Роберт И. Говард. Копья Клонтарфа

Глава 1

1.

Весть о войне

- В воздухе запахло войной - вороньё сбивается в стаи.

Трэлл[1] Конн, свалил тяжёлую охапку дров перед чёрным зевом огромного очага и выпрямился, встретив угрюмый взгляд своего хозяина. Конн был высок и жилист: мощь в нём сочеталась с сухой поджаростью. Широкие покатые плечи, поросшая густым волосом грудь и длинные руки, на которых под кожей перекатывались тугие узлы мышц. Черты его лица не уступали стати тела - тяжёлая упрямая челюсть, низкий покатый лоб под буйной гривой рыжеватых спутанных волос, придававших ему дикий, первобытный вид. Под стать облику были и его глаза - холодные, пронзительно-синие.

Из одежды на нём была лишь набедренная повязка; его собственная волчья натура обычно служила надежной защитой от любых капризов погоды. Ведь он был невольником в ту эпоху, когда даже жизнь хозяев была исполнена тягот и невзгод.

Конн стоял перед хозяином, машинально разминая могучие плечи; под его бронзовой кожей перекатывались тяжёлые, тугие жгуты мышц.

- Что кричали нам те люди с длинного корабля сегодня утром, когда мы выходили на лов? - спросил он.

- Ты разве их не слышал, дурень? - грубо огрызнулся Вульфгар, сын Снорри. - Или ты уже и человеческую речь понимать перестал? Пока драккар проносился мимо мыса, викинги прокричали мне, что на восточном берегу этой проклятой Ирландии собираются орлы. Бриан Бору[2] идёт на короля Ситрика Дублинского, и клич брошен всем мореходам: собираться на великую битву! На этот раз морские конунги раз и навсегда раздавят этого выжившего из ума старца и его голозадых кернов[3]. Всё будет как в славные дни Торгильса Завоевателя. Слишком долго короли Дублина сносили спесь этих западных гэлов[4].

В синих глазах Конна полыхнул холодный огонь.

- Значит, на западе грядёт большая сеча?

- Такая сеча, что утолит жажду крови самого Одина! - рявкнул Вульфгар, сын Снорри. - Морские пути побелели от пены, взбитой килями драккаров. Они идут с Оркнейских островов, с Фарер и Шетландов; из Данелага[5] и из самой Норвегии. Идёт Сигурд Оркнейский, идут Бродир и Оспак. Мир пришёл в движение, и конец света уже близок - по крайней мере, для этих проклятых гэлов!

Глаза Вульфгара горели яростным, фанатичным светом. Это был исполин, чьи золотистые кудри уже тронула серебряная изморозь, но тело его всё ещё напоминало узловатый ствол старого дуба, а широкие ручищи казались высеченными из камня.

- А что же мы? - спросил Конн, и в его голосе прорезались властные нотки. - Неужели мы так и останемся гнить на этой бесплодной скале, удя рыбу, пока мир вокруг разлетается в щепки?

Он медленно кивнул своим мыслям.

- Я и сам догадался, что именно это выкрикивали морские волки, но хотел услышать подтверждение из твоих уст, ибо порой туго соображаю.

Вульфгар, сын Снорри, насупился. Как и его раб, северянин был плоть от плоти своего свирепого века: рослый, массивный, с нетерпимым, яростным взором и тяжёлой золотистой бородой. Сын тех неистовых викингов, что огнём и мечом покорили Оркнеи, он был прирождённым убийцей и грабителем; в собственном поместье он жил словно мелкий конунг и не признавал над собой никакого господина. Даже здесь, в относительной безопасности своего скалли-холла[6], он был облачён в гибкую чешуйчатую кольчугу и опоясан широким ремнём с металлической пряжкой, с которого в кожаных ножнах свисал длинный прямой меч.

Взгляд трэлла с жадным вожделением скользнул по клинку.

- Знатно затрещат копья, когда Ард-ри[7] Эрина[8] сойдётся с морскими королями, - произнёс он. - Моё место должно быть в рядах его бойцов.

Вульфгар фыркнул, не скрывая глубочайшего презрения.

- Тогда бы ты быстро сдох. Викинги выставят головы далкассийцев[9] на своих змееголовых форштевнях. А что до тебя... Дурень, Бриан Бору вздёрнул бы тебя на первом же дубу, вздумай ты сунуться в его королевство.

- И то правда, он был в ярости, когда я нарушил перемирие с Малахией и сразил мужа из Мита[10], - честно признал могучий гэл. - Но хоть мне и пришлось бежать из родных краёв, у меня нет причин любить племя викингов. Торвальд Ворон схватил меня, когда я совсем обессилел от голода и ран - ибо жизнь изгоя сурова, - и замкнул на моей шее вот это кольцо.

Трэлл коснулся тяжёлого медного обруча, сковывавшего его жилистую шею.

- А потом он продал меня тебе…

- И здорово надул меня! - сплюнул северянин. - До сих пор не пойму, почему я ещё не вырезал «кровавого орла[11]» на твоей упрямой спине.

- Я вкалывал за троих, - дерзко бросил трэлл. - И я никогда не пас задних, когда мечи заводили свою звонкую песнь. Я стоял у тебя за плечом и косил карлов[12], словно спелую пшеницу, когда ты шёл войной на соседей. А взамен я получал лишь объедки с твоего стола, сырую землю вместо постели да глубокие рубцы на спине - за то, что не желал называть тебя господином и обращать оружие против своего народа.

- Ну и что, пёс, - прорычал северянин, в ярости дёргая себя за золотую бороду, - ты хочешь, чтобы тебя нежили и ласкали, точно саксонскую девку?

- Я жажду свободы, - спокойно ответил трэлл. - Я не был рождён рабом - потому ты так и не сумел меня сломить. Никому ещё не удавалось смирить керна, рождённого в западных холмах. Мы - братья орлам.

Что ж, я достаточно сносил твои поношения и ждал, потому что всякий раз, когда я готов был вцепиться тебе в глотку и раздавить твоё чёрное сердце, меня удерживала мысль: время ещё не пришло. Если бы я сбежал от тебя раньше, я всё равно остался бы изгоем. Но теперь, когда гэлы собираются на войну против чужеземцев, мой путь пролёг передо мной ясно и прямо. Королю Бриану понадобятся все воины, которых он только сможет созвать; вряд ли он вздёрнет меня, когда я явлюсь, чтобы сразиться за свой клан. Срок настал: я прикончу тебя, заберу этот меч - который некогда принадлежал королю Мукертаху[13], - и отправлюсь в путь. Я уйду на твоей самой надёжной лодке. Путь от Оркнеяра[14] до Эрина не близок, и море беснуется от весенних штормов, но лучше пойти на дно в честной попытке, чем сдохнуть под плетью пирата.

Пока трэлл произносил эту речь - так спокойно, будто рассуждал об урожае или погоде, - Вульфгар сидел, выпучив глаза в немом изумлении.

- Скудоумный дурак! - наконец взорвался он. - Неужели ты ещё не понял, что я не тот человек, с которым можно шутить?

- Я и не думал шутить, - отозвался Конн, и Вульфгар внезапно разглядел в холодных глазах раба твёрдую, беспощадную решимость.

- Ах ты, ирландский пёс! - взревел северянин, в безумной спешке вскакивая со скамьи.

Сталь меча сверкнула молнией, покидая ножны, но в то же мгновение Конн, стремительный, словно тигр, перехватил тяжёлое полено и нанёс им удар со всей сокрушительной яростью своих железных мышц. Примитивное оружие размозжило голову Вульфгара, сына Снорри, точно хрупкую яичную скорлупу; хозяин поместья рухнул в расползающуюся лужу собственной крови, словно бык на бойне.

Конн мгновенно пригнулся и схватил меч, выпавший из ослабевшей руки скандинава. Он сорвал с мертвеца широкий пояс и застегнул его на собственных бёдрах. Быстрый взгляд по сторонам подтвердил, огромный зал пуст - никто не видел свершившейся здесь расправы. Схватив первую попавшуюся медвежью шкуру, чтобы та послужила ему плащом, Конн бросился прочь из скалли.

Могучий трэлл прекрасно сознавал свои слабые стороны: он понимал, что, если его остановят и станут допрашивать о мече господина и крови на руках, ему не хватит хитрости, чтобы усыпить подозрения. Единственным шансом на спасение было стремительное бегство, пока тело не обнаружили.

Удача, столь долго обходившая гиганта-гэла стороной, наконец-то улыбнулась ему. Никто не заметил, как он выскользнул из скалли. Тенью промелькнув между амбарами и конюшнями, Конн поспешил к берегу небольшой бухты, где расположился стед[15] - укреплённая усадьба Вульфгара. Среди оркнейских волков ныне царил мир, и бдительность стражей притупилась: карлы и их хозяева были поглощены своими повседневными заботами.

Конн уже миновал тесноту бревенчатых хижин, когда был, наконец, замечен. Его отчаянная спешка выдавала его: один из карлов подозрительно окликнул беглеца. Конн не обернулся и лишь прибавил шагу. Тогда карл кликнул своих, и началась погоня - люди гнались за ним, ещё не зная, что именно совершил трэлл, но уже чуя недоброе.

Но фора была велика. Пригнувшись и ежесекундно ожидая стрелы в спину, Конн вихрем скатился по пологому склону к самой кромке воды, где на песке замерли рыбацкие лодки. Одинокий карл лишь тупо разинул рот, глядя, как беглец молниеносными, сокрушительными ударами крушит днища челнов - всех, кроме одного.

- В сторону, Хрут! - выдохнул гэл, обрубая фалинь[16] последнего судна и приготовившись столкнуть его в прибой.

Преследователи стремительно приближались.

- Но тебе нельзя в открытое море, - запротестовал тупоголовый общинник. - Близится буря... да и чего они тебе вслед так орут?..

Хрут рухнул, как подкошенный, когда тяжёлый кулак Конна врезался ему в висок. Работая с лихорадочной поспешностью, гэл оттолкнул лодку от берега и неистово налёг на вёсла как раз в тот миг, когда вопящие оркнейцы высыпали на берег. Вокруг него засвистели стрелы; одна из них вспорола кожу на плече, пустив горячую струю крови. Но тут крепчающий ветер наполнил малый парус, и крохотное судёнышко прянуло вперёд, словно конь под шпорами, стремительно заплясав на гребнях белопенных волн.

- Да... - мрачно процедил Конн, правя рулём и не удостаивая и взглядом бывших хозяев, что бесновались на берегу, потрясая мечами и выкрикивая жуткие проклятия. - Истинно сказано - над Эрином встаёт буря, и кровавой будет пена того шторма!

2.

Фея из Крэгли[17]

Ярость весеннего шторма наконец иссякла. Небо над головой сияло безмятежной лазурью, а море застыло, гладкое и покойное, словно лесной пруд; лишь редкие обломки плавника, разбросанные по берегу, служили немым свидетельством недавнего коварства стихии. Вдоль кромки прибоя скакал одинокий всадник: его шафранный[18] плащ бился за спиной, а золотистые волосы трепетали на ветру, невольно застилая взор. Это был рослый, светлокожий и пригожий юноша, чьи одежды и богатое оружие выдавали в нём знатного вождя.

Внезапно всадник осадил коня да притом столь резко, что горячий скакун вскинулся на дыбы, яростно всхрапывая. Прямо среди песчаных дюн поднялась исполинская фигура. Это был рослый, могучий муж с дикой гривой всклокоченных волос; на его нагом, бронзовом от загара теле не было ничего, кроме набедренной повязки.

- Кто ты такой, что смеешь преграждать мне путь? - властно спросил всадник. - Ты носишь меч вождя, но сам обличьем подобен бродяге без рода и племени, да к тому же на шее твоей - рабский ошейник.

- Моё имя Конн, юный господин, - отозвался скиталец. - Бывал я изгоем, доводилось носить и презренный ошейник трэлла, но всегда и везде я оставался верным человеком короля Бриана, желает он того или нет. Я узнал тебя: ты Дунланг О’Хартиган[19], верный побратим Мурроха[20], сына Бриана и принца Дал Кейс.

- Что ты здесь делаешь?

- Я приплыл из Торки, что на Оркнеях, в открытой лодке, брошенный в море, словно жалкая щепка в водоворот. Минувшей ночью шторм всерьёз вцепился в меня своими клыками... Клянусь Кромом[21], я и сам не знаю, почему остался жив! Знаю лишь, что бился с морем, пока лодка не ушла у меня из-под ног, а после сражался с самой пучиной, пока не лишился чувств. Никто не удивился больше моего, когда на рассвете я очнулся на этом берегу, выброшенный точно кусок топляка - в теле моём едва теплилась жизнь. С тех пор я лежал здесь под солнцем, пытаясь вытравить этот промозглый морской холод из своих костей.

- Клянусь святыми, Конн, - усмехнулся Дунланг, - ты мне по нраву.

- Надеюсь, король Бриан тоже так решит, - буркнул керн. - Он ведь поклялся вздёрнуть меня при первой же встрече и все из-за старой кровавой вражды[22].

- Ступай в моей свите, - предложил Дунланг. - Я замолвлю за тебя словцо. У короля Бриана на уме сейчас дела куда поважнее, чем старая вира. Враждебные рати замерли друг напротив друга, готовые сойтись в смертельной схватке.

- Добро, - кивнул Конн. - Я уж опасался, что не поспею в срок. Как думаешь, копья начнут ломаться завтра?

- Не по воле короля Бриана, - отозвался Дунланг. - Он не желает проливать кровь в Великую пятницу[23]. Но кто знает, не обрушатся ли на нас язычники?

Конн положил широкую ладонь на кожаное путлище[24] Дунланга и зашагал вровень с конём, когда тот мерно двинулся по берегу.

- Должно быть, знатное собралось воинство?

- С каждой стороны стоит более двадцати тысяч бойцов; воды Дублинского залива почернели от драккаров - они теснятся повсюду, от устья Лиффи до самого Эдара[25]. С Оркнейских островов явился ярл Сигурд под своим колдовским стягом с изображением ворона[26]. С острова Мэн пришёл Бродир, ведя за собой двадцать длинных кораблей. Из английского Данелага прибыл принц Амлафф, сын конунга Норвегии, с двумя тысячами закалённых воинов. Рати стекаются отовсюду, где только правят викинги - с Оркнеев, Шетландских и Гебридских островов. Идут из Шотландии, Англии и германских земель, не говоря уже о самой Скандинавии.

Дунланг на мгновение придержал коня, вглядываясь в горизонт.

- Наши лазутчики доносят, что среди них есть тысяча мужей, закованных в сталь с макушки до пят - люди Сигурда и Бродира. В бою они встают нерушимым клином, и Дал Кейс придётся несладко, когда они попытаются проломить эту железную стену. И всё же, коли на то будет воля Господня, мы одолеем их. Среди прочих вождей, помимо названных мною, явился Анрад, Храфн Рыжий и Платт из Дании, Торстейн и его побратим Асмунд, а также Торвальд Ворон - тот, что именует себя ярлом Гебридских островов.

При упоминании этого имени Конн свирепо оскалился, невольно коснувшись медного ошейника.

- Знатное сборище, если уж Сигурд и Бродир пришли вместе.

-Это все дело рук Гормлайт[27], - скривился Дунланг.

- До самых Оркнеев дошёл слух, что Бриан развёлся с Кормладой, - заметил Конн, неосознанно называя королеву на скандинавский манер.

- Истинно так - и теперь её сердце черно от ненависти к нему. Дивно, что женщина, столь прекрасная станом и ликом, может обладать душой дьяволицы.

- Истинный крест, господин. А что слышно о её брате, Маэль Морде[28]?

- Кто же ещё, кроме него, мог раздуть такой пожар?! -в сердцах воскликнул Дунланг. - Вражда между ним и Муррохом долго тлела под пеплом, пока не вырвалась наружу ревущим пламенем, подпалив всё королевство. Оба они хороши, и Муррох виноват едва ли не больше Маэль Морды. А Гормлайт только и знала, что подначивала брата, распаляя его гордыню. Не по душе мне было, когда король Бриан миловал и осыпал почестями тех, с кем прежде сражался в бою. Дурным знаком стал его брак с Гормлайт, а уж когда он выдал собственную дочь за её сына, Ситрика Дублинского - стало ясно, что беды не миновать. Впустив Гормлайт в свой чертог, он собственноручно посеял в его стенах семена раздора и лютой злобы. Она - блудница, каких свет не видывал: сперва была женой Амлаффа Куарана[29], конунга Дублина, затем - короля Малахии[30] из Мита, но и тот прогнал её, не в силах сносить её порочный нрав.

- А что же Мелахлин? - поинтересовался Конн.

- Похоже, он позабыл о той распре, в которой Бриан вырвал у него корону Ирландии, - ответил Дунланг. - Теперь оба короля плечом к плечу выступили против данов[31] и короля Лейнстера.

Пока двое мужчин так беседовали, пустынный берег сменился изломанной полосой скал и нагромождением валунов; там они внезапно остановились. На одном из камней сидела девушка, облачённая в мерцающее зелёное платье. Его узор так походил на чешую, что в первое мгновение ошеломлённый Конн решил, будто перед ним русалка, вышедшая из пучины морской.

- Ивин! - Дунланг спрыгнул с коня, бросив поводья Конну, и, шагнув вперёд, взял тонкие девичьи ладони в свои. - Ты звала меня, и я пришёл... Но ты плакала!

Конн, удерживая коня, почувствовал острое желание отойти подальше - его коснулся суеверный трепет. Ивин не была похожа ни на одну женщину из тех, что он видел прежде. Миниатюрная, почти детского сложения, смуглая, с кроткими тёмными глазами и целым водопадом иссиня-чёрных волос. Весь её облик разительно отличался как от облика северянок, так и от статных дочерей гэлов.

Конн сразу понял: она - из того угасающего племени, что владело этой землёй ещё до прихода его предков. Кое-кто из них всё ещё ютился в прибрежных пещерах или в самой глуши нехоженых лесов. Ирландцы считали их колдунами и ближайшими сородичами фэйри, а легенды позднейших времён и вовсе окутают их ореолом сверхъестественного, именуя «маленьким народцем».

- Дунланг! - девушка судорожно прильнула к нему в объятиях. - Ты не должен идти на битву! На мне лежит печать пророческого дара[32], и я знаю: если ты отправишься на войну, ты погибнешь! Пойдём со мной... я спрячу тебя... я покажу тебе сумрачные пещеры, подобные чертогам подводных королей, и потаённые леса, куда не ступала нога человека - лишь мои соплеменники ходят теми неведомыми стёжками!

- Ивин, любовь моя! - в великом смятении воскликнул Дунланг. - Ты просишь о том, что выше сил человеческих. Когда мой клан пойдёт в бой, я встану плечом к плечу с Муррохом - пускай даже верная гибель ждёт меня на этом пути! Я люблю тебя больше жизни, но проси о чём угодно другом, ибо честью моего клана клянусь: то, чего ты жаждешь, невозможно!

- Я так и знала, - глухо отозвалась она. - Быть может, это кара, ниспосланная мне... ведь из всего моего народа лишь я одна полюбила мужа из светлого племени. Я полюбила, и я потеряю; ибо моё зрение - это истинное зрение пиктского народа[33], что зрит сквозь Завесу и туманы сущего, заглядывая в бездну прошлого и за пределы грядущего. Ты вступишь в битву, и арфы застенают, оплакивая тебя; а Ивин из Крейгли будет рыдать, пока сама не истает в слезах, и её скорбь не смешается с холодным и солёным морем.

Дунланг понуро молчал: в юном голосе девушки дрожала та извечная скорбь, что ведома женщинам с начала времён. Даже суровый керн, смущённый этой сценой, беспокойно переминался с ноги на ногу.

- Я принесла тебе дар, - наконец, промолвила Ивин.

Девушка склонилась, гибкая, словно ивовый прут, и подняла нечто, вмиг ослепительно засверкавшее на солнце.

- Быть может, это и не спасёт тебя - так шепчут призраки, живущие в моей душе... но я надеюсь вопреки всякой надежде, всем моим женским сердцем. Надень же это... о, заклинаю, надень это, любовь моя!

Дунланг в нерешительности уставился на то, что она разложила перед ним. Конн, придвинувшись поближе и вытянув шею, увидал хауберк[34] необычайной работы и шлем, подобных которому ему ещё не доводилось встречать.

Шлемы той поры были в основном простыми стальными шишаками, иногда украшенными рогами, а у саксов и викингов - фигуркой грозного вепря из бронзы. Изредка они снабжались наносником или кольчужной бармицей, ниспадавшей на плечи; о шлемах с забралами тогда и не помышляли. Но шлем, который Ивин с мольбой протягивала Дунлангу, был массивным изделием, полностью закрывавшим голову и опиравшимся на шейные части хауберка. В нём не было подвижного забрала - лишь узкая смотровая щель. Своим видом он напоминал знаменитый впоследствии «горшковый шлем[35]», который наденут первые рыцари лишь столетие спустя. Однако исполнение выдавало иную, более древнюю и просвещённую эпоху, и ни один из ныне живущих мастеров не смог бы повторить такую работу.

Дунланг с опаской покосился на доспехи; в его крови бурлила исконная кельтская неприязнь к любому защитному облачению. Ещё бритты, сражавшиеся с легионами Цезаря, шли на врага нагими, почитая за труса всякого, кто облачает свою плоть в металл; века спустя ирландские кланы так же презирали закованных в латы рыцарей Стронгбоу[36].

- Ивин, - произнёс Дунланг, - да братья засмеют меня, если я закую себя в железо, точно какой-нибудь дан. Разве сохранит воин свободу движений, если свяжет себя подобным грузом? Из всех гэлов один лишь Турлох Дув носит полный доспех.

- И разве кто-то из гэлов менее храбр, чем он? - страстно воскликнула она. - О, как же вы глупы, люди светлого племени! Веками закованные в железо даны топтали вас, хотя вы могли бы стереть их с лица земли давным-давно, если бы не ваша безрассудная гордость!

- Дело не только в гордости, Ивин, - возразил Дунланг. - Какой прок от кольчуги или пластинчатых лат против далкасского топора[37], который рубит железо, точно полотно?

- Но кольчуга отразит мечи данов, - парировала она. - И даже топор О’Брайенов не расколет этот доспех. Долго лежал он в пещерах моего народа, заботливо оберегаемый от ржавчины. Тот, кто носил его, был воином Рима в те стародавние времена, когда легионы ещё не покинули Британию. В древней войне на границах Уэльса он попал в руки моих сородичей, и так как владелец его был великим принцем, мой народ хранил его как сокровище. Теперь же я умоляю тебя: надень его, если ты любишь меня!

Дунланг нерешительно принял доспех. Ирландец не догадывался, что перед ним снаряжение гладиатора времён поздней Римской империи, он не мог даже вообразить, по какой причуде судьбы оно украсило тело офицера британского легиона в те дни, когда сумерки империи гнали в бой редеющие ряды солдат со сломанным оружием и диковинным снаряжением. Дунланг мало что смыслил в этом; знания и образование были уделом монахов и священников, а воин был слишком занят, чтобы постигать столь сложные материи.

Молодой мужчина взял доспехи и, поскольку любил эту смуглую девочку всем сердцем, пошёл на великую уступку:

- Добро, Ивин. Если они придутся мне впору, я надену их ради тебя.

- Они придутся впору, - уверенно ответила она. - Но о, Дунланг, я больше никогда тебя не увижу!

- Всё в руках Божьих, малютка, - мягко отозвался воин. - Многим суждено пасть, и я могу быть среди тех, кто погибнет в первой же атаке. И всё же, быть может, мы снова пройдём рука об руку сквозь зелёный лес, когда сумерки набросят свой серый саван на холмы Крейгли.

Ивин лишь покачала головой, и голос её прервался рыданием. Безмолвно она протянула к нему свои по-детски тонкие руки, и Дунланг в исступлении прижал её к себе. Одно долгое мгновение он сжимал её в объятиях, пока Конн тактично смотрел в сторону; затем воитель осторожно разомкнул её руки, обвивавшие его шею, поцеловал девушку и заставил себя встать.

Не говоря ни слова и более не оглядываясь, он вскочил в седло и пустил коня шагом; Конн легко побежал рядом. Оглянувшись в сгущающихся сумерках, керн увидел, как Ивин вскинула белые руки в порыве дикого, невыразимого отчаяния, а затем упала ниц, содрогаясь в неистовых рыданиях.

3.

Слёт орлов

Костры взметали снопы искр к небесам, заливая всё вокруг ярким светом. Вдалеке высились угрюмые стены Дублина - тёмные и зловеще притихшие. Перед этими стенами мерцали иные огни: там воины Лейнстера под началом своего короля Маэль Морды точили топоры перед грядущей битвой. В заливе звёздный свет играл на бесчисленных парусах, на щитах, развешанных вдоль бортов, и на изогнутых змеиных носах драккаров.

Между городом и огнями ирландского воинства раскинулась равнина Клонтарф, окаймлённая лесом Томара[38], таинственно шумящим во тьме, и тёмными, отражающими звёзды водами Лиффи.

Перед своим шатром гордо восседал среди вождей великий король Бриан Бору. Отсветы пламени играли на его окладистой седой бороде и вспыхивали в нестареющих, по-орлиному зорких глазах. Король был стар - семьдесят три зимы пронеслись над его львиной головой, долгие годы прожил он, годы - до предела заполненные яростными войнами и кровавыми интригами. И всё же спина его оставалась прямой, рука - крепкой, а голос - глубоким и звучным.

Вожди окружали его - рослые, гордые воины с руками, огрубевшими от оружия, и взором, закалённым солнцем, ветрами и горными кручами. Истинные принцы-тигры в своих богатых туниках, стянутых зелёными поясами, в кожаных сандалиях и шафранных плащах, заколотых массивными золотыми брошами.

То было настоящее созвездие «боевых орлов». Муррох, старший сын Бриана, гордость всей Ирландии - рослый, широкоплечий, с могучими мышцами и широко расставленными голубыми глазами, в которых никогда не было покоя: они то искрились весельем, то тускнели от печали, то полыхали яростью. Турлох, юный сын Мурроха - гибкий пятнадцатилетний подросток с золотыми кудрями и открытым, пылким лицом, замерший в предвкушении своей первой войны. Турлох Дув (Чёрный Турлох), его кузен - он был лишь немногим старше, но уже достиг полного расцвета сил и славился по всей Ирландии своим неистовством в бою и смертоносным мастерством владения топором. Меатла О’Фаэлан, принц Десмонда, и его сородичи - Великие Стюарды Шотландии - Леннокс и Дональд из Мара, пересёкшие Ирландский пролив со своими дикими горцами - высокими, мрачными и молчаливыми мужами. Дунланг О’Хартиган и О’Хайн, вождь Коннахта.

Однако О’Келли, соправитель О’Хайна и принц Уи Мани[39], находился в шатре своего дяди, короля Малахии. Их лагерь, войско Мита, стоял особняком от сил Дал Кайса, и король Бриан с тревогой размышлял об этом. С самого заката О’Келли не покидал короля Мита, и никто не знал, о чём они ведут речь.

Не было среди вождей перед королевским шатром и Донаха, сына Бриана: он был в походе, во главе отряда разоряя земли Маэль Морды в Лейнстере.

В этот миг Дунланг О’Хартиган подошёл к королю, ведя за собой керна Конна.

- Мой король, - заявил Дунланг, - вот муж, что прежде был объявлен изгоем; он перенёс тяжкую неволю среди галлов и отринул саму смерть в бушующем море, дабы вернуться и встать под твой стяг. Он приплыл с Оркнеев в утлом челне, один и беззащитный, и волны вынесли его на берег почти бездыханным.

Бриан выпрямился; его память была остра, словно отточенный меч, даже в мелочах.

- Ты! - произнёс он. - Да, я помню тебя… Ну что, Конн, ты всё же вернулся? И руки твои по-прежнему в крови?

- Истинно, король Бриан, - храбро ответил Конн. - Руки мои красны, это правда, и потому я хотел бы смыть это пятно в крови датчан. Я совершил несправедливое убийство, я знаю это, и никакое раскаяние не изменит содеянного.

- И ты, наглец, ещё смеешь стоять предо мною, когда жизнь твоя по праву принадлежит мне?

- Одно мне ведомо, государь, - ответствовал Конн. - Я - сын мужа, что был с тобой при Сулкойде[40] и при взятии Лимерика, а прежде следовал за тобой в дни твоих скитаний и был одним из тех пятнадцати воинов[41], что остались верны тебе, когда твой брат, король Махон, разыскивал тебя в лесах. Я - внук мужа, что сражался под началом Мукертаха Кожаных Плащей[42], и мой род бился с данами ещё со времён Торгильса[43]. Тебе нужны люди, способные хорошо сражаться, и моё право - пасть в бою против моих исконных врагов, а не позорно закончить жизнь в петле.

Король Бриан кивнул, словно в глубоком раздумье.

- Хорошо сказано. Забирай свою жизнь; дни твоего изгнания окончены. Король Малахия, быть может, рассудил бы иначе, ведь ты убил его человека - но... - он умолк; старое сомнение вновь вгрызлось в его душу при мысли о короле Мита. - Оставим это. Пусть всё решится после битвы - быть может, завтра настанет конец света для всех нас.

Дунланг шагнул к Конну и положил руку на медный ошейник.

- Позволь мне снять это; отныне ты свободный человек.

Но Конн упрямо мотнул головой:

- Не раньше, чем я сражу Торвальда Ворона, чьими руками оно было надето. Я оставлю ошейник на шее до конца боя - как знак того, что не будет пощады врагу.

- Знатный у тебя меч, керн, - внезапно заметил Муррох.

- Да, господин, - ответил Конн. - Сам Мукертах Кожаных Плащей владел этим клинком, пока дан Блакайр не сразил его при Арди[44].

- Негоже простому керну носить меч короля, - резко бросил Муррох. - Пусть кто-нибудь из вождей заберёт его, а взамен выдайте парню топор.

Железные пальцы Конна мёртвой хваткой сжались на рукояти.

- Тот, кто захочет отнять у меня этот меч, пусть сперва угостит меня топором, - угрюмо процедил он. - Причём немедленно.

Вспыльчивый нрав Мурроха мгновенно дал о себе знать: с проклятием он шагнул к Конну, но тот встретил его взгляд в упор и не отступил ни на шаг.

- Остынь, сын мой, - приказал король Бриан. - Пусть клинок останется у керна; он добыл его слишком дорогой ценой.

Муррох пожал могучими плечами, и гнев его тут же сменился иным настроем.

- Что ж, держи его при себе и следуй за мной в бою. Посмотрим, сможет ли королевский меч в руках керна прорубить столь же широкую просеку, как и клинок принца.

- Мои лорды, - сказал Конн, - на то воля Божья, паду ли я в первой же атаке... Но шрамы от рабства сегодня жгут мне спину слишком сильно. И пусть псы сгложут мои кости, если я окажусь в последних рядах, когда начнут трещать копья.

4.

Оплот морских королей

Пока король Бриан совещался со своими вождями на равнинах Клонтарфа, в мрачном замке, служившем одновременно и крепостью, и дворцом дублинскому королю, совершался жуткий обряд. Христиане не зря боялись и ненавидели эти грозные стены: Дублин был языческим городом, где правили свирепые короли-иноверцы, и тёмные, пугающие дела творились в его чертогах.

Во внутренних покоях замка замер викинг Бродир, хмуро наблюдая за кровавым жертвоприношением на мрачном чёрном алтаре. Скрученный верёвками, с кляпом во рту, юноша лишь беспомощно бился под окровавленным ножом. Над ним, сверкая безумными глазами, занёс сталь седобородый жрец Одина.

Лезвие с хрустом рассекло плоть, жилы и кости; кровь хлынула алым потоком в широкую медную чашу, которую жрец, чья борода уже побурела от брызг, держал высоко над головой, исступлённо призывая Одина. Тонкими костлявыми пальцами он вырвал ещё трепещущее сердце из разверстой груди и жадно впился в него полубезумными глазами, ища знамения.

- Что ты видишь, жрец? - нетерпеливо спросил Бродир.

- Если не дадите бой в Великую пятницу, как зовут её христиане, - пророкотал жрец, - ваше воинство будет наголову разбито, а все вожди - полягут. Если же сразитесь в Великую пятницу, король Бриан умрёт... но победа в этот день останется за ним.

Бродир выругался с холодной злобой.

- Клянусь Тором, завидный выбор нам оставили боги! Но даже если мне суждено пасть, я заберу Бриана с собой в Хельхейм[45]. Довольно этого скоморошества! Завтра мы выступим против гэлов, и будь что будет!

Он развернулся и тяжёлым шагом вышел из покоев.

Миновав извилистый коридор, он вошёл в другую, более просторную палату. Здесь, как и во всём дворце конунга, громоздилась добыча со всех краёв земли: оружие в золотой насечке, диковинные ковры и роскошные диваны, привезённые из самой Византии и с далёкого Востока. Всё это было награблено рыщущими по морям норманнами, ибо в те времена Дублин был сердцем их бескрайнего мира - оплотом, откуда они отправлялись грабить величайших владык земли.

Царственная фигура поднялась навстречу хмурому морскому конунгу. Кормлада, которую гэлы звали Гормлайт, была и вправду ослепительно прекрасной, но в чертах её лица и в жёстком, алмазном блеске глаз сквозила глубокая жестокость. В ней смешалась ирландская и датская кровь - она воплощала собой образ варварской королевы: длинные серьги-подвески, золотые браслеты на запястьях и щиколотках и серебряные пластины, усыпанные самоцветами, что прикрывали высокую грудь.

Кроме этих пластин, на ней была лишь короткая шёлковая юбка, едва доходившая до середины бедра и схваченная на гибкой талии широким шёлковым поясом, да сандалии из мягкой красной кожи. Волосы её отливали рыжим золотом, а светло-серые глаза хищно поблёскивали. Она уже была королевой Дублина, Мита и Томонда[46]. И она оставалась королевой поныне, ибо держала своего сына Ситрика и брата Маэль Морду в своей узкой белой ладони.

Похищенная ещё ребёнком Амлаффом Куараном, конунгом Дублина, она рано познала силу своей власти над мужчинами. Малолетняя жена сурового дана, она вертела его королевством по своему произволу, и с каждым годом её амбиции росли вместе с её могуществом.

Теперь она стояла перед Бродиром с манящей, призрачной улыбкой, но тайная тревога грызла её изнутри. Кормлада была искусной соблазнительницей, легко заманивающей мужчин в свои сети; однако во всём мире был лишь один мужчина, которого она по-настоящему боялась, и одна женщина. Этим мужчиной был Бродир. Рядом с ним она никогда не была до конца уверена в успехе; она обманывала его, как обманывала всех прочих, но всякий раз - с недобрым предчувствием.

- Что сказал жрец, Бродир? - она постаралась придать своему голосу небрежный тон.

- В кровоточащем сердце он прочёл следующее, - угрюмо ответил викинг. - Если завтра промедлим - то проиграем битву. Если нападём - Бриан победит, но падёт. И все равно, мы нападём завтра - тем более что лазутчики доносят: Донах с сильным отрядом разоряет Лейнстер и не успеет к полю боя. Мы отправили шпионов к королю Малахии, у которого старые счёты с Брианом, убеждая его предать короля - или хотя бы стоять в стороне. Мы обещали ему щедрые дары и земли Бриана. Ха! Молю Тора, чтобы он заглотил наживку! Но вместо золота мы поднесём предателю окровавленный меч. Раздавив Бриана, мы обрушимся на Малахию и втопчем его в пыль. Но сперва - Бриан!

Кормлада невольно сжала свои белые руки в диком восторге.

- Принеси мне его голову! Я повешу её над нашим брачным ложем!

- Я слышал странные речи, - мрачно буркнул Бродир. - Сигурд похвалялся за чашей вина.

Женщина вздрогнула и пристально всмотрелась в его непроницаемое лицо. Снова её охватил ужас при взгляде на хмурого викинга - на его мощный стан, смуглое угрожающее лицо и тяжёлые чёрные косы, которые он заплетал и затыкал за пояс с мечом.

- Что же сказал Сигурд? - спросила она, стараясь придать голосу безразличие.

- Когда Ситрик пришёл ко мне в мою скалли на острове Мэн, - произнёс Бродир, - он поклялся: если я приду на выручку, то сяду на трон Ирландии, а ты станешь моей королевой. Теперь же этот дурень с Оркнеев - Сигурд - хвастает за элем, что ему обещали ту же награду!

Кормлада через силу рассмеялась.

- Он был пьян.

Бродир разразился дикой руганью; в нём вскипела неистовая ярость северянина.

- Ты лжёшь, сука! - прохрипел он, мёртвой хваткой вцепившись в её белое запястье. - Ты рождена, чтобы завлекать мужчин на погибель! Но с Бродиром с Мэна такие шутки не пройдут!

- Ты безумен! - вскрикнула она, тщетно пытаясь вырваться из его рук. - Отпусти меня, не то я позову стражу!

- Зови! - прорычал он. - И я снесу им головы. Встань у меня на пути, и улицы Дублина по щиколотку зальёт кровь. Клянусь Тором, Бриану нечего будет жечь! Маэль Морда, Ситрик, Сигурд, Амлафф - я перережу глотки им всем и схватив тебя за золотые косы уволоку нагую, словно рабыню, на свой драккар! А теперь попробуй, крикни!

И Кормлада осеклась, не посмев открыть рта. Бродир заставил её опуститься на колени, зверски выкручивая её белую руку до тех пор, пока она не закусила губу, чтобы не закричать во весь голос.

- Сознавайся! - рявкнул он. - Ты обещала Сигурду то же самое, что и мне, зная, что ни один из нас не станет рисковать жизнью за меньшую цену!

- Нет! Нет! Нет! - взвизгнула она. - Клянусь кольцом Тора… - но, когда боль стала просто невыносимой, она отчаянно выкрикнула: - Да! Да! Я обещала ему… отпусти меня… о, молю, отпусти!

- Вот как! - викинг с презрением швырнул её на груду шёлковых подушек, где она осталась лежать, всхлипывая и поправляя растрёпанные одежды.

- Ты обещала мне, ты обещала Сигурду…- произнёс он, возвышаясь над ней мрачной тенью. - Но то обещание, что ты дала мне, ты сдержишь - иначе тебе лучше было бы и вовсе не рождаться. Трон Ирландии - ничтожная малость в сравнении с моим желанием обладать тобой. Если ты не достанешься мне, то не достанешься никому.

- А как же Сигурд?

- Он падёт в бою… или вскоре после него, - мрачно пообещал викинг.

- Чудесно! - Поистине, Кормладе нужно было оказаться на самом краю бездны, чтобы её острый ум дал осечку. - Люблю я только тебя, Бродир. Я дала обещание Сигурду лишь потому, что иначе он отказался бы помогать нам…

- Любовь? - викинг желчно рассмеялся. - Ты любишь лишь саму себя, Кормлада. Я читаю в твоей душе, как в открытой книге: ты сдержишь своё слово, или проклянёшь тот день, когда родилась на свет.

Резко развернувшись, он тяжёлым шагом вышел из её покоев. Кормлада поднялась, потирая руку: багровые следы его пальцев уже начали проступать на её алебастровой коже.

- Пускай он сдохнет в первой же стычке! - прошипела она сквозь зубы. - Если кто и уцелеет, пусть это будет Сигурд, этот долговязый дуралей. С ним, похоже, сладить будет куда проще, чем с этим черноволосым дикарём. Придётся выйти за него, если он переживёт битву, но клянусь кольцом Тора, он недолго просидит на троне Ирландии - я отправлю его вослед за Брианом...

- Ты говоришь так, будто король Бриан уже мёртв.

Серебристый насмешливый голос заставил Кормладу резко обернуться. Перед ней стоял единственный человек в подлунном мире, которого она боялась так же сильно, как и Бродира. Глаза королевы невольно расширились: из-за тяжёлой атласной портьеры выскользнула маленькая смуглая фигурка в мерцающем зелёном одеянии.

- Ивин! - выдохнула Кормлада, отпрянув в ужасе. - Назад! Не смей колдовать против меня, маленькая ведьма!..

- Кто я такая, чтобы заколдовать великую королеву, которая сама очаровала стольких мужчин? - насмешливо бросила Ивин.

Она умело играла на суеверном ужасе Кормлады: в глазах датчанки пиктская дева представала чем-то нечеловеческим, зловещим призраком, порождённым дремучей чащей.

- Как ты проникла в мой дворец? - потребовала Кормлада, тщетно пытаясь вернуть себе властный вид.

- А как ветерок проникает сквозь листву? - отозвалась лесная дева. - Твои стражи несут свой дозор исправно, но разве волы замечают, как полевые мыши шныряют в колосьях? Вы, люди «светлого племени», слепы и глухи, когда рядом крадётся тёмный народ.

- Зачем ты шпионишь за мной? - в гневе спросила королева.

- Чтобы увидеть, что делает великая Гормлайт, когда грязный викинг обходится с ней, словно с продажной девкой в её собственных покоях, - съязвила Ивин. - Воистину столько глупых мужчин склонялось перед надменной Гормлайт, что было настоящим удовольствием лицезреть саму Гормлайт на коленях перед Бродиром.

От этой издёвки датская королева смертельно побледнела. Она так сильно сжала кулаки, что ногти вонзились в нежные ладони, и по коже потекли тонкие струйки крови.

- Я велю бросить тебя в подземелье на съедение крысам, ведьма! - прошептала она. Ярость настолько душила её, что она не могла говорить громче.

Красиво очерченные губы Ивин презрительно изогнулись.

- Ты не посмеешь меня и пальцем тронуть; ты боишься, что я наложу на тебя заклятье и лишу той жестокой красоты, которой ты помыкаешь мужчинами. А теперь отвечай, живо: что сказал тебе Бродир перед тем, как я вошла?

- Он вопрошал оракула морского народа, - угрюмо ответила Кормлада.

- Кровь и вырванное сердце? - Ивин брезгливо скривилась. - Тьфу! Вы, данары[47], просто кровавые звери! И каково же было знамение?

- Жрец велел Бродиру напасть завтра, - ответила королева. По-варварски иррациональная, она даже не задумалась: если Ивин и впрямь ведьма, ей не нужны вопросы, чтобы знать истину.

Ивин на мгновение склонила голову, словно прислушиваясь к чему-то ведомому лишь ей одной, затем развернулась и, скользнув меж тяжёлых складок портьер, растворилась в тенях. Гордая королева, которую впервые в её долгой и жестокой жизни так нагло запугали и унизили, мигом обернулась разгневанной пантерой. Она покинула покои в состоянии той мрачной, затаённой ярости, что не сулила ничего доброго всякому, кто осмелится встать у неё на пути.

XXX

В своём шатре, под охраной закованных в сталь галлогласов[48], король Бриан рывком очнулся от тревожного сна. Свет чадящих факелов пробивался сквозь ткань, заливая всё багровым сиянием. В этом кровавом отсвете он различил маленькую, хрупкую фигуру.

- Ивин! - он рывком сел, в равной мере изумлённый и раздосадованный. - Клянусь душой, дитя, великое счастье для королей, что твой народ не вмешивается в интриги внешнего мира, раз уж ты способна проскользнуть в охраняемый шатёр прямо под носом у стражи. Ты ищешь Дунланга?

Ивин лишь печально покачала головой.

- Я больше не увижу его среди живых, великий король. Если я приду к нему сейчас, моя чёрная скорбь лишит его мужества. Я найду его завтра - уже среди мёртвых.

Король Бриан невольно вздрогнул.

- Но не о своих бедах пришла я говорить, государь, - устало продолжала девушка. - Лесной народ не привык вмешиваться в раздоры «светлых» людей, но я полюбила человека из вашего племени. Этой ночью я была в замке Ситрика и говорила с Гормлайт.

Бриан поморщился при упоминании своей бывшей жены, но голос его остался твёрд:

- И каковы твои вести?

- Бродир ударит завтра.

Король тяжело вздохнул.

- Надеюсь, я добрый христианин, ибо душа моя скорбит, что кровь прольётся в святой день. Но если на то воля Божья, мы не станем дожидаться их удара, а на рассвете сами выступим им навстречу. Я немедленно пошлю гонца, чтобы вернуть Донаха и его отряд...

Ивин снова покачала головой.

- Нет, государь. Пускай Донах живёт. Когда битва закончится, далкассийцам нужен будет вождь, способный удержать корону.

Бриан пристально посмотрел на неё:

- В твоих словах я слышу весть о своей гибели. Ты уже предрекла мою судьбу, дочь сумеречных лесов?

Ивин беспомощно развела руками:

- Гормлайт верит, что я ведьма. Вы мудрее, но и вы смотрите на меня со страхом. Я не вызываю видения по заказу и не знаю чёрной магии. Я не гадаю на крови. Но на меня нашло прозрение, и я вижу - смутно, сквозь яростное пламя и глухой грохот сечи...

- Мой час пробил?

Она закрыла лицо руками.

- Так предначертано.

- Что ж, пусть всё свершится по воле Божьей, - спокойно промолвил король Бриан. - Я прожил долгую и насыщенную жизнь. Не плачь, милое дитя; даже сквозь самую густую мглу и мрак ночи над миром всё равно встаёт рассвет. Мой народ будет чтить тебя в грядущие времена. А теперь иди, ибо ночь тает, близится утро, и я хочу примириться с Богом.

И Ивин из Крэгли, подобно тени, выскользнула из королевского шатра.

5.

Пиршество орлов

В белёсом предрассветном тумане воины двигались словно призраки, и лязг оружия звучал зловеще. Конн потянулся, разминая мускулистые руки, широко зевнул и проверил, легко ли выходит из ножен его тяжёлый меч.

- Настал день, когда вороны вдоволь напьются крови, господин, - ухмыльнулся он.

Дунланг О’Хартиган лишь рассеянно кивнул.

- Лучше помоги-ка мне нацепить эти проклятую железку, - буркнул молодой далкассиец. - Ради Ивин я надену её, но клянусь святыми, я лучше бы пошёл в бой совсем голым!

Гэлы уже выступали из Килмейнхема в том же боевом порядке, в каком намеревались вступить в битву. Первыми шли далкассийцы - рослые, жилистые воины в шафрановых туниках. На левой руке у каждого был круглый щит из тиса, укреплённый сталью, а правая сжимала грозный далкассийский топор, против которого не могла устоять никакая броня. Этот топор сильно отличался от тяжёлого двуручного оружия датчан; ирландцы владели им одной рукой, вытягивая большой палец вдоль топорища, чтобы направлять удар, и в искусстве боя топором они достигли такого мастерства, которое не было превзойдено ни до, ни после. Кольчуг у них не было - ни у галлогласов, ни у кернов, - хотя некоторые вожди, вроде Мурроха, носили лёгкие стальные шлемы. Однако туники как простых воинов, так и вождей были сотканы с таким умением и так долго вымачивались в уксусе, что их поразительная прочность обеспечивала определённую защиту от мечей и стрел.

Принц Муррох возглавлял строй далкассийцев; его яростный взор пылал, а на лице играла улыбка - он шёл на битву так, словно его ждало праздничное застолье. По правую руку от него шёл Дунланг О’Хартиган, облачённый в древний римский панцирь, по левую - два Турлоха: сын принца и Турлох Дув, единственный из клана, кто никогда не пренебрегал тяжёлой броней. Грозный и угрюмый, несмотря на молодые годы, Турлох Дув пугал своим неподвижным взглядом синих глаз. Он был закован в черную сталь: кольчужная рубаха до колен, поножи и шлем с густой бармицей; в руках он сжимал шипастый щит. Если другие вожди доверяли мечам, Турлох признавал лишь топор собственной ковки - и не было во всей Ирландии бойца, способного сравниться с ним в этой смертоносной пляске. Так вожди Клэра вели своих людей на кровавую жатву, а Конн покорно нёс римский шлем, замыкая шествие героев.

Следом за далкассийцами двигались два отряда шотландцев под началом своих вождей - гордых Стюартов, - Леннокса и Дональда из Мара. Закалённые в долгих войнах с коварными саксами, они носили кольчуги и шлемы с гребнями из конского волоса. С ними шли люди из Южного Мунстера под командованием принца Метлы О’Фэлана.

Замыкали строй воины из Коннахта - свирепые дети западных пустошей. Косматые, почти нагие, прикрытые лишь шкурами матёрых волков, они походили скорее на стаю хищников, чем на армию. Вожди О’Келли и О’Хайн вели их в бой, но в глазах О’Келли застыла мрачная тень - призрак ночного разговора с вкрадчивым Малахией не давал ему покоя.

Поодаль от трёх главных полков шли воины королевства Миде; их государь угрюмо возглавлял шествие своих кернов и галлогласов.

Но перед всей ратью, на коне белее снега, скакал великий Бриан Бору. Ветер развевал его серебристые волосы, а в глазах застыло иное, нездешнее пламя - он казался человеком, уже перешагнувшим порог мира живых. Глядя на своего короля, дикие воины затихали, охваченные суеверным трепетом. Так, под сенью рока, гэлы подошли к стенам Дублина.

Перед ними предстала вся мощь Лохланна и предателей из Лейнстера. Вражья рать выгнулась грозным полумесяцем, вцепившись одним краем в мост Дувгалла, а другим - в берега узкой речушки Толка. В самом сердце этой стальной дуги стояли заморские волки - викинги Бродира и Сигурда. Правый край удерживали дублинские даны под началом Тёмного Чужеземца - мрачного воителя без имени и родины. Левый же фланг занимал Маэль Морда со своими лейнстерцами. А вдалеке, за Лиффи, нависала над полем боя цитадель, где за частоколом копий Ситрик Шёлковая Борода ждал исхода великой битвы.

С севера в город вёл единственный путь - мост Дувгалла, ведь в ту пору Дублин ютился лишь на южном берегу Лиффи. Датская рать одним своим крылом вцепилась в этот мост, а другим уходила к реке Толка, выгнувшись стальной дугой, за которой шумело море. Гэлы шли по равнине, зажатой между густым лесом Томара и прибрежной полосой. Когда до врага осталось не более полёта стрелы, воинство Бриана замерло. Старый король выехал перед строем и, воздев над головой распятие, обратил взор к небесам.

- Сыны Гойдела[49]! - воззвал он голосом, звонким и чистым. - Мне не дано вести вас в бой, как в былые времена. Но я поставил свой шатёр за вашими спинами: если вы дрогнете, вам придётся растоптать своего короля! Но вы не побежите! Вспомните век позора и бесчинств[50]! Вспомните пепелища своих домов и кровь близких, рабство своих детей! Перед вами - ваши палачи! В этот день Господь умер за вас. Перед вами - язычники, презирающие Его имя. У меня один приказ: Победите или умрите!

Дикие полчища зашлись в волчьем вое, и над полем заколыхался целый лес из топоров. Король Бриан понурил голову, и лицо его вмиг осунулось и побледнело.

- Ведите меня назад, в шатёр, - прошептал он Мурроху. - Годы иссушили мои жилы, я больше не могу участвовать в пляске стали, и дыхание Смерти уже холодит мне затылок. Иди же - и пусть Господь наполнит твои руки силой для праведного боя!

Пока король в окружении своей гвардии медленно возвращался к шатру, по рядам прокатилась волна последних приготовлений: воины туже затягивали пояса, с сухим лязгом обнажали клинки и плотнее перехватывали рукояти щитов. Конн водрузил римский шлем на голову Дунланга и оскалился в довольной ухмылке - закованный в броню молодой вождь казался неким мифическим железным чудовищем, сошедшим со страниц скандинавских саг.

Две рати неумолимо двинулись навстречу друг другу.

Викинги выстроились своим излюбленным клином: на самом острие стояли Сигурд и Бродир во главе тысячи закованных в железо воинов. Северяне разительно отличались от рассыпавшихся цепью полуобнажённых гэлов. Они наступали плотными рядами, защищённые рогатыми шлемами, тяжёлыми чешуйчатыми кольчугами до колен и поножами из дублёной волчьей шкуры, укреплёнными стальными пластинами. В руках они держали огромные каплевидные щиты из липы с железной оковкой и длинные копья. Тысяча бойцов в авангарде была защищена не только тяжёлыми хауберками, но и кольчатыми поножами и рукавицами, так что молодцы были в броне с головы до пят. Они маршировали монолитной стеной щитов, где края баклеров перекрывали друг друга, а над их железными рядами реяло зловещее знамя ворона - легенда гласила, что оно неизменно приносит победу Сигурду, но смерть тому, кто его несёт. Ныне его держал старый Ране, сын Асгримма, чувствовавший, что час его кончины и так близок.

На самом острие клина, подобно наконечнику копья, застыли поединщики Лохланна: Бродир в своей тускло мерцающей синей кольчуге, которую ещё не зазубрил ни один клинок; ярл Сигурд - высокий, златобородый, сияющий чешуйками своего золочёного хауберка; Храфн Рыжий, в чьей душе притаился глумливый бес, заставлявший его разражаться гомерическим хохотом даже в безумии битвы; побратимы Торстейн и Асмунд - свирепые вожди; принц Амлаф - бродячий сын короля Норвегии; Платт Датчанин; ярл Торвальд Ворон с Гебридских островов и берсерк Анрад.

Навстречу этому грозному строю ирландцы шли быстрым шагом, держась довольно свободно и почти не заботясь о равнении в рядах. Внезапно Малахия и его полки свернули в сторону, уходя на холмы Кабры.

Муррох глухо выругался, а Чёрный Турлох зло оскалился:

- Кто там говорил, что О’Нилы умеют прощать? Клянусь Кромом, Муррох, к концу дня нам придётся сражаться на два фронта!

В этот миг из рядов северян вышел Платт Датчанин. Его рыжая грива пылала на ветру, точно кровавое знамя. Тысячи глаз впились в него: пришло время древнего ритуала - поединка вождей, который должен был окропить землю первой кровью.

Датчанин Платт оскалился, и в его глазах вспыхнуло дикое пламя. Он подбросил меч, поймав клинком первый луч восходящего солнца.

- Дональд! - взревел он. - Где Дональд из Мара? Выходи, костлявый пёс! Ты здесь, Дональд -так же, как был при Ру-Стор, или ты трусливо прячешься от сечи?

- Я здесь, негодяй! - отозвался шотландский вождь. Высокий, худой и мрачный, он вышел из рядов своих воинов, на ходу отшвыривая прочь ножны.

Горец и датчанин сошлись на пустом пространстве между армиями. Дональд вёл себя осторожно, словно охотящийся волк; Платт же атаковал неистово и стремительно, а в его глазах плясало какое-то смеющееся безумие. И всё же именно нога осторожного Стюарта внезапно скользнула на подвернувшемся камне. Прежде чем он успел восстановить равновесие, меч Платта вонзился в него с такой силой, что острое лезвие пробило чешую панциря и ушло глубоко под самое сердце. Платт взревел в безумном ликовании, но крик оборвался внезапным хрипом. Даже падая, Дональд из Мара нанёс ответный, предсмертный удар, рассёкший голову датчанина, и оба рухнули на землю бездыханными.

В тот же миг громовой рёв взмыл к небесам, и два великих воинства сшиблись, подобно гигантской волне.

Первые удары возвестили о начале битвы, равной которой не знала история. Здесь не было места хитроумным манёврам, кавалерийским атакам или тучам стрел. Сорок тысяч человек сошлись в пешем строю - грудь в грудь, человек против человека - убивая и умирая в едином багровом безумии.

На кону стояло нечто большее, чем вопрос о том, кто будет править Ирландией - дан или гэл. Это было столкновение христианства и язычества, Иеговы против Одина; это был последний объединённый натиск северных народов на мир, который они нещадно грабили три столетия. Более того: это была титаническая агония уходящей эпохи - сумерки угасающего века. Ибо на поле Клонтарфа прозвучал погребальный звон по эпохе викингов, и Ирландия одержала свою последнюю великую победу. Тьма лежала до и после времён Бриана Бору и Клонтарфа - этой краткой вспышки света, быстро угаснувшей в мраке анархии и междоусобиц, которые завершились приходом нормандских завоевателей.

Но воины, сражавшиеся в тот день при Клонтарфе, даже не догадывались об этом. Кровавая битва разбивалась о лес их копий воющими волнами, и у них не оставалось времени на сны и пророчества.

Далкассийцы врезались в стену щитов северян с гулом рухнувшей скалы. Воздух взорвался: низкий, утробный рык викингов потонул в диком, зверином вое гэлов. Длинные копья Лохланна трещали и лопались под ударами тяжёлых топоров. В самом центре этого стального безумия шествовал Муррох. Огромный, яростный, он походил на демона войны; в каждой руке он сжимал по тяжёлому мечу и, нанося удары направо и налево, косил людей словно колосья, ибо ни щит, ни шлем не могли устоять пред его ужасающей мощью. А за спиной принца шли его воины, рубя всё на своём пути и завывая подобно демонам.

По сомкнутым рядам дублинских данов, точно гром, ударили дикие племена Коннахта; люди Южного Мунстера и их шотландские союзники, горя мщением, обрушились на ирландцев Лейнстера.

По всей равнине железные шеренги извивались и переплетались в предсмертной агонии. Конн, следуя по пятам за Дунлангом и Муррохом, свирепо скалился, вонзая окровавленный клинок в плоть врага. Его яростный взор искал среди леса копий Торвальда Ворона. Но в этом безумном море битвы, где искажённые злобой лица мелькали подобно волнам, было почти невозможно высмотреть кого-то одного.

Сначала обе линии стояли насмерть, не уступая ни дюйма. Уперев ноги в землю, сходясь грудь к груди, воины рычали и рубили, вбивая щит в щит. По всей линии фронта неистово вспыхивала сталь, словно морские брызги на солнце, а над полем стоял такой гул, что вороны, кружившие в небе подобно валькириям, в испуге шарахались в стороны. Наконец, когда человеческая плоть и кровь больше не могли выносить этого напряжения, стройные ряды заволновались. Лейнстерцы дрогнули под яростным натиском кланов Мунстера; они медленно отступали, шаг за шагом, угрюмо выслушивая проклятия своего короля, который сражался пешим в самой гуще схватки.

Пока лейнстерцы пятились, дублинские даны Тёмного Чужеземца стояли как вкопанные. Первый яростный вал западных племён разбился о них и теперь датские топоры начали свою кровавую жатву - воины в волчьих шкурах падали под их взмахами, точно спелые колосья.

В центре же битва кипела с неистовой силой. Клиновидная стена щитов заморских викингов стояла незыблемо, и далкассийцы тщетно бросали свои полуобнажённые тела на её железные ряды. Вокруг этой мрачной стены уже выросла жуткая гора трупов, а Бродир и Сигурд начали медленное, но верное наступление - неумолимый марш викингов, вгрызающихся всё глубже и глубже в нестройные ряды гэлов.

А на высоких стенах Дублина король Ситрик Шёлковая Борода жадно наблюдал за разыгравшейся внизу битвой. Рядом с ним застыли две женщины - его жена, дочь Бриана, и его мать, мятежная Кормлада.

- Глядите! - воскликнул Ситрик. - Морские волки косят гэлов, точно спелую рожь!

Лицо Кормлады исказила хищная гримаса восторга. Её тонкие пальцы впились в холодный камень парапета.

- Смерть Бриану! - выдохнула она, и голос её сорвался на крик. - Смерть Мурроху! И пусть Бродир тоже сдохнет в этой грязи! Пусть сегодня вороны захлебнутся кровью!

Но в самой передней точке наступления гэлов строй стоял неколебимо. Там, подобно выпуклому центру изогнутого лезвия топора, сражались Муррох и его вожди. Могучий принц уже истекал кровью из ран на руках и ногах, но его тяжёлые мечи пламенели, нанося сдвоенные удары, а стоявшие плечом к плечу с ним вожди не отставали от своего принца. Муррох остервенело пытался пробиться к Сигурду, но превратности боя до сих пор держали их врозь. Муррох видел высокого ярла, возвышающегося над волнами копий и голов и наносящего удары, подобные раскатам грома, - и это зрелище доводило гэльского принца до безумства. Но как он ни старался, он не мог добраться до знатного северянина.

- Наших теснят! - выдохнул Дунланг, пытаясь смахнуть пот с глаз.

Молодой вождь оставался невредим: копья и топоры либо разлетались в щепки о римский шлем, либо соскальзывали с древней кирасы. Однако он не привык сражаться в доспехах и чувствовал себя отяжелевшим и скованным - словно волк на цепи.

Муррох бросил лишь один короткий взгляд по сторонам. По обе стороны от вождей галлогласы медленно отступали. Они сражались свирепо, отдавая каждый фут земли ценой чужой и своей крови, но не могли остановить неумолимый марш закованных в сталь северян. Викинги тоже падали - по всей линии фронта, - но они смыкали ряды и упорно пробивались вперёд. Упираясь ногами в землю, напрягая все силы, они без устали разили копьями, прокладывая себе путь сквозь красный прибой из мёртвых и умирающих.

- Турлох! - задыхаясь, вскричал Муррох, смахивая кровь и пот с глаз. - Скорее - выходи из боя и беги к Малахии! Вели ему атаковать, именем Господа!

Но Черного Турлоха уже поглотило безумие боя; на губах его выступила пена, а глаза сверкали безумным огнём.

- Пусть дьявол сожрёт Малахию! - прорычал он, раскалывая череп датчанина ударом, подобным взмаху тигриной лапы. - Перед нами - пиршество мечей!

- Конн! - воскликнул Муррох, хватая великана-керна за плечо и оттаскивая его от свистящих клинков. - Поспеши к Малахии - мы долго не выстоим под таким натиском!

С неохотой Конн выбрался из боя, прокладывая себе путь могучими ударами. Глядя поверх колышущегося моря клинков и качающихся шлемов, он видел возвышающиеся фигуры ярла Сигурда, Бродира, Анрада и Храфна Рыжего. Над ними развевались черные складки знамени ворона, пока их свистящие мечи косили людей, точно жнец - пшеницу.

Вырвавшись из давки, керн стремительно побежал вдоль линии фронта, пока не достиг возвышенности Кабры. Там стояли воины Миде; напряженные и дрожащие, словно гончие псы на сворке, они сжимали оружие и с надеждой взирали на своего короля. Малахия стоял поодаль, глядя на резню угрюмым взором; его львиная голова была склонена, а пальцы меланхолично перебирали золотистую бороду.

- Государь, - без обиняков начал Конн, - принц Муррох заклинает вас ударить всеми силами. Натиск врага растёт, и гэлам сейчас приходится несладко.

Великий О’Нил поднял голову и отрешённо посмотрел на керна. Конн и не догадывался, какая хаотичная борьба разыгралась ныне в душе Малахии - багровые видения теснились в его мозгу: богатство, власть, владение всей Ирландией на одной чаше весов, и чёрный позор предательства - на другой. Он устремил взор на поле, где среди леса копий металось знамя его племянника О’Келли. Малахию передёрнуло от внезапной тошноты, но он покачал головой.

- Нет, - буркнул вождь. - Ещё не время. Я атакую... когда пробьёт час.

Лишь на миг король и керн встретились взглядами, и Малахия первым отвёл глаза. Конн, не проронив ни слова, развернулся и бросился вниз по склону. На бегу он увидел, что наступление Леннокса и людей Десмонда захлебнулось. Маэль Морда, беснуясь словно дикарь, собственной рукой сразил принца Метлу О’Фэлана; случайный удар копья ранил Великого Стюарта. Лейнстерцы вгрызлись в землю, не давая союзникам Бриана продвинуться ни на шаг. Но там, где рубились вожди далкассийцев, битва застыла в глухом тупике: подобно выступающей скале, дробящей морские волны, принц Томонда сдерживал железный вал норманнов.

Среди титанического хаоса и лязга стали Конн вновь пробился к Мурроху:

- Малахия медлит! - прокричал он. - Говорит, ударит, когда придёт час!

- В пекло его трусливую душу! - взревел Черный Турлох, не прекращая своей кровавой работы. - Мы брошены на заклание!

Взор Мурроха вспыхнул ослепительной лазурью. Он выпрямился во весь рост, и его голос, подобно яростному океанскому шквалу, перекрыл стоны умирающих:

- Тогда, именем Бога - вперёд! В атаку! Сегодня мы встретим свою смерть как короли!

Изнурённые, захлёбывающиеся собственной кровью воины услыхали его зов, и ярость, подобно разряду молнии, прошила их тела. Из бездны отчаяния поднялась древняя, слепая страсть гэльской души; ирландский строй застыл монолитом, а над равниной взмыл многотысячный клич. Там, на городской стене, король Ситрик смертельно побледнел, до белых костяшек вцепившись в камень - он узнал этот звук, голос своего худшего кошмара.

Муррох устремился вперёд, а за его спиной пробуждалось нечто жуткое и прекрасное. То была душа гэла, очнувшаяся в багровом пламени безумия - так восстают лишь те, кому больше нечего терять. Словно выходцы из преисподней, ирландцы обрушились на врага, и стальная стена викингов, доселе незыблемая, застонала и пошатнулась под этим чудовищным ударом.

И теперь никакая человеческая сила не могла остановить натиск Мурроха и его вождей, чья ярость, рождённая отчаянием и безумием битвы, стала сверхчеловеческой. Они больше не надеялись выжить или даже победить; они жаждали лишь насытить свою ярость перед смертью, и в своём отчаянии они уподобились раненым тиграм. Словно шторм, обрушившийся на флотилии, Муррох ударил по сомкнутым рядам, и его сдвоенные удары прорубали кровавый путь, рассекая железо и кость; он отсекал конечности, раскалывал черепа, разрубал грудные клетки и плечевые суставы. Прямо за его спиной полыхали топор Черного Турлоха, мечи Дунланга, юного Турлоха и Конна. Под этим потоком стали железная линия дрогнула и смялась, и сквозь брешь, рубя на все стороны, хлынули неистовые гэлы. Стена щитов рассыпалась в прах.

В это время те немногие из воинов Коннахта, что ещё оставались в живых, вновь бросились в отчаянную атаку на дублинских данов. О’Хайн и Дувгалл пали одновременно, сразив друг друга, а люди Дублина, яростно оспаривая каждый дюйм земли, начали медленно отступать.

Теперь всё поле боя превратилось в беспорядочное месиво - сплошную массу людей, лишённых строя и порядка. В этой невообразимой тесноте Муррох наконец столкнулся лицом к лицу с ярлом Сигурдом, который стоял, окружённый горой тел павших далкассийцев.

За спиной ярла суровый старик Ране, сын Асгримма, всё ещё сжимал древко со знаменем ворона; Муррох ринулся на него и сразил наповал одним ударом. Сигурд развернулся, и его клинок, распоров тунику Мурроха, полоснул принца по груди, но тот в ответ ударил по щиту норманна с такой яростью, что ярл пошатнулся. В следующее мгновение Сигурд мог лишь закрываться от ливня ударов, которые Муррох обрушивал на него обеими руками - и только сверхъестественная крепость шлема спасла голову ярла от неминуемой гибели.

Торлейф Хорди подхватил знамя, но едва он это сделал, как Чёрный Турлох с горящим взором прорвался к нему и рассёк череп северянина до самых зубов. Сигурд, видя, что его стяг снова пал, ударил Мурроха с такой отчаянной силой, что меч пробил стальной шлем принца и полоснул по голове. Кровь брызнула Мурроху в лицо, он пошатнулся, но прежде, чем Сигурд успел нанести новый удар, топор Чёрного Турлоха метнулся вперёд, точно вспышка молнии. Крепкий щит ярла разлетелся в щепки, и Сигурд на мгновение отступил, ошеломлённый свистом этого смертоносного оружия. В тот же миг поток кернов и викингов развёл вождей в разные стороны.

- Торстейн! - взревел Сигурд. - Подними знамя!

- Не трогай его! - воскликнул Асмунд. - Оно проклято; кто несёт его - умирает!

И едва он успел это произнести, как меч Дунланга раскроил ему череп.

- Храфн! - в отчаянии выкрикнул Сигурд. - Возьми знамя!

- Неси своё проклятие сам! - дико расхохотался Храфн, отчаянно рубя направо и налево. - Это конец для всех нас!

- Трусы! - взвыл ярл, сам подхватывая знамя и пытаясь спрятать его под плащом. В это мгновение Муррох - с залитым кровью лицом и пылающим взором - прорвался к нему сквозь толпу.

Сигурд вскинул меч, но было слишком поздно. Клинок в правой руке Мурроха со звоном разлетелся о шлем ярла, сорвав ремни и сбив его с головы; а левый меч Мурроха, свистнувший вслед за первым ударом, раздробил череп Сигурда. Ярл рухнул замертво, окутанный окровавленными складками собственного знамени, словно погребальным саваном.

И тогда в небо взметнулся оглушительный рёв, и гэлы с удвоенной силой обрушились на врага. Теперь, когда стена щитов была разорвана в клочья, кольчуги не могли спасти викингов от далкассийских топоров: сверкая, точно летние молнии, они прорубали кольчатые звенья и железные пластины, круша липовые щиты и рогатые шлемы. И хотя непрестанные атаки оттесняли данов назад, превращая их строй в сражающуюся хаотичную массу, они всё ещё не бежали.

Но на высоких бастионах король Ситрик смертельно побледнел; ссутулившись, он вцепился в парапет дрожащими руками. Ибо король знал: теперь этих дикарей уже не победить - они проливали свою кровь, словно воду, раз за разом бросая обнажённые тела на клыки копий и топоров. Кормлада, бледная, словно смерть, хранила молчание, но жена Ситрика, дочь короля Бриана, вскрикнула от внезапной радости, ибо сердце её было со своим народом.

Муррох изо всех сил пробивался к Бродиру, но чёрный викинг, видя гибель Сигурда, не горел желанием встречаться с обезумевшим принцем. Мир Бродира рушился прямо у него на глазах. Даже хвалёная кольчуга подвела его, свисая с плеч жалкими лохмотьями. Никогда прежде викинг с острова Мэн не сталкивался с ужасающим далкассийским топором. Он отступил перед натиском Мурроха - не из трусости, скорее, так человек избегает атакующего льва.

В самом сердце стального шторма чей-то тяжёлый топор обрушился на голову Мурроха. Сталь выдержала, но удар был подобен молоту бога: принц рухнул на колени, мир перед его глазами утонул в багровом тумане. Но прежде, чем викинги успели окружить и добить героя, над ним выросла фигура Дунланга О’Хартигана. Его клинок вращался с такой бешеной скоростью, что превратился в сверкающий диск, за которым исчезала любая плоть, рискнувшая приблизиться к раненому принцу.

Муррох, пошатываясь, поднялся на ноги.

- Дунланг! Где ты? Я слышу грохот твоих ударов, но не вижу тебя! - закричал он.

Напор врага заметно ослаб, когда к принцу пробились Чёрный Турлох, Конн и юный Турлох, разя и кромсая всех вокруг. Дунланг, обезумевший от жара битвы, сорвал шлем и отшвырнул его в сторону, сдирая с себя кирасу.

- Дьявол подери эту клетку! - взревел он, подхватывая пошатнувшегося принца.

В тот же миг к нему подскочил датчанин Торстейн и глубоко вогнал копьё Дунлангу в бок. Юный далкассиец пошатнулся и рухнул к ногам Мурроха. Взревев, Конн одним яростным ударом снёс голову Торстейна с плеч - да так, что та, ухмыляясь, пролетела по воздуху в дожде из алого багрянца.

Муррох стряхнул кровь с глаз.

- Дунланг! - в ужасе вскричал он, падая на колени рядом с другом и приподнимая его голову; но взор Дунланга уже тускнел.

- Муррох! Ивин!.. - прошептал он, затем кровь хлынула у него из-за рта, и молодой вождь обмяк на руках принца. Муррох вскочил с криком, подобным воплю безумца. С рёвом он бросился в самую гущу викингов, и его люди, точно шторм, хлынули следом за ним. Разя направо и налево, принц выкашивал вражеские ряды, а на холме Кабры Малахия внезапно вскрикнул, отбрасывая прочь сомнения. Он замышлял то же, что и Бродир. Ему нужно было лишь стоять в стороне, пока оба воинства не истребят друг друга, - тогда он мог бы захватить Ирландию, обманув данов так же, как они планировали предать его. Но кровь в его жилах восстала против коварных замыслов, и голос её нельзя было заглушить. Малахия сжал гривну на своей шее - золотую цепь Томара, которую он отобрал много лет назад у датского короля, павшего от его меча, и древнее пламя вспыхнуло в нём с новой силой.

- В атаку! Смерть врагам! - взревел он, обнажая меч.

За его спиной люди Миде взвыли, словно охотничья стая, и хлынули на поле брани.

Под ударом этих свежих полков измотанные даны пошатнулись и… побежали. Они бросались врассыпную или сбивались в отчаянно отбивающиеся группки, пытаясь пробиться к заливу, где стояли на якоре их корабли. Но люди Миде отрезали им путь к отступлению. А корабли были далеко, ибо начался прилив.

Бегущие северяне устремились к реке, и гэлы бросились вслед за ними, дабы топить в набегающем приливе. Среди беглецов и тех отрядов викингов, что кое-где оказывали решительное сопротивление, ирландские вожди разделились. В этом хаосе погиб юный Турлох - его нашли позже, у запруды на Толке. Мальчик не разжал рук даже под водой, вцепившись в косматые волосы дана, с которым разделил последний вздох.

Кланы Лейнстера, первыми дрогнувшие в начале битвы, теперь последними покинули поле боя. Их король сумел придать им некое подобие строя, и они сражались как демоны, пока Чёрный Турлох, точно обезумевший от крови тигр, не ворвался в самую гущу врагов и не сразил Маэль Морду прямо в центре строя. Лишь тогда гэлы Лейнстера сломились под натиском своих обезумевших родичей.

Когда Конн взглянул на закат то поразился: весь день сражения промчался для него словно час.

Бегство викингов стало всеобщим. Муррох, всё ещё охваченный боевым безумием, но уже спотыкающийся от изнеможения и потери крови, наткнулся на горстку викингов, которые, встав спина к спине, давали последний отпор победителям. Их вёл берсерк Анрад; завидев Мурроха, он в ярости бросился на него.

Принц был слишком слаб, чтобы парировать удар датчанина. Выронив собственный меч, он пошёл на сближение и повалил Анрада на землю. В падении меч выскользнул из рук викинга; оба одновременно потянулись к нему - Муррох схватился за эфес, а Анрад - за лезвие. Гэльский принц рванул сталь на себя, протащив острую кромку по ладони противника, рассекая нервы и жилы. Придавив грудь Анрада коленом, Муррох трижды вонзил клинок в его тело.

Но умирая, берсерк левой рукой выхватил кинжал и всадил его Мурроху под самое сердце. Принц, было отпрянул от мертвеца, но силы оставили его, и он рухнул рядом - умирая…

Ещё недавно грозные викинги превратились в стадо беглецов. Река Толка побагровела от крови, вздулась от тел, став тем ужасным варевом, в котором даны и гэлы неистово топили друг друга, вгрызаясь в глотки в последней предсмертной судороге. С высоты бастионов Ситрик наблюдал, как его мечты о власти рассыпаются в прах, а Кормлада смотрела на этот хаос безумными глазами.

Конн бежал среди умирающих и беглецов, выискивая лишь одного человека - Торвальда Ворона. Баклер керна исчез - он разлетелся в щепки под ударами топоров. Его широкая грудь была рассечена в полудюжине мест; вражий клинок задел голову, и лишь густая копна спутанных волос спасла мозг. Копье глубоко распороло ему бедро. Но сейчас, в пылу боя, он почти не чувствовал этих ран.

Внезапно он споткнулся о распростёртое тело - там, где среди груды закованных в кольчуги трупов вповалку лежали павшие воины в волчьих шкурах. Ослабевшая рука вцепилась в его колено, и Конн склонился над вождём Уи Мани - О’Келли, племянником Малахии. Глаза вождя уже подёрнулись смертной пеленой, и он шептал в бреду:

- Скажи моему дяде, королю Малахии... что за всё золото мира, которое он мне сулил, я не предам короля Бриана... и всё же... я сохраню его тайну...

Конн приподнял его голову; в умирающих глазах на миг прояснилось, а на посиневших губах заиграла улыбка.

- Я слышу боевой клич О’Нилов! - прошептал он. - Малахия не может быть предателем! Он не мог остаться в стороне от сечи, несмотря на все свои амбиции! Красная Рука... Красная Рука... К победе!..

Так закончил свой путь О’Келли из Коннахта - воин, чья душа была так же тверда и чиста, как сталь его меча, и чей след на багряных путях войны остался незапятнанным ложью.

Конн выпрямился, и в его взоре зажглось пламя преисподней. Он увидел Торвальда Ворона. Викинг больше не искал славы - он бежал, спасая свою шкуру, прочь от багровой реки, прямиком в тенистый лес Томара. Но ненависть дала Конну крылья.

Торвальд почуял свою судьбу и с рычанием обернулся; так раб встретил своего бывшего господина, и кровавым было то свидание. Когда Конн пошёл на сближение, норманн перехватил древко копья обеими руками и сделал яростный выпад, но острие лишь скользнуло по массивному медному ошейнику на шее керна. Конн же ударил снизу вверх со всей своей тигриной мощью - так, что широкий клинок вспорол обрывки кольчуги ярла Торвальда и выпустил его кишки на песок.

Конн развернулся и только сейчас понял, что погоня привела его почти к самому шатру короля, разбитому позади боевых порядков. Он увидел короля Бриана: тот стоял перед входом, его седые, словно у древнего эльфа, волосы развевались на ветру и лишь один человек прислуживал ему. Выругавшись, Конн бросился к государю.

- Керн, - обернулся к нему король, - какие вести?

- Чужаки бегут, - ответил Конн. - Но принц Муррох пал.

- Горькие вести… - пробормотал Бриан, и старость внезапно навалилась на него, точно холодное облако. - Никогда более Эрин не увидит подобного воителя.

- Но где ваша стража, государь? - воскликнул Конн.

- Они присоединились к преследованию.

- Пойдёмте же, государь, позвольте мне отвести вас в более безопасное место; здесь повсюду рыщут беглые викинги, - предложил Конн.

Но король Бриан покачал головой, как человек, знающий, что его рок уже близко.

- Нет, я знаю, что не покину это место живым, ибо Ивин из Крэгли поведала мне прошлой ночью, что я паду в этот день. И что мне с того, что я переживу Мурроха и витязей гэлов? Позволь же мне упокоиться в Арме, в мире Божьем.

И в этот миг слуга вскричал:

- Мой король, мы погибли! На нас идут люди, синие и нагие!

- Закованные в броню даны! - прорычал Конн, разворачиваясь, пока король Бриан обнажал свой тяжёлый меч.

Они увидели группу окровавленных викингов, приближавшихся к шатру. Впереди шагали Бродир и принц Амлаф; их хвалёная броня висела на них лохмотьями, а зазубренные мечи истекали кровью. Бродир оказался у королевского шатра не случайно. Он приметил его расположение заранее и теперь сторожко пробирался по полю боя. В его душе бушевал сущий ад из стыда и ярости, где в дьявольской пляске кружились образы Бриана, Сигурда и Кормлады. Он проиграл битву, потерял Ирландию, потерял Кормладу; теперь он был готов отдать жизнь в последнем предсмертном порыве мести.

Бродир взвыл по-волчьи и вместе с принцем Амлафом бросился на короля. Конн, точно свирепый медведь, прижатый к стене, прыгнул вперёд, преграждая им путь. Но Бродир резко вильнул в сторону, избегая встречи с керном и оставляя его на расправу Амлафу, а сам устремился к королю.

Конн встретил меч Амлафа собственной плотью, позволив стали вгрызться в руку, и в ту же секунду нанёс ответный удар. Его лезвие распороло кольчугу принца, точно бумагу, перерубило плечевую кость и вдребезги раздробило позвоночник. В то же мгновение Конн отскочил назад, вновь вставая на защиту короля.

Но кровавая драма была разыграна до конца. Обернувшись, Конн увидел, как Бродир ловко парировал выпад Бриана и вогнал свой меч в грудь престарелого короля. Бриан рухнул, но даже падая, он удержался на одном колене и нанёс ответный удар - так бьёт умирающий лев. Острое лезвие прорубило плоть и кость, начисто отсекая Бродиру обе ноги; торжествующий крик викинга захлебнулся в жутком крике. Он повалился в ширящуюся багровую лужу, где забился в конвульсиях и вскоре затих.

Конн оцепенело озирался по сторонам. К шатру Бриана уже подбегали люди; нарастал звук плача - погребального стона по героям, - сливаясь с криками и шумом, всё ещё доносившимися от сражающихся масс у реки. К королевскому шатру медленно несли тело Мурроха; шли усталые, окровавленные люди с поникшими головами. Вслед за носилками, на которых покоился сражённый принц, следовали другие: тело Турлоха, сына Мурроха; Дональда, Стюарта Мара; вождей Запада - О’Келли и О’Хайна; принца Метлы О’Фэлана; Дунланга О’Хартигана.

Рядом с носилками шла Ивин из Крэгли, склонив темноволосую головку на грудь. Она не кричала и не плакала, ступая словно в трансе. Окровавленные носилки опустили на землю, и воины молча и устало обступили тело своего великого короля. Они просто смотрели; их разум, всё ещё притупленный, застывший от агонии борьбы, едва осознавал увиденное. Ивин из Крэгли неподвижно легла рядом с телом своего возлюбленного, словно и сама была мертва; ни крика, ни стона не сорвалось с её побледневших губ.

Шум битвы затихал, пока заходящее солнце заливало истоптанное поле кровавым сиянием. Беглецы, оборванные и израненные, ковыляли к воротам Дублина, а воины короля Ситрика готовились к осаде. Но ирландцы были не в силах осаждать город. Четыре тысячи воинов и вождей пали - почти все герои гэлов. Но и более семи тысяч данов и лейнстерцев остались лежать на пропитанной кровью земле, а могущество викингов было сломлено навсегда. Больше их бесчисленные флотилии не будут налетать на побережье, разоряя целые королевства. Умирающее солнце тонуло в океане темной крови, словно символ заката эпохи викингов.

Конн медленно побрёл к реке, теперь ощущая, как ноют его раны; там он встретил Турлоха Дува. Боевое безумие покинуло Чёрного Турлоха, и его смуглое лицо было непроницаемо. С головы до ног он был запятнан кровью.

- Мой господин, - сказал Конн, касаясь пальцами массивного медного кольца на своей шее, - я сразил человека, что поставил на меня это клеймо раба, и теперь желаю освободиться от него.

Турлох не произнёс ни слова. Он перехватил тяжёлое топорище, приставил лезвие к медному обручу и одним мощным, коротким толчком вогнал сталь в металл. Ошейник лопнул с негромким звоном. Сталь ожгла плечо Конна, прочертив багровую полосу, но ни один из мужчин не обратил на это внимания.

- Ты, бывший рабом, теперь свободный человек, - сказал Турлох Дув. - Твоим внукам повезло: они услышат рассказы о том, как сталь Юга втоптала морских волков в прибрежную грязь. Другой такой битвы уже не будет - люди измельчали. Я чувствую, как сумерки накрывают мир. Старый король в могиле, его витязи кормят воронов. Мы победили, мы сорвали чужеземные цепи, но посмотри на нас... Мы и сами - лишь тени, уходящие в бесконечную ночь.

- Всё может быть, - ответил Конн, разминая свои могучие руки. - Я всего лишь керн, и мудрость вождей не для меня. Но в этот день я видел, как пали великие короли, точно спелое зерно, и сражался плечом к плечу с героями - и, право, человеку не стоит просить о лучшей доле.

Пер. с англ. С. Коростылёв

[1]Трэлл - категория рабов в германском и скандинавском праве раннего Средневековья, находившихся на самой низкой ступени социальной лестницы и полностью лишённых прав.

[2]Бриан Бору - верховный король Ирландии, объединивший страну ради борьбы с захватчиками-норманнами.

[3]Керны - ирландские пехотинцы, славившиеся своей стремительностью, но почти не имевшие доспехов, за что викинги презирая их, называли «голыми».

[4]Гэлы - общее название кельтоязычных народов Ирландии и Шотландии.

[5]Данелаг (Область датского права) - территория в северо-восточной части Англии, в те времена находившаяся под властью викингов и жившая по их законам.

[6]Скалли-холл - «длинный дом», центральное жилое и пиршественное здание в усадьбе скандинавов.

[7]Ард-ри - титул верховного короля Ирландии.

[8]Эрин - поэтическое и древнее название Ирландии.

[9]Далкассийцы (Дал Кейс) - могущественный ирландский клан, из которого происходил Бриан Бору; их воины считались элитой ирландского войска.

[10]Мит (Миде) - одно из пяти древнеирландских королевств, традиционное владение верховных королей.

[11]Кровавый орёл - легендарная и крайне жестокая казнь времён викингов: жертве рассекали рёбра со стороны спины, разводили их в стороны, подобно крыльям, и вытаскивали наружу лёгкие.

[12]Карлы - в скандинавском обществе свободные люди, полноправные общинники (в противовес рабам-трэллам), часто выступавшие как ополченцы или рядовые воины.

[13]Мукертах (Муйрхертах) - легендарный верховный король Ирландии (VI век), чей меч в контексте саги Говарда воспринимается как священная реликвия гэлов.

[14]Оркнеяр - древнескандинавское название Оркнейских островов.

[15]Усадьба (стед) - укреплённое поселение скандинавов, включающее жилой дом, хозяйственные постройки и земли.

[16]Фалинь - трос, закреплённый на носу лодки, служащий для её причаливания или буксировки.

[17]Крэгли (Craglea) - холм в графстве Клэр, где, по преданиям, обитала сида (фея) Эйвилл. В ирландском фольклоре она часто выступает как предвестница смерти для рода О'Брайенов.

[18]Шафранный цвет - традиционный цвет одежды в древней и средневековой Ирландии; ярко-жёлтые или оранжево-коричневые плащи и рубахи (лейне) считались признаком высокого социального статуса и благородного происхождения.

[19]Дунланг О’Хартиган - легендарный герой ирландских саг, славившийся невероятным мужеством и преданностью королевскому дому Бриана Бору.

[20]Муррох (Мурхад) мак Бриайн - старший сын Бриана Бору, выдающийся полководец, чья доблесть в битве при Клонтарфе стала предметом множества преданий.

[21]Кром - мрачное и суровое божество, заимствованное Говардом из кельтской мифологии (Кром Круах). В его произведениях это бог, который ценит в людях лишь силу и волю к жизни, не внимая мольбам.

[22]Кровавая вражда - здесь имеется в виду «эрик» (eric) или «вира», выплата за убийство. Согласно ирландским законам, если преступник не мог или не хотел платить, он подлежал смерти от рук родичей убитого или по приказу короля.

[23]Великая пятница - пятница Страстной недели, посвящённая воспоминанию о крестных страданиях и смерти Иисуса Христа.

[24]Путлище - ремень, на котором подвешено стремя.

[25]Эдар - древнее название полуострова Хоут, северной оконечности Дублинского залива.

[26]Знамя ворона - легендарный стяг ярла Сигурда, который, согласно сагам, приносил победу его войску, но сулил неминуемую гибель тому, кто его несёт.

[27]Гормлайт (Кормлада) - историческая личность, королева-мать Ситрика Дублинского и бывшая жена Бриана Бору. В преданиях она предстаёт роковой женщиной, чей коварный ум и уязвлённая гордость стали главной причиной войны.

[28]Маэль Морда - король Лейнстера, брат Гормлайт, который поднял мятеж против Бриана Бору и заключил союз с викингами.

[29]Амлафф Куаран (Олаф Кваран) - могущественный викинг, правитель Дублина и Йорка, чья жизнь была полна битв и политических интриг.

[30]Малахия (Мелахлин мак Домнайлл) - предшественник Бриана на троне верховного короля Ирландии. Несмотря на былое соперничество, он признал власть Бриана и стал его союзником.

[31]Даны - в средневековых ирландских и английских источниках общее название скандинавских викингов, прежде всего датчан.

[32]Печать пророческого дара (the weird of far-sight) - в кельтском и скандинавском фольклоре «вирд» (weird) означает не просто судьбу, а неумолимый рок. Обладать «вирдом ясновидения» - значит видеть грядущую гибель, которую почти невозможно предотвратить.

[33]Пиктский народ - в творчестве Говарда пикты часто предстают как древняя, мистическая раса, обладавшая первобытной магией и вытесненная кельтами в потаённые уголки Ирландии и Шотландии.

[34]Хауберк - длинная кольчужная рубаха, обычно доходящая до колен и имеющая капюшон.

[35]Топфхельм (горшковый шлем) - тяжёлый кавалерийский шлем цилиндрической или конусообразной формы, полностью закрывавший лицо.

[36]Стронгбоу (Ричард де Клер) - англо-нормандский феодал, предводитель вторжения в Ирландию в XII веке. Его тяжеловооружённые рыцари стали символом иноземного гнёта для ирландцев.

[37]Далкасский топор - тяжёлые секиры на длинных рукоятях, способные одним ударом разрубить всадника вместе с конем или пробить самый прочный щит.

[38]Лес Томара - священная дубовая роща скандинавских язычников, названная в честь бога Тора.

[39]Уи Мани (Hy Many) - одно из крупнейших и самых могущественных королевств в древнем Коннахте.

[40]Битва при Сулкойде (968 г.) - поворотный момент в карьере Бриана, когда он и его брат Махон нанесли сокрушительное поражение викингам Лимерика.

[41]Пятнадцать воинов - легендарный период жизни Бриана, когда он отказался мириться с захватчиками и вёл партизанскую войну в лесах Клэр всего с горсткой верных людей.

[42]Мукертах (Муйрхертах) Кожаных Плащей - король Айлеха (X век), знаменитый своим зимним походом вокруг всей Ирландии. Его воины носили кожаные плащи для защиты от непогоды, что и дало ему прозвище.

[43]Торгильс (Тургейс) - первый крупный предводитель викингов, который, по преданиям, захватил Арму и пытался провозгласить себя королём всех «чужеземцев» в Ирландии в IX веке.

[44]Арди (Baile Átha Fhirdhia) - место гибели Мукертаха Кожаных Плащей в 943 году. Он был убит викингами под предводительством Блакайра (Blákári), правителя Дублина.

[45]Хельхейм - в германо-скандинавской мифологии мир мертвых, куда попадают те, кто не погиб героической смертью в бою.

[46]Королева Дублина, Мита и Томонда - Гормлайт действительно была замужем за тремя самыми могущественными людьми Ирландии по очереди: Олафом Квараном (Дублин), Малахией II (Мит) и Брианом Бору (Томонд/Верховный король). Её политический вес был колоссальным.

[47]Данары (Danars) - архаичное или поэтическое именование датчан-викингов, которое Ивин использует с явным оттенком пренебрежения.

[48]Галлогласы (Gallowglasses) - элитные наемные пехотинцы из скандинаво-гэльских родов, облаченные в длинные кольчуги и вооруженные массивными двуручными топорами.

[49]Гойделы (Goidels) - группа кельтских племен, предки современных ирландцев и шотландских гэлов.

[50]«Сто лет позора» - отсылка к эпохе активной экспансии викингов в Ирландии, которая началась в конце VIII века и сопровождалась грабежами монастырей и созданием невольничьих рынков.