Русалочка + Марешка

Глава 1

РУСАЛОЧКА

Царица умирала. Её огромное тело уже не двигалось, остановившиеся синие глаза смотрели далеко вверх, туда, где поверхность океана пронзали солнечные лучи. Подданные Царицы подплывали, прижимались трепещущими губами к перепонкам её рук, к обмякшим плечам, к бессильно повисшим плавникам. Разбирали на пряди длинные зелёные волосы, нежно прикасались к едва движущимся жабрам. Прощались.

Глаза многих были красны от горя - Царицу любили, она была очень сильной, сильнее тех, что были до нее. Она укрепила Скалу, возвела загоны для рыбы, помогла поднять из бездны множество вещей из канувшего города Ремисэ - артефакты, оружие и машины. Сейчас ими занимались ученые. Одни пытались разобраться, другие - вспомнить. И она оставляла двенадцать Детей - столько не удавалось ни одной Царице уже много десятков лет.

В старых легендах Детей было всегда много, каждый год десятки юных голосов звенели среди белых стен, молодые плавники рассекали воду просторных улиц, звучал смех, много смеха. Юные смеются легко, радуются себе, миру, друг другу. Смех, радость и любопытство закручиваются солнечными водоворотами, и тёплыми течениями несут весь народ в будущее, туда, где все они будут лучше, свободнее, сильнее. Легенды канули в бездну вместе с молодым смехом, великими городами, чудесными подвигами, силой и будущим.

Миима, Плывущие, были старым народом. Царицы стали слабы, они не могли поправить изменившуюся планету. Они перестали оставлять достаточно Детей. Плывущие еще длились, но из года в год усиливалось ощущение поражения, выцветания красок, истончения расы. Несколько тысяч жили в осколках цивилизации, построенной миллионами.

Но каждые три года одна девочка по-прежнему становилась Царицей, обменивая собственное бессмертие на силу для своего народа. И всегда находился мужчина, готовый слиться с нею, породить Детей и умереть, чтобы продолжить Миима, стрелой из гарпуна выстрелить собою в будущее. Пока они были, были и Плывущие.

И была надежда.

Дерке сидела на слишком большой для нее стулке, выточенной из коралла. Синего, как глаза ее умирающей матери.

- Ей еще больно? - спросил Оанес, Великий Везир, Первый из Семи.

- Нет, - сказала Дерке. - Ей уже хорошо. Спокойно. Она нами довольна. Особенно мной.

Оанес кивнул, погладил девочку по длинным темно-красным волосам, задержал в пальцах шелковые пряди.

- Конечно, тобой. Таких, как ты, я много лет не видел. Такие, как ты, были давно, до Сдвига. Удивительно, что в наши угасающие времена ей и твоему отцу удалось подумать такую, как ты.

Он надавил на какие-то выпуклости на предмете, который держал в руках. Тот щелкнул, засветился зеленым, начал раскладываться в замысловатой формы широкую трубку.

- Это древний прибор для чтения небосвода, - объяснил он девочке. - Мы все поднимемся на поверхность и простимся с Царицей. Будет ночь и будут звёзды.

- Что такое звёзды? - спросила Дерке.

Оанес сложил трубу.

- Солнца других миров, - сказал он. - Если ты закроешь глаза и о них подумаешь, то вспомнишь и поймешь.

Дерке послушно закрыла глаза. Ничего не происходило. Было темно и спокойно, так же, как до того, как толчок изнутри "пора!" заставил ее тело выгнуться, забиться, разорвать тесную кожистую оболочку икринки.

- Не помню звёзд, - сказала она, открывая глаза и потирая живот там, где ещё вчера был тёплый тугой жгут пуповины. - Помню темноту, тепло, любовь мамы, шёпот отца. И голоса. Нам пели. И ты пел.

Оанес усмехнулся.

- Да, у меня очень запоминающийся голос. Каждый раз, когда я пою среди людей, они бросают в меня различные предметы. Иногда попадают. По своей воле я бы не стал вас так терзать, но это обязанность Везиров - петь нерожденным Детям. Они обычно туго спеленуты в икринках и ничем в меня бросить не могут.

Дерке рассмеялась.

- Я помню, мне нравились твои песни. Спой мне. Я не уплыву и не буду в тебя ничем бросать... даже этими непонятными предметами...

Она подняла прозрачный диск размером с ее руку. Чем дольше она его держала, тем больше ей казалось, что она вот-вот поймёт, что он такое и что с ним можно делать.

Темны воды будущего,

А в небе звезды

Сияют глазами Парящих,

Мой плавник разрезает воду,

Я не знаю, куда я плыву,

Но я верю, что свет впереди...

- Свет! - сказала Дерке, дважды сжимая диск. Он засветился мягким белым сиянием, сначала слабым, потом все ярче, и вот уже вся пещера заполнилась им, девочка видела каждую деталь цветных мозаик на потолке, связки книг на стенах, радостное удивление на прекрасном лице Оанеса, его губы, все еще изогнутые в мелодии. Дерке знала - он сам сочинил эту песню. Только что, для нее.

- Сколько тебе лет? - спросила она тихо.

- Сто семьдесят девять, - ответил он.

- А сколько живут Царицы?

- Три года, Дерке. Всего три года.

- А если я не стану Царицей? И никто не станет?

Оанес вздохнул и отвернулся к окну.

- Тогда никто не умрет. Но никто и не родится. Никогда. Мы все будем жить долго-долго. Но без будущего. Пока нас не станет. Мы будем погребены в обвалах наших руин, побеждены в схватках с животными, раздавлены бесцельностью жизни, которая может только длиться, но никогда не сможет продолжиться.

Он повернулся к девочке. Глаза его были красными.

- Не обязательно это будешь ты, - сказал он. - У тебя семеро сестер...

Дерке смотрела ему в лицо, но слушала не его.

- Мама готова, - сказала она. - Нам пора.

Процессия медленно двигалась вверх сквозь темную воду. Тело Царицы было огромным и тяжёлым, двигаться сама она уже не могла. Сотни Плывущих тянули её к поверхности в ритуальной сети, сплетенной из мягких трав. Еще несколько сотен, вооруженные, охраняли процессию - сверху, снизу и кольцом. Прежде, чем отправиться в путь, Оанес приказал пересмотреть тюки с артефактами, выбрать все световые диски, раздать их воинам и научить ими пользоваться.

То здесь, то там из руки воина бил луч белого света, выхватывая из темноты оскаленную гигантскую морду кровавого олфина, или щупальца скуда, или пасть окулы в кольце невероятно мерзких черных круглых глаз. Воины дергали копьями, пару раз стреляли, но в целом яркого света было достаточно, хищники испуганно ретировались.

Дерке плыла впереди вместе с остальными Детьми. Они не разговаривали между собой - каждый из них был занят разговором с Мамой. Последние слова, любовь, напутствие.

Царицы не уходят насовсем. Её тело, истраченное на Детей, изъеденное Силой, будет колыхаться на поверхности, ожидая восхода. Когда взойдёт солнце, оно превратится в кроваво-красную пену океана. Мама растворится в мире, вольётся в Океан, останется его частью. Но океан огромен, он куда больше мамы, её станет не слышно.

- Любимая моя, - шептала мама в голове Дерке. - Ты - это самое лучшее, самое великое, что мне удалось сделать за всю жизнь. Ты - наше последнее творение, младшая дочь, морская Царевна. Ты - наш последний, отчаянный рывок в будущее, мой и вашего отца. Я не могу сказать тебе, как туда попасть, не могу показать дорогу. Могу лишь сказать, что у тебя достанет силы пройти по любой. Если ты станешь Царицей - ты будешь великой царицей. Если ты станешь везирой, охотницей, охранительницей, ткачихой - кем угодно, ты будешь велика и прекрасна. Проживешь ли ты сто тысяч лет или умрешь завтра от укуса морены - ты уже была, уже осветила собою наш народ, уже оставила след. Следуй своему сердцу. Я ухожу, вот уже совсем ухожу, я растворяюсь в мире, а вместе со мной - моя любовь. Мир огромен, и моя любовь к тебе станет его частью. Мир любит тебя, Дерке. Помни об этом. Помни...

- Дай мне посмотреть, - попросила Дерке. Оанес неохотно оторвал от глаза и протянул ей древний прибор. Девочка припала к окуляру, обвела трубой небо.

Звезды поразили Дерке. Вселенная была бескрайней и прекрасной превыше любых слов.

Дерке вспомнила, что такое звёзды, она вспомнила, как вращается её планета - вторая от Солнца, белого карлика спиральной галактики. Она вспомнила, что случилось с её зелёной планетой двести лет назад, когда гигантский астероид с шипением ударил в океан, и вода вскипела и встала до неба, и твердь погрузилась в океан, и была тьма, и была ночь, и было утро, наставшее уже в новом мире. Течения в океане стекали в бездну кровью Плывущих, а с неба на его поверхность дождем лилась кровь Парящих...

- Ты ли это? - раздался рядом щёлкающий голос. Дерке повернула голову. Парящий был совсем небольшой, чуть крупнее её плавника.

Когда суша ушла под воду, над поверхностью остались Столпы - вершины самых высоких гор. Теперь Парящие гнездились там, в немыслимой тесноте, в чудовищных лишениях. Но они выживали. Они соединялись в семьи, любили друг друга и обменивались клетками своих тел, и каждый год новые птенцы взмывали в небо.

- Я ли? - спросила Дерке. Парящий подлетел ближе. У него были большие глаза и острый клюв. В темноте было не различить цвета его перьев.

- Ты - она? - спросил Парящий. Его голос отражался от воды металлическим звоном. Дерке протянула ему руку. Парящий сел на запястье, тут же клюнул его, пробивая крепкую кожу, пронзая Дерке нетрудной острой болью. Защелкал клювом, сглатывая каплю крови, растирая её по нёбу.

- Да, я узнаю тебя, - защебетал он. - Мы видели тебя, мы ждали. Мы смотрели в будущее. Посмотри в небо, Великая Царица. Посмотри на огни в черной пустоте. Их свет летит к нам сквозь пустоту много лет. Некоторых из них уже нет, они взорвались, перегорели, вывернулись наизнанку, но мы еще долго будем видеть их свет. Потому что свет - часть оболочки мира и у него есть скорость, законы и правила. У тебя, у твоего внимания и страсти правил нет. Понимание мгновенно. Посмотри на звезды, Дерке. Нащупай жизнь. Пойми её. Впусти её в себя.

Дерке подняла к глазам прибор Оанеса. Парящий сердито зашипел, прыгнул ей на плечо, опять больно клюнул руку.

- Не так. Смотри глазами. Смотри сердцем.

- Смотри сердцем, - откликнулась в голове у Дерке ее Мама. Море вздохнуло.

Дерке заметалась глазами по небосводу, уже слегка бледнеющему - над горизонтом востока зарождалось предчувствие скорого света. Её взгляд остановился на неприметной желтой звездочке в созвездии Окулы, у самого хвоста. Она смотрела в её дрожащий ореол, и понимала, что прямо сейчас...

Лодку уносило все дальше в океан. Арам смирился со скорой и неприятной смертью. Ураган сломал его весла, унес парус, бросил рыбака о скалы, приложил головой о выступ, но потом зачем-то позволил залезть обратно в лодку, не стал утягивать на дно. Теперь шторм улёгся, как и не было, морская поверхность стала гладкой, отражала звёздное небо, казалось, бросишься вниз - и не будет всплеска, улетишь. Голова звенела болью, перед глазами проходили странные видения - Арам видел города в глубине, огромных чудовищ, плывущих в небе и прекрасную девочку с красными волосами. Когда девочка приподнялась над водой, Арам увидел, что она наполовину рыба.

"Богиня!" - понял он.

Смотреть на чудесную девочку было приятно, Арам улыбнулся растрескавшимися губами, откинулся на груду старых рыболовных сетей на дне лодки. Тима не дождётся его с уловом. Поплачет, наверное. Утешится быстро - женаты они были недавно и особенного счастья пока друг в друге не находили. Арам смотрел на девочку, а та - на него.

- Дерке... Деркето... - понял Арам. Девочка в море-небе улыбнулась и исчезла. На звезды нашла туча, поверхность моря вскипела нежданым ливнем. Арам лежал на дне лодки, пил воду из неба, и снова наполнялся жизнью. Она его ждала еще длинная.

Дерке была поражена. Она видела их, видела и чувствовала то же, что они - похожие на Миима, но сухопутные, вдыхающие воздух. Мужчины сидели у бивачных костров, женщины склонялись над колыбелями, дети смеялись, умирали от лихорадки, пели, рисовали на песке. Десятки жизней промелькнули перед нею быстрыми образами, воспоминания о том, что было не с нею.

- Миима умели читать звезды, - грустно сказал Парящий, все еще сидевший на её руке. - Они видели жизнь в бесконечности, они вбирали её в себя, учились любить её - непохожую, разную, любую. Понимая иные миры, они умножали свою силу. Мы, Раави, смотрели для них в прошлое и будущее. Дыхание их Цариц ветром проходило по планете и стаи Парящих взмывали над своими городами, радуясь и кувыркаясь в теплых потоках, и деревья качали листьями и роняли в воду сладкие плоды. Дети Миима ловили их и смеялись... - он замолчал, сглотнул, пощелкал клювом.

- Это было давно, царевна, - сказал он. - Теперь это не имеет никакого значения.

- Кто ты? - спросила Дерке. Парящий смотрел на неё, склонив голову.

- Риик-Ра, - сказал он наконец. - Мы больше не увидимся. С тех пор, как мир изменился, Раави не переживают зиму. Мы вьем тугие гнезда из морских трав. В немыслимой тесноте наших скал мы укутываем в них яйца. С первыми холодами мы запечатываем гнезда своими телами и умираем. Весной новое поколение разбивает скорлупу и вылезает в мир, раздвигая наши гладкие кости и растрепанные перья. Они смотрят в прошлое - великий дар нашей расы - и видят, как мы их любили и тосковали по ним. Мы перед смертью смотрим в будущее - и видим, как они будут любить нас и тосковать по нам. Так мы выживаем, из года в год пролетая по тонкой струне любви над морем скорби и смерти.

- Прощай, Риик-Ра, - сказала Дерке, поднимая руку. Легкое тело Парящего взмыло с её ладони в небо, наполняющееся пурпурным рассветом.

- Прощай, Дерке, - сказала Мама, и в её голосе девочке послышался отзвук другого - её отца. Эхо эха, отражение отражения.

Солнце взошло. Миима запели в воде, Раави вторили им из воздуха. Тело матери Дерке вскипело на свету, стало пеной, разошлось по поверхности океана.

- Так проходит Атарге, Царица Морская, а с нею Даарис, - провозгласил Оанес. - Пусть всегда их души звучат в течениях океана.

В году было шесть сезонов, они считались от зимы, когда поверхность океана застывала коркой льда, а обитатели солнечного слоя воды уходили в глубину или умирали. Дерке ежилась, представляя себе застывшую ледяную пустыню размером с планету, с заметенными снегом Столпами, усиженными трупами Парящих.

Вода становилась холоднее с каждым днем и Миима торопились убрать урожай тугих маслянистых гурцов и круглых рыблок до того, как холод придаст им горечь.

Дети играли в высоких залах Скалы. Снаружи, за пределами обжитой воды, было опасно, стерегли хищники. Охранителей не хватало, а окулы и олфины, чувствуя приближение холодных сезонов, торопились нагулять жир, нападали агрессивно и смело. Были раненые, их лечили в пещере лазарета. Дерке, её сестры и братья помогали, учились работать с ранами, меняли повязки.

Дети помнили многое, что было до них, но не всё. К воспоминаниям матери и отца они могли обратиться легко, но чем дальше в память предков они пытались заглянуть, тем путанее были картинки, образы и слова. Но однажды, держа сосуд с бинтами для лекаря, который обрабатывал раны от окульих зубов охранительнице с волосами темно-красными, как у неё самой, Дерке вспомнила совершенно точно, что когда-то все было не так. Огромные генераторы вырабатывали энергию, свет заливал улицы городов, в красивых зданиях было тепло, фильтры очищали воду, а та, кого Дерке вспоминала, смотрела в гладкую светящуюся поверхность, улыбалась и разговаривала с кем-то, кто был далеко, на другой стороне планеты.

Это было давно. Теперь, как сказал тот обречённый Парящий, это не имело никакого значения. Раненая окулой воительница мелко тряслась от озноба, согреть её было невозможно и через три дня она умерла. Зубы окулы выделяли паралитический яд, справиться с которым могли не все.

Дерке и её братья и сестры спали вместе, в одной пещере. Дети согревались друг у друга на груди, их длинные волосы переплетались в слабом течении пещеры. Засыпая, они пели. Иногда взрослые приплывали послушать, и глаза их краснели от сильных чувств. Когда среди них был Оанес, сонной Дерке казалось, что он смотрел только на неё.

- Звезда, про которую ты спрашивала - это жёлтое солнце, свет от которого летит к нам чуть больше нашего года, - сказал Оанес, выныривая из связки огромных книг. - На третьем из его миров есть жизнь. Была еще на четвёртом, но больше нет.

- Почему? - спросила Дерке.

- Потому что миры меняются, - Оанес повёл рукой, очевидно имея в виду планету вокруг. - Иногда необратимо. И несовместимо с продолжением жизни.

- Расскажи мне, - попросила Дерке, устраиваясь поудобнее. Она росла быстро, стулка была ей уже почти по размеру.

- О том мире?

- О том. И об этом. Раньше. Ты помнишь?

Оанес кивнул.

- Тот мир очень быстрый. Планета кружит вокруг своей звезды в сотни раз быстрее нашей. Многие её обитатели устроены почти как мы, но с одним странным отличием - их клетки стареют, тела дряхлеют и скоро, совсем скоро, все они умирают. Смерть для всего живого в том мире - не случайность, а необходимость, встроенная в их тела, в саму структуру их плоти.

- Как у меня, - сказала Дерке. Оанес всплеснул руками, ударил хвостом, книги разлетелись по всей пещере. Дерке знала, что сейчас он будет горячо спорить, поэтому бросилась к нему и приложила руку к его губам.

- Не надо, - сказала она. - Ты же понимаешь, что это буду я. Так она меня подумала.

Оанес смотрел на неё в упор. Его глаза быстро наливались красным. Дерке пожалела о своем порыве.

- Расскажи мне о нашем мире, - попросила она, убирая руку. - Каким он был.

- У нас был свет, - медленно сказал Оанес. - Мы управляли стихиями. У нас были машины, знания, сила. Города были разбросаны по всей планете - как правило, неглубоко и близко к суше. Мы живем в руинах окраины одного из великих, Ремисэ. Это было дно тёплого голубого моря, лежавшего в полукольце самого большого из островов Парящих. Воздух и вода были сладкими, потому что остров был покрыт деревьями и их листья струились кислородом, насыщали им планету. Сейчас цикл, конечно, нарушен, кислорода едва достаточно для дыхания, мы выживаем, но...

Оанес говорил, и перед глазами Дерке вставали стройные башни, верхушки которых поднимались над искрящейся поверхностью, счастливые Миима с лентами в волосах, живущие в тепле и безопасности, занятые искусством, изобретениями, обустройством мира, в котором будущее их народа было светлым и прекрасным.

Оанес отнес её, уснувшую, в детскую пещеру, где уже спали, тихо напевая во сне, остальные, и долго смотрел на прижавшихся друг к другу Детей. Повернувшись, заметил еще двоих Везиров, тоже наблюдавших за ними от стены.

- Они так прекрасны, - сказала беловолосая Атарге. - Жаль, что они растут так быстро.

- Я думаю, следующей Царицей станет Дерке, - заметил Рамес. - Такая красивая девочка, давно такие не рождались. Жаль... Оанес, нас ждет важное обсуждение - как мы будем распределять урожай рыблок, если хранилища неполны и до весны их явно не хватит...

Год спустя Дерке стояла над бездной. Трое из её сестер и братьев стояли рядом, глядя вниз, в темноту. Чуть позади держались опытные ныряльщики, вполголоса переговариваясь и посмеиваясь над новичками.

- Держаться всем вместе, - говорила Атарге, Третья из Семи. До того, как стать Везирой, она много лет водила в Бездну отряды ныряльщиков - они доставили в Скалу множество книг, оружия и артефактов. Сегодня она снова вела группу - новички, едва перешагнувшие порог взросления, хотели попробовать свои силы.

- Ты уверена? - опять спросил Немис, любимый брат Дерке. - Зачем тебе? У тебя же в лазарете все так хорошо получается.

Дерке упрямо передернула плечами. Как она могла объяснить ему, что, когда чувствуешь, что времени остаётся так мало - до церемонии Воцарения оставалось лишь полгода - то попробовать себя хочется во всем, схватить как можно больше жизни, разной, разной...

Они спускались вниз очень долго, давление нарастало, дышать становилось тяжело. Даже опытные ныряльщики перестали переговариваться - берегли силы.

Ремисэ предстал перед ними мутной громадой во тьме. Лучи света, который они принесли с собой, скользили по темным поверхностям, как крохотный люминесцентный планктон по шкуре крита - морского гиганта. Ныряльщики разделились на команды и с разных сторон заплыли в большое здание, отмеченное на карте Атарге. Разведка полагала, что здание было библиотекой или лазаретом.

- Свет, - сказала Дерке, быстро сжимая диск. Немис и Атарге плыли впереди неё, еще двое - позади. В белом облаке света Дерке видела прекрасные мозаики потолка - счастливые люди танцевали, читали, управляли машинами, мчались сквозь воду на запряженных олфинах. Лекари склонялись над больными, дети кружились в лучах солнца. У стены она увидела то, что осталось от одного из счастливых персонажей мозаик - зеленоватый узкий череп, кости, сосуд для бинтов, полоски из неизвестного материала, изогнутый трубчатый предмет из него же. Дерке подняла предмет, долго вертела его в руках, пытаясь вспомнить, что это и как им пользоваться. Трубка заканчивалась острым лезвием, на боках были выпуклости. Дерке вдруг осознала, что все вокруг уже заканчивают загружать книги и предметы в большие кожаные мешки. Она встрепенулась и начала наполнять свой. Путь наверх казался быстрее, и, несмотря на давление, все переговаривались возбужденно и облегчённо - опасное приключение заканчивалось благополучно.

Кровавые олфины атаковали их стаей, когда они были уже у самого края Бездны - еще чуть-чуть, и выплыли бы к Скале. Крупный самец схватил Немиса за плечо мощными челюстями, потащил за собой. Немис успел выхватить копье свободной рукой, вонзил в твёрдый бок. Олфин закричал, мотнул головой, почти без усилия вырвал его руку из сустава и тут же проглотил.

Как во сне Дерке увидела, как кровь ударила в воду, окутала оседающего без памяти Немиса мутным облаком. Вода сжималась и разжималась вокруг - те, у кого было оружие, стреляли. Закричала Атарге, взвизгнул один из воинов. Дерке бросилась к Немису, схватила его поперек туловища, потянула его к Скале, уже понимая, что не успеет - кровь била из разорванного плеча слишком сильно. Олфин развернулся, поплыл прямо на них. Дерке плечом ощутила горячие волны - Атарге трижды выстрелила прямо в раскрытую пасть. Голова олфина взорвалась кровавой кашей. Крови вокруг было много, слишком много, наверняка на эту кровь уже спешили окулы - они её чуяли издалека.

Немис застонал, и Дерке, в отчаянии, внезапно вспомнила назначение гнутой трубки из своего мешка. Через несколько секунд она уже орудовала ею, заваривая и прижигая обрывки сосудов в плече Немиса. Один из ныряльщиков потерял большой кусок мышцы из хвоста - она остановила кровь и ему. Они едва успели уплыть из кровавого облака, когда появились первые окулы.

Все добрались до Скалы живыми. Дерке била крупная дрожь. В лазарете им тут же дали успокаивающей травы, Дерке послушно жевала, обнимая Грие, свою сестру. Но по-настоящему она успокоилась только когда увидела Оанеса. Он на миг сжал её плечо, проплывая в глубину лазарета. Она закрыла глаза и погладила сестру по мягким синим волосам.

Дерке и Атарге сидели на стулках в лазарете, ожидая, когда Немис очнется.

- Он хотел быть воином, - мрачно сказала Дерке. - Он уже им был. Что с ним теперь будет?

Атарге пожала плечами.

- Есть много других занятий. И потом... - она помедлила. - Найдутся такие, кто скажут, что теперь он, как никто другой, должен предложить себя Царице в качестве Отца Детей на предстоящей церемонии. Жить так сильно искалеченным ему будет трудно и неприятно, а всё, что требуется от Отца - это его часть клеточной информации. Чистая биология. Необязательно тратить на ритуал... полноценного воина или урожайника.

- И ты так скажешь? - прищурилась Дерке. Атарге с тоской посмотрела на Немиса, погладила его волосы.

- Очень трудно править умирающим народом в обречённом мире при нехватке ресурсов, - сказала она. - Если ты станешь Везирой, то поймешь.

- Почему ты не стала Царицей? - спросила Дерке. Глаза Атарге стали серебряными от гнева, но Дерке очень хотелось знать.

- Наша биология причудлива, - наконец ответила Атарге. - Девочка может стать Царицей лишь однажды в жизни - во время самой первой Церемонии, когда она только-только достигает порога зрелости. Тогда же она выбирает самца и впитывает его информацию, поглощая его тело. Её клетки меняются. Она рождает Детей. Спеленутые в икринках, они созревают и оформляются. Эти два процесса - слияние и нерест - меняют саму природу её плоти. Она получает Силу - и может возводить стены, двигать воду, управлять огромными косяками рыбы - никто не знает пределов возможного. Царица растёт, её тело становится огромным, клетки меняются и, под воздействием Силы, начинают разрушаться. Перед смертью она поднимается на поверхность, где солнечный свет вступает в реакцию с... Впрочем, ты спросила не об этом, правда? Ты спросила обо мне...

Атарге оттолкнулась от стулки и поплыла к выходу. От двери она обернулась, в облаке белых волос.

- Я бы давно уже стала Царицей, - сказала она. - В любой год из последних ста. Мужчины живут с этим выбором всю жизнь - они могут стать Отцами в любом возрасте. Но женская природа нашего вида требует, чтобы эту жертву принес еще по сути ребёнок, девочка. Я оказалась не готова. Если подумать, то это чудо, что каждый раз находится одна, которая готова. Хотя в старых книгах есть намёки, что иногда Воцарение бывало... не совсем добровольным. Но на моей памяти такого не было.

Атарге исчезла за дверью, а Дерке долго сидела в тишине, вцепившись в края стулки. Подняв глаза, она обожглась о взгляд Немиса.

- Я все слышал, - сказал он. Они оба помолчали.

- Иди сюда, царица, - сказал Немис.

Дерке лежала на его забинтованной груди, он гладил её по волосам, а она смотрела в стену остановившимися красными глазами.

Дерке снова была на поверхности и искала глазами свою любимую звёздочку. Два светящихся пятнышка отвлекли её - к ней спускался Парящий, совершенно такой же, как прежний.

- Риик-Ра? - спросила она удивлённо, протягивая руку.

- Саат-Ра, - ответил Парящий, опускаясь на её запястье. - Я вышел из костей того, кто вышел из его костей. Я знаю о вашей встрече.

Парящий пронзительно вскрикнул, пощелкал клювом.

- Знаешь ли ты о том, какой была наша планета, царевна? Знаешь ли ты о цикле, дающем жизнь - в воде и в воздухе?

- Я знаю о Сдвиге, - сказала Дерке. - Я знаю, как ушла суша и провалилось океанское дно...

- Планета умирает, - перебил её Парящий. - Мы все поглощаем кислород, вы - из воды, мы - из воздуха. Водоросли выдыхают его, но недостаточно. Цикл не воспроизводится. Еще девяносто-сто лет, и мы начнем задыхаться, и однажды весной птенцы не разобьют свою скорлупу. В море все будет дольше, но день придет, и ваши Дети не выйдут из икринок...

Парящий молчал долго. Дерке слышала, что вокруг начинают поговаривать о возвращении. Воины оглядывали волны с нарастающим беспокойством.

- Мы живем лишь год, Дерке, - наконец сказал Саат-Ра. - Мы умираем каждую зиму, потому что море замерзает, мы не можем охотиться, нам нечего есть. Но в сердце каждой из наших Скал мы храним самое дорогое сокровище нашей планеты. Это капсулы с семенами и спорами всех деревьев и трав, которые росли на суше, и яйца насекомых, опылявших их. Их хватило бы на зиму любому из наших поколений. Им было бы необязательно умирать в морозных муках. Но поколение за поколением умирает, не прикасаясь к семенам. Знаешь, их достаточно, чтобы вновь завести кислородный цикл. Чтобы спасти планету. Для ваших и наших детей. Но им нужно где-то расти.

- Зачем ты мне об этом говоришь, Саат-Ра? - медленно спросила Дерке.

Парящий не ответил, снялся с её руки, исчез в тёмном небе.

Жёлтая звездочка подмигнула ей, притянула её взгляд. Там сухопутные люди строили города, убивали друг друга сверкающим железом, молились друг за друга богам - добрым, строгим, равнодушным, множественным, единому, прижимали к груди орущих младенцев, поднимали на копья других орущих младенцев, плавали по океанам на деревянных кораблях, сжигали и мучили тех, кто не угодил их добрым богам, и любили, так любили друг друга...

Дерке стояла в центре огромной мраморной чаши - Царской Площади. Она уже сказала риуальные слова и голос её не дрожал. Она была Царицей Морскою. Трое Везиров, среди которых не было Оанеса - почему-то её это больно удивило - увенчали её древней короной. Дерке знала, что если особым образом нажать на ее верхушку, корона оденет носительницу в радужный свет. Везиры этого не знали. Но Дерке не хотелось радуги. Ей отчаянно хотелось, чтобы все неизбежное уже состоялось и прошло.

Все Миима ждали у краев чаши - тысячи глаз смотрели на Дерке. Многие глаза были красными - её любили, её жалели. Дерке ждала Немиса, всё было уже решено. Ему помогут выплыть в центр площади. Он заучил свои ритуальные слова.

Ряды у края чаши дрогнули, Дерке узнала синие волосы Немиса. Она с болью смотрела, как он, прежде такой ловкий, боком выдвигается из толпы, пытается поймать равновесие, кружится на месте. Сестра, Грие, ловит его за здоровое плечо, выправляет, пытается подтолкнуть. Наблюдая за ними, Дерке не заметила, как кто-то другой появился на площади. Что что-то случилось, она почувствовала по реакции толпы - это было потрясенное, тяжелое, абсолютное молчание.

Перед нею на мраморе ждал Оанес - невозможно прекрасный, с чёрными волосами, собранными в тяжелые косы, с загадочной улыбкой на гордых губах.

- Ты? - выдохнула Дерке, ошеломлённая.

- Перед Царицей простираюсь я, - начал Оанес ритуальную речь, но смотрел на Дерке, как будто говорил что-то совсем иное, только для неё одной. - Возьми мою плоть и умножь её, возьми мое будущее и сделай его будущим моего народа...

Вокруг неё Плывущие переговаривались, от удивления забывая понизить голос, шелест и восклицания расходились вдаль, далеко за площадь, дальше, чем она могла видеть. Никогда еще на народной памяти Великий Везир не отрекался от правления, не оставлял руководство, не отказывался от бессмертия ради почетной, но чисто биологической функции продления рода. Люди не верили своим ушам и глазам.

Оанес поднялся и поплыл к Дерке.

- Возьми меня, - сказал он.

- Почему? - спросила она. - Почему ты? Почему сейчас?

- Потому что это ты, - сказал он просто и взял её руку. - Ты - великая Царица, которая изменит мир. И ты - девочка, которой нравится, как я пою. Знаешь, я живу уже целую вечность, и никому никогда еще не нравилось, как я пою.

Дерке задрожала, чувствуя, как краснеют её глаза. Оанес смотрел прямо, не отрывая взгляда.

- Возьми меня, Царица, - повторил он настойчиво. - Возьми меня с моими знаниями, с информацией и силой в моих клетках, с моей любовью к тебе. Никого и никогда я так не любил, как тебя. Возьми меня - для будущего нашего народа. И для меня. И... - он прошептал ей в самое ухо - для себя.

Дерке дрожала всё сильнее, она боялась, что это было уже заметно всем. Она помнила слова ритуала - "я беру... я принимаю... я сливаюсь... да будет..." и так еще долго. Она молча вцепилась в плечи Оанеса, он махнул толпе рукой, рассмеялся в тишину и повлек Дерке к ритуальной капсуле Скалы.

- Всем спасибо за прекрасные годы, - крикнул он. - Жить среди вас и править вами было неописуемым удовольствием!

В ритуальной капсуле не было времени, не было пространства, не было ничего, кроме них двоих. Древние механизмы в их крови запустились, изменяя клетки, создавая одно из двух, перекачивая информацию, переписывая структуру материи.

Дерке пила кровь Оанеса, принимала его семя, сливалась с его плотью. Энергия обволакивала их. Как малёк в икринке, в древней каменной сфере рождалось новое существо - недолговечное, но очень могущественное.

Перед их глазами проходили миллионы жизней изо всех уголков Вселенной - проходили в борьбе, в наслаждении, в голоде познания, в радости открытий, в любви и страдании. Носители мужского и женского начал сливались в бесконечных огненных поцелуях, сплетали щупальца, тёрлись перьями, прорастали друг в друга, погибали, дав жизнь, жили вечно, жили недолго, рожали в муках, нерестились в оргазмах, кормили крохотных существ своими телами, телами своих жертв, молоком, кровью, плодами своих планет. Солнца всходили и заходили над мирами - красноватые, желтые, пурпурные и ослепительно-белые двойные. Дерке и Оанес смеялись и были везде, и всем, и всегда. Они были в начале вселенной - той самой безумной плотности и температуры точкой, в которой не было времени. И они были в конце - ею же.

- Деркето, - сказала та, что была Дерке, приходя в себя. - Мы - Деркето.

Оанес, физическая оболочка которого уже растворилась в ней, перестала существовать, счастливо рассмеялся в её голове.

- Давай изменять мир, - сказал он. - Начнем с Детей.

Они думали Детей. Они представляли себе образ, качество, взаимоотношение с миром, мелодию, оттенок любви - и он облекался в плоть, закручивался спиралью генетического кода, прорастал в Деркето. Она нежно отделяла его, окутывала оболочками икринки - вот желток, чтобы питать и строить растущее тело, вот пласт воспоминаний, который прорастет синапсами в мозгу, вот кожистая оболочка, которую дочь или сын разорвут, когда будут готовы. Всё, что Дерке видела и чувствовала, помнила об этом мире и о том, лежащем за ледяной пустотой космоса, всё, что Оанес знал и любил за свою долгую и разную жизнь - все это нашло свое место в Детях, всё стало ими.

Семьдесят пять голосов, душ, лиц, песен, судеб. Дети ждали своего часа, безопасно укрытые в икринках в Детской пещере Скалы.

- У нас еще целый год жизни, - сказал Оанес. - Она была бы приятной. Мы можем сделать много хороших дел для нашего народа. Мы дождёмся Детей, увидим каждого из них и расскажем им о своей любви...

- Или мы не станем тратить Силу на мелочи и умрём сегодня же, - эхом отозвалась Дерке. - И пусть о нашей любви им расскажут другие. И мир, в который они родятся.

Деркето стояла над бездной. В бездне лежал город Ремисэ, тёмный и мёртвый, полуразрушенный, покрытый донными отложениями. Плоские чудовища гнездились там, где должны были играть её дети. Рыбы с челюстями, способными раскрыться всемеро, ждали добычу среди книг, собранных её предками. Деркето раскинула руки и сосредоточилась.

- Мы сможем, - сказал в ней Оанес. - Почувствуй структуру донной коры. Под нею бушуют силы - используй их. Начинай, нам нужно успеть до рассвета, а он всегда ближе, чем кажется.

Деркето замерла в обманчивой неподвижности, и её волею и силой далеко внизу с подводных гор покатились камни, трещины разрезали океанское дно, течения магмы начали поворачивать вспять. Она толкнула, потянула на себя - и мир задрожал и подчинился.

Ремисэ вставал из бездны в черном облаке донной мути. Деркето остановилась, когда усилие стало невыносимым, а город лежал у её ног. Миима проплывут по его улицам, отмоют и восстановят здания, найдут и прочитают книги, вспомнят, как пользоваться машинами и инструментами. Нужна была энергия, чтобы начать цивилизацию заново - Деркето отыскала глазами огромные генераторы, проверила их. Один был разрушен полностью, второй требовал сложной починки - это будет позже, а в третьем нужно было возобновить, заново завести реакцию. По сравнению с усилием по подъему города это было мелочью. Реакция пошла, генератор ожил, тут и там огни города засветились сквозь слои ила. Нужна была безопасность - Деркето нашла и активировала силовой щит. Когда его отрегулируют и настроят, он укроет город от хищников.

Она обернулась. Плывущие стояли за нею и смотрели на великий город. Её братья и сестры, её друзья, друзья и братья её предков, те, кто встретит и научит её детей.

Деркето улыбнулась.

- Немис, - позвала она.

Он выплыл из толпы, неловкий и изломаный. Деркето протянула к нему огромную руку. Когда он поднялся на ладонь, она приложила палец к его груди. Немис закричал. Она держала его крепко, он кричал и бился, а когда она разжала сияющие пальцы, у него снова было две руки. Он держался за плечо, глаза закатывались, грудь трепетала часто-часто.

- Благодарю Царицу, - простонал он. - Спасибо, Дерке...

- Ему нужен отдых в лазарете, - сказала она. - Кто еще?

Жизнь текла с её пальцев. Она возвращала руки, хвосты, плавники, потерянные много лет назад, она восстанавливала нарушенный кровоток, заставляла расти выбитые зубы и вытекшие глаза.

Им понадобится много сил, чтобы восстановить мир. Дверь в будущее распахнётся широко.

- Прощайте, - сказала она и помчалась вверх, к поверхности, взбивая воду мощным хвостом, разрезая её огромным гибким телом.

Немис был первым, кто запел ей вслед. Тысячи Плывущих подхватили песню, мелодия догоняла Деркето, как тёплый восходящий поток. Она улыбнулась, узнав одну из песен Оанеса.

Она стояла в воде, закрыв глаза, между океаном и звёздным небом, где в созвездии Окулы мерцало жёлтым светом её любимое дальнее солнце. Она была Силой. Она чувствовала в океане силу всех, кто был до неё. Ей казалось, она слышит маму.

Деркето распахнула глаза, вобрала в себя всю вселенную и ударила своей волею по планете под нею. Из океана вставала огромная суша, забирая в полукольцо великий город на дне. Сила, с которой она тянула дно вверх, была несопоставима с её телом - каким бы оно ни было гигантским. Кровь полилась изо рта и глаз, она закричала - но суша была все выше, все ближе к поверхности. На кровь тут же примчались окулы, закружили вокруг Деркето в смертельном танце, стягивая и сжимая круги. Но её тело было слишком огромным, неуязвимым для внешних опасностей - единственным существом, способным себя повредить, была она сама.

Она остановилась, дрожа. Ей нужно было подняться выше, над поверхностью. Она больше не могла ничего сделать из воды. Она посмотрела на небо. Звёзды появлялись и исчезали - в небе скользили миллионы тёмных теней.

Летели Парящие - все Раави этого мира. Они летели парами, и в клювах каждая пара держала концы лент. Каждый год, оплакав родителей, птенцы вплетали их перья в семейную ленту - чтобы почти год спустя, в преддверии собственной смерти, узлами записать на ней несколько слов, обращенных к будущим детям.

Парящие продевали свои ленты под её руками, плавниками, шеей. Все больше их взлетало, поднимая Деркето от воды, и новые сотни Парящих подхватывали усилие. Они ныряли в воду, окулы хватали и рвали их легкие тела. Воздух наполнился скорбными криками, но Раави не останавливались, и вот они уже поднимали Деркето в воздух.

Её кровь лилась дождём, сначала в океан, а потом, когда над поверхностью показались первые уступы - в тину и ил, на бьющихся, погибающих рыб и червей, на водоросли, на окул, не успевших уплыть от стремительно поднимающейся суши. Всё это станет богатой почвой, в которой начнётся новая жизнь. Её дочери поднимут новые острова, Парящие посадят там новые семена, планета начнет дышать, как раньше.

Деркето кричала в невыносимом усилии, как кричали в родах сотни женщин в мире её любимого Жёлтого солнца. Она рождала новый мир, и это было очень больно.

Мир родился, над ним взошло солнце. Его лучи ударили по Деркето, она едва успела улыбнуться, как её плоть разлетелась по воздуху облаком розовой пены. Хлопья падали в океан, на новую землю, черную и осклизлую, неслись по воздуху с ветром, соединялись с облаками, несущими дождь. Раави кружили и пели о ней.

Так прошла Деркето, Царица Морская, а с нею Оанес. Пусть всегда их души звучат в струнах мира.

Звезды над Сестри Ливанте, небольшой рыболовецкой деревушкой, были огромными, крупными и теплыми. Ганс осмотрелся. Кажется, именно у этой скалы Анжела назначила ему свидание ровно в полночь. Впрочем, его итальянский был так плох, что она могла предложить ему купить двенадцать устриц и рукой показать, где именно их поймали. Он сам не знал, зачем пришел ночью к морю - нельзя сказать, чтобы девичьи прелести переполняли его интересом.

Ночь была теплой, южное море пахло тайнами. Ганс почувствовал себя очень живым и счастливым. Он набрал горсть камней, бросал их как можно дальше в тёмную воду, загадывая на плеск приятные мелочи - примут ли в печать новую пьесу, будет ли встреча с тем, кого так хотел видеть, в Риме... И вдруг замер, потрясённый. Случайно зацепившись взглядом за непримечательную белую звёздочку между луной и горизонтом, он вдруг увидел и почувствовал там Её, красноволосую девочку, отдававшую бессмертие за любовь, летевшую с Детьми Воздуха младшую Морскую Царевну.

Его колени ослабели, он сел на песок, неловко, боком, и разрыдался от боли и неимоверного, выстраданного счастья.

- Пеной морскою, - прошептал Ганс, глядя в небо полными слёз покрасневшими глазами.

Когда он попытался снова отыскать чудесную звёздочку, то не смог, она навсегда затерялась в бесчисленных россыпях Вселенной.

Пройдёт много лет, и поручик Михаил Лермонтов, стоя у подножия горы в ожидании выстрела, вспомнит ту далёкую звёздную ночь, когда ему приснилась прекрасная девушка, плывущая вверх из глубины, разрезающая своим сильным русалочьим телом тугую темную воду.

В видении не было слов, слова он подобрал потом, все его существование было бесконечным подбором слов и их расстановкой в том единственном, богом желанном порядке, который и был его сутью. В ту секунду, когда пуля вошла в его грудь, а над горой Машук с чистого неба раздался оглушительный удар грома и хлынул ливень, он понял, что этот же процесс бесконечного перебора слов, значений и сущностей в поисках единственно верного и самого прекрасного является и сутью самого Бога.

Тогда он рассмеялся внутри, перестал держаться за эту пустую и глупую, разочаровавшую его реальность, зацепился сознанием за солнечный свет, с невозможной яркостью пронзающий его расширившиеся зрачки и полетел с ним дальше - к другим мирам, туда, где он видел Её.

Для наружнего же наблюдателя он истек кровью в течении трех минут и умер, не приходя в сознание.

И старалась она доплеснуть до луны серебристую пену волны.

Марешка

Когда они отъехали от вокзала, Марешка открыла окно, впустила в машину теплый летний ветер, откинулась на заднее сиденье, почему-то пахнущее раздавленными жуками, и стала угадывать, где же они остановятся. За окном уплывали назад деревья, кусты, дома всех размеров, холмы, между усталых пологих спин которых проглядывало море, темно-синее, как мамины глаза.

Они проехали мимо больших новых гостиниц, выстроенных в форме башен из кубиков или поставленных на основания балалаек. Мимо старых советских санаториев с ухоженными тенистыми садами и сколотыми или отвалившимися аббревиатурами на фасадах.

Наконец они остановились у уходившего в глубину дворов большого сада без забора, начинавшегося сразу от дороги. Сад был заросший, диковатый и очень красивый в сочном предвечернем свете.

- Следуйте же за мною, прекрасные дамы, я провожу вас в апартаменты, - сказал хозяин пансионата, дядя Миша, припарковав машину прямо под большой яблоней и почти уперев бампер в морщинистый старый ствол.

Дядя Миша с мамой шли впереди, он возбужденно что-то рассказывал и объяснял. В машине он сильно жестикулировал, но сейчас руки у него были заняты чемоданами, поэтому он кивал и дергал подбородком. Хохолок черно-седых волос на его макушке подпрыгивал, как одна из веселых марионеток в кукольном театре в Краснодаре. Они там останавливались по пути к морю, и кукольный театр был маминой идеей. Марешка бы с большим удовольствием сходила в кино, или, на худой конец, в оперетту.

- Мам, ну какие куклы, мне уже одиннадцать лет! - говорила она снова и снова.

- Тем более! - отвечала мама. - Детство уже почти прошло, еще немного - и не успели бы!

Они сидели в третьем ряду, мама хлопала и смеялась до слез, и сама казалась лет пятнадцати. Марешка потихоньку гладила маму по руке и очень радовалась, что они пошли смотреть на кукол.

Дядя Миша жил в большой мансарде с выходом на крышу, единственной симметричной части большого здания пансионата.

Строили в ранних девяностых три большие семьи, заложившие дом вместе, а потом продолжавшие строительство по мере притока денег и новых идей. Строили хаотично, без особенных архитектурных согласований, лет пятнадцать, а потом продали получившееся странное здание дяде Мише и разъехались в разные концы земного шара.

"Концы шара - странное выражение, - думала Марешка, стоя на крыше с дядей Мишей и глядя, как кружит в синем небе голубиная стая. - Шар ведь бесконечный, что внутри, что снаружи."

- Как летят, а? - кричал дядя Миша, и его полное лицо светилось совершенно мальчишеским счастьем.

Голубей он держал около двух десятков - белых, серых, пестрых, и трех тропических, черных, как ночь, с красными пуговичными глазами. Эти летали отдельно от остальных, выше, держа в полете почти идеальный треугольник. Мужик на рынке, продавший их дяде Мише, говорил, что это птицы редкой породы "белдам".

- Да откуда ж я знаю, что белдам значит, Маришка, - говорил дядя Миша, бросая голубя вверх и прищуриваясь, когда птица, хлопая крыльями, взмывала в синее приморское небо. - Но птицы отличные, высоколетные, я не нарадуюсь.

- Марешка, - поправляла его девочка, но он не слушал, подставлял лицо небу и солнцу, следил за птицами, как будто видел сейчас то, что они видели, с ними летел ввысь, позабыв про большой волосатый живот над спортивными штанами и выбитые пробки в комнатах, где жили Марешка с мамой.

Мама очень нервничала - у нее оставалось зарядки ноутбука всего на час, а ей еще надо было закончить проект по работе и позвонить по скайпу дяде Сереже. Марешка напомнила дяде Мише про пробки.

- Да там делов-то на пять минут, - отмахнулся тот. - Успеется. Почему мама твоя "дядям" каким-то звонит? Где отец-то твой, Маришка?

Марешка привычно вздохнула.

Папа пропал три года назад. Ушел на работу и не вернулся. Никто не видел его с тех пор и ничего не знает. Мама трижды ездила на опознания, возвращалась бледно-серая, много плакала, но тела были чужие. А папа исчез, будто нашел в стене перехода в метро маленькую зеленую дверь и ушел сквозь нее в таинственный сад, а дверь тут же заросла плющом, и теперь ему никак оттуда не вернуться...

- Ох ты и фантазерка, Маришка, - сказал дядя Миша, наконец опуская глаза на девочку. - А он что... работа была опасная, или денег много?

- Нет, - Марешка пожала плечами. - Он был инженером-металлургом. Зарабатывал обычно. Читать любил - детективы там, фантастику. Головоломки делал из проволоки. У меня одна есть, я ее никак сложить не могу.

- Иди погуляй, - сказал дядя Миша, вздыхая. - Я сейчас голубей загоню и починю пробки ваши.

Марешка пошла бродить по саду. Она уже весь его разведала - хоть он и был большой, но она была отличным исследователем.

В старой яблоне у дороги, где дядя Миша парковал машину, было дупло, в котором жила беличья семья. Марешка вчера просидела на скамейке напротив дерева битых три часа, ей хотелось дождаться и сосчитать белок, но они были еще упрямее, чем она (мама бы удивилась, что есть на свете такие особи) и так и не показались.

В большой липе тоже было дупло, но там жили осы - если приложить ухо к дереву с другой стороны, можно было услышать низкое, как дрожь, гудение. Ос Марешка считать не хотела, и встречаться с ними - тоже.

За кустами, со стороны соседского забора, был забит досками старый колодец. Между досками были щели и в них можно было увидеть (или представить) черную воду далеко внизу.

- Говорят, местные мальчишки-живодеры там топили кошек, - сказала Марешке грустная восьмилетняя Оля - её семья жила здесь, в пансионате, уже больше недели. - А потом призрак черного кота стал ночами выходить из стен и пить их кровь. А родители им не верили, пока мальчишки не умерли в страшных мучениях. Тогда смотрят - у них дырки от кошачьих зубов по всему телу и крови в жилах вообще нету. И их тела сбросили в этот колодец, чтобы задобрить убитых кошек, а сверху новые доски набили, крепкие, видишь?

Оля шмыгнула носом и потопала обратно в дом. Ей приходилось помогать родителям - два года назад, в порыве увлечения куклами, она выпросила у них "братика или сестричку". Родилась тройня, и Олино беззаботное детство быстро полетело под откос в вихре кормлений, младенческих колик, постоянного родительского раздражения, смены подгузников и ночных побудок в три глотки.

- Сейчас они уже гораздо лучше ночами спят, - сказала Оля. - Скажи спасибо.

Олино семейство жило через стенку, так что основания для благодарности действительно имелись. Самый большой номер пансионата стоял закрытый, несмотря на сезон, а на первом этаже жила балерина на пенсии Любовь Ивановна со своим сыном-инвалидом Васей.

Вася был умственно отсталый и почти не двигался, сидел в кресле на веранде, куда мать его выкатывала утром, жмурился на солнышко. Он был взрослым, но очень маленького роста, пожалуй, если бы он встал на ноги, то оказался бы одного размера с Марешкой. У него была большая голова и лицо прекрасного принца из диснеевского мультфильма - прямой нос, зеленые глаза, крупно вылепленные губы. Марешка чувствовала от этого раздражение, как будто такая красота пропадала на Васе почем зря, а могла бы составить счастье какого-нибудь другого, нормального человека, который бы ее носил и радовался.

- Ты все сад исследуешь, Мариночка? - улыбнулась ей с веранды Любовь Ивановна. - Что ж на пляж не идете? К морю ведь приехали, а не загораете, не купаетесь?

- У мамы проект срочный, - сказала Марешка. - Ей доделать надо, от интернета не уходя. А загорать я вообще не люблю.

Хотя на пляж ей хотелось - побегать по воде, набрать ракушек. Еще хотелось сделать большую горку из песка, утрамбовать, а потом вырыть под нею сквозной ход, сначала с одной стороны, потом с другой, чтобы пальцы провалились сквозь последнюю тоненькую стеночку песка в темную пустоту под горкой.

- Васенька вчера о тебе говорил, - сказала Любовь Ивановна, поднимаясь и подходя к перилам. Она была уже немолодая, но двигалась очень красиво, легко, как танцующая кошка. - Он тебя заметил, а ведь он мало кого замечает. Сказал: "Пусть Марена не подходит к зеркалу, не смотрит в зеркало, не касается зеркала". Я его поправила, что ты - Мариночка, но он уже как шторки в глазах задернул и замолчал.

Марешка пожала плечами (к зеркалу она подходила обычно лишь раз в день, когда мама ее заставляла причесаться, и вполне могла бы обойтись и без этого). Она побежала наверх спросить маму, можно ли на пляж. Мама сосредоточенно печатала, не отрывая взгляда от экрана, а на айпаде было два неотвеченных вызова от дяди Сережи.

- Какой мне пляж, Мареш? - отмахнулась мама. - Вот закончу, тогда будем отдыхать по полной. В дельфинарий поедем. Купаться будем каждый день.

Марешка кивнула, повернулась уходить.

- Хотя постой, - позвала вдруг мама. - Слушай, да ну его, за пару часов не убудет, пойдем-ка на море!

Они бегали по полосе прибоя, по колено в теплой соленой воде. Марешка нашла круглый камень размером с десятирублевую монету, плоский, с дыркой посередине.

- "Куриный бог", - сказала мама. - Я такой находила в "Артеке". Не помню, куда потом делся. Его еще называли "собачий бог" или Боглаз. Это оберег.

- От чего? - спросила Марешка, пряча гладкий камешек в карман шорт.

- От зла, - сказала мама и вздохнула.

На обратном пути мама купила по початку вареной кукурузы и по эскимо. Они шли и откусывали то горячее-соленое, то холодное-сладкое. И смеялись.

Вечером в небе собрались тучи и подул холодный ветер.

Маме позвонил дядя Сережа и сначала рассказал, как она его подводит с проектом, потом про то, что он ел на обед, потом как какой-то мужик припарковался к нему вплотную, потом про футбол. Через сорок минут он пожелал маме хорошо выспаться, чтобы завтра побольше поработать.

Мама нажала на красную кнопку в Скайпе и долго сидела молча, не двигаясь. За окном пошел дождь - капли бросались на стекло, как будто пытаясь его пробить, бессильно стекали вниз.

- Мам... - позвала Марешка с кровати. - А там, где папа... ты думаешь, ему там тоже без нас плохо?

Мама повернулась к ней. Глаза у нее были очень блестящие в полутьме.

- Нет, - сказала она. - Я надеюсь, что где бы он ни был, ему там хорошо. Потому что по своей воле он бы нас никогда не оставил. И раз он не возвращается - значит, не может. Или его в этом мире больше нет. Я его люблю. Пусть ему будет без нас хорошо.

Ветер бросил в окна очередной ушат холодного дождя.

- Завтра мне нужно будет много работать, - сказала мама. - Если дождь не перестанет, тебе придется искать развлечения в доме.

Дождь не перестал.

Марешка попробовала погулять по саду под большим красным зонтом, выданном ей дядей Мишей. Но она насчитала четырнадцать разных сортов грязи - липкая серая, текучая черная, блестящая красноватая и так далее, поэтому гулять было почти негде. Она дошла до дерева с белками и положила на ветку у дупла кусочек хлеба - нечего по дождю за орехами бегать.

Вернулась в дом, немного поболтала со старой балериной. Ее Васенька сидел на веранде в инвалидном кресле и смотрел на дождь так же, как и вчера на солнце.

- Дождь будет долгим, - сказала Любовь Ивановна. - Надеюсь, склоны не размоет, а то местная почва располагает к оползням.

Марешка вернула дяде Мише красный зонтик, а взамен получила черный ключ от закрытого номера, где никто не жил, и информацию о том, что на шкафу там должны быть нарды, а на полке - книги про Алису Селезневу.

- Если принесешь, я с тобой в нарды сыграю, - сказал дядя Миша, с неприязнью глядя на затянутое тучами небо. - Голубей-то не погоняешь в такую погоду.

Черный ключ повернулся в замке с сочным щелчком, как будто раскололся орех. Номер был большой, красиво и дорого обставленный. Марешка не очень разбиралась, но тут сразу поняла, что жить в таком им с мамой было бы не по карману. Она прошлась по комнатам, с любопытством разглядывая картины на стенах - витязя, спешившегося и глядящего вдаль, красивую русалку, задумчиво замершую на камне у воды. Фрукты и натюрморты в столовой ее не заинтересовали, она прошла дальше и заглянула в ванную.

Комната сияла дворцовой роскошью. Унитаз был расписной, с павлинами. Ванна стояла на гнутых золоченых лапах. Три стены были выложены сияющей сине-золотой плиткой, а четвертая была полностью зеркальной. Зеркало было таким чистым и прозрачным, как будто стены и вовсе не было.

Марешка шагнула к стеклу и посмотрела на девочку, вставшую перед нею с другой стороны. Та была худа, бледновата, довольно мала для одиннадцати лет. На ней были джинсовые шорты и футболка с крипером из "майнкрафта". Волосы были рыжие, в папу, а глаза грустные.

Она подняла руку - приложить ладонь к зеркальной поверхности, но поняла, что останется отпечаток и дяде Мише придется приходить и протирать. Ее рука замерла в нескольких сантиметрах от зеркала, но каким-то странным образом девочка в отражении не остановилась и прижала руку к стеклу с другой стороны. Марешка сглотнула, глядя на эту ладонь - это была ее ладонь - с глубокой линией сердца, перечеркнутой белым шрамиком от падения на осколок стекла, с маленькой родинкой на подушечке среднего пальца. Отражение смотрело на нее не моргая, с ожиданием и вызовом, и Марешка медленно, как во сне, донесла руку до стекла и прижала свою ладонь к той, что была в зазеркалье, линия к линии.

И мир дрогнул, качнулся, наклонился, и, чтобы не упасть, Марешке пришлось побежать вперед, все быстрее и быстрее, по наклонной плоскости, а откуда-то дул темный горячий ветер и слышались голоса - то гудящие тяжелым металлом, как рельсы при приближении поезда, то шуршащие сухим песком, как дюны, передвигаемые ветром. Марешка бежала, а мир уходил из-под ног, и, не удержавшись, она упала, ушибла коленку, и движение прекратилось.

Марешка поднялась с холодного гладкого пола и увидела, что стена перед нею - больше не зеркало, а такой же сине-золотой кафель, как и остальные три.

Как научил ее папа, давно, когда ещё водил в детский сад, она закрыла глаза, глубоко вдохнула, досчитала до пяти, выдохнула и открыла глаза. Зеркала по-прежнему не было, а сама комната немножко изменилась. На гнутых лапах, держащих ванну, Марешка заметила черные металлические когти. Павлины на унитазе, до этого умильно тершиеся клювами, теперь спрятались по разные стороны изножья и, вытянув шеи, кричали друг на друга.

Марешка вышла из ванной, быстро прошла через гостиную (витязь на картине, сдвинув доспехи, мочился на окровавленное тело у своих ног, а русалка смеялась, обнажая острые и длинные, с палец, зубы). Со шкафа она взяла коробку с нардами и побыстрее выскочила из нехорошего номера обратно в коридор, который не изменился и был совершенно таким же, и пах так же - пылью, чесноком, цветами и сигаретами. Тяжелая дверь закрылась.

Перепрыгивая через две ступеньки, Марешка бросилась наверх - пусть даже мама занята, она просто сядет рядом, будет смотреть на нее и чувствовать её запах. И ей не будет скучно.

В их номере все было по-прежнему - на столе стоял раскрытый ноут, шторы были задернуты, на картине на стене птички клевали горбушку хлеба. Мамы не было, но в ванной горел свет и лилась вода. Марешка перевела дух.

Она раздвинула шторы и увидела, что дождь уже почти прекратился, он уже не бросался на стекло, а лишь трогал его робкими прозрачными пальцами. Вода в ванной перестала течь, дверь открылась. Марешка обернулась и застыла с неоконченным "Ма..." на губах.

- Приветик, Марешка! - сказал папа, закрывая за собой дверь. - Ты в саду была? Ноги не промочила?

Не дожидаясь ответа, он прошел к столу и сел за клавиатуру, застучал по ней быстрыми пальцами.

- Я уже почти закончил, - сказал он. - Еще немножко, и в нарды с тобой поиграем, я вижу, ты принесла доску. А то и в карты можно. В дурачка. Или в дурочку, - он хихикнул.

- А где мама? - спросила Марешка.

- За продуктами выскочила, - сказал папа. - Я думаю, мы все сыты по горло дядь Мишиной стряпней - готовит он неплохо, но столько насыщенных жиров и быстрых углеводов я не поглощал с самого детства. Мама купит овощей, рыбки свежей. Помидоры тут вкусные.

Марешкин взгляд метался по комнате, пальцы вцепились в подоконник. Комната все же изменилась - на картине птички клевали не хлеб, а человеческую руку, покрытую коркой засохшей крови. Полоски на обоях казались прутьями решетки.

- Папа, - сказала Марешка. - Откуда ты взялся? Ты же пропал.

Отец обернулся к ней, и Марешка увидела, что вместо глаз у него - большие круглые ракушки. Она нашла одну такую вчера на пляже, и Любовь Ивановна сказала, что это редкий черноморский вид "китайская шляпа".

- Да, я - пропавший папа, - медленно сказал папа. - Я. Про-папа. Разве ты по мне не соскучилась, дочка?

Он широко раскинул руки, и, помедлив всего лишь секунду или две, Марешка бросилась в его объятия и уткнулась носом в футболку на его крепком плече, пахнущем морем.

У мамы тоже были глаза-ракушки, но даже с ними она выглядела лучше и счастливее, чем та, что осталась в мире за зеркалом.

Они ели вкусную печеную камбалу, салат из помидоров, зелени и огромных, сладких мясистых перцев. Родители много смеялись, папа часто брал мамину руку и прижимал к губам. Мама гладила его по рыжим волосам.

Еда была ужасно вкусной, свежей, какой-то очень радостной - будто с каждым кусочком, который Марешка проглатывала, счастья у нее внутри прибывало.

- Вот ты говоришь "настоящий мир", Марешка и "правильная сторона зеркала", - говорил про-папа. - А что есть "настоящее"? Где тебе хорошо - там и правильная реальность. Там и нужно быть.

- Пойди погуляй, доченька, - сказала мама после обеда. - Мы вымоем посуду, закончим работу, а потом пойдем на пляж.

- Как вчера? - обрадовалась Марешка.

- Да, - кивнула мама. - Но сегодня у нас будет важное дело. Нам нужно найти для тебя две хорошие ракушки, вот такие, - она постучала себя по глазу. Звук был тихий и звонкий.

- Зачем? - спросила Марешка, холодея, потому что уже знала ответ.

- Молодец, что пришла, Мариночка, - обрадовалась ей Любовь Петровна. - Мы тут тебя все очень ждали. Папа твой всё беспокоился, а мы ему говорили: "Она придет, точно придет!".

Ракушки в ее глазах были с красноватым отливом, а сама она казалась моложе, тоньше, проворнее.

- Я ведь в труппе Большого танцевала, Мариночка, - сказала она, кивая каким-то своим мыслям. - И в "Жизели" была, и в "Баядерке". В примы не вышла, но хороша была, хороша. Вот посмотри-ка!

И она сошла с веранды на мокрую траву, замерла, изогнувшись, потом начала танцевать. Она выгибалась, прыгала, ее коса распалась на золотистые пряди, волосы летели за ней, и казалось - в каждом движении была музыка, создаваемая танцем. Мощная мелодия дрожала на грани слышимости, но не переходила ее. Марешка смотрела завороженно.

Ее отвлекло хлопанье крыльев - большой черный голубь слетел на веранду, сел на спинку инвалидной коляски, в которой неподвижным истуканом, как всегда, сидел Вася. Марешка посмотрела удивленно - птица совсем не боялась, наклонила голову набок, посмотрела на девочку пуговичным красным глазом.

- Почтовый голубь принес послание, - вдруг сказала птица хрипловатым голосом. - Послание для Марены.

- Ой, - сказала Марешка, попятилась, споткнулась и села на гладкие доски.

- Войти можно в одно. А выйти - в любое, - сказал голубь. - Конец послания. Улёт.

И голубь снялся со спинки кресла, вылетел с веранды и полетел вверх, вверх, вертикально, пока не исчез из виду в белесой высоте неба. Марешка выбежала на ступени и провожала его глазами. Солнце сквозь дымку казалось огромной монетой из сияющего белого металла.

А когда Марешка повернулась, то закричала от ужаса. У Васи в инвалидной коляске глаза были живыми, зелеными, блестящими, полными страдания. Звучал крик - немой, потому что рта у Васи не было - его лицо от носа до подбородка было полностью покрыто слоем мелких острых ракушек, какие нарастают на стенах причалов и днищах лодок и называются "балянусы", или морские желуди.

Любовь Ивановна всё танцевала.

- Марешка! Мы готовы, пора идти на пляж, - раздался издалека, со второго этажа, голос про-папы.

Марешка отпрометью бросилась в дом и вверх по лестнице.

"Войти в одно, выйти в любое!" - повторяла она. Ей нужно было найти зеркало. Если дом был таким же, то...

Зеркало нашлось на площадке лестницы - высокое, узкое, в тяжелой деревянной раме. Марешка подбежала к нему близко-близко, так, что стекло затуманилось от ее дыхания.

- Я хочу обратно, - сказала она и прижала к зеркалу обе ладони.

И опять мир качнулся, наклоняясь, и Марешка пробежала несколько шагов и упала. Поднялась с ковра на площадке, чувствуя, как ноют коленки.

На зеркале над нею белели отпечатки ее ладоней.

Их комната была прежней, птички на картине благовоспитанно клевали горбушку. Ноутбук стоял на столе, выключенный, но еще теплый. Рядом лежал айпад, Марешка подняла его, но включить не смогла - мама поменяла код, "1234" больше не работал.

- Мама! - позвала Марешка. И потом, робко, тихо, на всякий случай, - Папа!

Никто не отозвался.

Номер была пуст, хотя вся мамина одежда была на месте и туфли стояли у стены. В черном кроссовке лежал мамин телефон - он был разряжен.

Дом был пуст - исчезли даже Любовь Ивановна с Васей, нигде не было видно громоздкого инвалидного кресла. Не плакали в три горла маленькие Олины братья. Дяди Миши было не видно и не слышно. Марешка прошла на кухню, открыла холодильник, шкафы. Вся еда была на месте - колбасы, хлеб, сыры, любимый дядь Мишин кулинарный ингредиент - сало с тонкой мясной прослойкой. Марешка утащила яблоко и пачку чипсов и вышла из дома.

Сад был пуст, но когда Марешка присела на лавочку, чтобы перекусить, из дупла яблони выглянула пара бельчат, они посмотрели на девочку блестящими темными глазами и снова спрятались.

Улица была пуста - стояли машины без водителей, пальмы мотали зелеными гривами на ветру, никого не было за стеклами домов и магазинов. Марешка зашла в "Макдональдс" у моря - на одном столе лежал чей-то недоеденный бургер, на другом - начатый лист раскраски и мелки. Марешка наступила в лужу растаявшего мороженого на полу, нога прилипала к полу с каждым шагом, потом отрывалась с противным чавкающим звуком.

Пусто было и на пляже. Волны накатывали на берег и отползали с тяжелым шорохом, утаскивая за собой гальку и ракушки. Марешка зашла в теплый прибой, потом посмотрела под ноги и взвизгнула - все ракушки на пляже были вида "китайская шляпа", они смотрели на нее, как сотни внимательных глаз - черных, карих, серых, зеленоватых. Марешка побежала с пляжа, и ракушки лопались под подошвами ее резиновых шлепок.

Добежав обратно до пансионата, Марешка поднялась к себе в комнату и залезла в кровать. Подушка слабо пахла мамиными духами, девочка свернулась калачиком, накрылась с головой одеялом и уснула. Она проспала весь вечер, всю ночь, и проснулась с первыми, ярко-розовыми лучами солнца, поднимавшегося из-за моря.

Марешка накинула свой теплый синий купальный халат - воздух еще не прогрелся, было холодно. Она обошла дом, вышла в сад, дошла до дороги. Все было по-прежнему - ни одного человека. Только птицы весело щебетали, будто ничего не случилось, осы тяжело гудели в своем дупле. Белки вылезли на нее посмотреть в полном составе - двое взрослых и двое молодых.

Марешка прошла к телефону и позвонила в полицию. Трубку взяли не сразу.

- Алло! - сказала она. - Алло, полиция?

В трубке не было голосов, был лишь тихий гул, как от высоковольтной линии. Потом пошли короткие гудки.

Марешка позвонила бабушке в Москву. Позвонила тете Наташе в Пермь. Позвонила в Китай в компанию, которая произвела ее халат - номер телефона был напечатан на этикетке. Трубку поднимали, Марешка слушала шум, потом короткие гудки.

- Хорошо же, - сказала она вслух и сжала в кармане черный ключ от закрытого номера. - Я иду!

Но вначале она пошла на кухню, нагрела в микроволновке молока и намешала в него целых пять ложек растворимого шоколада - мама ей больше двух обычно не позволяла.

Про-папа искренне обрадовался ей, поднял в воздух, закружил. Папа так часто делал, особенно раньше, когда Марешка была помладше и полегче. Она закрыла глаза и на несколько секунд позволила себе поверить. Смеяться. Кружиться в сильных руках.

Когда про-папа опустил ее на пол, она покачнулась и села на стул.

- Ты забрал из мира всех людей, - сказала она обвиняюще. - Почему?

Про-папа вздохнул и сел за стол напротив.

- Потому, что я был разочарован, - сказал он. - Я вернулся. Думал - ты меня по-прежнему любишь и мы будем счастливы, все вместе. А ты...

Его ракушки грустно уставились в стол.

- Это все не настоящее, - упрямо сказала Марешка. - И ты не настоящий.

- Ну вот, опять заладила, - про-папа пожал плечами. - "Что есть реальность? Как ее определить? Если говорить о том, что ты можешь почувствовать, понюхать, попробовать на вкус и увидеть, то "настоящая реальность" - это просто интерпретация твоим мозгом электрических импульсов." Узнала, откуда это?

- Нет, - сказала Марешка. - Отдай мне настоящий мир.

- Этот мир - настоящий. Может стать настоящим, - поправился про-папа. - В нем буду я. И мама будет смеяться. Если ты поверишь и останешься с нами, этот мир станет реальностью. Он будет расти и набирать силу. Мы будем ходить на море. Жарить шашлыки на пляже. Читать книжки. Ловить бабочек и украшать ими стены. Потом мы создадим в этом мире другие города и поедем в них путешествовать. Если мы поверим в Австралию - в мире будет Австралия. Большой барьерный риф, а, дочка?

Марешке очень хотелось сказать "да". Но она упрямо помотала головой. Про-папа встал и прошелся по комнате. Постоял у окна.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Мы с тобой сыграем. Если ты выиграешь - можешь возвращаться в свой мир, он будет точно таким же, как ты его оставила, ничуть не лучше.

- А если я проиграю? - спросила Марешка.

- Мы пойдем на пляж и подберем тебе пару красивых ракушек, - ответил про-папа и улыбнулся, показав острые зубы. Он протянул через стол руку. Марешка чуть подумала и пожала ее. Рука была холодная, влажная и рыхлая, как что-то, что много лет пробыло в воде.

- А как мы будем играть? - запоздало спросила она.

- Ты должна сложить мою головоломку, - сказал про-папа. - До заката.

Марешка побежала к кровати, достала из-под нее свою полосатую сумку и нашла в кармашке папину головоломку. Она была сварена из трех колец толстой стальной проволоки, которые пересекались замысловатым образом и образовывали лабиринт. В начале лабиринта раньше были три бусины - золотая, серебряная и медная, их нужно было провести через проволочные хитросплетения в петельку на конце. Сейчас бусин не было, лабиринт был пуст.

Марешка подняла недоумевающий взгляд на про-папу, который по-прежнему сидел за столом и улыбался.

- Ах да, - сказал он. - Я буду жульничать.

Марешка вылезла на крышу, села на край, свесив ноги. Город вокруг был прорисован плохо, настоящим казался только сам пансионат, сад вокруг него и дорога к морю. Остальное терялось в белом мареве. В небе висела белая монета солнца.

- С чего же начать? - пробормотала Марешка.

С неба слетел и опустился рядом с нею черный голубь.

- Почтовый голубь принес послание, - сказал он хрипло. - Для Марены. Золото у того, кто думает, что всем тут владеет. Серебро у тех, кто не застал зимы позапрошлого года. Медь у того, чья нога никогда не ступала на землю. Конец послания. Улёт.

И голубь, как и предыдущий, исчез в вышине. Марешка сосредоточенно думала.

"Всем тут владеет". Она пошла искать дядю Мишу.

- Сыграем, Маришка? - предложил дядя Миша прямо с порога. Он сидел на полу у дивана и конусы его ракушек смотрели на доску, разложенную для партии в нарды.

Марешка присела на пол у доски, скрестив ноги.

Вместо шашек на доске были большие жуки - белые и черные. Некоторые сидели терпеливо, с большим достоинством, лишь иногда дергая усиками. Были и такие, что перелезали в соседние ячейки, а то и норовили забраться друг другу на спину.

- Я буду черными играть, - сказал дядя Миша и почесал живот. - Ты начинаешь.

Марешка играла в нарды хорошо, хотя жуки ее все время отвлекали - безобразничали, не сидели на месте, а когда она их передвигала, хватали ее за кончики пальцев невесомыми цепкими лапками.

Она наверняка бы проиграла, если бы не сосредоточилась. Раз про-папа сказал, что это и её реальность, уж она её поправит! Марешка прищурилась и выбросила четыре раза подряд по две шестерки на кубиках. Пятнадцать ее белых жуков, освобожденных с доски, расползлись и образовали на столе большой веселый смайлик. Черные жуки в ответ собрались в смайлик грустный, а потом и вовсе разлетелись кто куда.

- Эк ты меня, - почесал в затылке дядя Миша. - А на что мы играли-то?

- На бусину, - сказала Марешка. - Давайте-ка ее сюда.

Дядя Миша вытащил бусину из кармана рубашки и протянул ей на открытой ладони. Как только Марешка ее взяла, он замер, как манекен, перестал дышать и двигаться. Марешка постучала пальцем по его плечу под рубашкой. Звук был пустой, пластиковый. Ракушки смотрели в никуда.

Марешка нанизала бусину на проволоку и ушла из мансарды.

- Оля! - позвала она из сада. - Оля!

Девочка вышла на балкон. Она казалась еще бледнее и грустнее, ракушки в ее глазах были покрыты мутно-серым налетом.

- Когда твои братья родились? - спросила Марешка.

- Прошлой весной, - отозвалась Оля.

- Я сейчас к вам зайду, хорошо?

Оля посторонилась, пропуская Марешку в комнату. Посередине стояли в ряд три кроватки с деревянными решетчатыми бортиками, а в них прыгали, извивались, перекатывались ужасные скользкие существа, похожие на осьминогов с четырьмя щупальцами или на собак с содранной кожей.

- Это твои братья? - сказала Марешка, опомнившись от удивления.

Оля грустно кивнула.

- Знаешь, я иногда вспоминаю, как раньше всё было - я, мама и папа... И тогда я хочу, чтобы эти - умерли, исчезли. Или хотя бы двое из них исчезли, остался бы один. Но потом я не могу выбрать, который должен остаться, они все такие славные. И тогда я вспоминаю, что они - мои маленькие братики и я их люблю, и чувствую себя ужасным чудовищем, - Оля всхлипнула.

- Это все не настоящее, - сказала Марешка и обняла ее за плечи. - Ты на самом деле так не думаешь.

- Думаю, - тихо сказала Оля. - Мы ненастоящие, но он нас сделал из настоящих. Из наших отражений в черной воде старого колодца. Мы - то, что мы есть...

Склизские собачки без кожи встали на задние лапы в своих кроватках и грустно завыли. Марешка погладила Олю по голове.

- Где-то здесь должна быть большая серебряная бусина, - сказала она. - Как же мне ее найти?

- Я помню книжку, - сказала Оля. - Там девочка искала стеклянные шарики. И она их видела, когда смотрела сквозь дырку в камне, они тогда светились.

- О, я попробую! - обрадовалась Марешка и стала искать по карманам Боглаз, который нашла на пляже, казалось, уже много лет тому назад. Камень был приятно-тяжелым, теплым от ее тела. Марешка прищурила один глаз и стала смотреть в отверстие в центре Боглаза.

Бусина светилась серебром, она была под подушкой в левой кроватке. Ужасные зверушки сквозь камень выглядели маленькими мальчиками, совершенно одинаково напуганными, с губами, дрожащими на грани рёва. Марешка подошла к кроватке, забрала из-под подушки бусину, погладила малыша по пушистой голове. Почувствовав ласку, мальчик заплакал, и за ним тут же включились остальные двое.

- На, - сказала Марешка, отдавая камень Оле, которая стояла у двери и с ужасом и отвращением смотрела, как чудовища в кроватках лают и визжат. - Посмотри на них. По-настоящему посмотри!

Оля прижала камень к ракушке своего глаза и сдавленно вскрикнула. Ракушка раскололась и выпала, под нею был настоящий глаз - карий, блестящий от слез.

- Да вы ж мои хорошие, - сказала Оля дрожащим голосом и бросилась к кроваткам, обнимать, гладить, успокаивать. - Вы ж мои любимые!

Марешка вышла из комнаты, надевая на проволоку вторую бусину.

- "Чья нога не ступала на землю", - задумчиво сказала она. - Чья же не ступала?

Васю она нашла на прежнем месте - он был частью веранды, как один из столбов, держащих ее крышу. Когда он увидел Марешку, его глаза вспыхнули радостью и узнаванием, как будто он давно любил её и ждал, и вот, наконец, дождался. Заросший балянусами рот по-прежнему внушал ей ужас и отвращение, но, повинуясь безотчетному порыву, она подошла и поцеловала Васю в лоб.

- Где-то здесь должна быть последняя бусина, она мне очень нужна.

С огромным усилием, как будто на каждом пальце у него висело по ведру воды, Вася приподнял искривленную руку и показал на свой скрытый под ракушками рот.

Марешка поняла, что ей предстоит сделать, и задрожала. Васин палец указал ей за спину, она повернулась и увидела, что солнце уже садится, что его монета уже стала медной, что время, отведенное ей про-папой, кончается. Она повернулась к Васе, нерешительно подняла руку к его лицу.

Он прикрыл глаза - не бойся. Все будет хорошо.

С криком Марешка оторвала первые несколько ракушек, въевшихся в кожу. Потом еще и еще. Ракушки хрустели, кожа натягивалась и рвалась, Марешкины пальцы стали липкими от крови. Балянусы уходили глубоко, вместе с их коркой отрывались куски плоти, но Вася не двигался, пока Марешка не оторвала последнюю ракушку и, рыдая, не опустилась ему на колени, растирая по своему искаженному лицу слезы и кровь. Тогда он открыл глаза.

- Давай руку, - сказал он.

Марешка подняла руку к его рту и он выплюнул ей на ладонь блестящий медный шарик.

- Не плачь, - сказал он. - Я тебя так давно ждал, Марена Свароговна.

- Я - Савельевна, - всхлипнула Марешка, доставая из кармана головоломку и надевая на нее последнюю бусину. - Савельевна.

- Сама увидишь, - Вася улыбнулся разорванными губами. - Ради моей любви к тебе, Марена, закрой мне глаза.

Марешка закрыла Васины глаза своими руками, а потом поцеловала его в оба века. Он замер и стал мёртвым, а она так и сидела на его коленях, дергая бусины в своей головоломке. Как и предыдущие сто пятьсот раз, ничего не получалось.

На веранду пружинистой походкой вышел про-папа. Он казался очень довольным и напевал красивым грудным голосом: "Я вижу, как закат стекла оконные плавит, день прожит, а ночь оставит тени снов в углах..."

- Ну что? - обратился он к Марешке. - Готово? Если нет, то пойдем на пляж.

- Солнце еще не закатилось, - ответила Марешка, не поднимая на него глаз, двигая бусины.

- К чему оттягивать неизбежное? - спросил про-папа, и тут оба они обернулись на хлопанье крыльев. Третий черный голубь опустился на перила веранды.

- Почтовый голубь принес послание, - сказала птица. - Для Марены. Вспомни, кто ты есть, Марена Свароговна. Посмотри...

Голубь жалобно вскрикнул, когда про-папа одним неуловимым движением схватил его с перил, поднес ко рту и откусил ему голову острыми белыми зубами. Потом похрустел, проглотил, а тело выбросил в сад.

- Нямка! - сказал про-папа. - Съел, урча. Сорт "белдам", не иначе. На чем мы остановились, Мареш?

Закат заливал фальшивый мир-ловушку сочным медным светом. Про-папа смотрел на нее своими ракушками.

- А где мама? - спросила Марешка.

- Зачем тебе мама, когда есть я? - пожал плечами про-папа. - Нужна будет - позовем, или новую сделаем. А хочешь - ту, настоящую сюда заберем.

Марешка вздохнула, чувствуя, как собирается в ней белая, ледяная ярость, как первый буран настоящей зимы. И в ее нарастающем накале, как в свете люминесцентной лампы, она вдруг увидела богов.

Себя и его.

Она видела себя.

Прекрасная зрелая женщина в легкой тунике шла через поле, касаясь золотой рукой склонившихся колосьев.

Белая мраморная статуя воздевала ладони, призывая из земли щедрую жизнь и зеленую силу.

Темная, могущественная сущность клубилась под землей, мчалась сквозь почву, всходила ростками, поднималась в небо, дождем бросалась обратно, впитывалась в трещинки, в поры земли, потом замирала в зимнем сне.

Люди несли на палке набитое соломой чучело, одетое в рубаху последнего умершего в селе человека, подвязанную поясом последней вышедшей замуж невесты. Они пели.

Несе смерть из веси, а ново лето до веси.

Здравствуй, лето любезно, обилье зелёно!

Худенькая девочка в черной футболке лежала на холодном кафеле роскошной ванной комнаты, поскользнувшись и ударившись головой.

И она же, Марешка, стояла сейчас на веранде в несуществующем кармашке мира, куда ее заманил вот этот, темный, жадный, который хочет забрать ее, как забрал ее отца.

- Велес, - сказала Марешка огромным гулким голосом. - Я тебя знаю.

На его месте видела она прорезь древней тьмы, из которой смотрели горящие голодом глаза, видела мрачного рыцаря в тусклой темной броне, и худого старца выше деревьев, и огромного черного волка, крадущегося по подлеску к пасущемуся стаду священных быков.

- Вот тебе игра, - сказала она и бросила головоломку вверх. Она раскрутилась, вырастая, заполнила собой все небо, весь мир.

Боги Марена и Велес стояли в космической пустоте, а позади, треща, рассыпались в темную труху остатки веранды, пансионата, моря.

Золотая бусина стала Солнцем, серебряная - Луной, медная - Марсом.

Марена подняла руки, напрягла разум и провела их по сияющим небесным путям в конец лабиринта, туда, где они слились в безумной плотности точку, готовую по ее слову развернуться в новый мир.

- Я верну тебе твою реальность, - сказал Велес.

- Нет, - ответила Марена. - Её я возьму сама. Ты верни мне то, что из неё украл. Верни мне отца.

И в эту секунду она поняла, что, будучи свободной выбирать любую из своих сущностей и личин - сквозь столетия, страны и народы, сейчас она все равно выбирает девочку Марешку.

- Прости, Марена Свароговна, - поклонился ей Велес. - Мы с тобой часто в эту игру играем. Может быть, когда-нибудь я и выиграю.

Он поднял руку темнее самой ночи, прижал горячий палец к ее губам и исчез.

Марешка поднялась с холодного гладкого кафеля пустого номера пансионата. В зеркале она видела большую шишку на своем лбу, ссадину и засохшую струйку крови, сбегавшую на висок. Голова ужасно болела.

Как во сне, она вышла из ванной, прошла по комнатам к двери. Витязь на картине смотрел вдаль и чему-то улыбался. Мысли в Марешкиной голове путались, она не помнила, зачем она здесь была и что случилось. Потом, что-то вспомнив, Марешка цапнула с книжной полки толстый том Булычева и еще какой-то, с девочкой и кошкой на обложке. Прижимая книги к груди, она вышла в коридор. Дверь закрылась за ней, мягко щелкнув.

Внизу, у входа, было шумно, кто-то кричал и причитал.

Марешка спустилась и увидела карету "Скорой", каталку с маленьким, накрытым черным покрывалом телом, пустую инвалидную коляску и совершенно растерянную Любовь Ивановну.

- Ах, Мариночка, - она подняла на девочку широко раскрытые глаза. - А Васенька-то мой взял и умер. Дождь прекратился, вышло солнце, он на него взглянул, улыбнулся и умер. Как же так-то? Что же я теперь делать буду?

Каталку задвинули в карету, "Скорая" медленно двинулась сквозь сад к дороге. Дядя Миша поднялся на веранду.

- Все, увезли, - сказал он. - Отмучился раб божий Василий. Пойдем-ка со мной, Любочка. Пойдем-пойдем, тебе сейчас коньячку совершенно необходимо...

Он кивнул Марешке и увел Любовь Ивановну в дом.

Марешка присела в плетеное кресло рядом с опустевшей инвалидной коляской.

Через сад шло к дому Олино семейство - они возвращались с прогулки, промокшие, счастливые. Один из малышей сидел на папиных плечах, второй ехал на маминой спине, а третьего вела за руку Оля и улыбалась. Марешка помахала им рукой. Все трое близнецов одновременно повернули к ней головы и засмеялись.

Марешка открыла книгу.

"Коралина нашла дверь почти сразу после того, как они переехали," - прочитала она, и тут в саду раздался громкий треск, грохот, земля дрогнула и мелко затряслась.

- Землетрясение! - крикнул из глубины дома дядя Миша, и добавил несколько сочных эпитетов, с его точки зрения, подходящих к этому природному феномену.

На веранду выскочила взволнованная Марешкина мама.

- Ф-фух, - сказала она. - Ты здесь. У меня почему-то в голове мелькнула картинка, как ты стоишь у старого колодца, а досок над ним нет, и ты наклоняешься и смотришь в темноту. А тут еще и дом затрясся, я запаниковала...

Мама перевела дух. Марешка сосредоточенно думала.

- Пойдем-ка посмотрим на колодец, мам, - сказала она. - Мне кажется, нам нужно туда...

Они прошли по мокрой траве мимо разросшихся кустов волчьей ягоды, мимо дерева, гудевшего осами, мимо зарослей крапивы.

Досок над колодцем не было - обломки валялись вокруг, будто разметанные взрывом, а между дырой в земле и забором лежал на животе долговязый голый человек с рыжими волосами.

Мама ахнула, потом побежала к нему, бросилась на колени в грязь, подняла его голову и закричала, завизжала, заплакала.

- Это он, он! - крикнула она, чуть придя в себя. - Мареша, быстрее, беги, звони, "скорую", он живой, живой! Истощенный, но живой! Беги, дочка!

И глаза у мамы были - как небо после бури, как весна после зимы, как надежда после боли.

Марешка повернулась и побежала со всех ног.