Рога

Глава 1

Лето выдалось гнилое, а зима холодная. Те немногие запасы, что удалось сделать, подъели быстро и в деревню пришел голод. Тощими, синюшными руками с узловатыми пальцами, кутаясь в засаленную шерстяную шаль, мать Гюнтера подбрасывала в очаг дрова, сохраняя хотя бы тепло, раз уж о сытости не шло речи. Благо, что древесины в округе было с избытком, иначе оставшиеся в деревне старики давно бы вымерзли, прекратив затянувшиеся страдания.

Люди ушли из поселения еще поздней осенью, бросив на произвол судьбы всех, кто не мог работать. Отправились в город, искать лучшей доли. Конечно, они говорили о том, что будут навещать престарелых родителей, но пока что никто не появился. Год выдался суровым не только для их деревни, но и окрестных. Желающих потрудиться, чтобы не опухнуть с голоду, возле любого мало-мальски доходного торгового места было пруд пруди. Кто-то и вовсе подался в соседние земли, или даже в разбойники. Гюнтер же рискнул остаться. Кроме старой матери у него никого не было, уходить с насиженного места не хотелось и вполне себе крепкий мужчина решил, что можно прокормиться охотой, уж как-нибудь дотянуть до весны. Но и тут не складывалось. Лес у предгорий, где расположилась деревня Гюнтера, словно вымер, скованный спустившимися с вершин морозами. Покрылись инеем деревья, не шумели птицы, было совершенно не видать звериных следов. Да и снега навалило еще в начале зимы столько, что даже старики такого не помнили.

Каждый день, облачившись в старую, еще дедовскую медвежью шубу, охотник отправлялся в лес и возвращался ни с чем под сиротливые взгляды из окон соседей, опуская глаза при матери, у которой оставалось все меньше надежды. В конце концов, она перестала вставать от очага, чтобы встретить сына, в очередной раз явившегося в дом с пустыми руками, прекратила с ним говорить. Нет, не потому, что сердилась, просто сказать было нечего, и без того все понятно. Не сегодня так завтра к ним на порог явится смерть и наконец все закончится. Видимо такова их доля.

Ночью Гюнтеру не спалось. Голод прогнал сон, а вместе с ним засевшие в голове мысли о том, чтобы нарушить древний запрет и отправиться на охоту в долину Бергты. Ее охраняли древние суеверия, которые, однако, не были такими уж бессмысленными. Время от времени находились смельчаки, нарушавшие покой богини, но все они кончили дурно. Гюнтер был еще мальчишкой, когда в заповедный лес случайно забрел его отец. Не заметил, как перешел невидимую границу и пристрелил всего-то белку. Уже на следующий день он начал заговариваться, через неделю забыл собственное имя, а через месяц, вымотав душу родным, упал с утеса в реку. Все тогда вздохнули с облегчением, считай, что легко отделались. Старики рассказывали, как за ошибки недотеп приходилось расплачиваться всей родне, или даже деревне.

Жить возле Бергтиных угодий было опасно, но местные приспособились и соблюдали негласный договор. Они не трогают вотчину богини и чтят ее, а она охраняет их от бед. Вот только в утекавшем году Бергта не сильно-то старалась. Посевы убила засуха, ни ягод, ни грибов в лесу не уродилось. Теперь вот по зиме все, что можно добыть, укрыли надежным покрывалом стужа и снег. При таком раскладе, как думалось Гюнтеру, не грех будет изменить условия, прогуляться до хозяйки долины и прихватить запасов, которые помогут продержаться хотя бы до ранней весны ему и матери. В ином случае придется помирать. О других он не думал уже давно, хотя и знал, что большинство стариков живы. Сидят по домам, доедая последние гнилушки, выжидают чудесного явления родни, у которой может все же проснется совесть, а может и улыбнется удача. Про ушедших и говорить нечего. Разгневается Бергта на селян, так ему-то какая разница. Как ни крутить – в могилу.

Гюнтер встал затемно. Тихо, чтобы не разбудить все же заснувшую мать, выпил воды из кадки, стоявшей ближе к очагу, подкинул дров, прихватил топор и охотничий самострел и вышел встречать рассвет.

До Бергтиных угодий было далековато, но к полудню уж точно дотопает. В животе возмутительно урчало, вода совсем не то содержимое, которое было нужно, чтобы поддержать силы. Но Гюнтер упорно шел, раздумывая над тем, что случится, если постигнет участь отца. И понимал при этом, что разницы нет. Все к одному. А так хотя бы есть шанс, что все это старинные сказки и на самом деле никакой богини нет. По сути, люди давно уже говорили о ней больше по привычке, как и страшились. Временами местные пропадали или случались несчастья, как с его отцом. Однако же невзгоды приходили и к тем, кто никаких запретов не нарушал, смерть и вовсе рано или поздно посещала каждого.

Опять же богиня, с которой они проживали рядом целыми поколениями, их совершенно не беспокоила и не появлялась. Не давала о себе знать знаками или иными средствами, как святые единого бога. Их тоже никто не видел из тех, кого Гюнтер знал. Но люди говорили, что где-то там чудеса случались. В случае же с Бергтой все больше помалкивали, вознося молитвы о защите леса, скота, жен и детей. Жертв взамен она не требовала, как древние, давно канувшие в пустоту, но и как богиня выглядела тоже никто не имел представления. Так может и нет ее вовсе?

За подобными размышлениями Гюнтер не заметил, как прошел практически весь путь и оказался у границы заповедного леса, за которым, по слухам, лежала долина. Он какое-то время постоял думая, стоит ли все же рискнуть или вернуться, пока не случилось беды. В животе снова требовательно заурчало и охотник сделал шаг, затем другой, пошел все более уверенно. Лес, в общем-то, не отличался от того, к которому он привык. Вокруг были все те же деревья, все тот же снег хрустел под снегоступами. Никакая Бергта со своими карами на глаза не показалась, даже холодный ветер и тот не подул, предупреждая о беде, как это обычно случалось в бабкиных сказках.

Гюнтер шел, попутно озираясь не столько из страха, сколько в надежде обнаружить вожделенную дичь или что угодно съедобное, хоть там будь мороженая ягода или пристывшая лягушка – все сгодится. Но ничего не попадалось, лес был таким же мертвым как и тот, в котором он охотился. Однако же, мужчина начал замечать, что холод уже не пробирает его до костей, становится заметно теплее, сугробы не так глубоки. Наконец дошло до того, что из-под снега показалась зеленая трава, а затем белое покрывало и вовсе исчезло, вместо него стелился странный дым. Или может быть пар.

Гюнтер поднял голову и обомлел. Перед ним разлеглась заповедная долина, где прямо по центру расположилось озеро, не покрытое льдом не смотря на зимнюю стужу, а растянувшееся водной гладью с деликатно стелившейся над ней дымкой. Охотник буквально побежал, не веря своим глазам, сомневаясь в том, что действительно видит воду, зеленую траву среди зимы и всем телом чувствует тепло. Уже было появились мысли, что он умер, замерз где-то в лесу и теперь его потихоньку заносит снегом тогда, как душа, наконец, вырвалась из настрадавшегося тела и попала в загробный мир. Но мир оказался вполне реальным, о чем свидетельствовали промокшие ноги, и дикая капуста, разросшаяся неподалеку от теплого озера. Гюнтер принялся набивать ей рот, стараясь разжевать, не подавиться. Зеленые, жесткие стебли горчили, но казались ему вкуснее лесной земляники.

Насытившись, он принялся осматриваться, выискивая другие съедобные растения, к тому же в озере могла водиться рыба. Гюнтер уже размышлял над тем, как придет домой пусть и с не роскошной, но добычей. И раз уж никакой гневной богини не обнаружилось, то можно будет смело вернуться столько раз, сколько понадобится. Возможно и вовсе перебраться жить прямо в долину.

Все дело, похоже, было в озере, которое питалось горячим источником, бьющим из-под земли, а Бергта, если когда-то тут и обитала, то давно сгинула с другими древними богами и раз так, то нужно успеть занять ее владения пока это не сделал кто-то другой.

Рыбы в озере не водилось, но Гюнтер рискнул искупаться в почти горячей воде выпрыгнув из нее, правда, довольно быстро. Воды была странная, мягкая, тягучая. Ему на мгновение даже показалось, что она словно руки трогает его, прикасается, оценивает, рассматривает до мелочей глазами водяных дев, что спрятались где-то там в темных глубинах.

Но то были только всколыхнувшиеся в памяти бабкины сказки о вечно юных служительницах Бергты, прячущихся в от людских глаз в темных омутах и жаждущих утащить нарушителей их покоя.

Гюнтер отдышался, пришел в себя, успокоился и, набрав капусты, двинулся обратно, на холод, домой. Он уже подумывал, что сделать со своей находкой, сказать ли старикам в деревне. Для них станет спасением новость о безопасности запретного леса.

Послышался треск. Гюнтер замер. Сердце его заколотилось, в голове застучало, мысли о том, что сейчас появится Бергта и накажет его за вторжение, заполонили разум. Он медленно повернул голову… Олень.

Он стоял совсем неподалеку, огромный, с развесистыми рогами, края которых, казалось, светились на солнце. Стоял и совершенно не боялся человека, опустил голову, начал, как ни в чем не бывало, щипать траву.

Гюнтер осторожно расслабил пальцы, мешок, набитый стеблями дикой капусты, упал на землю. Тихо, без резких движений, он снял со спины самострел, прицелился и попал.

Стрела, не успев толком разогнаться, воткнулась оленю точно в глаз. Его ноги подкосились, он медленно осел сначала передними копытами, затем рухнул на бок не издав ни звука.

Гюнтер радостно кинулся к добыче, на ходу отцепляя топор. Такая удача! Теперь-то точно не придется умирать ни им с матерью, ни соседским старикам. Мяса хватит всем, зверь был огромным. Придется, конечно, спрятать часть и вернуться сюда, да не раз, но на сытый желудок и в уверенности в том, что завтра наступит – это плевое дело.

Охотник замахнулся топором, ударил по оленьей шее, затем еще, и еще.

Ее он заметил, когда рогатая голова уже отделилась и покатилась под уклон.

Бергта, а он сразу понял, что это была именно она, стояла на выпиравшем из земли камне и ее глаза полыхали от гнева. Гюнтер было подумал метнуть в нее топор и тем завершить возникшую неудобную ситуацию, ведь по виду богиня обреталась во вполне себе плоти и крови. Однако же тело его сковало, руки перестали двигаться, ноги словно пристыли к земле.

- Как ты посмел охотиться в моем лесу! – звонким, девичьим голосом заверещала Бергта. – И убить моего оленя! Наказанием твоим будет смерть!

Охотник сразу не оценил, чего он больше желает, чтобы прошел загадочный столбняк или богиня заткнулась. В ушах звенело, голова наполнилась жуткой болью, даже зубы и те заныли.

Бергта, тем временем, подобрала подол длинного, расшитого разноцветными блестящими камнями, белого платья, облегавшего ладную фигуру, резво проскакала до нарушителя и со всего маха отвесила ему оплеуху.

Звон словно вышибло, Гюнтер очухался, вздохнул полной грудью и, как полагается перед божеством, упал на колени, упершись в землю лбом.

- Пощади, о великая хранительница заповедного леса! – запричитал он. – Я бы не осмелился вторгнуться в твои владения, но земля в этом году не дала урожая, а угодья наши бесплодны в зимней стуже! Старики в деревне умрут от голода, если я не принесу им еды. Моя мать погибнет, она уже несколько дней не ела!

Богиня, важно поставила на голову мужчины ногу, вдавив ее насколько смогла. Гюнтер не сопротивлялся и не возражал, тем более, что особого выбора у него не было. Травяной ковер впился в кожу, просочился теплой влагой, которая пыталась затянуть его глубже, но мешал плотный дерн. От богини пахло зеленью, лесом, цветами и чем-то неуловимым, женским. В голове его пронеслись картины детства, мать, еще молодая, обнимавшая его, смотревшая глазами цвета янтаря, совсем как у него. Она пахла козьим молоком и немного потом, одуряющими охапками цветов, сушившихся к зиме под потолком. Следом, словно наяву, нахлынули воспоминания о свежести первых морозов, суливших веселые детские игры... Он уже почти начал задыхаться от зелени, влаги, омута воспоминаний.

Бергта, тем временем, убрала ногу, нагнулась, схватила его за волосы, подняла голову и посмотрела в глаза. Лицо у богини было странным, как буд-то немного совиным, а может быть так казалось из-за носа, смахивающего на хищный клюв, или из-за зеленых зрачков, впившихся в жертву и словно пытавшихся пробуравить насквозь. Да и руки какие-то тощие, когтистые, хоть сама она была приятно полнотела, под платьем проглядывались складочки на боках, словно у гусеницы перед окукливанием. Длинные черные, с кучей вплетенных цветов, волосы Бергты упали охотнику на лицо, защекотали, он невольно чихнул.

- Еще соплями меня измажь! – взвизгнула она и отпрянула.

Гюнтер снова упал мордой в траву, виновато скуля. Так ему показалось надежней.

- Я разрешу тебе забрать оленя и не накажу не смотря на то, что ты нарушил запрет! – величественно выдала богиня. – Ты убил его не ради своей выгоды и даже жизни, а чтобы помочь другим, что радует мое сердце и делает его мягким. И с этого дня никто из тех, что обитают под горой, не будет нуждаться, пока стоит мой лес. Тебе же, Гюнтер, будет сопутствовать удача, и если пожелаешь того – получишь богатство, которое превознесет тебя, как некогда возвышались рога оленя, у которого ты отнял жизнь ради голодающих стариков.

Гюнтер поднял голову, чтобы воздать богине благодарность, пасть к ее ногам, расцеловать их, но Бергты уже не было. Только оленья голова с отливающими блеском на все еще заходящем солнце рогами пялилась на него мертвыми глазами.

****

Чтобы вынести добычу охотнику пришлось придти в долину еще ни раз и даже не два. Богиня больше не показывалась, однако же во второй его приход помимо нетронутой оленьей туши обнаружились еще клубни мартагона, которые мужчина собирал с особым трепетом, не забывая благодарить милостивую хозяйку. В конце концов, осталась только оленья голова и чутье шептало Гюнтеру, что ее нужно бросить.

Он вернулся домой, разделил мясо и они с матерью прошлись с дарами по соседским домам, радуя стариков тем, что до весны все же дотянут. Одни плакали, у других на это уже не осталось сил и никто не задавал вопросов, веря в простое охотничье везение.

В ночь Гюнтеру снова не спалось, но причиной тому уже был не голод, а мысли. Перед глазами застыли мертвые оленьи глаза и рога, поражавшие своей роскошью. За такие рога, да в придачу со шкурой, можно выручить неплохие деньги, купить соли, муки. В закромах ничего не осталось, а к мясу хотелось бы и хлеба горбушку. Но Бергта.. Богиня не запрещала забирать голову и оставить ее там, в лесу заставили только страх и чутье. Но чутье ли?

Терзаемый сомнениями Гюнтер рано утром снова отправился в долину, где все еще лежала нетронутой часть добычи. Рога блестели на ярком, полуденном солнце, мужчина потянулся к ним, прикоснулся. Кость была теплой, словно живой. Внутри у него что-то зашевелилось, заворочалось и в испуге он отпрянул. Однако же соблазн был сильнее страха и Гюнтер решился.

Дотащить до дома голову с огромными, развесистыми рогами, оказалось задачей не из легких, и всю дорогу он чувствовал чужой взгляд, слышались уханья совы, шепотки, похожие на журчание воды и призывающие бросить, оставить, ведь олень принадлежал богине и негоже забирать все, без остатка.

Но чем дальше уносил голову Гюнтер, тем меньше его терзали сомнения, тем слабее становился страх, затихал трепет в душе, прояснялись мысли.

Вот, наконец, и дом. Старый, построенный прадедом, но все еще крепкий и надежный он взирал на охотника маленькими, с распахнутыми ставнями оконцами, забранными слюдой. Потемневшее от времени, почти черное, дерево на каменном основании делало его видимым издалека, выделяя на белом снегу. Мужчина, улыбнулся, предвкушая тепло очага, горячую, наваристую похлебку. Повеселевшая от сытости, разрумянившаяся на морозе мать запасалась водой, таская тяжелые ведра от колодца во дворе. Теперь ей это давалось легко, сил заметно прибавилось, как и уверенности в том, что в могилу пока что не придется укладываться, можно еще порадоваться белому свету.

Увидав сына она поставила деревянное ведро на снег, выпрямилась. Женщина словно помолодела, казалось, что лицо ее разгладилось, фигура утратила былую сутулость и обреченность. Она молча смотрела, как сын тащит оленью голову, тихо проследовала за ним, не забыв прихватить воду.

В доме было тепло, в очаге полыхал огонь, над которым уже кипело ароматное варево в котле. Гюнтер оставил голову у порога, отправился греть руки. Мать же начала всматриваться в сыновью добычу, точнее то, что от нее осталось. Мертвые глаза оленя отражали огонь в очаге рога же, светящиеся белизной, отбрасывали блики в полутемном помещении.

- Ты только посмотри! – вскрикнула она.

Гюнтер повернулся, женщина держала между пальцами что-то крошечное, но сияющее, словно расшитое платье Бергты, которая еще совсем недавно была хозяйкой оленя, подарившего деревне жизнь.

Охотник сразу понял, что камни, застрявшие в рогах и не замеченные им в лесу, драгоценные. В голове, словно тягучая вода из бергтиного озера, зажурчали мысли, по телу побежали мурашки, начали складываться один за другим планы, о которых ранее простой селянин и грезить не то, что не смел – не умел. Не придется возиться с продажей шкуры. Перед его ногами лежало богатство, власть, будущее. Не то будущее, какого желали местные, вожделея здоровой, сытой и спокойной жизни, в которой один день был похож на другой, работа была в радость, а перемены воспринимались, как величайшее зло. Ему представлялся совершенно иной, мир, в котором он сам мог стать господином, а не покорным мужем, вынужденным каждодневно заботиться в том, чтобы сохранить хотя бы то, что есть, а если уж лишиться, то не всего разом.

- Где ты убил этого оленя? – вырвал его из раздумий голос матери.

Гюнтер не ответил, но по ее лицу понял – она обо всем догадалась сама.

****

Новый дом Гюнтера возвышался над деревней, словно городская церковь которой у них не было. И не будет. Зачем им какой-то единый бог, который неизвестно на каких небесах обитает и есть ли вообще, когда под боком Бергта? Вполне, как оказалась реальная и слов на ветер не бросающая.

Бывший охотник выгодно продал самоцветы, что чудесным делом посыпались с оленьих рогов, заново отстроился чуть в отдалении от остальных. Теперь его пристанище выделялось тремя этажами с каменной основой, крашеными деревянными украшениями в виде листьев и цветов. Такие строения редко где встретишь в деревенской глуши. Соседи тоже не бедствовали. Мать, правда, осваивать новое жилище отказалась, так и осталась в старом, привычном мире, хотя и смирилась с тем, что сын нарушил древний запрет. Точнее даже радовалась, гордилась, что именно ее сына благословила сама Бергта.

Известие о том, что завершение лютой зимы – милость Бергты, прокатилось по деревне, как снежный ком. Сначала люди страшились казней, но затем опасения стихли. Богиня не только не мстила, но продолжала осыпать жителей предгорья дарами как в былые, давно ушедшие в прошлое времена, о которых сохранились только предания. Из заповедного леса потянуло теплом, отступили лютые морозы, гораздо раньше, чем ожидалось, пришла весна.

Как только сошел снег, сразу за границей владений богини селяне водрузили каменный алтарь. Отдельные старики даже вспомнили, что некогда стоял такой в самом лесу, но тот обычай давно ушел. Люди стали молиться иному богу, а Бергту только что помнили и боялись. Теперь же, в благодарность за заботу на алтарь складывали сыры, хлеб, колбасы, овощи и даже одежду. Богиня не возражала, а временами принесенное исчезало и паства довольно быстро сообразила, чему именно благодетельница отдает предпочтение.

Рядом с плотно вставшим алтарем через пару лет из земли забил родник, стекая ручьем в сторону человеческих владений, изгибаясь змеей и теряясь в предгорьях. Вода в нем была теплая, мягкая, словно нагретый на солнце шелковый платок, который Гюнтер привез матери в подарок из города, обменяв часть драгоценных камней на зерно и новый, живой скот. Охотник хорошо помнил эту воду и на какое-то мгновение испытал страх, но то был только миг, канувший в ставшие более важными для него заботы.

Вода напоила всю округу, согрела человеческие сердца и принесла невиданный ранее покой. Временами жителям начало казаться, что из нее тянутся прозрачные, похожие на человеческие руки, которые ловят пальцами солнечные лучи, или даже девичьи фигуры отплясывают хороводы в раннем, утреннем тумане. А бывало ручей словно пел давно забытые слова канувшими в безвременье голосами. Но жителей это совершенно не беспокоило.

Лес по-прежнему считался запретными и даже охотник больше не рисковал нарушить покой его обитателей, хотя порой очень хотелось увидеть ее еще раз, вдохнуть ее аромат, пасть к ногам, молить. Временами в нем даже просыпалось желание и мужчина представлял себе богиню обычной женщиной, падкой на удовольствия. Но то были только мгновения, бесплотные мечты и Гюнтер это понимал. Она – богиня и встанет рядом только если он уподобится всемогущим.

Ушедшие из деревни в голодные времена люди так и не вернулись, не подавали весточки о себе, казалось, что сгинули в пустоту. Однако, никто по ним особенно не скучал, временами Гюнтеру даже казалось, что селяне их просто забыли, словно и не было никогда в деревне никого, кроме выживших в лютую зиму.

Слово свое богиня держала, а выжившие не забывали о благодарности и молитвах. Замечать, что вокруг творятся странные вещи Гюнтер начал через год. Старики от жизни в достатке и тепле словно помолодели. Вот, казалось, еще вчера Ансельм должен был отправиться в мир иной, совсем загнувшись от старости. Однако же вместо этого вовсю колол двора и деловито помыкал женой которая тоже, не по годам прыткая, не отставала в работе. Древний Бертольд так и вовсе встал на ноги. А ведь последние пять лет он не мог и пары шагов. Но больше всех поражала Зиглинда. Молодая, но неказистая, горбатая женщина была обузой в семье, родившись калекой. Уродливое лицо с рыхлой кожей, скрюченные руки, кривые зубы, редкие волосы заставляли невольно отворачиваться, обходить стороной это убогое недоразумение. Само собой, что ее оставили со стариками на смерть. Кому такая нужна? Только что в городе продать на потеху богатым господам, но там и своих уродов хватало.

Теперь же Зиглинда с каждым днем становилась все привлекательнее и краше. Спина ее распрямилась, шея, ранее вросшая в плечи, вытянулась, представ в изящном, благородном изгибе, начали отрастать волосы цвета спелой ржи, разгладилась кожа. Миновала теплая, снежная зима, и к поздней весне в люди вышла пышногрудая красавица, довольно взиравшая на односельчан веселыми, голубыми глазами.

Деревня полностью преобразилась. Ожили и превратились в крепких работяг бывшие старики, которые привели в порядок дома, завели новый скот, расширили посевы. Наступили счастливые времена, жители, наконец-то, были полностью уверены в том, что будет завтра, и что за сытой зимой точно наступит плодородное лето, и больше нет нужды беспокоиться о насущном, они под защитой богини.

Прошло еще три года и по осени, сразу после сбора урожая, бывший охотник, а теперь местный глава, ввел в дом молодую жену – Зиглинду.

****

Гюнтер прошествовал к внушительному, дубовому столу, тяжело опустился в обитое бархатом кресло, выдохнул. Дела шли хорошо, но сердце его уже давно не находилось в покое. Ему все время хотелось большего. Расширить торговлю, увеличить владения, определить под контроль народ, который прозябал где-то там, за пределами. Вокруг, тем временем, было тихо, привычно, ничего не менялось. И это навевало тоску, которая заставляла строить новые планы. Проблема, правда, возникала у него одного. Остальные селяне просто жили, в довольстве и сытости, как и обещала Бергта.

Оленьи рога до сих пор висели в его старом доме из которого отказалась уезжать мать. Самоцветы с них уже давно были сняты, теперь это были просто кости. Казалось бы. Богатство приносили уже не драгоценные камни, а то, что они дали.

Много лет прошло и больше не случалось такого, чтобы местные страдали от неурожая или излишне лютой зимы, которой со временем и вовсе не стало. Их обходили стороной засуха, заморозки, болезни, даже войны. Плодородной была земля, богатым оставался лес. Не тот, конечно, что принадлежал Бергте. В него люди по-прежнему не совались, только оставляли дары.

Самоцветы Гюнтер частью обменял на необходимые для деревни товары, а остальное вложил в торговое дело. Через посредника, разумеется, который временами приезжал с ним в их укромную обитель. Дела шли все лучше, он богател с каждым днем, сундуки в его доме ломились от серебра и золота, его корабли ходили за моря, привозили специи и дорогие ткани, и ни один из них не попал в шторма, не нарвался на пиратов - невиданное везение.

Порой Гюнтер думал о странах, из которых доставляли грузы, увеличивающие его капитал. Он бы и сам мог там побывать, однако же ему совершенно не хотелось покидать владения, в которых стал полноправным господином. Вынужденные выезды вводили его в беспокойство, непреодолимое желание поскорее вернуться в родные стены, к родному очагу, к Зиглинде, к шуму теплого ручья, из которого слышался умиротворяющий шепот. Но одновременно он стремился завладеть всем тем, что простиралось за границами их надежно скрывавшего от посторонних глаз благополучного мира.

У них с женой так и не случилось детей, но Гюнтер по этому поводу совершенно не волновался. Потомки нужны для того, чтобы наследовать. Но если жив ты сам и старость тебя так и не коснулась, то все это ни к чему. Так он себя убеждал наблюдая за тем, как ходившая по дому, все еще молодая и красивая Зиглинда снова смотрит в окно, вышивает, готовит одни и те же блюда. Словно она давно умерла, но не знает об этом, делая привычные вещи изо дня в день потому, что это дает покой.

Временами Гюнтер думал, что именно так и выглядит рай, о котором много говорят христианские проповедники. Сытый и спокойный мир, в котором нет потрясений, а заботы исключительно о насущном. Все получается, складывается, гармонично развивается, над ним нет власти у времени.

Жители сеяли и собирали урожаи, холили скот, вели беседы, устраивали праздники и приносили неизменные дары богине. Словно не замечали, что уходят в прошлое часы, дни, годы и они давно перешагнули черту. Замечал это только Гюнтер, который разрывался между стремлением покорить внешний мир и желанием остаться в своем маленьком, замкнутом селении, где рядом расположилась Бергта.

Он несколько раз подходил к ее границам, желая переступить заветную черту, но так и не решился. Мужчина оставлял на алтаре богатые дары, смотрел на воду, тугой струей вырывающуюся из-под земли и утекавшую в мир и не находил сил понять, что именно его так тяготит. Временами ему казалось, что она там, за деревьями, смотрит на него или может даже зовет. Но, присмотревшись, оказывалось, что это только шелест листьев, тени, игра воображения.

Годы шли дальше. Тоска проникала в его сердце все глубже с каждым днем. Порой ему казалось, что последний раз он радовался там, в лесу, перерубая шею оленю. Или может в тот вечер когда досыта наелся мяса с тушеной капустой, видел счастливые, довольные глаза матери, ее радость от того, что они не умрут, переживут жуткую зиму. Счастьем светились и лица соседских стариков, взявших свою долю от дара богини. А может быть, когда построил дом, привел в него жену, какое-то время даже думал о рождении детей, обычной жизни, где не было места тому будущему, которое он пожелал.

Гюнтер посмотрел на огонь в очаге, совсем не такой, как в его старом доме, окинул взглядом стол, заваленный кучей расписок, договоров и прочих особенно значимых составляющих его давно не новой действительности. Сколько лиц прошло перед ним с тех пор, как он нарушил границу заповедного леса? Он даже толком не помнит. Они канули в пустоту, как и селяне, что ушли в голодную зиму. Довольно быстро стирались черты лица, тех, кто появлялся в его жизни, временами заезжал в их деревню по делам, но никогда не оставался. Жителей было ровно столько, сколько выжило. Чужаков не принимали. Берегли тайну Бергты, берегли долину, от которой уже много лет, как отступила зима, а весна и лето сменялись поочередно, оставив в прошлом промозглые зимы и осень. Временами их обитель накрывал туман. Влажный, теплый как тот, что видел Гюнтер перед тем, как встретиться с Бергтой на озере и шепот, что раздавался из вод ручья, эхом разносился по предрассветной дымке, ускользавшей как воспоминание о былой, давно утраченной жизни, которую временами так хотелось вернуть, но Гюнтер не помнил зачем.

****

Время побежало бодрым круговоротом, росли и разрушались города, государства, приходили и умирали правители, миллионы людей ушли в тлен. Гюнтеру уже не было никакой нужды заниматься делами вне жизни деревни и долины. Мир фактически принадлежал ему, временами об этом даже подозревая. Оставаясь в тени, он дергал ниточки, поворачивал ход истории в выгодное русло. Но это, ставшее редким действие, все чаще ощущалось для него обременительным, как и его застывший маленький личный мирок, в котором давно верховодила Бергта.

Зиглинда по-прежнему сновала по дому тенью, занимаясь хозяйством, шитьем, вышивками, заготовками на зиму, которая никогда не наступит. Как и все остальные селяне в жизни которых не изменилось ничего. Никто из тех, что обитают под горой, не нуждался ни в чем ни единого дня. Лес Бергты был жив вопреки семимильными шагами летевшей к краху цивилизации. Гюнтер стал последним, кто нарушил его границы, с тех пор он стоял неприкосновенным, чистым, не тронутым людской грязью. И где-то там, среди деревьев, бродила она, наслаждаясь своим могуществом пусть и в совсем небольшом мирке. Или может не таком уж небольшом? Теневым властелином, с легкой руки ворочавшим народами, странами, континентами был Гюнтер. Бергта же, словно паучиха опутала его мысли, желания, толкая к бесконечному стремлению владеть, контролировать, захватывать. И все ради давнего договора.

«Она бы не смогла сохранить долину сама» - подумал Гюнтер однажды тупо пялясь в раскрытое окно своего кабинета на третьем этаже все того же крепкого и надежного дома.

Мужчина встал из-за стола, который уже давно не был завален бумагами, на нем сиротливо стоял ноутбук, светясь серым металлом. Электричество в дом так и не провели, как и прочие блага. Деревня, со своих первых дней забвения или может проклятья совершенно не изменилась, ни один из ее жителей, кроме него самого, не выехал за пределы общинных угодий. Однако же, статус располагал к тому, чтобы быть на связи. В итоге в дом, исключительно для его надобностей, провели электрический кабель, питавший две сиротливые розетки в кабинете. О том, что цивилизацию он все же видел, так же свидетельствовал телефон – устаревший аппарат, со стершимися от времени кнопками. Охотнику вполне хватало этих простых достижений прогресса, подгоняемого им самим. Или все же….

Гюнтер прошел мимо кухни, где жена развела очередные домашние заготовки, вышел в сад. На дворе было лето, еще немного и наступит весна. Он оглянулся, сквозь открытую дверь увидел проворно снующую от стола до печи Зиглинду. Непослушные волосы выбились из-под платка и порой она раздраженно пыталась запихнуть их обратно. Зиглинда варила ежевичное варенье, душистый запах которого щекотал ноздри. Жена носила лакомство в качестве подношения милосердной богине. А та, судя по исчезавшим с алтаря банкам, а затем возвращению их пустыми, не отказывалась.

Гюнтер вспомнил полнотелую владычицу заповедника, оленя, хлынувшую из отрубленной головы кровь, пропитавшийся дерн, отливающие блеском на все еще заходящем солнце рога. Это был азарт, когда-то он был свободен, ходил по лесу, выслеживал дичь. Как давно это было? В те времена, когда человек практически забыл старых богов и не страшась пошел в их угодья. Земли Бергты остались нетронутыми. Он позаботился об этом, закрыв долину от людей. Жирная точка на теле планеты, которой цивилизация коснулась разве что краем мизинца. А там, за пределами надежно прикрывших идиллию гор, уже давно творился хаос, в котором рушились единобожеские религии с роскошными храмами, некогда великие государства, города, поднимали головы новые пророки, возвещавшие приход спасителей из недр земных.

Он словно очнулся от наваждения. Каменные стены нижнего этажа дома давили на него своей неуютной мощью, мрачно взирало древней чернотой возвышавшееся остальными двумя этажами дерево. Разом нахлынула тоска, ощущение полной потерянности и ненужности себя в этом мире, и всего окружения в целом, включая наполненные золотыми монетами сундуки и закрома, ломившиеся от редких товаров. Они так и стояли, хотя уже давно были не нужны. Богатство и власть словно мертвая голова оленя смердели разложением и пустотой, темной бесконечностью.

Гюнтер, не говоря ни слова, пошел за ворота, спустился вниз, в деревню, где на него, побросав дела, тихо выстроившись у единственной дороги, смотрели односельчане, но он этого не замечал. Его старый дом по-прежнему стоял, в нем все сохранилось так, как в последний день, мать возилась у колодца с наверно все тем же деревянным ведром, в таком же, как и в тот день платье, не добавившим в себя ни единой детали. Возможно это оно и есть, каким-то чудом не превратившееся в труху одеяние, как не канули в тлен они все, отведавшие мяса священного оленя Бергты и пропитавшиеся водами теплого источника, превратившегося в вездесущий ручей. Возле очага были сложены дрова, горел огонь, на столе стояла глиняная посуда, сквозь каменные стены пробивался мох, на потолочных балках были развешаны вязанки лука, чеснока, каких-то трав. Гюнтер коснулся одной из них, надеясь, что она опадет пылью и развеет наваждение, затянувшийся сон. Однако же он ощутил только шорох и ничего больше.

Рога были по-прежнему там. Висели над очагом, как грозное напоминание об обещании Бергты. Они покрылись пылью, но были столь же величественны, как и в тот день, когда упали с оленьей головы.

Гюнтер подтащил деревянную скамью, встал, потянулся за рогами, снял их не без труда, казалось, он они приросли к камню, а затем под молчаливый и совершенно равнодушный взгляд матери отправился в угодья богини.

***

Она сидела на камне возле озера, словно ждала когда он явится. На ней было платье, расшитое Зиглиндой шелковыми цветами и листьями. Гюнтер помнил, как жена трудилась над ним, кропотливо выкладывая стежками искусный узор ни один год. Сколько таких она создала, попутно не забывая о любви Бергты к сладким подаркам? И не упомнить. Богиня, разумеется, ничуть не постарела и все так же резво спрыгнула с прогретого солнцем валуна на отливавшие серебром копытца. В прошлый раз Гюнтер не заметил, что у нее нет человеческих ног, а ведь он собирался их целовать в благодарность за жизнь и тушу оленя. Хотя, теперь это было уже совершенно не важно. Охотник кинул на землю рога, опустился на колени, прислонил голову к траве и завыл.

Бергта присела рядом с ним и начала гладить голову так и не тронутую сединой, мелодично напевая. Что-то древнее, давно забытое, и мужчина не понимал ни слова, однако мотив успокаивал, умиротворял, слезы перестали литься. Он лег, развернулся лицом к небу, увидел богиню ее все тот же хищный, словно клюв, нос, зеленые зрачки, волосы, все так же полные цветов. Дерн под ним промок, тело словно обхватили знакомые водяные руки, потянувшие его в некие подземные глубины, откуда выбивался нескончаемый животворный поток. И Гюнтер, наконец, ощутил покой.

- Зря ты позарился на рога, - тихо сказала она, допев свой странный мотив. – Они ловушка для человеческой души и не будет ни счастья, ни покоя присвоившему их смертному.

- Ты обманула меня, Бергта, - тихо сказал охотник. – Ты хотела вечности для себя, а меня сделала своим рабом.

- А ты хотел целый мир и был не против - произнесла она. – Ты давно все понял, но не мог найти в себе силы принять неизбежное и то, чего действительно желал.

Она наклонилась и коснулась губами его губ, слившись в страстном и давно таком желанном поцелуе. Охотника вновь накрыл запах весенних цветов, мха, леса, первозданного начала, способного повелевать целыми вселенными. Он встал на колени, склонил голову, впился руками в мягкий мокрый мох, закрыл глаза и словно поплыл, растворяясь в голосе богини и потоках воды. Бергта же пела свою волшебную, древнюю, как сама Земля песню, которой шепотом вторили поднимавшиеся из глубины забурлившего озера первозданные, впервые за тысячи лет делавшие уверенные шаги.

Лес шелестел сочной листвой, колыхались закипевшие воды, где-то в чаще заухала сова, возвещая о скорой ночи и возвращении богини, переступившей границу отведенных ей владений. Бергта уверенно двинулась в покоренный для нее мир в окружении хоровода спутниц, веками прятавшихся в темных, подземных глубинах, наполненных сохранившейся еще со времен становления самой Земли силой, способной перевернуть мир, привести его к новому началу.

На опушке же, неторопливо и совершенно не страшась, пощипывал земляничные листья олень с отливающими блеском на заходящем солнце рогами и глазами янтарного цвета.