Розовая пена

Глава 1

Меллит Ячмень залёг на дне в катакомбах Хмардара.

В Гнезде он на хорошем счету не был и по погибшим не скучал, напротив, губы его кривились в мстительной ухмылке, когда он вспоминал синеватый моток кишечной ленты, вывалившейся из брюха Гессита Бурдюка. Но ухмылка превращалась в оскал, когда неспешная мысль переползала к зыбким образам каменного основания статуи Богини. Смрадная моча Белых рыцарей осквернила сосредоточие Её души, а красивые стекляшки глаз Богини, безжалостно выколупанные, нашли покой в чужих карманах. Тут же кровью шумело в голове «убить ублюдков», и Меллит согласно кивал нерождённому брату, наречённому Ортоклазом.

Убить.

Что им оставалось, потерявшим дом и замёрзшим без тёплого взгляда Девы, в конце концов?

Меллит Ячмень две недели изучал катакомбы Хмардара, допрашивая крыс и заражённых. Он подходил так близко к Разрыву, как только мог. Танцевал на грани, прыгая по чумным головам, как выражались люди. Он искал способ обмануть и раздавить Белого Барона по имени Муааши Кеб, человеческого наместника Хмардара, военачальника Белых рыцарей, и потому Меллит методично просчитывал все возможности, отсекая лишние.

Ортоклаз всё время мешал и нудел под ухом — тому хотелось действовать, а не думать.

Крепость, где Барон обитал, проглядывалась из любой точки Хмардара, она высилась в отдалении от города на самом краю серповидного полуострова. Это был форт, подходы к которому оберегались с внимательностью старого параноика: приморские скалы, глубокий ров между замком и городом да присыпанные стены бастиона в западном стиле прекрасно сочетались с миторанским противоколдовским куполом.

Защищённый от воздушно-магических атак, защищённый от наземных набегов, защищённый от налётов с моря, полный дисциплинированных ублюдков в белых сюрко, — в такой замок полезет только идиот или самоубийца.

К несчастью, в Меллите Ячмене соединялись оба, — идиотом он полагал Ортоклаза, — и они вдвоём готовы были на всё, лишь бы найти хоть один крысиный лаз, по которому можно пробраться внутрь.

В Гнезде Меллит болтался совершенно неприкаянным, ничего не умел, даже старые шаманы считали его бесполезным отребьем. Магия ему не давалась, в воровстве он не преуспел из-за неуклюжести, в сражениях — тем более. Ум его, достаточно острый, ничем не мог помочь в жизни, а скорее, напротив, навлекал беду. Ребята вроде Гессита насмехались над ним и вечно пакостили по мелочи. Они называли его слабым, как человек, и безумным, из-за брата. Но то среди эльфов, а люди, грубые, низкорослые и нескладные, пусть и имели преимущество в силе, всё же уступали Ячменю в ловкости.

Нет, он не тешил себя надеждой, что сможет выбраться из замка, его вела лишь одна мысль и лишь один образ: лик поруганной Богини, чьи пустые глазницы взирали с горечью и болью. По ночам ему снилось, как течёт из Её почерневших очей пузырящаяся розовая пена, — пусть воображение могло обманывать его, но в действительности он никогда не видел, как кого-либо ослепляли, — и тихий голос, не похожий на голос Ортоклаза, шептал ему о желании мести. В темноте, когда мягкие лапки подземных насекомых и бегающих крыс касались его, ему казалось, что это хитиновые пластины ожившей Богини шевелятся рядом, щекоча усиками материнской любви и даруя веру в победу.

И удача улыбнулась им.

Крысы из самой далёкой южной кишки катакомб видели свет и чуяли вкусные яства. Меллит со всей внимательностью опросил их. Он посылал их вперёд, ждал, и по их возвращению рисовал планы на песке в гроте близ самой кромки Разрыва. Он отпечатывал намертво на сетчатке глаз путаницу переходов и особенно жадно впивался взглядом в предполагаемую спальню Кеба в восточной башне форта.

И когда понял, что готов, то пробрался вслед за крысами в сырой тоннель. Горная порода царапала его ладони, а мохнатые чёрные комки шныряли по ногам и били лысыми хвостами по лицу, указывая путь.

Когда стало настолько тесно, что Меллит едва продвигался вперёд, вдалеке он смог разглядеть слабый свет. Рванувшись несколько раз, он понял, что окончательно застрял. Невозможность протиснуться ни вперёд, ни назад привела его в состояние паники.

— Я застрял! Застрял! — зашептал, забормотал Меллит. Собственный дрожащий голос вдруг показался ему таким громким, что он испуганно зажал рот свободной рукой.

«Заткнись и успокойся, шлюхин сын. Сдай назад и сними одежду», — посоветовал ему Ортоклаз.

Ортоклаз всегда был намного спокойнее Меллита. Именно Ортоклаз посоветовал столкнуть Празема Счалку со скалистого берега в море, когда тот хотел начистить Меллиту рожу за упущенную на охоте дичь. Все тогда решили, что смерть Счалки — несчастный случай. Меллит потом часто тайком приходил глазеть на пенистые волны, бившиеся об утёс, и особенно ему нравилось наблюдать за ними на заре, когда они обретали розоватый цвет, точно кровь Счалки до сих пор окрашивала пену.

Теперь он снова задыхался от паники, как когда старшие ребята грозили отлупить его, — а Ортоклаз снова оставался невозмутимым.

— Если я шлюхин сын, — ответил Меллит, пытаясь успокоиться и сдать назад, — то ты тоже, братец.

Ортоклаз усмехнулся.

Руки Ячменя соскальзывали с влажных выступов, а суетящиеся вокруг крысы мешали, щекоча кожу мокрыми босыми лапками. Наконец, ему удалось вывернуться и сползти чуть ниже, где проход расширялся. Меллит зубами подтянул тяжёлую куртку и кое-как содрал её. С большим трудом он смог сдвинуться на половину локтя назад, а там, протиснув руку под себя, снял с пояса кинжал, чтобы тот не помешал ему пробираться дальше. Меллит не собирался бросать кинжал даже несмотря на неудобство дальнейшего продвижения по лазу.

Шаманы говорили, что этот кинжал — часть его прошлой жизни.

Меллит не знал, что они имеют в виду, но красивый ножик нравился ему, потому что ни у кого больше подобных не было: тонкое четырёхгранное лезвие, изящная резная крестовина, изображавшая листья какого-то загадочного растения. Рукоять ложилась в ладонь невероятно удобно, а круглое навершие сияло камнем, рубиновым, как глаза Богини.

Держа в руке кинжал, он ужом полз на тусклый свет. Вскоре обнаружился и его источник: промасленный чадящий факел крепился на противоположной стене. Меллит высунулся и завороженно уставился на огонёк, не веря своим глазам — неужели добрался?

«Хорош зевать, спускайся», — сказал Ортоклаз.

Меллит бросил взгляд вниз. По приблизительным подсчётам до земляного пола было не более четырёх локтей. Он догадывался, что прыгать будет больно, но никаких зацепок на стенах не нашёл, так что другого выхода не оставалось. Цепляясь за скользкие стены, он выполз и рухнул на пол.

Земля смягчила падение, но ладони, на которые он упал, саднили, а колени болели и сильнее того, хоть он почти и не ударился ими.

Меллит поднялся и отряхнулся. Отбросив мешающуюся пшеничную косу за спину, он огляделся по сторонам. Справа и слева подземный туннель терялся за поворотами. Низкий потолок не давал возможности выпрямиться во весь рост. Меллит тревожно вслушался и вгляделся в полумрак: звук капель и потрескивание огня — и больше ничего.

Он подошёл к левому коридору и заглянул в него: впереди невдалеке горел ещё один факел.

Это значило, что по коридору ходят достаточно часто, чтобы обновлять освещение.

Пищащие комки вывалились из лаза следом за ним — но куда тише и аккуратнее. Меллит обернулся. Поднимаясь на задние лапки, крысы принюхивались. Они переползали друг через друга, шумно выясняя направление — но что крысы, Меллит знал, этих существ только кухня и интересует.

Здесь их дороги расходились.

Он поклонился им с жестом глубокой благодарности — так делали шаманы, имеющие право передавать Её волю, и Меллиту нравилась мысль, что он теперь единственный жрец, единственный сын Богини, а значит, именно на нём лежит ответственность за честь всего Гнезда. И пусть в Гнездо его входили только трое — он, Ортоклаз и сама Дева, они были самой настоящей семьёй, и другой он не знал никогда.

Решётка, закрывавшая выход из расширившейся трубы тоннеля, не стала значительной преградой — тощий, как ребёнок, Меллит протиснулся через нижний квадрат.

Оказавшись на открытом пространстве, он едва не захлебнулся воздухом. Даже человеческие запахи железа и лошадиного навоза не сбивали сладковатого вкуса свежести и зелени.

Никем не замеченный, Меллит нырнул в замкнутость башенного полукружья.

Тёмный провал окна над лестницей оказался выше, чем он думал: крысы не особо хорошо определяли расстояния в переводе на понятный ему язык. Их естественное чувствование очень уж отличалось от рационального измерения. Сверху послышался стук каблуков. Чувствуя себя загнанным в угол зверем, Меллит Ячмень засуетился, пытаясь хотя бы подтянуться наверх, но пальцы соскальзывали с неровной каменной кладки.

— Вот же мрази, чтоб их проклятая Лемиран сожрала, — голос человека раздавался эхом. — Опять надрались и забыли, когда в караул идти? Пойду растрясу их там…

Ячмень вздрогнул, услышав имя Девы. Сердце стрельнуло болезненно: молчать и бездействовать, когда грязный человеческий рот порочит имя Богини — преступление.

Люди боялись и ненавидели Богиню. Так её ли вина в ответной ненависти?

«Убить, убить ублюдков», — зашипел Ортоклаз.

— Не по уставу, — сказал второй неодобрительно. Ответа не последовало, только вновь загремели шаги. Меллит, наконец, смог взобраться по практически отвесной стене. Он скорчился в узком проёме окна, молясь Деве, чтобы его не заметили в темноте.

Человек спускался с ужасающей медлительностью.

Когда он исчез за поворотом, Меллит прождал несколько мучительных секунд, прежде чем спрыгнуть на землю. Тихий шлепок от удара босых ног о камень потонул в перестуке жёсткой подошвы шедшего стражника.

Времени не хватало.

Меллит с отчаянием глянул наверх: у него не оставалось ни малейшей иной возможности, кроме как пытаться взять комнату Барона штурмом. Слишком близко маячила цель, слишком сильно билось сердце в груди, слишком жгли мысли о розовой пене волн и о чёрных провалах глаз.

«Убить их всех, любой ценой», — шипел Ортоклаз.

Словно чужие, непослушные ноги дрогнули, и Меллит Ячмень пошёл навстречу смерти.

Он осторожно выглянул из-за угла: стражник стоял к нему спиной. Ячмень торопливо дёрнулся к нему, успевая в самый момент поворота головы сделать удушающий свободной рукой. Человек задёргался. Рука Меллита соскользнула с льняной ткани стёганки.

— Нападение! — невнятно выкрикнул тот, выворачиваясь из захвата.

Внизу уже слышались шаги — ещё где-то очень далеко.

Пронеслась мысль, что глупо умереть в шаге от цели. Меллит не понял, чья она, его или Ортоклаза. А затем только мелькнули смазанные картины не успевающего за телом сознания: рывок, короткий удар кинжалом в горло, захлёбывающийся кровью человек, страшный грохот падающего тела.

— Что там у вас происходит?

Вопрос, донёссшийся снизу, повис без ответа.

Дробный перестук каблуков — приближались… двое? — ускорился. Времени на раздумья не оставалось. Меллит бросился вперёд и рванул дверь на себя.

Ему повезло: она была открыта.

Меллит надеялся, что Барон не проснулся от шума, но здесь везение покинуло его.

Человек, стоявший у окна, повернулся. Его старое, холёное лицо испещряли морщины. Седина, аккуратно выстриженная бородка. Он с внимательным и спокойным интересом осмотрел Меллита, а потом в его глазах вдруг что-то дрогнуло.

— Ватьяшу, — с грустью сказал Барон. Он сделал шаг вперёд и замер.

Меллит не сводил взгляда с человека, который, кажется, и не собирался сопротивляться. Боковым зрением он углядел невысокую тумбочку справа. Наставив на Барона кинжал в знак своих намерений, он забаррикадировал ей дверь, не поворачиваясь спиной к своей цели. И вовремя. В дверь забарабанили.

— Ватьяшу, выслушай меня, — сказал Барон, делая ещё шаг по направлению к Меллиту. — Мы с твоей матерью долго искали тебя. Никто не мог предположить, что в деле замешаны сектанты Лемиран. Ватьяшу, ты сын нашей королевы. Этот мизерикорд достался тебе от неё…

Барон кивнул на кинжал, острие которого смотрело в его сердце.

Меллит молчал, медленно приближаясь.

— Я должен доставить тебя ко двору. Никто бы из моих людей не навредил тебе, мальчик… Ты не понимаешь, да? Ты знаешь армольский язык? И это что… кровь?

Меллит не желал слушать этот бред. Его единственной матерью была Дева. Его единственным другом — брат. Он перехватил кинжал удобнее и молниеносно вогнал в толстую человеческую кожу на шее, туда, где билась уродливая синяя жила. Барон широко и странно раскрыл глаза и захрипел.

— Мы эльфы, — сказал ему Меллит на его поганом языке, наклоняясь близко, и Ортоклаз вторил его словам на изнанке сознания. — Мы вырежем каждого сучьего ублюдка, посмевшего коснуться даже основания Богини.

Изо рта Белого Барона пошла кровавая пена. Меллит завороженно наблюдал, как она пузырится на толстых губах.

А затем Муааши Кеб обмяк.

И больше не подавал признаков жизни.

Тумбочка сдвинулась под ударами, и дверь распахнулась.