А если слышались, что ж не пришли на помощь?» - язвительно подумала девушка, но в ответ только улыбнулась дежурной улыбкой.

- Ну что вы, Марья Ивановна. Это все ветер. Буран какой был, не удивлюсь, если деревья повалил.

- Да-да, сильный. А ты что же, уже уезжаешь?

- Да, планы изменились. Появился новый проект по работе, жалко упустить. Так что поеду я. Вот ключи и контейнер, спасибо за все. Звоните если что.

Анна сунула в руку женщины добро и чуть сжала холодные пальцы. Та вздрогнула, будто ее руки коснулась какая-то мерзость, и, кажется, едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. Анна прошла сквозь настороженно наблюдавших за ней деревенских, чувствуя себя так, словно она попала в Средние века. Иногда взгляд выцеплял знакомое лицо, и Анна приветливо кивала, но ответного кивка не удостоилась ни разу. Люди смотрели на нее как на дикое животное, опасное и непредсказуемое.

Когда толпа осталась позади, Анна незаметно перевела дух и поправила рюкзак. До ближайшего поселка было пять километров пешком. Девушка решила, что хорошая долгая прогулка пойдет ей на пользу.

А по пути она собиралась подумать, с какой стороны подступиться к своему «интересному проекту».

Только память тревожно царапалась, как будто Анна упустила из виду что-то важное. Девушка принялась перебирать события, как бусинки на нитке, делая вид, что вовсе ей и не надо ничего вспоминать. Как всегда, сработало – и она поняла.

Тот шорох, что прозвучал, когда Анна закрывала дверь. Это были вовсе не мыши. Просто старая рябина, росшая возле крыльца, сколько Анна себя помнила, вдруг рассыпалась прахом, будто был пожар, и ее сожрал огонь, стоило Анне приблизиться.

Руку дернуло жаркой болью, и Анна закатала рукав. Почти не удивилась, увидев тонкие волоски черноты, поползшие от шрама. Пока еще едва заметные и слабые, но грозящие превратить ее кровь во тьму.

Похоже, у нее нескольких лет на раздумья не будет.