Рука Возмездия

Часть первая

– Знаешь, что это?

Треивор снял со стены необычный меч: его тонкое лезвие напоминало заострённую кость, из трёх центральных пальцев кисти складывалась рукоять, а гардой служили большой палец и мизинец.

– Меч, который ты забрал у одного плохого человека, – с готовностью ответил ему сын, маленький Наивил.

– Не просто меч, а Рука Возмездия – оружие, ради одного прикосновения к которому стоит жить. Многие мечтают им завладеть, но мало кто этого достоин. Запомни его облик, возможно, именно он будет поддерживать в тебе волю к жизни.

Эти слова были последними, которые юный Наивил услышал от отца. Треивор ушёл внезапно, не попрощавшись с сыном и ничего не сказав жене. Он ушёл, взяв с собой только Руку Возмездия. А было ли ему нужно что-то ещё? Последние дни мужчина не находил себе покоя, был раздражителен и по целым часам неподвижно просиживал с любимым мечом на руках. Порою, словно выходя из транса, он резко вскакивал и в ярости отбрасывал меч в дальний угол. Но исполненный глубокого сожаления тут же подползал к нему на коленях и убаюкивал, словно обиженное дитя.

Однажды Виктимара сказала: «Папу вызвал орден рыцарей», и Наивил не усомнился в правоте её слов. Он знал, его отец – самый настоящий рыцарь и очень гордился им. Правда, хвастаться было не перед кем, их семья постоянно меняла жильё и всё потому, что плохие люди не простили его отцу убийство своего человека, того самого, у кого Треивор трофеем забрал Руку Возмездия. Наивил знал всё это и спокойно дожидался отца. Но на его ожидания отец всё не приходил и не приходил. Зато пришли те самые плохие люди.

Наивил понял это сразу, едва входная дверь с громким треском сорвалась с петель.

– Скорее прячься! – шепнула ему испуганная мать, и послушный сын мигом заскочил под кровать.

В комнату ворвались двое в чёрных одеждах и при оружии. Один из них, высокий и плечистый, грубо оттолкнул стоявший у него на пути табурет и, в два шага пересёкши комнату, приставил остриё огромного двуручного меча к горлу Виктимары.

– Где этот чёртов ублюдок?! – злобно выругался громила.

– Я не знаю! – честно призналась она, и на её дрожащей шее проступила сочащаяся красная полоса.

– Похоже, не лжёт, – рассудил бандит с обрубленным носом. – Оставь её, лучше не злить мастера.

– А я думаю иначе, – здоровяк не опускал меча, его глаза, подёрнутые кровавой пеленой, горели безумием.

– Как знаешь, – безносый показал раскрытые ладони как жест отречения от спора и вышел из комнаты.

– За что ты хочешь убить меня? – робко спросила Виктимара. – Клянусь, я сказала правду! Я не знаю, где Треивор и где Рука Возмездия!

– А я тебе верю. Но всё равно убью. Потому что ты падаль, которую именем нашего короля я поклялся истреблять! Меня не обманешь милой улыбкой. – Он прислушался, из коридора доносился ещё один голос. – Что-нибудь хочешь сказать? Я не подлый убийца и предоставляю тебе последнее слово.

– Треивор тебя убьёт! – вдруг осмелев, выплюнула она ему в лицо. – Хоргуб разрубит тебя на части! Слышишь? Тупой ты рыцарь…

Из своего укрытия Наивил плохо видел происходящее, но отчётливо слышал разговор, и его богатое воображение с лихвой восполняло зрительную недостачу. Его одолевали противоборствующие чувства. Липкая паутина страха удерживала его под кроватью, но желание защитить маму медленно высвобождало его из цепких тенёт. Рискуя быть обнаруженным, он подполз к самому краю кровати.

С отвратительным чавканием сталь погрузилась в хрупкое тело, лезвие отделило руку от туловища и утонуло в его глубине. Кровь фонтаном брызнула в стороны. Несколько капель упали Наивилу на лицо, а материнская отсечённая рука оказалась прямо перед ним. Лезвие застряло в рёбрах Виктимары, и чтобы вызволить его, громила бесцеремонно оттолкнул тело ногой. Он вытер меч кроватным покрывалом, скомкал и бросил его на труп.

В комнату вошёл третий разбойник, высокий лошадиномордый и старший из шайки. При виде трупа его холодное лицо резко ожесточилось. Он положил руку убийце на плечо и повёл к двери, словно провинившегося ребёнка. В дверном простенке он обернулся, бросил короткий взгляд на кровать, посмотрел ниже и грустно покачал головой.

Наивил лежал как прибитый. Он хотел выползти из-под укрытия, но ему мешала материнская рука, она пугала его больше, чем вся троица головорезов. Ребёнок закрыл глаза и оттолкнул её с непроизвольно вырвавшимся плачем. А затем высвободил весь накопившийся страх и высвободил невообразимую, неподъёмную для ребёнка боль. Наивил стоял на коленях в ширящейся луже крови, тряс мёртвую мать, рыдал и просил её очнуться.

Медленно волочилось время, а Наивил всё смотрел в холодные расширившиеся от боли мамины глаза и не знал, как ему дальше быть. Он приставил к её телу отрубленную руку и замотал Виктимару в покрывало, оставив обнаженным только лицо, кое-как затащил её на кровать, лёг, положил на неё голову и уснул.

Когда первые слабые лучики проползли в помещение сквозь мутное слюдяное окно, Наивил поцеловал труп в холодную щеку, взял лопату и ушёл в лес.

Его дом располагался в подлеске и на отлёте от соседей. Никто из селян не слышал предсмертных женских криков, разве собаки отчаянно волновались на железных цепях. Потому Наивил мог не страшиться быть потревоженным в скорби и собственноручно довести замысел до конца. Поделись он горем с первым же соседом, и его не оставили бы с этой ужасной бедой наедине. А только Наивил не хотел просить помощи – помогать нужно было прежде, когда было кому помогать.

Он рыл могилу без слёз, но с затаённой ненавистью ко всему человечеству. Он ненавидел отца, который бросил их, и ненавидел соседей, которые не спасли его мать. Не один час понадобился ребёнку, чтобы вырыть могилу, способную уместить взрослого человека. Затем он выволок мать на покрывале, погрузил в тачку и отвёз. Конечно, вырыть могилу гораздо сложнее, чем засыпать, но похороны матери потребовали от сына всех его немногих оставшихся душевных сил. Пока она была с ним рядом, хотя бы и мёртвая, он по-детски наивно в глубине сердца ожидал благоприятного исхода. Быть может, она только крепко уснула и вот-вот очнётся, быть может, вдруг явится добрый волшебник и пробудит её от долгого сна. Но этого не произойдёт, если её засыпать землёй, ведь только тогда мама и в самом деле окажется мертва.

Окончив горькую работу, Наивил установил в изголовье могилы выщербленный валун и опустился рядом. Теперь оставалось вырыть вторую могилу или не тратить на это силы, а просто лечь рядом и умереть. Ибо как жить дальше, ребёнок не понимал.

Но вдруг его окликнули по имени, и Наивил узнал голос дяди. Он мигом забыл былые обиды и со слезами бросился в успокоительные объятия.

Внезапная смерть сестры тяжело ранила Суроила, и ему дорогого стоило хранить мужество в присутствии племянника и жены. Боль утраты множилась мнимой виной и сопричастностью, ибо он хорошо знал тёмное прошлое Треивора и догадывался, что оно ещё отзовётся бедой для его сестры. На этой почве у них часто разгорались ссоры, Суроил не признавал зятя и не желал находиться с ним под одной крышей. В их последнюю встречу взаимная ненависть обернулась дракой. Именно тогда, больше года назад, Суроил обещался не приходить в сестрин дом. Наивил был свидетелем этой сцены, но в его глазах злобный крикливый дядька тогда вновь ни за что набросился на его любимого отца.

Старая неприязнь к дяде оказалась столь сильна, что даже теперь, когда Наивил больше, чем когда-либо нуждался в защитнике, она не позволила занять это место Суроилу. Мужчина вырастил троих собственных сыновей, однако его строгий воспитательный подход оказался чужд избалованному Виктимарой Наивилу. В его наказах ребёнок видел тиранию и вспоминал обидные, брошенные его отцу слова. Впрочем, возможно, Суроил и впрямь был к племяннику неоправданно строг, ибо видел в нём сына ненавистного Треивора и причину смерти любимой сестры. Едва Наивил воспрянул духом, отрешившись от горя, дядя стал нагружать его тяжёлой физической работой, наказывая розгой за малейшую провинность и любой пустяк. Тогда единственным спасением для мальчика становилась ласковая тётя Нанна, и когда она переступала мужу путь, бородатый великан вдруг стихал и опускал уже поднятую розгу.

Печальное известие разнеслось по деревне стремительно. Крестьяне ободряли мальчишку тёплыми словами и сладкими угощениями, однако в то же время в разговоре с дядей эти заботливые старички и соседушки резко и гневно бранили Треивора. Они называли его пройдохой, по которому плачет виселица, и все как один виноватили в убийстве жены.

– За что они ругают папу? – спросил однажды тётю Наивил.

– Не слушай их. У некоторых людей есть потребность кого-то ругать. Ты умный мальчик, и должен понимать, что всё это глупости и пустые наветы.

Но такой ответ не удовлетворил детского любопытства, и, набравшись смелости, с тем же вопросом Наивил обратился к дяде.

– Раз говорят, значит, тому есть причины, – холодно ответил Суроил и на том был намерен кончить диалог.

– Я знаю, зачем они приходили! – выкрикнул Наивил, когда дядя уже повернулся к нему спиной. И на его вопросительный взгляд добавил: – За Рукой Возмездия!

Суроил прихмурился, подошёл ближе, присел на колено, став одного роста с племянником, секунду помолчал, а затем серьёзно произнёс:

– Но меча они не нашли, его забрал твой отец. Верно?

– Да, этот меч для папы очень дорог.

– Дороже собственной семьи?

Наивил не улавливал течения дядиных мыслей.

– Это оружие, ради одного прикосновения к которому стоит жить! – убеждённо выкрикнул он.

Суроил усмехнулся.

– Какая глупость! Я думал, твой отец был только вором, но теперь выясняется, он ещё идиот.

Ничто не задевало Наивила так сильно, как оскорбление отца – человека, на которого он всегда стремился походить.

– Зачем ты так говоришь?! Зачем оскорбляешь папу?! Он настоящий рыцарь и гораздо лучше тебя!

– Заткнись! Я устал от твоего детского лепета. Имей мужество признать правду. Твой отец был вором, хуже того – убийцей. Я знаю, потому что сам привёл его в гильдию воров!

– Ты лжёшь! – Наивил сжал кулаки и стиснул зубы.

– Думаешь, почему твою семью преследовали бандиты? Треивор выкрал у гильдии Руку Возмездия!

– Папа добыл его в честном поединке! Он наказал разбойника и забрал его меч!

– Ха! И ты поверил в эту дурацкую историю? Между прочим, я мог бы сообщить гильдии о местах, где твой отец прятался. Но мне было жалко сестру и тебя, бестолковое ты дитя! Это я помогал вам скрываться и уводил гильдию на ложный след! Но рано или поздно они должны были вас найти. Запомни, Наивил, – Суроил наставительно поднял палец. – Это не разбойники убили твою мать, это сделал твой отец – ублюдок и мерзавец, человек, отвратительный даже по меркам воров.

Наивил не управлял собственным телом. Лишь услышав трескучий хлопок, он вдруг понял, что влепил дяде звонкую заушину. В ужасе от содеянного он попятился, оступился, упал, резко подскочил и вылетел стрелой со двора.

А Суроил так и стоял на колене, настолько его потрясла выходка племянника.

Следующие дни Наивил стыдливо прятал глаза и с трепетом ожидал неизбежной и жестокой расправы. Но его поступок окончательно уверил Суроила в неисправимости племянника, он перестал давать ему поручения, не заговаривал с ним и будто вовсе не замечал. Лишь когда потребовалось рубить курицу, он подозвал мальчишку, всучил ему топор и сказал:

– Хочешь узнать, кем на самом деле был твой отец? Заруби эту курицу, тогда поймёшь.

Суроил привычным образом одной рукой держал птицу за крылья, так что она висела смирно, не противясь печальной судьбе. Но когда таким же образом маленькой слабой рукой её попытался удержать Наивил, она вдруг вырвалась, перемахнула забор и убежала, испуганно квохча, в спасительный курятник.

– Теперь иди и лови, – бесстрастно велел дядя. – С этого и стоило начинать.

После долгой изнуряющей погони курица всё-таки оказалась в руках Наивила. Он положил её набок на замаранную старой кровью и прилипшим пухом колоду, левой рукой удерживал, правой занёс топор. Суроил отошёл в сторону и предостерёг:

– Гляди, пальцы себе не отруби.

Одним ударом Наивил не сумел отделить голову от тела, а второй удар обезумевшая от боли курица уже не дала ему совершить. Размахивая крыльями, она бездумно носилась по двору, не видя ничего, врезалась в стены сараев и падала. Недорубленная голова безвольно свисала набок и не повелевала агонизирующим телом, а из оголённой шеи фонтанными струями выплёскивалась кровь. Наконец курица умерла и затихла в луже сена, помёта и крови.

– Понравилось убивать? – едко спросил Суроил племянника.

– Нет, – честно признался тот.

– А твоему отцу нравится, иначе бы не убивал.

– А разве тебе нравится рубить птицу? – с вызовом бросил Наивил.

– Для меня это необходимость и нужда.

– Так и для папы это необходимость! Но он рыцарь и убивает только злых людей!

– Рыцарь! – Суроил рассмеялся. – Если только плаща и кинжала. – Но мальчик не понял, потому он пояснил. – Верно, что рыцари лелеют своё оружие, но какой рыцарь будет носить меч, вырезанный из человеческой руки?

– Это трофейное оружие! – убеждённо воскликнул Наивил. – Не папа его таким сделал! Но даже если меч выковали служители зла, это не значит, что его нельзя использовать во имя добра!

– Здесь ты не прав, – возразил Суроил. – Рука Возмездия не обычный меч, а волшебный. Только его магия тёмная и несёт одно лишь зло. Эта тьма подкрепляет наши самые нехорошие мысли, она заражает всё вокруг и в первую очередь обладателя меча. Если в твоём отце и оставалось нечто доброе, оно утонуло в той тьме, которую взрастил в нём меч, совершив хотя бы одно убийство его руками. Этот меч был в твоём доме больше года, он обволакивал всех вас тьмой, так что я не удивлюсь, если и над тобой он получил определённую власть. Но ты всего лишь ребёнок, ни в чём не повинный, но способный прожить долгую счастливую жизнь. Если только в твоей жизни не найдётся место для Руки Возмездия. Скажи, Наивил, ты часто думаешь об этом мече?

– Я думаю о нём постоянно, – признался ребёнок. Он не считал это зазорным и не видел причины лгать.

Суроил сокрушённо потряс головой, в этот момент он не походил на жестокого нелюбимого родственника, но выглядел заботливым и бесконечно разочарованным дядей.

– Выбрось его из головы. Это мой самый большой наказ. Это всё, о чём я тебя прошу.

Наивил не собирался этого делать. Ему было довольно и повседневных дядиных поручений, а потому свобода в мыслях была для него особенно дорога. Больше того, он сознательно вызывал в памяти образ костяного меча, воображал в лошадиной лучевой кости, которой фехтовал с соседскими мальчишками, и теперь видел его во снах.

Часть вторая

Когда Наивил немного подрос, то выразил желание изучить письменность. Тётю очаровала эта идея, и в мечтах она уже видела племянника писарем, деревенским старостой, а то и святым духовником. Но дядя резонно отметил, что в деревне нет грамотеев, и чтобы косить пшеницу, не надобно знать, как именуются чернильные крючки.

– Я стану рыцарем, а не писарем, – возразил Наивил тёте. – Рыцарство гораздо почётней. Но для того мне необходимо уметь читать указы и составлять письма. Ездить на лошади я уже умею, осталось научиться обращаться с копьём и мечом.

Суроил засмеялся.

– У меня есть топор, коса, грабли, вилы, а ещё мотыга и заступ. Вона сколько оружия! Выбирай, что по душе. Будешь пшеничным рыцарем, а то и лордом Кочетом! И герб: ты верхом на петухе и с тяпкой, несёшься по пшеничному полю. Петух, конечно, в красных сапогах со шпорами.

Наивил смутился тем, как дядя высмеял его заветную мечту, но тётя пришла ему на помощь.

– А ведь Белослав состоял у короля на службе. Грамоты он может и не знать, а с мечом точно обращаться умеет.

– И речи не может быть! – грянул Суроил. – Меч – оружие войны и смерти! Честному крестьянину это знание ни к чему!

И вновь Наивил в душе воспротивился решению дяди. Не будет он гнуть спину под жарким летним солнцем в поле, а уйдёт в город и станет рыцарем, как и сказал. Отец его был рыцарем и не марался крестьянской волокитой, а жили они безбедно при сахаре и с мясом на столе.

Неосторожно оброненные слова тёти вселили в Наивила большую надежду, и на другой день он украдкой проскочил к соседу.

– Ратное знание ещё никому не повредило, – ответил ему Белослав. – Я поговорю с твоим дядькой.

– Свое слово я уже сказал, – упорствовал Суроил. – Махать мечом – дело бестолковое и крестьянину ненужное. Рыцарем же ему никогда не быть, для того мало одного желания, тут и деньги нужны, и родословная. Ты бы сам, Белослав, чем потакать, втолкуй лучше мальцу эту простую истину.

– Рыцарем может и не стать, – согласился Белослав. – А добрым ратником – это, пожалуйста. Королю всегда нужны воины, а воинская служба – дело благородное.

– Война – дело богопротивное, а воин – нахлебник, сидящий на крестьянских плечах. Пускай Наивил не понимает, но я желаю ему добра. Так что кровь проливать он будет только скотине, а сеять не смерть, но зерно. Нет моего дозволения, и не будет на это гадкое дело. И тебе, Белослав, я запрещаю обучать Наивила.

– Запрещать ты можешь племяннику, а мне ты не командир. Но, хозяин – барин, больше я с тобой об том не стану толковать.

Разговор состоялся во дворе Суроилова дома, а Наивил украдкой его подслушал, стоя у открытой двери в сенях. Как и прежде, с дядиным наказом он не посчитался и вскоре вновь явился с прежней просьбой к Белославу.

– Я не стану лгать твоему дяде, – сразу предостерёг тот. – И коли спросит, прямо ему всё скажу. Но и тебя я не прогоняю. Ежели не боишься дядиных розог, я беру тебя в ученики.

С того дня Наивил засиял от счастья. Чистил ли коровник, крутил колодезный ворот, а улыбка не сходила с его лица. Иной раз ему больно доставалось деревянным мечом, который выстругал для обучения Белослав, но даже тогда его счастье не умалялось. Ушибы и синяки он принимал с благодарностью, как следы ценных уроков, никогда не жаловался и не просил у строгого наставника дозволительных юному возрасту поблажек.

Необычайное поведение племянника не осталось незамеченным дядей, и, зная бунтарский характер Наивила, он догадывался, где тот постоянно пропадает. Да и сам Белослав, как и остерегал ученика, от людей не таился. Вскорости вся деревня осуждающе гудела. Говорили, отставной вояка на седых волосах возвратился в детство, дерётся с несчастным сиротой на палках и муштрует его, как последнего солдата.

Утвердившись в догадках, Суроил не устроил племяннику сцены, а только подозвал его и спокойно сказал:

– Мне известно о твоих занятиях с Белославом. Нет, не бойся, я не стану тебя бранить. Многажды пытался, а без результата, такой уж у тебя бараний норов, прямо как у твоего отца. Лучше постараюсь тебя понять, хоть и трудно мне это. Принеси-ка деревянный меч, покажи, что умеешь. Может статься, я проникнусь твоей мечтой и своё благословение дам.

Наивил загорелся надеждой, – неужели дядя пошёл навстречу и готов хотя бы попытаться его принять? Он принёс меч, не спросивши учителя, и стал демонстрировать Суроилу те простые движения, какие успел узнать за эти немногие дни.

– Это мне непонятно, – наблюдая за ним, признался дядя. – Ты мне покажи, как будешь действовать в бою.

Он вооружился вилами и совершил пару пробных выпадов.

– Против вил я ещё сражаться не умею, – робко признался Наивил.

Но дядя его не слушал и продолжал наседать. Его удары становились решительней и быстрее, а лицо превратилось в холодную равнодушную маску. Наивил с возрастающим страхом пятился, понимая, что их поединок давно перестал быть тренировкой или игрой. Он удерживал деревянный меч обеими руками и только чудом успевал отскочить в сторону и отвести удар. Суроил был гораздо сильнее, и для победы ему не требовалось знать даже азов дуэли. Единственным обстоятельством, продлевающим бой, было опасение мужчины тяжело ранить ребёнка. Его намерение было иным.

Скользнув по мечу и почти не утратив силы, зубья вил больно впились в пальцы Наивилу. Мальчик вскрикнул, выронил меч, и в тот же момент бой прекратился.

– Какая досада, – саркастично заявил Суроил, рассматривая кровоточащие ладони племянника. – Этими руками ты ещё нескоро сумеешь держать меч.

Наивил перестал всхлипывать, резко вырвал ладони из дядиных рук и посмотрел на него сердито.

– А я всё равно научусь сражаться, как бы ты мне ни мешал.

К его большому разочарованию тренировки пришлось приостановить. Белослав вправил ему переломанные пальцы и замотал ладони тканью, но большего сделать не мог. Однако дядя получил и обратную сторону монеты – больные детские пальцы не были способны не только управлять мечом, но и садовым инструментом, а равно не удерживали даже вёдер воды. Наивила освободили ото всех домашних обязательств. Боясь пораниться, он не играл в подвижные игры с друзьями и на долгий месяц сделался затворником в своей комнате.

Белослав посоветовал ему рисовать и тем разрабатывать непослушные пальцы. Из города он привёз мальчику бумагу и краски – вещи, каких невозможно найти в глухой деревне. А чтобы не зависеть от дневного света, мальчик принёс из родительского дома свечу. Казалось, сущий пустяк, а и такая мелочь была далеко не в каждой избе. Завидев свечу, Суроил небрежно фыркнул и назидательно изрёк:

– Свеча в крестьянской избе не надобна, довольно и лучины, ежели ночью вдруг что стряслось. Как солнце ложится, так и человеку спать должно, и чем сумерничать, лучше бы зоревал.

Первыми рисунками у Наивила выходили только цветные кляксы, но помалу пальцы его окрепли и приобрели сноровку в художественном ремесле. Неожиданно для себя он полюбил рисование и делал в нём успехи, какие не мог отрицать даже сварливый Суроил.

– Похоже, то оно, похоже, – отвечал он жене, разглядывая рисунок их вороного жеребца Оникса. – А всё одно от бумагомарания проку нет. Жить Наивилу рисунки не помогут.

– Мальчик может стать художником, – возразила Нанна. – Не всем же сено косить!

– Не всем, есть и другая полезная работа, – важно согласился Суроил. – Мясником может стать, бочаром, горшечником, а то и кашеваром. Да мало ли кем? А только неисправим наш бедовый Наивил, уж сколько раз я в том убеждался. И чем бестолковей ремесло, тем сильней оно его манит!

Не одобрял он увлечения племянника, но до поры считал безвредным, оттого не встревал. Да и полагал, как заживут пальцы, и приладит он ребёнка к работе, у того не останется времени на подобное пустое баловство. Но однажды захотелось ему посмотреть рисунки. Некоторые он даже отмечал для себя и подумывал искренне хвалить юного художника. И тут на глаза ему попался до отвращения знакомый предмет.

– Это ещё что?! – выкрикнул он, вперившись диким взглядом в племянника. Но тот изумлённо смотрел на костяной меч и причины дядиного гнева не понимал.– Забудь о нём! Я тебе уже говорил об этом и не перестану напоминать! Даже и на бумаге этой мерзости в моём доме не будет!

Он разорвал рисунок пополам, сложил половинки, намереваясь разорвать ещё раз. Но тут Наивил изо всех сил вцепился пальцами в его руки.

– Не надо, оставь! Я старался…

Суроил помедлил, опустил взгляд на его пальцы.

– Выздоровел, значит, и от работы отлыниваешь. Коров иди встречать, а после напои и птицу закрой. И почему в доме так сорно? Тётке твоей некогда прибраться, вот и помог бы, чем ерундой маяться. Вижу, совсем тебя разленило бумажное баловство. Дай-ка сюда, – придержав одной рукой мальчишку, он схватил всю стопку рисунков, бросил в печь и закрыл заслонку. – А краски я соседским детям отдам. Поигрался и довольно, чай не маленький.

Но выполнить угрозу он не успел, Наивил спрятал краски и оставшуюся бумагу в стогу сена, да и после не раз перепрятывал. Доставал их он только в часы, когда дядя уходил в поле. Тёти он не страшился и даже поверял ей свои работы. Поначалу он рисовал натюрморты, животных и простые деревенские пейзажи. Но с годами яркие рисунки сменились картинами жестокими и мрачными.

Нанна рассматривала сцену кровавого побоища. Сквозь багровое небо неслись чёрные латники на взмыленных конях, а под тяжёлыми копытами лежали изувеченные трупы с расширенными от ужаса глазами и разверстыми чёрными ртами. Женщина зажмурилась и потрясла головой, чтобы освободиться от жуткого наваждения.

– Кто это?

– Невинные, ставшие на пути тьмы, – ровным голосом ответил Наивил.

– Раньше ты не рисовал таких страшных картин.

– Раньше я не думал, что такое возможно.

– Тогда что тебя натолкнуло на подобные мысли?

– Рука Возмездия. Он мне показал.

Нанна испуганно заглянула ему в глаза. Когда они успели потемнеть? Когда они стали смотреть так отрешённо?

– Наивил, этого не может быть.

Она продолжала считать его мечтательным ребёнком, но теперь этот бывший ребёнок смотрел уже на неё как на малое неразумное дитя.

– Тебе, тётя, я всегда говорил правду.

– Но как? – одними губами спросила она.

– Я слышу его голос во сне.

Нанна растерялась. Впервые за много лет её простая вера в силу добра пошатнулась.

– Этот колдовской меч даже сейчас имеет власть над твоей душой. – Она отступила на шаг, но затем порывисто обхватила племянника и заплакала. – Наивил, дорогой мой, прошу, никогда больше не заговаривай с ним!

– Его зловещий шёпот лишает меня покоя и отравляет мою жизнь, – признался он и поник. Однако тут же вскинулся, и глаза его загорелись пламенем. – Но я обещаю, что найду Руку Возмездия и уничтожу! Дядя был прав, это оружие зла и его нельзя обернуть во благо. Но он ошибался, запрещая мне брать уроки фехтования. Ибо для победы над столь грозным противником мне потребуется даже больше мастерства, чем способен предложить Белослав.

Это была последняя откровенность, которую он преподнёс тёте. После он ещё больше погрузился в себя и своими намерениями делился с одним Белославом. Суроил с ним почти не разговаривал, вконец оставив попытки наставить его на правильный путь. Но для Нанны, его прежней поверенной, отдаление племянника стало тяжким испытанием.

– Раньше ты мне всё рассказывал, – с лёгким укором призналась она ему.

– Раньше, тётя, я о тебе совсем не заботился, но сейчас понимаю, что в своей работе должен оставаться один. О моих намерениях известно только Белославу, однако он старый воин, и готов умереть во благое дело. Но я признаюсь, ибо стыжусь оставлять тебя в неведении. Скоро я уеду из деревни, и уеду навсегда.

Ночью свирепствовала непогода, торопливый ливень маршировал на крыше, а звучный гром заглушал надсадный собачий лай. Наивил ворочался под одеялом, ветер проникал в его сон и обращался зловещим шёпотом.

Он стоял на краю голого утёса в бесконечной пугающей темноте. Яростный холодный ветер трепал его длинную льняную рубаху, хватал за ворот и норовил столкнуть. Путь Наивилу преграждал высокий рыцарь в серебряных доспехах и с белым мечом.

– Ты надеешься меня уничтожить? – строго вопросил рыцарь и приблизил к его горлу меч.

– Не пугай меня пустой угрозой, ты не убьёшь меня в собственном сне.

Рыцарь опустил оружие.

– Верно, у меня нет такой власти. А всё же мне любопытно, чем я заслужил твою неприязнь. Разве не я был предметом твоих мечтаний? И не ты ли говорил, что ради одного прикосновения ко мне стоит жить?

– Я слепо твердил отцовские слова, а теперь понимаю, насколько заблуждался. Я много думал о необычайном поведении отца, предшествующем его исчезновению. Мне кажется, я нашёл ответ. Ты проник в его душу и свёл с ума. Не исключаю, ты требовал моей и материнской смерти. Отец ушёл, чтобы защитить нас. И я помню его безумный озлобленный взгляд и убеждён, он хотел тебя уничтожить.

Рыцарь насмешливо покрутил ус.

– Однако у тебя было время обелить отца. Занятная получилась история. И не хочется лишний раз вспоминать, что твой любимый отец был лицемерным убийцей и вором.

– Не тебе рассуждать о лицемерии, лживое творение! Ты принял этот благородный облик единственно, чтобы меня позлить?

– А ты сообразительный! Обычно я выгляжу иначе, несколько меньше и стройней. Но отложим досужие разговоры. Как ты намерен меня уничтожить? Очевидно, этого не удалось твоему отцу, иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

– Тебе это необязательно знать.

– Нет, мне интересно – как? Предупрежу сразу, чтобы ты сберёг силы: я крепче, чем кажусь, и меня нельзя сломать. – Он повертел головой прислушиваясь. – Это петух кричал? Погоди просыпаться. Спроси об отце, ты ведь хочешь о нём спросить.

– Ты убил его? – догадался Наивил.

Рыцарь поклонился.

– И теперь я пришёл за тобой. Пойми, это не ты меня ищешь.

Наивил не хотел трусливо бежать и о своих намерениях отправиться в путешествие открыто заявил тёте, а затем и дяде. Из родительского дома, в котором он провёл последний год, юноша принёс суму со скудными дорожными припасами: водой, сухарями и сушёными грибами. Белослав вооружил его настоящим мечом, а также дал денег для выкупа Оникса. И коли не деньги, Суроил, давно не вовлечённый в судьбу племянника, с лёгкой руки отпустил бы его на все четыре. Теперь же он завёл разговор.

– Что, проел отцовские запасы и решил по миру пойти? И настолько опостылела жизнь с родной тёткой и дядькой, что задумал подальше бежать?

– Я не бегу, – возразил Наивил. – Так бы и не прощался. И коня бы соседского взял. А всё же Оникс мне других лошадей ближе, привязался я к нему, вот и прошу продать.

– Только к скотине и привязался, – проворчал Суроил, но выкуп принял. – Что же, никак в оруженосцы решил напроситься, а то и сразу в рыцари, чего тянуть?

– Я за мечом еду.

– Дурень ты, однако. Будь жива твоя мать, нипочём не отпустила. А я с тобой уже намаялся. Делай что хочешь, куда хочешь, иди.

– Ты не держи на меня зла, дядя, в мире и без того довольно зла.

Суроил только отмахнулся.

– Наивил, не уходи, – попыталась удержать его Нанна. – Оставайся, будем вместе хозяйство вести. Наши дети давно выросли, так ты мне теперь совсем как сын. От дурных снов мы тебя избавим, к знахарям сходим или в храм. У всех бывают ночные кошмары, и не такая это причина, чтобы родные земли оставлять.

– Это не только сны, тётя, я уже об этом говорил. С каждым днём Рука Возмездия всё сильнее проникает в мою душу и теперь преследует меня и наяву. Её злобный бессвязный шёпот даже сейчас звучит в моих ушах. Она мешает мне жить, и я знаю только один способ заставить её замолчать.

– Уничтожить меч? Но тебе же известно, он проклят, и его нельзя сломать!

– Тогда я завладею им и попытаюсь выкупить свою жизнь.

– И куда ты пойдёшь? Где собираешься его искать?

Суроил лукаво сощурил глаз, набрал в грудь воздуха, но смолчал. Наивил смущённо отвёл взгляд. Он не хотел разочаровывать тётю, но и лгать не собирался.

– Есть знающие люди, они помогут.

Часть третья

Спустя два дня пути Наивил спешился на перепутье, зашёл в придорожный шинок и обратился к шинкарю:

– Я ищу человека.

Мужчина смерил гостя оценивающим взглядом: небольшой рост, посконная рубаха, редкий волос над губой едва начал темнеть.

– Что, за батькой мамка послала?

Он засмеялся своей шутке, но Наивил даже не улыбнулся.

– У меня нет ни отца, ни матери, но здесь я хочу найти семью.

– В сынки не возьму. Говори яснее.

– Я ищу гильдию.

Шинкарь поковырялся в зубах.

– Маловат ты для таких друзей, приятель. В погреб лучше сходи, у меня пиво заканчивается.

Примеряясь к огромному дубовому бочонку, Наивил подумал, что это и есть отборочное испытание, о котором упоминал Белослав. Принеся тяжеленную бочку, он докажет, что хоть лицом ребёнок, а может вести взрослый разговор. Он уже начал кантовать бочку, когда вдруг услышал до отвращения знакомый голос:

«Что ты творишь?»

В пивнице кроме него никого не было, однако голос звучал не извне.

«Не лезь в мою голову и не пытайся помешать!»

«Я замолчу, если хочешь, но тогда ты провалишь испытание», – предостерёг меч.

«Объясни».

«Воры не ценят грубой силы. Они побеждают хитростью, а ещё любят прятаться в тенях. Чего стоишь?! Я подсказал достаточно. Оставь бочку в покое и начинай искать!»

Слабый свет проникал в пивницу сквозь открытую ляду, так что всё подземное помещение пребывало в полутьме. Двигаясь вдоль стен, Наивил ощупывал каждую полочку, каждую бутыль и кирпич в поисках скрытого механизма. Ничего подобного он не находил. Единственной вещью, удержавшей его внимание, стала небольшая железная клеть. Присмотревшись, он обнаружил в её глубине огромную чёрную крысу, она сидела неподвижно, только шевелила длинным носом, принюхиваясь к незнакомому запаху. Очевидно, это был крысобой, натренированный для охоты на других крыс. Их создавали, запирая крыс в тесном ограниченном пространстве, клетке или бочке, откуда они не могли самостоятельно выбраться. Крысы начинали поедать друг друга от голода, пока не оставалась одна самая сильная. Обретя свободу, она охотилась на других крыс, отныне полагая их своей добычей. Крысобоев часто брали на корабли, держали на мельницах и в других лакомых для крыс местах, так что не было ничего удивительно обнаружить такого и в пивнице шинка.

И всё-таки эта большая чёрная крыса не давала Наивилу покоя, слишком она была опрятна, ухолена и не имела характерных боевых ран. В углу, заваленную трухлявыми досками, он нашёл крысиную нору, за которой, вероятно, крысобой и присматривал. И не столько разгадав секрет гильдии, как, поддавшись обыкновенному мальчишескому любопытству, он выпустил крысобоя перед норой. Крыса без раздумий скользнула под глинобитную стену, однако была такой толстой, что едва не застряла на входе норы.

Наивил пребывал в напряжённом ожидании, он испугался, что совершил роковую ошибку и теперь, оставшись без крысобоя, шинкарь точно не сведёт его с гильдией воров. Право, на что он надеялся, выпуская крысу? Думал, она принесёт ему мистический пропуск в гильдию воров? Он не имел оснований полагать, что крыса вообще вернётся. Ему следовало посоветоваться с Рукой Возмездия, и теперь он почти жалел, что меч перестал с ним разговаривать. Сам он начать диалог первым стыдился.

Подготавливая себя к неблагоприятному исходу, он разглядывал бочки и вдыхал хмельные пары. Его мысли уже текли в ином русле и выискивали утешительный приз. Наивилу было тринадцать, однако до сих пор ему так и не довелось пробовать алкоголя. В его годы Суроил был знатным ендовочником, да и теперь на старости продолжал пенить губу. Нередко, напившись до беспамятства, он лежал в собственных нечистотах, а когда трезвел, вымещал ненависть и отвращение к самому себе на племяннике. Образ пьяного расчеловеченного создания, приходящегося Наивилу по крови дядей, отпечатал в его душе тавро омерзения ко всему спиртному. Однако прежде юноша и не испытывал потребности затуманить дурманом горькую обиду, не имел к нему свободного доступа и не дышал им добрую половину часа. Рассудив, что всё равно уже надышался алкоголем, а не завершать дела ему претило, он потянулся к бочоночному вентилю, когда вдруг услышал писк.

Подскочив к норе, так что едва не перевернул пивную бочку, Наивил с изумлением увидел крысобоя внутри клетки и маленький кусочек сырого мяса подле норы. Выросши в деревне, он видел воочию внутренние органы животных и догадывался, что перед ним. Эта догадка скривила его лицо в брезгливой мине.

«Что это?» – спросил он для надёжности.

«Крысиное сердце», – бесстрастно ответил меч.

«И что мне с ним делать?»

«Это твоя доля».

Наивил запер крысобоя и вернул клетку на полку, взял крысиное сердце двумя пальцам, закрыл глаза и потянул руку ко рту.

«Подожди. Сперва разденься, так будет удобней».

Юноша припрятал меч, одежду и башмаки за досками и, сдерживая рвоту, проглотил сырое крысиное сердце. Мир закружился серой дымкой, расширился и бросил его в размытую глубину. Казалось, света в погребе прибавилось, но сами предметы утратили контуры. Прежде приглушённые голоса постояльцев звучали ниже, и теперь Наивил мог разобрать их слова. А ещё очень сильно и стремительно стучало собственное сердце, так что сложно было не замечать этого стука. Обоняние – наиболее слабое из человеческих чувств – изменилось до невообразимости. Его новый нос плавал безвольной лодчонкой в океане оглушающих запахов, но научись Наивил ею править, и стал бы доверенным кравчим, способным учуять отраву в государевом кубке за версту. От изменённого мировосприятия Наивил зажмурился, но когда открыл глаза, картинка всё равно двоилась, и ему никак не удавалось совместить изображение обоих глаз.

Он прошмыгнул в норку, но неверно оценил расстояние и ушибся о стену. Затем ушибся снова, слишком сильно подпрыгнув и ударившись головой о потолок. И прошло ещё несколько мгновений, прежде чем он научился управлять новым телом. В отдаление доносились возня и шуршание, а в голове возникали образы не родственных, но подобных ему крыс. Встреча с другими крысами Наивила совсем не прельщала, ему казалось, туземцы легко разоблачат в нём чужака, и тогда могучий человеческий разум, сжатый в крошечный крысиный мозг, окажется беспомощен перед животными рефлексами.

Следуя запаху крови, вскоре Наивил очутился в отнорке, по-видимому, трапезной. Пол усыпала мука траченных злаковых зёрен, а свежая не догрызенная тушка определённо являлась последней жертвой крысобоя. Наивила поразило, с какой аккуратностью охотник вырезал сердце добычи, словно пользовался не зубами, но хирургическим ланцетом. Надо полагать, он делал это не один раз. Но пока Наивил разглядывал и, забывшись, с необоримым интересом обнюхивал тушку, сбылось его худшее опасение.

Закрывая дорогу к отступлению, в проходе стояла жуткого вида грязная серая и всклокоченная крыса. Её вибриссы были обгрызены, ухо разодрано, на месте одного глаза зияла дыра, и не хватало половины хвоста. При ходьбе крыса сильно припадала на трёхпалую лапу и беспрерывно стучала огромными кривыми зубами, и при этом из её глотки вырывался омерзительный хриплый треск.

Наивил непроизвольно вскрикнул, и хотя все его мысли были поглощены страшной крысой, он успел отметить, что для крысиных ушей его голос не напоминает высокий писк, но звучит гораздо ниже. Он прижался к дальней стене в надежде, что крыса удовольствуется трупом. Но она не обращала на тушу внимания и продолжала медленно хромать к нему.

Наивил тыркнулся в одну сторону, в другую – крыса качала головой, не спуская с него единственного чёрного глаза. Присмирев, он подпустил её ближе, а затем резко прыгнул, намереваясь проскочить мимо с её уязвимой стороны. Но умудрённая в схватках крыса предвидела этот манёвр, кинулась наперехват, подцепила меньшего по размеру Наивила за брюхо и прижала к стене. Он снова вскрикнул, и на этот раз гораздо пронзительней. Но некому было прийти ему на помощь, и он отчаянно пожалел, что закрыл крысобоя. Много приёмов показал ему Белослав, но кто бы предположил, что своё первое сражение он проведёт в крысином обличье? Эти и сотни других мыслей единовременно пронеслись в его голове. Но то были пустопорожние мысли, ненужные и сейчас даже вредные.

Отрешившись от них, Наивил доверился животным инстинктам. Он извернулся под немыслимым углом, и его зубы почти мгновенно вырвали противнице оставшийся глаз. Серая крыса разжала хватку и дико взвыла. Пользуясь свободой, Наивил бежал прочь из отнорки, а его мучительница, сама того не ведая, переключила злобу на недоеденный труп.

Наивил не заметил, когда сухая глина сменилась рыхлым грунтом, и как оказался внутри уже другой глинобитной стены. Идя на свет, он выбрался из норы и осмотрелся, насколько это ему позволяло слабое крысиное зрение.

Чадящий факел на стене наполнял маленькое помещение ярким горячим светом. Мужчина сидел за столом спиной к большой окованной двери. Услышав шуршание у ног, он опустил взгляд и торжественно воскликнул:

– Ага! Ещё один!

Голос его, не бас, а всего только тенор, для крысиных ушей звучал рокотом небес. Мужчина наклонился и поднёс ему ладонь. Его действия выглядели непривычно медлительными, так что, невзирая на разницу в силе, Наивил не испугался, понимая, что в любую секунду сумеет сбежать. Он взобрался на ладонь. Мужчина распрямился и поднёс его к своим глазам. От неожиданности Наивил вздрогнул: он не видел этого лица с отвратительным обрубленным носом много лет, но узнал сразу – оно принадлежало одному из трёх головорезов, явившихся за его отцом.

– Не бойся, – усмехнулся мужчина. – Ты прошёл второй этап испытания гильдии – всегда доверяй братьям-ворам. – Он присмотрелся. – Ты ранен? Не переживай, порошочник тебя залатает.

Наивил едва удержался, чтобы не укусить его за палец, он уже опустил голову, но в итоге только ткнулся носом ему в ладонь. Бандит дружелюбно засмеялся. Он поднял неофита ещё выше, направив в трубу, уходящую в стену у самого потолка. Наивил дрожал от переполнявшей его ненависти, он видел близкую пульсирующую вену на шее головореза, но заставил себя отвернуться. Даже если каким-то чудом он нанесёт обидчику смертельную рану, то рискует навсегда застрять в крысином обличье и закончить свои поиски, едва начав. Однако теперь приоритеты Наивила резко изменились, и только сейчас он осознал, насколько слабым по сравнению с тлеющей в нём все эти годы жаждой мести было желание отыскать Руку Возмездия. Нет, он не отказался от первостепенного замысла, но рассудил повременить уничтожать проклятый меч.

«Это правда, что ты даёшь человеку великую силу?» – заговорил он мысленно.

«Совершенная правда», – отозвался проклятый меч.

Труба, извиваясь змеёй, выводила в соседнее, гораздо большее помещение. Со своей высоты Наивил увидел поседелую фигуру в грубой рясе, подвязанной вервием, пару книжных шкафов и канделябров, в свете которых на многочисленных столах блестело множество алхимических реторт и причудливых бутылей. Наивил сбежал по прислонённой к трубе доске на узенькую укрытую пледом лежанку, подскочил к стулу и по его спинке перебрался на стол. Алхимик отмеряла порошок на весах и вела записи в потрёпанном большом журнале. На писк, призывающий отложить работу, она посмотрела на гостя и поспешила извиниться.

– Прошу прощения, забылась. – Она подошла к Наивилу ближе, поправила очки. – Мне нужно тебя зашить, пока рана маленькая и это не сложно сделать.

Она сожгла в плошке порошок из корня мандрагоры и дала вдохнуть Наивилу выделяемые едкие пары. Сознание мгновенно покинуло юношу, а когда вернулось, на месте жуткой раны в бурой шерсти едва виднелись тонкие белые нити. Наградой ему рядом лежал кусочек мяса, и Наивил, вдруг испытавший невообразимый голод, проглотил его, стараясь не думать о происхождении еды.

Мир закружился и сжался, предметы очертились контурами и вернули глубину. В помещении потемнело, а двоящаяся картинка наконец сложилась в единое полотно. Уши Наивила вновь сделались подглуховатыми, а из сотни разнородных запахов теперь он не мог выделить и десяти. Он сидел на столе нагим, а рана на животе прежняя глубокая, а теперь крошечная, почти не была видна. Он облегчённо вздохнул.

– Как приятно снова быть человеком!

– Одежда в сундуке, – мимоходом бросила алхимик, продолжая отмерять порошки и вести в журнале учёт.

Скудное содержимое сундука почти не отличалось, всё то были однотонные чёрные рубахи, штаны и сапоги. Наивил не подобрал одежды по размеру, так что ему пришлось закатать штанины и рукава. А вот сапоги, на его счастье, пришлись впору, и лишь обувшись, он понял, что никогда не носил сапог.

– Гм, – многозначительно протянула женщина, изучая его расхлюстанный вид. – Тебе нужно обратиться к портному.

– Я не задержусь в гильдии, – возразил Наивил. – Я пришёл только спросить.

– Правда? Тогда зачем оплатил взнос?

– Какой взнос?

Алхимик удивлённо почесала переносицу.

– Вороной жеребец – плата за вступление в гильдию.

Наивил пришёл в ужас.

– Это не взнос, это мой конь Оникс!

– Оникс? – женщина одобрительно кивнула. – Хорошее имя. Новому хозяину будут полезно его узнать.

Наивил приуныл. Он опустился на стул, недовольно сложив на груди руки, и теперь думал, как вернуть любимого коня.

– Я хочу получить Оникса обратно, – проворчал он.

Алхимик будто его и не услышала. Она с громким хлопком закрыла журнал и вся обратилась во внимание.

– Теперь рассказывай. Кто это тебя ухватил?

– Сначала о себе расскажите. Кто вы и чем здесь занимаетесь?

– Зови меня Раргерия или просто старуха, – именно так ко мне чаще всего обращаются. А занимаюсь я наукой, как ты имел возможность догадаться.

– Но почему вы работаете на гильдию воров? За рецепт превращения людей в крыс король озолотит вас!

– Избавь боги попасть этому секрету нашему державному сумасброду! – Раргерия в ужасе выпростала перекрещённые руки. – И я не увижу новой барской охоты и неугодных придворных в мышеловках и кошачьих когтях! Да и самой мне открытие формулы не станет защитой, а уж властных требований и гневных приказов от короля не оберёшься.

– А гильдия воров, надо считать, использует ваши знания людям во благо? – съязвил Наивил.

– Здесь у меня есть доступ к королевской сокровищнице, но нет самого короля. И гильдия лишь просит меня об услугах, но не может мною повелевать.

– На меня напала одноглазая облезлая серая крыса, – признался он, не желая продолжать спор.

– Дымка, – ласково произнесла Раргерия. – Моя красавица, старейшая из обитателей этих нор. Сколько я поставила на ней опытов… Ей скоро пять, а ведь крысы обыкновенно не живут дольше трёх лет. Как она выглядит?

– Я выгрыз ей второй глаз.

Известие явно расстроило старуху.

– Напрасно. Теперь ей будет тяжелее справляться со своими младшими родственниками. Она и так была колченогой и почти глухой. Нужно её вызволить, и тогда, может, у меня получится ещё немножко продлить её несправедливо короткий век, – Раргерия всхлипнула и утёрла слезу.

– Она первой напала, вы же видели рану!

Женщина отмахнулась

– Не извиняйся. Ты пришёл в логово убийц и воров, чего от тебя ждать?

Наивил пропустил её слова, не сочтя нужным обижаться.

– Расскажите о человеке, который меня встретил. У него обрублен нос.

– Скармон около двадцати лет состоит в гильдии, а пришёл к нам ещё юношей, прямо как ты. Он из приличной семьи, да и теперь его родители ещё живы. Но когда отец узнал, куда его любимый сынок засунул носик, то и отрезал ножом ему этот нос. Мать поступила холоднее, составила подложный документ, по коему её сын числится мертвецом.

Наивил хотел спросить и о дружках Скармона, разрушивших ему детство, но справедливо расценил этот вопрос опрометчивым и поспешным. К тому же он не был уверен, что эти люди по-прежнему связаны с гильдией или хотя бы живы.

– Так что, мне пригласить наставника, который познакомит тебя с гильдией? – спросила Раргерия. – Если не хочешь, тебе придётся выбираться тем же путём, которым ты пришёл.

– Прежде я хочу задать ещё один вопрос. Вам знаком меч под названием Рука Возмездия? Я ищу его.

– Я мало интересуюсь мечами и только помню, что его история связана с ведьмой и рыцарем. Не знаю, где он, и даже не могу ручаться, что он существует.

Наивил обречённо вздохнул.

– Тогда мне придётся задержаться.

Раргерия ударила по медной тарелке, прибитой к уходящей в стену ещё одной трубе, и скоро на гулкий звон явился будущий наставник Наивила и проводник.

Часть четвёртая

Его звали Кунтор, и он познакомил Наивила с укладом гильдии. Он показал, где гильдийцы тренируются, где обедают и спят. Почти для всех посвящённых эти стены являлись постоянным домом, и только некоторые из них не оставались здесь ночевать. Отсутствие привязанностей к внешнему миру сплачивало членов гильдии и объединяло в одну семью. Здесь были старики, женщины и дети, отверженные маргиналы, каторжники и оборванцы, сбежавшие из большого мира к таким же изгоям, как и они. Это был маленький подземный городок, далеко не всех обитателей которого можно назвать злодеями. Здесь жил мечтательный поэт-ипохондрик и опальный родственник самого короля, разорившийся рантье и две дюжины детей-сирот, повинных лишь в том, что не имели другого дома. Бесспорно, в гильдии воров обитали и менее нравственные люди, но даже самый отъявленный негодяй был дружелюбен в кругу таких же отщепенцев.

Не по размеру большие одежды Наивил всё-таки подшил, но для того воспользовался не услугами портного, но ниткой и иглой. Аккуратность, с каковой он проделал эту работу, настолько поразила наставника, что тот предложил юноше покинуть гильдию и попробовать себя в портняжном ремесле.

Наивил представился сиротой и попросил у гильдии крова. Вероятно, здесь бы ему жилось привольней, нежели с дядей и тётей, но намерения его были иными, и задерживаться попусту он не желал. На другой день он осторожно справился о Руке Возмездия у согильдийцев, но не получил удовлетворительного ответа. Однако ему удалось узнать, что поисками меча уже много лет руководит грандмастер Хоргуб. Это имя показалось Наивилу знакомым, однако он и не мог утверждать, что слышал его прежде. Он намеревался расспросить Хоргуба о Руке Возмездия, но отказался от этой затеи уже при первом мимолётном знакомстве с ним.

Кунтор представил грандмастеру своего нового ученика, и хотя Хоргуб ограничился лишь приветливым кивком и общими ничего не значащими фразами, Наивил ещё долго не выпускал его образа из головы. Этого высокого человека с вытянутым лицом, напоминающим лошадиную морду, сложно было не узнать. Хоргуб был одним из троицы, разрушившей семью Наивила. Юноша не испытывал к нему той лютой ненависти, как к самому убийце его матери, но теперь понимал, что именно Хоргуб преследовал его отца. В Наивиле забурлила много лет дремавшая ярость, однако он не давал ей выхода и не знал, как отомстить осторожному и властному мастеру воров. С вопросом о Руке Возмездия он обратился к старому бандиту.

– Наставник, я слышал, гильдия ищите некое оружие тьмы. Прошу, расскажите о нём подробней.

Кунтор опустился на спальный тюфяк и пригласил подопечного устроиться поудобней.

– Давным-давно могущественная ведьма Навьтасья полюбила прекрасного рыцаря Явьфета. Но рыцарь не ответил ей взаимностью, а дух его оказался настолько крепким, что устоял против её любовных чар. Тогда Навьтасья отрубила себе левую руку и вырезала из неё проклятый меч. Из своей ладони она составила рукоять, а пустоты в костях наполнила собственной кровью. Затем она пронзила мечом своё сердце и завещала служанке отнести оружие возлюбленному тайным подарком. Очарованный мечом Явьфет повесил его в своём доме на стену. Каждый день рыцарь любовался им и через время вдруг начал с ним говорить. Навьтасья медленно опутывала его душу, склоняя ко всё более тёмным поступкам. Она сделала его надменным и грубым, обокрала его руками сиротский приют, а после убила его жену. Совершив убийство, она его отпустила, злорадно наблюдая, как сокрушается он и льёт горькие слёзы над трупом. Не вынеся собственного злодеяния, Явьфет пронзил своё сердце Рукой Возмездия. Этого Навьтасья и добивалась. Его поступок должен был связать их души в новой жизни, но ведьма так и осталась пленницей костяного меча. Заклятье не сработало, ибо прежде благородное сердце Явьфета к минуте смерти было истерзано и очернено.

У рыцаря остался мальчик, и коварная Навьтасья попыталась освободиться, используя Явьфетову кровь. Но у неё не нашлось обещаний для ребёнка, он был чужд тщеславию и слишком мал для большой любви. Шёпот меча лишь напугал его и заставил выбросить в море.

На этом история Руки Возмездия обрывается, но и теперь она не завершена. Навьтасья продолжает взывать к Явьфетовым потомкам, надеясь, что одному из них удастся её освободить. Я вижу изумление в твоих глазах, и в эту историю действительно трудно поверить. Но она правдивая, ибо я сам видел Руку Возмездия.

Той ночью Наивил вновь увидел проклятый меч и на этот раз в облике Навьтасьи. Она оказалась молодой и настолько красивой, что юноша усомнился, будто его далёкий предок, в самом деле, отверг её любовь. Конечно, в его сне Навьтасья могла принять любое обличье, но каким-то неведомым образом он понял, словно ему подсказала кровь Явьфета, что при жизни она выглядела именно так.

– За мной, как мальчишка бегал король, а я предпочла ему твоего гордого предка. Я совершила ошибку и теперь расплачиваюсь за собственное безрассудство.

– Зачем ты сводишь с ума потомков Явьфета? Почему не оставишь нас в покое?

– Я хочу лишь свободы. Разве это не очевидно? В Руке Возмездия заключена моя сила, и не моя вина, что люди обращают её только во зло.

– Как тебя освободить? Как прервать череду преступлений?

Навьтасья молчала и многоречивым взглядом смотрела ему в глаза.

– Ты знаешь способ.

– Я не стану тебе помогать, и никто не поможет. Тебе это известно лучше меня.

Теперь, не прячась за угрозами, она выглядела совсем несчастной.

– Я понимаю, – прошептала она смиренно. – Я лгала, ибо у меня нет над тобой никакой власти. Ты сам обо мне думал и только этим давал мне силы. Хочешь вернуться в родной дом – иди. Хочешь остаться в гильдии воров – останься. Больше я не стану тебя тревожить.

– Я поищу другой способ. Где тебя найти?

– Я в могиле вместе с твоим отцом, на кладбище речного города.

Никто не требовал от Наивила никакой работы, во всяком случае, его членский взнос некоторое время ещё мог его кормить. А пока юноша обдумывал план мести Скармону. Прежде вор считался лучшим медвежатником и щипачом, но давно утратил твёрдость рук в шумных попойках и теперь обучал этому ремеслу новобранцев. Он был картёжником, балагуром и душой гильдии, каждый здесь считал его другом и поверял ему свои секреты. К согильдийцам он откликался по первому зову, а вот людей за её стенами безраздельно и глубоко презирал. Оборвать жизнь невинному человеку ему было не сложнее, чем зарезать скотину, он делал это мимоходом, не выпуская неизменной цигарки изо рта. Потому и сочувствия к нему Наивил никакого не испытывал и решился на исполнение мести без колебаний и стыда. Он изучил распорядок вора и выяснил, что тот почти не покидает гильдии. Второй сложностью служила компанейскость Скармона, ибо он всегда находился в кругу друзей.

Поздним вечером в шинке Наивил сошёлся в задушевном разговоре со Скармоном. Для убедительности игры он пригубил пива, но больше спаивал собеседника – его собственный разум должен был оставаться чист. Такой лёгкий алкоголь не мог усыпить бывалого пропойцу, и Наивил лишь пытался добиться расположения собутыльника. Возвращаясь в гильдию, Скармон ему признался:

– Ты хороший парень, Наивил, куда лучше меня, закоренелого негодяя. Я понимаю, почему ты здесь, но считаю, тебе нужно идти в большой мир. Ты ещё чистый, совсем ребёнок. У тебя нет семьи, но, поверь, тебе есть ещё что терять. Не растрачивай время на нас, праздных шалопаев. Найди себе милую девку, заведи семью. Гильдия лишь по первости кажется дружным домом, мы вынуждены держаться вместе, вынуждены друг друга терпеть. Чего только стоит наказание грандмастером Идольведа. Превратить легко провинившегося человека в крысу! Это уже чересчур!

От такой новости Наивил споткнулся и едва не упал.

– За что его так?

– Да пустяки, отобрал у Хоргуба добычу. В сущности, лишь позволил тому не пачкать меча.

– И что с ним случилось?

– А ничего, – Скармон пожал плечами. – Остаётся большой толстой крысой и выгрызает у других крыс сердца.

– Крысобой?! – изумился Наивил. – Это жестоко.

– Вот и я о том.

– Знаешь, Скармон, я всерьёз задумался над твоими словами. Пожалуй, я действительно отсюда уйду. Завтра же утром и уйду! Покажи мне, где протекает речка, а дальше уж я найду дорогу.

– Это ты верно решил, дружище. Только не гони коней. Утром соберу тебя и проведу. Да хоть и в самый город вместе пойдём.

– Покажи сейчас, – заартачился Наивил. – Говорят, ночью река особенно красива.

– Эх, молодость нетерпеливая – лучшая пора! – усмехнулся вор.

Они подошли к урезу широкой лесной реки. Её тёмные, почти неподвижные края казались приклеенными к берегу, а удивительно быстрая на контрасте стремнина лунной дорожкой уводила в город.

– А чем это здесь пахнет? – спросил Наивил принюхиваясь.

– Грибы это, в основном подосиновики. Отец мой такими вино закусывал. Аристократ… – он задумчиво почесал обрубок носа.

– Слушай, Скармон, только не обижайся, у тебя хорошо развит нюх?

– Ничего тут обидного, нюх как нюх, жаловаться не могу.

– А вот у меня с этим неприятность. Кунтори поручил определить растение, соком которого пропитан платок. А я всё ношу его в кармане, да стесняюсь спросить.

Скармон усмехнулся.

– Давай сюда, понюхаем.

Наивил достал платок, обильно пропитанный экстрактом корня мандрагоры, и внезапно резким движением прижал к лицу собутыльника. Тот вскинул руки в отчаянном сопротивлении, но уже через пару глубоких вдохов начал слабеть и быстро потерял сознание. Для надёжности Наивил влил ему в глотку и самого экстракта из флакона, накрыл Скармону лицо отравленным платком и какое-то время посидел рядом. Убедившись в отсутствии у него сердцебиения, Наивил погрузился в воду, с огромным трудом дотащил труп до стремнины и отдал на волю бурной реки.

Три дня в гильдии продолжался траур. Жизнь в её стенах шла своим чередом, но не звучали беспечные весёлые шутки, а пивные бочки шинкаря опорожнялись быстрее обычного. По легенде Наивила они со Скармоном, подвыпив, решились переплыть реку. Сам он почти сразу передумал, но Скармон упрямо плыл, пока не добрался до стремнины, где начал тонуть. Не все поверили этой истории, но никто не допускал, что тринадцатилетний подросток смог утопить взрослого мужика.

Ввечеру на третий день Наивил одиноко сидел за дальним столиком шинка. Он почти не пил, но, вглядываясь сквозь толстое стекло кружки в тёмную пенящуюся жидкость, думал о своём поступке. Он не уставал напоминать себе, что Скармон был отпетым мерзавцем, он не остановил напарника от убийства его матери, и за бесчисленные преступления любой человеческий суд отправил бы его на смерть куда более жестокую. Всё это Наивил прекрасно осознавал, но, странное дело, чувство стыда не уходило. Он сравнивал Скармона с цепным псом, бесконечно преданным хозяину и беспощадным к чужаку. А пса не будут судить человеческими законами, не будут колесовать, варить в кипятке и пытать. С животными люди обходятся милосерднее, чем с другими людьми. А преданных животных не отвергают. Скармон относился к нему лучше, чем собственный дядя, так за что же Наивил его убил?

Его мрачные думы прервал подсевший за столик Кунтор.

– Тебе нужно бежать и как можно дальше, – без прелюдии заявил он. – Хоргуб не верит твоей истории, да и я сам, признаться, сомневаюсь в её правоте. Скармон был слишком осторожным человеком для такого внезапного конца. Он прикрывался безрассудной личиной, оставаясь в душе холодным и рассудительным. Он принял тебя как сына и гордился, что сумел найти друга в человеке твоих лет. Доверие, которое умышленно или нет, ты сумел у него завоевать, наводит на определённые мысли. Хоргуб не посвящал меня в детали своего расследования. Но можешь не сомневаться, он отследит твой жизненный путь и узнает причины, которые поспособствовали Скармону утонуть.

– Но меня здесь никто не знает, – рассудил Наивил после долгого молчания.

– А как же твой конь? Думаешь, грандмастер не установит его прежнего владельца? Ты не из пустоты явился к нам, Наивил, Хоргуб день за днём соберёт по звену твою жизнь в цепочку.

– Но почему ты мне помогаешь? И чего тебе это будет стоить? Воры и сейчас украдкой посматривают на нас. Если я убегу немедля, то подставлю тебя, но если вернусь в гильдию, то рискую быть схваченным. Как же мне поступить?

– Я защищаю тебя, как и всякого члена гильдии. Уходи сейчас, за меня не тревожься. Что со мной станется? Для вора я и так прожил непозволительно долгий срок. Ступай. В стойле тебя ждёт каурый одёр – не прекрасный вороной Оникс, но в город тебя доставит. Двигайся по течению реки и к утру будешь на месте. А устроишься в городе или нет, это уже твоя забота.

Вдруг Наивила озарила мысль.

– Подожди, я скоро вернусь! Мне нужно сбегать в гильдию. Если спросят, я убежал по твоему поручению.

– Я послал тебя к Раргерии за мятой, потому что хочу, чтобы ты перестал пить пиво и начал пить мятный чай. И это я не пошутил. Давай, живо!

Наивил светился от благодарности. Больших усилий ему стоило изобразить оскорблённую мину, выбегая из шинка. Наставник словно прочитал его мысли, юноша действительно хотел посетить на прощание алхимическую лабораторию.

К его приходу Раргерия уже спала. Она выразила недовольство несвоевременной причуде Кунтора, но была с ним в дружеских отношениях, потому без раздумий дала Наивилу ключ от лаборатории.

За столом Кунтора играли в карты, пили и громко смеялись. Это была первая весёлая попойка со смерти Скармона, и само это обстоятельство уже насторожило Наивила. Четыре человека и всё при мечах, если дело дойдёт до драки у них двоих, старика и подростка, не будет шансов. Наивил подумал было не подходить, но Кунтор рассерженно крикнул:

– Эй! Ты чего так долго? Где моя мята?

Картёжники отложили игру, притихли и с интересом ожидали продолжения сцены.

– Раргерию не так просто разбудить, опыты сделали её подглуховатой, – оправдывался Наивил, протягивая пучок мяты.

– Ты садись, не стой, – пригласил Кунтор, пряча мяту в карман.

Когда юноша устроился рядом, старик поднял взгляд на большие часы у стены и разочарованно покачал головой.

– Слишком медленно, пиво совсем тебя разленило. Но я знаю, как использовать его тебе во благо. – Он поднял свою полную кружку и опрокинул у него над головой. – Теперь уходи, довольно с тебя ночных посиделок! – Он многозначительно посмотрел ученику в глаза. – Живо!

Картёжники глумливо рассмеялись. Это было идеальное время уйти, быстро и не оставив подозрений. А всё-таки Наивил поступил иначе. Он спустился в погреб, не сомневаясь, что его видят, раскрыл крысиную клетку, зная, что за ним уже идут. Что с того? Он убил одного человека и теперь обязан попытаться спасти другого. Как жаль, что эта идея не посетила его вчера!

На лестнице гремели шаги, трепетала сталь выходящих из ножен мечей. Но разбойники, ожидающие встретить хлипкого подростка, внезапно налетели на голого великана. Пользуясь замешательством, Идольвед вырвал меч у первого противника и тут же нанёс им удар. Голова вора отделилась от тела, а труп завалился на товарища, разбрызгивая кровь. Наивилу вспомнились курицы с отрубленными головами, и он испытал облегчение от того, что движениями человека не может управлять спинной мозг.

В узком пространстве пивницы между бочками и ящиками Идольведа невозможно было окружить. Его атаковал только один человек, оставшиеся двое находились позади. Они попятились к лестнице, выманивая противника, словно медведя из берлоги, когда внезапно кто-то отрезал им путь к отступлению, атаковав со спины. Второй бандит слёг у самого выхода.

Подоспевший на помощь Кунтор двигался неожиданно проворно для своих степенных лет. Он уверенно загонял другого беглеца обратно в погреб и принудил стать к оставшемуся в живых товарищу спиной. Противник Идольведа совершил отчаянный выпад и уколол его в живот. Однако при этом он раскрылся, и не в его пользу сыграло соотнесение длины их рук. Громила вогнал меч ему между рёбер наполовину, а когда бандит в бессилии обронил оружие, погрузил клинок глубже, по самую рукоять. Выйдя из спины, остриё ранило последнего противника; мужчина вздрогнул, и Кунтор, воспользовавшись случаем, немедленно точным уколом пронзил ему сердце.

Наивил не участвовал в сражении, он бы только мешал Идольведу. Он прятался за широкой спиной великана, а когда битва окончилась, без малейшего отвращения подобрал себе меч одного из нападавших. Идольвед, в свою очередь, поживился плащом, обмотав ткань вокруг обнажённых чресл.

– Теперь тебя точно убьют, – убеждённо пророчил Наивил учителю.

– Уйдём вместе, всё втроём! – предложил здоровяк.

Старик покачал головой.

– Я слишком стар для бегства. Прощайте и счастливого пути!

В полутьме погреба Наивил не мог хорошенько рассмотреть лица громилы, но когда они поднялись на свет, он застыл поленом и не мог закрыть расширенных в изумлении глаз. Злой иронией его союзником и защитником стал человек, убивший его мать.

– Ты чего застыл? Идём! – шёпотом поторопил убийца.

Они находились в закуте, невидимые посетителям шинка, однако остальные воры, настороженные подозрительно долгим отсутствием товарищей, могли обнаружить их в любой момент.

– Идите, – согласился Кунтор. – Я постараюсь их задержать, используя свой авторитет. Многие из этих воров приходятся мне учениками.

Они выбежали чёрным ходом, взгромоздились вдвоём на старенького одра, и Идольвед дал шенкеля. Погоня не начиналась. Бесспорно, случись это, их вскорости бы догнали, ибо старая гружённая двумя всадниками кляча уступала резвостью легконогим кобылам и жеребцам. Беглецы могли взять и двух лошадей, но Кунтор этого не позволил, полагая, что даже в их теперешнем положении зазорно обкрадывать бывших товарищей.

Они спустились к реке и двинулись по течению. Наивил бессознательно поглядывал в сторону воды, хотя и понимал, что не имеет шансов увидеть Скармона. Удивительно, но тела мастера-медвежатника так и не нашли. Вероятно, течение отнесло его далеко в сторону города, прибило где-нибудь в густых зарослях тальника, а то и отдало на прокорм дикому зверю. В какой-то момент Наивил увидел блеск жёлтых глаз на заречье, однако конь не почуял хищника, а значит, ему это лишь показалось.

Но если судьба мертвеца его не заботила, то главный объект ненависти Наивила сидел прямо перед ним. Юноша удерживался в седле, ухватившись за обширную талию Идольведа, и, невзирая на тряскую скачку, мог распороть его прямо сейчас. Бороться с этой соблазнительной мыслью было почти невозможно. Но по зрелом размышлении Наивил заключил, что тогда не удержится верхом, и лишь эта досадная деталь остановила мстительную руку, уже сжимавшую рукоять меча.

В город явились засветло. Наивил ожидал, что его спутник остановится у гостиницы, но тот повёл коня узкой улочкой в большой частный дом. Здесь головорез поразил юношу окончательно, когда опустился перед ним на колено, положил руку ему на плечо и проникновенно сказал:

– Ты вернул мне жизнь, Наивил, и до конца этой жизни я останусь у тебя в долгу. Так пусть же мой дом станет домом и для тебя, а моя семья и тебе станет семьёй.

Часть пятая

Идольвед понимал, сколь значительно его предложение, и не торопил гостя с ответом. Оказалось, мужчину много лет ждала любящая семья: жена, дочь и двое сыновей. Когда все собрались за большим столом, он поведал свою трагичную историю. Его удивительный рассказ вызвал у домочадцев горькие слёзы и перемежался их сокрушёнными восклицаниями. Сыновья удручённо качали головами и тяжело вздыхали, даже им, теперь взрослым мужам, было невыносимо воображать мучения, какие выпали на долю их отца.

Шесть лет прожил Идольвед в облике крысы, и единственная мысль, за которую он цеплялся, чтобы не сойти с ума, была мыслью о любимой семье. Узник клетки он не только не имел свободы передвижения, но и не обладал собственной волей. Он исполнял приказы Раргерии, приводил для её опытов крыс, а иногда и других животных, разделывал для неё туши, выгрызал человеческие сердца. Такую участь ему определили, когда план Хоргуб потерпел неудачу и грандмастер упустил Руку Возмездия.

Но больше домочадцев истории Идольведа изумлялся его спаситель, которого мужчина и теперь в кругу семьи не переставал истово благодарить. Потому что Идольвед был настоящим рыцарем, он состоял в ордене, тогда как Треивор и в самом деле оказался обычным вором. Идольвед отыскал проклятый меч, но подпал под его чары и не сумел уничтожить. А после уже отец Наивила выкрал у него этот меч. Рука Возмездия привела рыцаря в гильдию и принудила обратиться за помощью к ворам. Ко времени, когда они разыскали Треивора, мужчина бежал, бросив семью, но забрав своё костяное сокровище. И выяснилась ещё одна неожиданная и не менее неприятная для Наивила деталь. Его мать была полюбовницей грандмастера, почему Хоргуб и определил Идольведу такую жестокую судьбу.

– И никто не знает, где сейчас Рука Возмездия? – уточнил Наивил.

– Полагаю, она и теперь у Треивора. В гильдии его считают мёртвым, но меч даёт хозяину большую силу и его не так-то легко убить. Меч можно выкрасть, как это и случилось со мной, но и вор не рыцарь и не позволит себя обокрасть.

– Тебе известно, как уничтожить меч?

– Его тёмное колдовство развеется, когда клинок пронзит благородное и чистое сердце мужчины из рода Явьфета.

Оставшись с Идольведом наедине, Наивил задал ему и другой тревожащий его вопрос, и мужчина заверил, что гильдия не станет преследовать их здесь, ибо слишком малочисленна, чтобы открыто противостоять рыцарскому ордену. Больше того, теперь, когда ему известно местоположение притона, он возглавит карающий отряд и предаст воров праведному суду.

Наивил не хотел злоупотреблять гостеприимством рыцаря, но ему требовалось время, чтобы разыскать могилу отца. Он отверг заботливо предложенную помощь Идольведа, заявив, что хочет сделать это один. В действительности ему было совестно принимать предложение, учитывая, что ещё вчера он желал смерти своему сегодняшнему покровителю. Тем более не стал он открывать Идольведу своего прошлого.

Когда зажглись звёзды, Наивил взял лопату и вышел за город на кладбище. У материнской могилы начались его поиски Руки Возмездия, у отцовской могилы они должны найти свой конец. В темноте он не мог, да и не умел читать имён мертвецов, высеченных в камне, но ему этого и не требовалось. Навьтасья чувствовала его близость и вела словно магнит. Он остановился у двух неприметных, заросших травой могил, но принялся копать не одну из них, а землю посередине.

Гроб уложили неглубоко, а вот заколотили добротно, так что Наивил изрядно утомился, вызволяя на свет труп своего отца. Вероятно, магия ведьмы сберегла Треивора, так что мертвец выглядел почти живым. Разве голубые глаза равнодушно смотрели в холодное ночное небо и отражали звёздный свет. Проклятый меч Треивор держал в обеих руках.

Наивил ухватился за Руку Возмездия, но мертвецкие пальцы удерживали её тисками. И вдруг мягкий шелест травы заставил юношу выбраться из могилы. Из темноты неспешно выплывала мужская фигура. Когда незнакомец подошёл к разрытой могиле, луна осветила его лицо. Наивил в ужасе и потрясении выхватил собственный меч и приготовился к бою.

– Узнал, – удовлетворённо прохрипел Скармон и злобно осклабился. Его голос звучал непривычно сипло, а худым, измождённым лицом вор куда больше Треивора напоминал мертвеца.

– Как ты выжил? – спросил Наивил, осторожно отступая за высокий могильный камень.

– Заполз в медвежью берлогу и три дня лежал раненым зверем. От меня так разило мандрагорой, что даже хозяин леса побрезговал моим мясом. Думал, что так и окончусь и тут услышал лошадиный топот. Я надеялся, это братья соизволили меня отыскать, но увидел тебя, а к ещё большему изумлению – Идольведа. Ненависть и жажда мести вдохнули в меня вторую жизнь. Раргерия подлатала меня, так что я снова могу сражаться. Скоро ты в этом убедишься. К рыцарю я упрёка не имею, он убил твою мать, ну а мне так, что? И вот что удивительно мне, Наивил, вот чего я не понимаю. Почему ты не тронул убийцу матери, но выместил свою злобу на мне? Я-то считал тебя другом, младшим братом и даже сыном, которого никогда не имел. А ты оказался мерзавцем, да необыкновенным, а самым презренным из всех, которых я знал. Ты мог открыться мне, мог хотя бы вызвать на поединок! Что молчишь?! – разозлился Скармон. – Нечего ответить?!

– Ты позволил Идольведу убить мою мать, так что тоже повинен в её смерти. А почему я его пощадил, это уже не твоё дело.

– Дерзко говоришь, молодец, не лебезишь даже перед смертью! А только поздно ты вздумал играть в мужчину.

– Что случилось с Кунтором? – перебил его Наивил.

– Обратили в крысу и скормили коту. По мне так он ещё легко отделался.

– А почему гильдия отпустила тебя одного?

– Думаешь, я, дошлый волк, не справлюсь с одним робким пащенком? – вор усмехнулся. – И никто меня не отпускал, я сам отпустился.

Посчитав разговор завершённым, он перешёл к атаке. Тяжёлая болезнь сковывала мышцы камнем и делала его движения медлительными. А всё-таки он был умелым воином, много опытней юного противника. Именно Скармон вёл схватку, тогда как Наивил защищался и отступал. Они без церемоний топтали покойные могилы и высекали из надгробных камней яркие искры.

Они значительно удалились от могилы Треивора, когда Наивил наконец осмелел. Неуверенность и незнание врага делали его осторожным, но успешно обороняясь, он установил, что противник далеко не так силён, как бахвалился. Наивил уверенно теснил его обратной дорогой. С каждым взмахом меча он действовал всё решительней, словно близость отца придавала ему сил. Точно в месте начала схватки он приставил лезвие к горлу Скармона и вынудил его бросить меч.

– Ты победил в честном поединке, – признался бандит. – Так нам и стоило изначально разрешить спор. Пожалуй, сегодня я бы тебя пощадил. Однако не стану этого утверждать, слишком глубоко ты меня ранил, потому и о помиловании не смею тебя просить.

Наивил опустил меч, он сразу решил, что по возможности не станет убивать Скармона. Его жажда мести была давно утолена.

– Спасибо тебе, – поблагодарил его противник. – Я сейчас же уйду.

Он наклонился поднять меч и внезапно прыгнул на своего обидчика. Вероятно, Наивил успел бы его пронзить, но и сам оказался бы убитым. Но вдруг Скармон на мгновение завис, словно зацепился за что-то носком ботинка. Он тяжело грохнулся ничком, а чья-то сильная рука стащила его за лодыжку в могилу. Там он отрывисто вскрикнул, больше от ужаса, чем от боли. Секундой спустя он утих, а за край могилы снова ухватилась рука. Треивор подтянулся на руках, поднялся и отряхнул с себя пыль.

– Здравствуй, сын, – произнёс он спокойно. – А ты подрос, изменился. Жалко, по моим стопам пошёл, с ворами связался. Но это моя вина, зря я вас тогда оставил. Уже убил кого-нибудь?

– Нет, – столь же спокойно ответил Наивил, он уже ничему не удивлялся.

– Хорошо.

– Хорошо, потому что, убив меня, ты вызволишь душу Навьтасьи?

– Признаюсь, была у меня и такая мысль. Но какой же я отец, если убью собственного сына?

– Ты оставил нас с мамой, – обиженно напомнил Наивил.

– Это была ошибка. Я хотел её уничтожить, – он показал Руку Возмездия, по длине которой ещё стекала кровь Скармона. – Но так и не сумел этого сделать.

Наивил мигом воодушевился.

– Ты нашёл другой способ?

Треивор указал на соседние могилы.

– Здесь они и похоронены: гордый рыцарь и мстительная ведьма. Конечно, изначально они не лежали вместе, но Навьтасья убедила одного из наших предков её перезахоронить. Если смешать их останки и предать огню, её проклятие падёт.

– Почему же ты этого не сделал?

– Я не смог, я… влюбился. Я влюбился в силу, которую она мне дала, я влюбился в саму ведьму. Если бы я тебя убил, она бы восстала. Вернуть бездумно оборванную жизнь – вот чего Навьтасья желает.

– Кто тебя похоронил?

– Я сделал это сам, силой меча. Она же хранила во мне жизнь все эти годы, и это лишь незначительная часть из того, что он мне предлагает.

– И ты готов отказаться от его силы?

– Я переспал с этой мыслью шесть лет. Да, теперь я готов попрощаться.

Треивор взялся копать могилы и не допускал к работе сына, ибо с Рукой Возмездия не чувствовал усталости. Наивил сидел на узкой скамеечке и, наблюдая за ним, уносился в прошлое, вспоминая, как точно так давным-давно отец рыхлил землю в огороде и выкорчёвывал сухие старые пни.

Первым они извлекли Явьфета: рыцарь лежал, завёрнутый в траченную молью синюю парчу с золотым узором, с церемониальным щитом и при серебряном мече.

Треивор бесстрастно принялся осквернять вторую могилу. Но стоило ему углубиться на половину локтя, ему явился призрак Навьтасьи. Ведьма опустилась на колени и сложила руки в молитвенном жесте.

– Не губи! Не лишай жизни!

– Ты давно мертва, – холодно возразил Треивор. – Так упокойся и не мешай жить другим.

– Наивил, образумь отца! Пощади, ведь ты такой милосердный! Ты пожалел последнего убийцу и негодяя, ужель я причинила миру больше вреда?

– Ты убила мою мать, – мрачно напомнил он.

– Это неправда, я этого не делала! Моя сила лишь обличила тайные помыслы Идольведа. Он презирает женщин, он тщеславен и властолюбив. Он не сумел удержать меня и выместил отчаяние на Виктимаре. Но в тебе, Наивил, нет его пороков, и ты найдёшь моей силе достойное применение.

Воображение примерило ему серебряный меч и сияющие доспехи. Образ благородного рыцаря лежал прямо перед ним. Не поддался же Явьфет чарам ведьмы, так почему бы и его потомку не унаследовать его твёрдый нрав?

– Но ведь тебе нужно убить меня, чтобы возродиться, – неуверенно заявил он.

– Это правда, – Навьтасья виновато опустила глаза. – Но я не прошу тебя о жертве. Может быть, когда-нибудь на склоне лет, когда жизнь будет в тебе едва трепетать, убелённый сединами многоопытный воин, ты сам преподнесёшь мне этот дар.

Она так живо описала милую его сердцу картину, что он охотно поверил её словам. Поистине глупо отказываться от столь могущественного оружия. С Рукой Возмездия он обелит свой род и прославит собственное имя. Теперь он знает, как присмирить ведьму, и в любое время сумеет предать её останки огню. Но зачем торопиться?

– Отец, а ведь она права. Давай не будем убивать Навьтасью? Если для тебя эта ноша слишком тяжела, отдай меч мне. Я не спрячу его под землёй, но найду ему лучшее применение.

Треивор не отзывался и продолжал копать. Лишь, услышав звон обнажаемого, меча, он остановился. Обеими руками он крепко обхватил костяную рукоять и повелительно обратился к призраку:

– Я, Треивор, потомок Явьфета и твой, Навьтасья, хозяин. Силой Руки Возмездия, твоей собственной силой, отданной мне добровольно, я велю тебе вернуться в свою костяную темницу! Изыди, призрак, из этого мира! Сгинь с моих глаз!

Навьтасья сжала кулаки и злобно зашипела. Собственная сила, словно воздушная воронка, утаскивала её в костяной меч. Её лицо было искажено гримасой бешенства, но тогда, уже затянутая в меч наполовину, обернувшись к Наивилу, она вновь предстала ему жестоко осуждённой страдалицей.

– Наивил, пожалуйста! Я хочу жить…

Она бесследно исчезла туманной дымкой, и юноша встряхнулся, освобождаясь от её коварных чар. Впрочем, даже теперь, когда ведьма не имела над ним власти, он понимал, что много правды звучало в её словах.

Её молодое прекрасное тело не тронуло тление, Навьтасья не выглядела мёртвой и действительно в нужный момент могла ожить.

Наивил натаскал валежник, а его отец уложил трупы. Треивор сотворил пламя Рукой Возмездия и бросил меч в середину костра.

– Наивил, есть ещё одна вещь, о которой я тебе не сказал. Шесть лет Рука Возмездия поддерживала во мне жизнь. Когда меча не станет, не станет и меня.

Юноша с голыми руками кинулся было в костёр, но Треивор его придержал.

– Почему ты не сказал раньше? Пусти!

– Сынок, оставь, – мужчина продолжал его удерживать. – Кто-то должен положить конец этому проклятью. Я был ничтожным человеком, позволь же мне побыть героем хотя бы пару минут.

Магическое пламя быстро пожирало добычу. Оно обнажало тела и слизывало кожу, обугливало мясо и с треском раскалывало кость. Явьфет покорился пламени первым, но Навьтасья противилась гибели даже сейчас. Когда разломилась Рука Возмездия, ведьма возвысилась над пламенем грозным призраком и обратилась к Наивилу в последний раз.

– Ты отверг меня, как это сделал твой гордый предок. И как он не избежал моей кары, так и тебе не оградиться от моих последних слов! Знай, Наивил, ты не станешь рыцарем и не будешь держать меча!

Изрёкши проклятье, она засмеялась громом и растворилась в искрах догорающего костра. Тогда жизнь стремительно начала покидать Треивора. Он опустился на землю, а сын крепко обнял его и положил голову ему на плечо. Наивил всхлипнул и даже не стал утирать слёзы.

– Пап, я не хочу, чтобы ты умирал.

– Ты сильный мальчик и переживёшь эту небольшую утрату. Небольшую – потому что я был тебе плохим отцом.

– Другого у меня нет! И мамы нету. А дядя меня ненавидит. Как мне дальше жить?

– Скажи, разве поиски Руки Возмездия были твоей единственной в жизни целью? Ты ещё так молод и я уверен, найдёшь себе по душе ремесло. Найди добрых друзей, они тебе помогут. Найди семью и будь с ними счастлив. А теперь отпусти. Пока ты меня держишь, я не могу уйти.

Он попытался мягко освободиться, но Наивил вцепился в него ещё сильней.

– Нет! Ты мне нужен!

– Отпусти…

На мгновение Наивил уступил и ослабил хватку, а когда спохватился, его отец уже отошёл в мир иной.

– Пап? – позвал он и, не получив ответа, горько заплакал. – Прости, что убил тебя. Прости, что отпустил.

Могилы Явьфета и Навьтасьи он засыпал землёй и прахом. Скармона оставил непогребённым, но отца решил похоронить достойно. С большим трудом он перенёс тело в самый конец кладбища, вырыл глубокую яму и вложил Треивору в руки свой меч. Тяжёлый труд отобрал все его силы и утишил горе. Закончив работу, Наивил хотел здесь же и уснуть, когда услышал голос.

– Вот ты где! Нашёл отцовскую могилу? Ты не пришёл ночью, и я запереживал.

Наивил поднял глаза и увидел лучи красного солнца над лесом. Он не заметил, когда наступил новый день.

Он всё-таки рассказал Идольведу свою судьбу, он испытывал необоримую потребность с кем-нибудь поделиться. Рыцарь падал ему в ноги и сердечно просил прощения. Наивилу не нужны были его извинения, но он позволил Идольведу излить душевную боль. Мужчина предложил сироте место своего оруженосца, но тот отказался, решительно заявив, что не поднимет более меча.

Как и обещал, Идольвед выступил с карательным походом на бандитское логово. Воры, оказавшие сопротивление, были убиты, остальных рыцари заковали и представили королевскому суду. Среди убитых оказался и грандмастер Хоргуб, его в тяжёлом поединке заколол Идольвед.

Всех членов гильдии старше двенадцати лет король без дальних разговоров распорядился повесить, остальных передал на попечение в храмовый приют. Однако дети сбежали из храма при первой оказии, чтобы найти достойное применение своему воровскому мастерству. Шинкаря, как пособника и укрывателя преступности, заколотили в бочке и бросили на произволение морю. Раргерию забрали инквизиторы, и она умерла под пытками, так и не выдав своих алхимических тайн.

Раздумывая о её страшной кончине, о скоропалительных решениях инквизиции и самого короля, Наивил не мог рассудить, чего больше принёс в этот мир: горя или блага. И порою он думал, что напрасно отказался от Руки Возмездия. Воры наказаны. Но кто накажет судей? И кто осудит жестокого короля?

Наивил освоил грамоту и поступил в ученики к прославленному художнику. Но вскоре выяснилось, его талант незауряден лишь для несведущих в искусстве деревенских невежд. Тогда он вспомнил другой совет и нанялся в портные, а с денежной опорой Идольведа открыл своё дело и стал преуспевающим купцом. Через три года Наивил женился на его дочери. А когда Суроил кончился в очередной попойке, они забрали тётю Нанну и зажили одной большой семьёй.

И много лет спустя в народе не утихала эта история. Но всякий раз, когда о ней спрашивали Наивила, он возражал:

– Вы ошиблись. Это не я уничтожил Руку Возмездия, это сделал мой отец. Он – настоящий герой.